Гарри Поттер: Тени предков (джен)

Гарри открыл глаза и долго лежал неподвижно, глядя, как потолок медленно проступает из темноты. Здесь, на дне озера, утро наступало иначе, чем наверху. Солнечные лучи сюда не добирались — вместо них сквозь толщу воды сочилось ровное зеленоватое свечение. Сначала стены едва заметно теплели, набирали прозрачность, и на них проступали размытые тени водорослей, колышущихся за иллюминатором. Потом свет разгорался ярче, и комната выступала из сумрака медленно, слой за слоем, пока каждая деталь не обретала чёткость. Гарри лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел, как танцуют тени на потолке. Мысли текли лениво, цепляясь одна за другую, точно сонные рыбы в тёмной воде.

— А говорили, в Хогвартсе кровати мягкие, — раздалось с соседней кровати сонное, хрипловатое бормотание. — А у меня пружина в спину упёрлась. Или это я на свой ремень лёг?

Пайк Трэверс, не открывая глаз, шарил рукой по одеялу, пытаясь нащупать источник дискомфорта. Волосы его торчали во все стороны, придавая сходство с растрёпанным воробьём, а голос был обиженным, почти детским — совсем не таким, каким он вчера цедил сквозь зубы презрительные фразы в адрес неосторожных первокурсников, посмевших задеть его локтём в толпе. Гарри отвернулся к стене, делая вид, что всё ещё спит. Ему не хотелось, чтобы Трэверс знал, что его слышали.

— Заткнись, Трэверс, — простонал Нотт откуда-то из-под подушки. — Ещё рано.

— А вот Забини уже встал. Слышишь? Умывается.

— Отстань.

— И Малфой, наверное, уже час как при параде. Интересно, он сегодня с чем выйдет?

Трэверс хмыкнул — ехидно, но беззлобно. Гарри прикусил губу и уставился в потолок. Он понятия не имел, что там у Малфоя, и вообще старался не думать о светловолосом мальчике лишний раз. Хватило с него вчерашнего раза в холле. «Не думай о Малфое, — приказал он себе. — Думай о том, что тебе сегодня предстоит». Он сжал зубы и принялся методично, сухо перечислять про себя параграфы из «Культуры поведения», пока остатки утренней расслабленности не испарились без следа.

Одевался Гарри быстро и бесшумно. Белая рубашка легла на плечи, тёмно-серые брюки — ни единой складки, жилет глубокого зелёного цвета. Этот оттенок Гарри выбрал в универмаге Паучьего тупика вовсе не потому, что метил на Слизерин — откуда ему было знать, что означают зелёные и серебряные эмблемы на мантиях прохожих в Косом переулке? — а просто потому, что зелёный был спокойным, тёмным, неброским. Цвет, в котором растворяешься, сливаешься с тенями. Пуговицы скользили в петли с лёгким шелестом ткани. Пряжка ремня щёлкнула ровно один раз. Галстук лёг безупречным узлом с третьей попытки. Этому Гарри научился в Паучьем тупике. Он подолгу стоял перед зеркалом, глядя на свой отражённый воротник, и повторял движение снова и снова, пока пальцы не запомнили его намертво. Профессор Снегг никогда не делал ему замечаний по поводу внешнего вида — достаточно было однажды увидеть, как безукоризненно завязан его собственный галстук, чтобы понять: здесь не прощают неряшливости.

