Испытание (гет)

— Э-эм, Штольман, вселившийся в дворника? Солнце, а может, это был не пресловутый морок, а самый обыкновенный сон?

— Ну, дядя Володя... — вздохнула Марта с укоризной.

— Да верю я, верю, — Сальников примирительно поднял руки. — Просто всякий раз, когда я начинаю думать, что меня уже сложно чем-то удивить, вам, мои дорогие, это удаётся.

— Получается, варган не подействовал? — уточнил Платон.

— Не совсем: я его слышала, но не понимала, что за звук. А очнулась я именно благодаря... дворнику и котёнку. Яков Платонович, получается, нарочно нашёл похожего, посадил его на стол и сказал про галстук, чтобы ассоциацию вызвать с тем днём, когда дядя Володя принёс Штолика, так что я просто не могла не вспомнить. У меня как будто свет в голове включился...

— Это он ловко, конечно, — протянул Сальников. — Только ведь это означает, что они постоянно за нашей жизнью наблюдают, иначе откуда ему про Штолика знать?

— Вряд ли постоянно, — ответила Римма задумчиво, — скорее, периодически, но и так было ясно, что наблюдают. Анна Викторовна ведь не первый раз приходит ко мне с советом. Но я и представить не могла, что они могут... войти в морок.

— Да молодцы они, слов нет, — кивнул Сальников. — Теперь будет кому там за Мартусей присмотреть.

Он покосился на девушку, опасаясь, как бы опять не начала возмущаться из-за чрезмерной опеки. Но Марта только вздохнула.

— Яков Платонович сказал, что они с Анной Викторовной постараются помочь, но их возможности по воздействию на морок ограничены, и менять его всё равно придётся мне самой.

— Просто он, если так можно выразиться, специально под тебя заточен, — неожиданно отозвалась Нина, молчавшая с того момента, как Марта начала пересказывать свой сон. — Это твой личный кошмар, как бы больно он в остальных не отзывался... А духи-хранители рода у вас очень сильные, — Тут она посмотрела на Платона. — Являются и помогают по собственной воле и усмотрению, даже без просьбы или призыва, к человеку, не связанному с ними по крови, с нераскрывшимся даром, формально даже частью рода пока не являющемуся. При этом ничего ему не навязывают, помнят имена, обладают чувством времени, ориентируются в чужой реальности, объясняются почти без обиняков... — Она покачала головой. — Если честно, то я хотела бы познакомиться с ними, когда они были людьми.

— Тут вы точно не одиноки, Нина Анатольевна, — усмехнулся Сальников. — Я бы тоже был не прочь... Ну ладно, что-то мы отвлеклись. Что было дальше, Мартуся?

Марта погладила топтавшегося рядом с ней на диване кота.

— Дальше Яков Платонович проводил меня до остановки и я поехала домой. По дороге пыталась увидеть и запомнить как можно больше такого, на что раньше не обращала внимания.

— Что, например? — спросил Сальников заинтересованно.

— Например, линии метро "Правобережная", по которой я там добиралась на кладбище, сейчас вообще нет⁽¹⁾, а остальные линии намного короче. В этом, конечно, нет ничего удивительного, там же будущее, хоть и несбывшееся, но...

— Что?

— Некоторые станции переименованы: "Площадь Мира" — теперь "Сенная площадь", а "Комсомольская" превратилась в "Девяткино", и вообще, метрополитен больше не имени Ленина⁽²⁾, но главное...

Она обвела комнату растерянным взглядом.

— Давай, солнце, не тяни! — не выдержал Сальников.

— Ленинград — больше не Ленинград, — выговорила Марта.

— Да ладно... — пробормотал он, с трудом удержавшись от более крепких выражений.

— Ему недавно вернули историческое название⁽³⁾.

— Это какое же?

— Санкт-Петербург. На самом деле, мне и раньше уже снилось, что я никак не могу привыкнуть называть наш город так, а вот рассказать об этом до сих пор в голову не приходило... Но это ведь важно?

Это было так важно, что у Сальникова заломило в затылке, но пугать детей и женщин ещё больше он, чёрт возьми, не собирался.

— Всё важно, Мартуся, — сказал он по возможности спокойно. — Рассказывай подробно, что ты там ещё наразведывала.

— Я доехала домой на метро и трамвае, но была в такой задумчивости из-за всех этих переименований, что пошла не к Штольманам, а сюда, причём опомнилась уже только во дворе.

— И что?

— В нашем подъезде на первых двух этажах открылся магазин. Комиссионный. Под названием "секонд-хэнд". Там продаются подержанные импортные вещи на вес.

— Импортные? На вес?

— Да, — покивала Мартуся, — но я внутри не задержалась, там странновато пахло, Штолик занервничал, да и продавщица сказала, что с животными нельзя, и велела мне уйти. Я вышла и в подъезде столкнулась с Клавдией Степановной. — При последних словах Марта понизила голос и покосилась на дверь. — Она очень плохо выглядела. Конечно, если Яше там двенадцать, то ей — семьдесят или около того, но всё равно... И ещё я почувствовала запах перегара. Она вообще сначала попыталась мимо меня прошмыгнуть, но я ей не дала, остановила, стала расспрашивать. Оказалось, что она подрабатывала вахтёршей в каком-то общежитии, но за два месяца до нашей встречи её уволили — "за ненадобностью", как она выразилась, а ещё она боялась, что её могут из квартиры выкинуть.

— Что значит "выкинуть"? — мгновенно разозлился Сальников.

— Это она мне не сразу рассказала, а уже после того, как я отвела её к нам и накормила как следует. Там дело в том, что хозяин этого комиссионного магазина решил выкупить ещё и обе квартиры на третьем этаже и уже смог договориться со всеми соседями, кроме Клавдии Степановны. Она отказалась, потому что суммы, которую ей предлагали за её комнату, хватило бы разве что на половину какой-нибудь развалюхи за городом, а там она вообще одичает и пропадёт. Она опасалась, что к ней подошлют каких-нибудь отморозков, чтобы заставили её всё подписать, но вместо этого сосед Терёхин, который проживает там в нашей с Риммочкой комнате, начал её подпаивать. Клавдия Степановна сначала не догадывалась, что это связано, поняла только накануне, когда он сначала угостил её, а потом завёл речь о квартире и попытался подсунуть документы на подпись. Она с трудом отвертелась и у себя в комнате заперлась. В общем, после того, что я всё это из неё вытянула и хоть как-то переварила услышанное, а Яшка вымыл и накормил Штолика, мы решили позвонить в Москву, чтобы посоветоваться... А потом вы меня разбудили.

— Кому дозванивались-то? — поинтересовался Сальников, хотя и так уже было понятно кому. — Кто ещё в Москве, кроме Риммы?

— Яков Платонович, — ответила Мартуся. — Наш, я имею в виду, хотя они оба наши, ох...

— Отец, — тихо сказал Платон.

Полчаса спустя Владимир Сергеевич стоял в тёмной кухне. Курить не курил, потому что нельзя больше было в квартире курить, раз Римма ждала ребёнка. Можно было бы во двор выйти, наверное, или коньяка выпить, но только вряд ли это помогло бы. С этой горечью придётся как-то справиться без никотина и спиртного.

Римму он узнал по шагам, ещё бы! Когда подошла и обняла со спины, так стало хорошо, что даже больно.

— Я тебя жду, а ты тут, — вздохнула она. — Почему?

— Перевариваю, как Мартуся... — пробормотал он.

— Так лучше же вместе, разве нет?

— Да. Вместе гора-аздо лучше... Иди ложись, лапушка, я скоро приду.

— Нет.

Если "нет" он ещё ожидал, то никак не внезапно впившихся в бока ногтей. Сальников глухо охнул и обернулся, когда обхватившие его руки разомкнулись и Римма оступила на шаг назад.