Гарри подошёл к полке у изголовья и провёл пальцами по корешкам книг. «Начальные чары», «Азбука зельеварения», «Культура и поведение в высшем обществе» — три книги, которые профессор Снегг велел купить ещё в первое посещение Косого переулка. Гарри перечитал их все в тишине дома на Паучьем тупике, когда профессор запирался в лаборатории и оттуда доносилось бульканье, шипение и изредка — приглушённые проклятия. «Начальные чары» он выучил почти наизусть, «Азбуку зельеварения» исчеркал пометками на полях, а «Культуру поведения» перечитывал снова и снова, пытаясь понять чужой, сложный мир аристократических манер. Рядом с ними стояла ещё одна книга — потрёпанная, с выцветшей обложкой и порванным корешком. «История Англии». Старый друг, который помогал пережить долгие часы в школе, когда Дадли и его дружки искали новую жертву. Гарри провёл пальцем по выцветшему корешку и убрал руку. Тут же, плотными рядами, выстроились школьные учебники из списка, присланного вместе с письмом о зачислении, — «Стандартные заклинания», «Тысяча магических трав и грибов», «Магические теории» и другие, тяжёлые, пахнущие свежей типографской краской. «Генеалогия магических родов» лежала плашмя — толстый том в тёмно-коричневой коже не помещался в вертикальный ряд. Гарри открывал её только один раз, в поезде, и успел лишь мельком взглянуть на запутанные родословные древа. Малфои, Лестрейнджи, Нотты, Забини — фамилии, которые он вчера слышал в гостиной, обретали плоть и кровь. «Я ещё вернусь к этой книге, — подумал Гарри. — Но не сейчас». Он опустил руку и, стараясь ступать бесшумно, направился к двери.

В гостиной было тихо и сумрачно. Камин только разгорался — языки пламени лениво лизали почерневшие поленья, и в воздухе плыл горьковатый запах древесного дыма. У каминной полки мелькнула маленькая сгорбленная тень в наволочке с гербом Хогвартса. Домовой эльф бесшумно подбросил свежих дров и тут же растворился в сумраке у книжных шкафов. Гарри сел в кресло у окна, в тени тяжёлой портьеры. Кресло было глубоким, кожаным, с высокими подлокотниками, стёртыми до блеска ладонями многих поколений слизеринцев. Он положил руки на эти потёртости и вдруг почувствовал странное, почти мистическое единение со всеми, кто сидел здесь до него. Студенты в зелёных галстуках, склонявшиеся над фолиантами при свете свечей. Юные маги, строившие планы и вынашивавшие амбиции. Он отдёрнул руку, испугавшись собственных мыслей.

Первым из спального коридора появился Теодор Нотт. Он выскользнул в гостиную так бесшумно, будто не шёл, а тёк — тенью, бесплотным духом. На мгновение Гарри показалось, что Нотт сейчас растворится в сумраке, сольётся с тёмными панелями стен и исчезнет бесследно. Но Нотт не исчез: он прилип к книжному шкафу, вцепился побелевшими пальцами в корешок какого-то фолианта и замер, всем своим видом показывая, что ужасно занят и вообще его здесь нет. Гарри видел, как нервно подрагивают его плечи, как он то и дело поправляет галстук — хотя тот сидел безупречно, — как судорожно сглатывает, боясь, кажется, даже дышать слишком громко. «Он тоже боится, — подумал Гарри. — Или не боится, а стесняется? Нет, не то. Он будто ждёт удара». Нотт перехватил его взгляд — и тут же отдёрнул голову, уткнувшись носом в книгу. Уши его предательски покраснели. Гарри отвернулся, делая вид, что рассматривает гобелен на противоположной стене. Следующим был Трэверс. Если Нотт выскользнул, то Трэверс буквально вывалился в гостиную — громко топая, чертыхаясь и пытаясь на ходу затолкать разбушевавшийся воротник рубашки под жилет. Воротник не заталкивался. Галстук, завязанный кое-как, сполз набок, на щеке красовалась отчётливая красная полоса от подушки, а волосы торчали с таким негодованием, будто их обладатель всю ночь с кем-то ожесточённо сражался.

— Да чтоб тебя, — прошипел Трэверс воротнику и, плюхнувшись в кресло напротив камина, вытянул ноги и уставился в потолок с выражением глубочайшей меланхолии.

Гарри невольно задержал на нём взгляд дольше, чем следовало. Трэверс — тот самый, что вчера смотрел на него как на пустое место и при каждом удобном случае демонстративно отворачивался, — сейчас выглядел совершенно безобидно. Усталый, взъерошенный мальчишка, который не выспался и злится на весь мир. «Маски, — подумал Гарри. — Здесь все носят маски. И, кажется, только по утрам забывают их надеть». Блэйз Забини вошёл ровно за минуту до семи — ни раньше, ни позже, секунда в секунду, будто у него внутри был вмонтирован идеальный часовой механизм. Его мантия сидела безупречно, тёмные волосы были гладко зачёсаны назад, лицо не выражало ни сонливости, ни усталости. Забини не смотрел по сторонам. Он просто занял позицию у входа, сложил руки за спиной и замер, превратившись в статую. «Интересно, он когда-нибудь спит?» — мелькнуло у Гарри. Драко Малфой явился последним из мальчиков. Гарри никогда раньше не видел его с тростью — вчера, в холле и в гостиной, у Малфоя её не было, по крайней мере Гарри не заметил. Но сегодня светловолосый мальчик нёс в правой руке тонкий серебряный предмет, который при каждом шаге отбрасывал на стены быстрые, змеистые блики. Трость была явно декоративной — изящная, с набалдашником в виде змеиной головы и изумрудами в глазницах. Она подходила бы пожилому лорду на заседании Визенгамота, но никак не одиннадцатилетнему мальчику, который при каждом шаге то и дело спотыкался о собственный набалдашник. Малфой, поймав на себе пару любопытных взглядов, приосанился ещё больше и демонстративно постучал тростью по каменному полу. Звук получился жалкий, приглушённый — трость явно не предназначалась для таких грубых действий. В груди у Гарри что-то ёкнуло. Знакомое, опасное щекотание подкатило к горлу, защипало в носу, дёрнуло уголки губ. «Не смей, — приказал он себе. — Не смей». Он глубоко вдохнул, выдохнул. Лицо его вновь стало непроницаемым. Малфой, не удостоив Гарри даже взглядом, прошёл в центр гостиной и встал так, чтобы все его видели. Трость он держал теперь как скипетр — вертикально, опершись набалдашником о ладонь. Эвридика Лестрейндж появилась, когда стрелка часов уже почти коснулась семи. Гарри не сразу понял, что она вошла. Движения её были настолько плавными, настолько бесшумными, что казалось — она не идёт, а просачивается сквозь воздух, как вода сквозь песок. Чёрные волосы, убранные со лба тонким серебряным обручем, мантия без единой складки, пальцы — неподвижные, сложенные на поясе. Она не смотрела по сторонам. Её взгляд — тёмно-синий, глубокий, почти фиолетовый в этом зеленоватом полумраке — был устремлён прямо перед собой. Она не искала ничьих глаз, не ждала приветствий. Она просто заняла своё место — у камина, чуть поодаль от остальных, — и пространство вокруг неё сжалось, стало плотным, почти осязаемым. Рядом с Лестрейндж никто не рискнул бы сесть без приглашения.

И ровно в семь часов в гостиной что-то изменилось. Гарри не мог бы объяснить, что именно. Дверь не открывалась — во всяком случае, он не слышал ни скрипа, ни щелчка замка. Просто вдруг воздух стал плотнее, тяжелее, будто перед грозой. Тени в углах сгустились, а пламя в камине — яркое, живое мгновение назад — вдруг прижалось к поленьям, замерло, сделалось маленьким и робким. И тогда Гарри увидел его — Северуса Снегга, стоящего в дверях. Он не вошёл — он возник. Секунду назад там, где тени сплетались в причудливый узор, никого не было. А в следующий миг профессор уже стоял на пороге: чёрная мантия струилась вдоль тела, не шелохнувшись, бледное лицо выступало из полумрака, точно вырезанное из слоновой кости, и только глаза — два чёрных провала — медленно обводили комнату.

— Первокурсники Слизерина, — произнёс Снегг.