— Ты что? — спросил он оторопело.

— Это ты — что?! Думаешь, я позволю тебе тут одному переваривать то, что ты себе напридумывал?

Кажется, в него сейчас метали яростные молнии, так что, может, и хорошо, что в темноте он не мог этого видеть.

— Вообще-то, это по-другому называется.

— И как же?

В голосе у неё тоже вовсю рокотала гроза.

— Рабочая версия. Самая простая и логичная, а потому, скорее всего, верная.

— Я не знаю, что я сейчас с тобой сделаю!

Он шагнул вперёд неожиданно, так что Римма не успела отшатнуться, сгрёб её в объятия и прижал к груди, и не подумал отпустить, даже когда снова почувствовал её ногти.

— Ри-им, перестань, тебе нельзя волноваться...

— Ты сам виноват!

— Да чем? Я же не в претензии. У нас же там не получилось с тобой, и Августы нет, а твой дар — есть, значит, одной тебе нельзя. Одна ты пропадёшь, так что...

Она всё-таки вырвалась и тут же влепила ему такую пощёчину, что в ухе зашумело и в зубах отдалось. При этом убежать она не пыталась, наоборот, вцепилась в футболку на его груди и зашипела в лицо.

— Причём тут твоя логика?! Ты что, не чувствуешь, что это невозможно?!

Сальников не стал говорить Римме, что именно она за последние полтора года окончательно убедила его в том, что невозможного нет. Просто это разъярило бы её ещё больше.

— Неужели не чувствуешь? Даже не из-за меня, а из-за него? Если Августы там действительно... совсем нет, если она ушла вслед за Платоном, то в жизни у Якова — чёрная дыра, и как он вообще смог это пережить — непонятно. Видимо, ради Мартуси и внука, и я ему за это страшно благодарна. Но даже если представить, что меня там угораздило в него влюбиться... Я не могу, никак не могу представить никакой другой любви, кроме нашей с тобой здесь и сейчас, не могу и не хочу, слышишь! Но если... Я никогда бы к нему с этим не полезла, даже заподозрить бы не дала, чтобы лишних проблем не создавать.

Хватка ослабла, ладони знакомо скользнули по груди и плечам, залитая слезами щека приникла к его щеке. Это подействовало даже лучше пощёчины, проняло до самого донца. Медленно и тяжело заворочались мысли. Если бы восемнадцать лет назад он — не дай Бог! — потерял не только жену, но и дочь, он бы это не вывез и никто его не вытащил бы. В воронку утянуло бы как пить дать. Яков сильнее, у него, может, и получилось бы, если бы было ради кого. Но что за пепелище осталось бы от его души и сколько времени понадобилась бы, чтобы перестать быть тенью самого себя, на это у Сальникова ответа не было.

— Прости меня, — сказал он тихо. — Ты права, а я полный идиот.

— Это морок, — всхлипнула она.

— Не только, дурь тоже и ревность, чёрт! Вот только... с даром-то твоим как тогда?

— Не знаю. Может, я там как-то сама смогла, а может... как у Нины с Валерой. Не знаю.

— Римм, я дурак, но я так тебя люблю... Вас с малой.

— Я тоже тебя люблю — невыносимо просто, но только попробуй ещё хоть раз!

— Нет. Никогда.

В этот раз Мартуся всё вспомнила сама, а может и не забывала, нырнув в очередной сон под звуки варгана. После ни к чему не приведшего разговора Риммочка сидела на кухне, прислонившись спиной к стене, из пепельницы поднимался дым от только что потушенной сигареты. Здесь она была по-прежнему красивой, но другой: в ней ощущалась не только сила, но и резкость, напор, не только решительность, но и суровость. И возраст был заметен — приближающиеся пятьдесят, и даже дар, если знать, на что смотреть.