Голос его был негромким, почти тихим, но он прокатился под сводами гостиной, как отдалённый раскат грома. В этом раскате не было ни приветствия, ни доброго утра, ни даже намёка на человеческое тепло. Первокурсники зашевелились: кто-то торопливо одёрнул мантию, кто-то судорожно сглотнул, кто-то вытянулся в струнку. Даже Малфой перестал играть с тростью и замер. Снегг ждал. Он не торопил, не повышал голоса, не делал никаких движений — но само его молчание было требовательнее любого крика. Первым опомнился Забини: он бесшумно отделился от стены и занял своё место в строю — чуть впереди, но не слишком. За ним потянулись остальные. Гарри поднялся из кресла и, стараясь держаться в середине группы, встал так, чтобы не быть на виду. Снегг наблюдал за этой суетой с каменным лицом. Его взгляд — быстрый, цепкий, колючий — скользил по первокурсникам, выхватывая из общей массы каждого, оценивая, классифицируя. На Гарри он не взглянул вовсе — просто прошёл взглядом сквозь, будто мальчик был частью кресла, в котором сидел минуту назад. Когда последний первокурсник занял своё место, Снегг чуть склонил голову.

— Вы провели в стенах Хогвартса одну ночь, — произнёс он. — Этого времени, полагаю, вам хватило, чтобы составить первое впечатление.

Он сделал паузу — и тишина в гостиной стала абсолютной.

— Замок велик. Замок полон тайн, коридоров и лестниц, которые имеют привычку менять своё расположение. Всё это верно. Однако смею вас заверить: замок — наименьшая из ваших проблем.

Снегг обвёл взглядом замерших первокурсников. В этом взгляде не было ни гнева, ни презрения — только ледяная, бесстрастная констатация.

— Слизерин не терпит глупости. Глупость здесь — это не отсутствие таланта. Талант есть у многих. Глупость — это нежелание использовать то, что дано. Неспособность видеть на шаг вперёд. Потребность в том, чтобы вас вели за руку.

Его голос упал почти до шёпота.

— Опоздания. Неряшливость. Публичные скандалы. Академическая неуспеваемость. — Он перечислял эти слова с той же интонацией, с какой зачитывал бы список ингредиентов для сложного зелья. — Всё это не личные неудачи. Всё это пятна. И пятна эти ложатся не на вашу репутацию, какой бы незначительной она ни была, а на репутацию всего факультета.

Он сделал ещё одну паузу.

— Вам кажется, что вы просто опоздали на завтрак. Или забыли выучить параграф. Или не сдержались и нагрубили профессору. — Снегг чуть склонил голову к плечу. — Вам кажется, что это касается только вас. Вы ошибаетесь. Каждое ваше действие за стенами этой гостиной будут проецировать на всех нас: на тех, кто сидит рядом с вами в классах, на тех, кто носит ту же эмблему на груди, на меня, в конце концов.

В уголках его губ мелькнула тень усмешки.

— Хотя я, признаться, привык.

Трэверс, стоявший в двух шагах от Гарри, издал какой-то странный звук — не то всхлип, не то сдавленный смешок. Снегг даже не повернул головы.

— Поэтому я требую от вас только одного, — продолжил он, и голос его вновь стал ровным, лишённым эмоций. — Всего лишь одного. Заставьте это лицо быть безупречным.

Он ждал. Не вопросов — он никогда не ждал вопросов. Он ждал понимания. Гарри смотрел в чёрные глаза профессора и чувствовал, как каждое слово ложится в сознание, занимая своё место. Снегг чуть приподнял руку — и в воздухе перед ним бесшумно материализовались узкие прямоугольники. Карты Хогвартса. Они висели в воздухе, слегка покачиваясь, и каждая была подписана изящной каллиграфией.

— Ваше расписание на семестр, — произнёс Снегг. — Здесь отмечены все аудитории, маршруты до них, а также часы работы библиотеки и лабораторий. Коридоры, помеченные красным, посещать не рекомендуется.

Карты плавно разлетелись к своим владельцам. Гарри поймал свою на лету. Тёплая, чуть шершавая поверхность легла в ладонь. «Гарри Дж. Поттер» — буквы были выведены аккуратно, без тени насмешки. Он убрал карту во внутренний карман мантии. Следом за картами появились ключи — маленькие, из тёмного металла, с головкой в виде свернувшейся змеи. Они опустились в протянутые ладони, и каждый, коснувшись кожи, на миг вспыхивал тусклым зелёным светом.

— От личных сундуков, — пояснил Снегг. — Сохранность вашего имущества отныне — ваша личная забота. На Слизерине не принято проявлять неуместное любопытство к чужим вещам.

Он замолчал. Молчание длилось ровно столько, сколько потребовалось, чтобы каждый из первокурсников осознал: всё сказанное — не просьба. Это правила.

— Я провожу вас в кабинет трансфигурации, — произнёс Снегг тоном, не допускающим ни благодарности, ни обсуждения. — Следуйте за мной. Постарайтесь не отставать. Запоминайте маршрут. В следующий раз пойдёте сами.

Он развернулся — чёрная мантия взметнулась и опала, описав в воздухе широкую дугу, — и шагнул в коридор. Первокурсники потянулись за ним.

Хогвартс в этот ранний час был почти пуст: узкие коридоры из серого камня уходили в перспективу, теряясь в утренней дымке, факелы горели ровно, без копоти, отбрасывая на стены тени, которые двигались с пугающей синхронностью. Снегг шёл быстро, но не торопливо. В его походке чувствовалась та особая, хищная плавность, которая свойственна людям, привыкшим двигаться в полумраке. Чёрная мантия струилась за ним, и каждый её взмах был рассчитан до миллиметра.

— Налево, до конца коридора, — голос Снегга разносился под сводами, не требуя повышения тона. — Затем винтовая лестница вверх, на первый этаж. Класс трансфигурации — аудитория 1B, южное крыло.

Гарри шёл в середине группы, стараясь запоминать каждую деталь: каменную горгулью с отбитым носом в левом проходе, пылающий факел ровно через семь шагов от поворота, ступеньку, которая предательски скрипит под правой ногой.

— Правый проход ведёт в Большой зал, — продолжал Снегг, не сбавляя шага и даже не поворачивая головы. — Завтракать сегодня будете после трансфигурации.

Кто-то из первокурсников облегчённо выдохнул.

— Класс чар находится на седьмом этаже, восточная башня. — Снегг сделал короткую паузу. — Профессор Флитвик принимает работы, написанные разборчивым почерком и сданные без опозданий.

Гарри машинально отметил: «Чары — седьмой этаж, восточная башня».

— Защита от Тёмных искусств — второй этаж, западное крыло. Профессор Квиррелл. — В голосе Снегга мелькнула едва уловимая ирония. — Постарайтесь не усугублять его состояние.

Несколько первокурсников обменялись быстрыми взглядами.

— История магии — второй этаж, восточное крыло. Профессор Бинс. — Снегг произнёс это ровно, без всякого выражения. — Кабинет находится в конце коридора, сразу за учительской.

— Учительская, — продолжил он, — там же, на втором этаже. Вход охраняют две каменные горгульи. Вам туда не нужно.

Гарри запоминал.

— Больничное крыло, — голос Снегга стал чуть жёстче, — второй этаж, западное крыло, напротив класса Защиты. Мадам Помфри не терпит симуляции и не прощает небрежного отношения к здоровью. Запомните дорогу.

— Астрономическая башня — самое высокое сооружение замка. Занятия по средам в полночь. Лестница в башню капризная, ступени имеют привычку исчезать. Профессор Синистра не делает скидок на усталость.

Снегг свернул в очередной коридор.

— Теплицы находятся за главным холлом, выход через вестибюль. Первокурсники работают в теплице номер один. Профессор Стебль ценит аккуратность и терпение. Трогать растения без разрешения не советую.

Он сделал паузу.

— Кабинет директора — седьмой этаж, в башне. Вход через горгулью, пароль меняется регулярно. — Снегг чуть повернул голову. — Вам он не понадобится.

Гарри почему-то не сомневался.

— Библиотека — первый этаж, северное крыло. Мадам Пинс не выносит шума, грязи и неуважительного обращения с книгами. Тишина там должна быть абсолютной.