— Мартуся, других слов, аргументов для тебя у меня нет. Вам с Яшкой нельзя здесь одним, и точка. Мне не хочется его тревожить, но если ты не прислушаешься ко мне, наконец, то я вызову Платона, впущу его в себя и пусть он тебе объяснит...

Всё это Марта уже видела и не раз. Сейчас придёт Яшка, поддержит её и положит конец разговору, но...

— Риммочка, тебе ведь не нравится то, чем ты занимаешься? — вдруг сказала Марта, повинуясь какому-то странному наитию.

Тётя посмотрела удивлённо, потом болезненно поморщилась и пожала плечами.

— Нет, конечно, — ответила она. — Как это может нравиться? Но, по крайней мере, в отличие от абсолютного большинства тех, кто этим зарабатывает, в том числе и вещая с телевизионного экрана, я не шарлатанка и в самом деле многое могу. Не промышляю подлостями, никого не обираю до нитки, не обещаю невозможного, серьёзно больных отправляю к врачам. Иногда даже получается помочь кому-то по-настоящему. Мне нечего стыдиться!

— Я знаю... — вздохнула Мартуся.

— Тогда зачем спрашиваешь? И на операцию Якову мы никогда не собрали бы, если бы не мои сеансы. Между прочим, он сам на неё никогда не согласился бы, если бы считал мои деньги грязными.

— Никто не считает твои деньги грязными, — Мартуся потянулась и обняла ладонями до боли стиснутый кулак. — Я не о том совсем...

— А о чём?

— О том, что вы могли бы вернуться к нам. Это наш город. Не только мой и Яшин, но и твой тоже, и Якова Платоновича. Мне кажется, здесь всем было бы лучше, особенно вместе.

Тётя какое-то время смотрела на Марту странно горящими глазами, потом отвела взгляд в сторону и произнесла как будто с трудом:

— Он мне иногда снится, зовёт меня...

— Кто? — испугалась Мартуся.

— Город. Но ты не можешь не понимать, что Якову лучше в Москве, по крайней мере, пока он работает, преподаёт. Это очень его поддерживает... Солнышко, я прошу тебя, подумай ещё раз!

— Тётя Римма, мне иногда кажется, что ты в Москве из-за деда, а он — из-за тебя...

Риммочка порывисто обернулась к наконец-то возникшему в дверях Яше. На руках сын держал недовольного Штолика.

— Он что-то говорил тебе?

— В прошлый ваш приезд говорил, что хотел бы вернуться.

— Правда?

— Конечно, правда. Спроси его сама, если не веришь, только сначала скажи, что тоже хочешь. А сегодня, может, вы уже спать пойдёте? Сколько можно... сердце рвать? Штолик уже минут двадцать из комнаты к вам ломится. Вот!

Яша определил подросшего котёнка Риммочке на колени. Тот немедленно принялся топтаться, а потом и целоваться к ней полез. Яша постоял немного, потом тоже поцеловал их обеих в подставленные щёки, махнул рукой и ушёл. Когда за сыном закрылась дверь кухни, Мартуся вдруг подумала, что "рвать сердце" — дяди Володино выражение.

1) Первые четыре станции "Правобережной линии" Ленинградского метрополитена: «Проспект Большевиков», «Ладожская», «Красногвардейская» (ныне «Новочеркасская») и «Площадь Александра Невского-2» были открыты в 1985 году.

Вернуться к тексту

2) Весной 1992 года Ленинградский ордена Ленина, метрополитен имени В.И. Ленина стал Петербургским метрополитеном, а 1 июля станции «Комсомольская», «Площадь Мира» и «Красногвардейская» были переименованы  и названы соответственно «Девяткино», «Сенная площадь» и «Новочеркасская». Постепенно стали исчезать названия линий, вместо них была введена нумерация — Первая, Вторая и т.д.

Вернуться к тексту

3) Историческое название было возвращено городу на Неве 6 сентября 1991 года по результатам референдума.

Вернуться к тексту