Снегг замолчал на мгновение, давая возможность запомнить.

— Второй этаж и выше вас пока не касаются, — продолжил он. — За исключением перечисленных аудиторий. Башня Гриффиндора находится в противоположном крыле. Вам туда не нужно.

Он произнёс это с таким выражением, будто сообщал, что в подвалах водятся крысы. Снегг сделал паузу — очень короткую, но Гарри вдруг почувствовал, как воздух вокруг сгустился.

— Третий этаж, — произнёс профессор, и голос его упал почти до шёпота, — полностью закрыт для посещения. Распоряжение директора.

Он не добавил ни слова. Гарри мысленно поставил пометку: «Третий этаж — запретная зона». Они миновали широкую мраморную лестницу. Здесь было светлее: витражные окна пропускали уже не просто утреннюю синеву, а настоящий солнечный свет, преломлённый в тысячах цветных стёкол, и золотые зайчики плясали на каменных ступенях. Гарри на мгновение задержал взгляд на этом великолепии и тут же отвернулся. Наконец Снегг остановился перед высокой дубовой дверью, над которой мерцали, плавно перетекая друг в друга, золотые буквы: «ТРАНСФИГУРАЦИЯ, Профессор М. Макгонагалл». Он повернулся к первокурсникам. Лицо его, освещённое теперь не только факельным пламенем, но и настоящим утренним светом, казалось ещё более бледным.

— В следующий раз будете ходить сами, — произнёс он с той же пугающей ровностью. — Карты у вас есть, ориентиры я назвал. Заблудиться, имея в руках магическую карту, — это особый талант. Надеюсь, среди вас таких талантов не обнаружится.

Он чуть склонил голову к плечу.

— Тот, кто опоздает на занятие, проведёт вечер в моём кабинете. Уверяю вас, это не лучший способ провести свободное время.

С этими словами Снегг развернулся и, не прощаясь, зашагал прочь по коридору, ведущему обратно в подземелья. Чёрная мантия взметнулась в последний раз — и через мгновение в коридоре остались только тишина да лёгкий запах сушёных трав. Первокурсники Слизерина стояли перед закрытой дверью класса трансфигурации и переводили дыхание.

— Ну, — протянул Малфой, снова принимая вальяжную позу и поигрывая тростью, — профессор Снегг, конечно, строг, но мой отец всегда говорит, что лучшие деканы именно такие. Никаких сантиментов.

Никто не возразил. Никто и не поддержал. Забини изучал резьбу на двери, Нотт с преувеличенным вниманием рассматривал носки своих ботинок, Трэверс — уже успевший кое-как заправить непослушный воротник — мрачно косился на связку ключей в своей руке. Эвридика Лестрейндж стояла у окна, и утренний свет падал на её лицо, высвечивая резкие, точеные черты. Гарри отвернулся, и в тот же миг дверь распахнулась. На пороге стояла профессор Макгонагалл: изумрудная мантия, безупречно уложенные волосы, выражение лица, не обещающее ни поблажек, ни скидок на первый учебный день.

— Первокурсники Слизерина, — произнесла она. — Заходите. Не толпитесь в дверях. Гриффиндорцы, как всегда, опаздывают — у вас есть время занять свои места.

Гарри сделал глубокий вдох. Воздух в классе пах воском, старым пергаментом и едва уловимым, электрическим напряжением — запахом магии, готовой обрести форму. Он переступил порог. Первое занятие начиналось.

Класс трансфигурации поражал строгим порядком. Высокие окна выходили во внутренний двор, и утренний свет золотыми полосами ложился на тяжёлые дубовые парты. На каждой — острогранная чернильница и перо, развёрнутые под одинаковым углом. Воздух здесь казался плотным, торжественным, чуть подрагивающим от скрытой магии. Гарри вошёл одним из последних. Он старался ступать бесшумно, надеясь остаться незамеченным, просочиться в класс тенью и замереть где-нибудь в углу. Слизеринцы уже рассаживались, и в том, как они выбирали места, угадывалось одно: все они старались держаться подальше от него. Забини, выбрав парту в центре, демонстративно положил локти на стол, отгораживаясь от пустующего соседнего места. Нотт втиснулся в самый дальний угол и теперь судорожно раскладывал перья, будто от того, ровно ли они лежат, зависела его жизнь. Малфой, устроившись впереди, обернулся к Гойлу и Крэббу и что-то шепнул, бросив на Гарри быстрый взгляд — колючий, оценивающий. Гарри выбрал самую дальнюю парту у окна. Отсюда открывался вид почти на всех, а его самого с этого ракурса разглядеть было трудно — если, конечно, не присматриваться специально. Впрочем, как выяснилось, некоторые присматривались. Пайк Трэверс, проходя мимо, даже не взглянул в его сторону — только плечом дёрнул, будто отгонял муху. Сел за парту через проход, принялся шумно распихивать вещи. А через минуту, когда Гарри уже почти забыл о нём, в воздухе что-то просвистело, и скомканный клочок бумаги больно ударил его в плечо. Гарри не шелохнулся. Только краем глаза отметил, как Трэверс, не оборачиваясь, довольно хмыкнул. Бумажка упала на пол, и Гарри аккуратно сдвинул её носком ботинка под парту. Пэнси Паркинсон и Миллисента Булстроуд, сидевшие через несколько рядов, то и дело оглядывались на него и хихикали, прикрывая рты ладонями. Пэнси что-то шептала подруге, и та прыскала, косясь на Гарри маленькими глазками. Он смотрел прямо перед собой, на доску, и делал вид, что не замечает. Хотя, конечно, замечал. Как можно было не заметить? Эвридика Лестрейндж вошла, когда парты были уже почти заполнены. Она скользнула в класс бесшумно, даже взглядом не коснувшись никого из однокурсников. Выбрала место в другом конце ряда, села, провела пальцем по столешнице — проверяя, нет ли пыли, — и замерла. Но в этой её неподвижности чувствовалось не холодное спокойствие, а странное напряжение. Тёмно-синие глаза быстро оглядели класс — профессорский стол, доску, окна — и остановились в ожидании. Казалось, она не сидит, а ждёт сигнала, чтобы сорваться с места. Гриффиндорцы ворвались за минуту до звонка. Они смеялись, толкались, переговаривались так громко, что даже суровый вид профессора Макгонагалл, их декана, не сразу их угомонил. Среди них Гарри заметил девочку с густыми каштановыми волосами и крупными передними зубами. Она пробилась к первой парте, сжимая в руках стопку книг, и села, сияя таким жадным предвкушением, словно ей предстоял долгожданный праздник. Гарри отметил, как гриффиндорцы, проходя мимо неё, скользили взглядами, не задерживаясь. Она была для них пустым местом, белой вороной в своей собственной стае. Он знал это чувство. Только его здесь не просто не замечали — его ненавидели. А её, кажется, просто не видели.

Профессор Макгонагалл поднялась из-за стола — и шум схлынул сам собой, будто волна, наткнувшаяся на скалу. Она обвела класс долгим взглядом, и Гарри на мгновение показалось, что эти глаза за очками видят каждого насквозь — и Малфоя с его напускным высокомерием, и Забини с его безупречной спиной, и его самого, забившегося в угол.

— Доброе утро, студенты Гриффиндора и Слизерина, — произнесла она. Голос её, чистый и звонкий, заполнил аудиторию без всякого усилия. — Трансфигурация — один из самых сложных и опасных разделов магии, которые вам предстоит освоить. Поэтому на моих уроках вы будете не только слушать, но и работать.

Она сделала паузу, давая словам улечься.

— Откройте первую главу учебника. Выпишите основные принципы трансфигурации: закон сохранения массы, необратимость при отсутствии контрзаклятия, зависимость от концентрации. На это у вас ровно пять минут.

Взмах палочки — и на доске за её спиной проявились ровные строки: «Трансфигурация — наука о превращении одних объектов в другие. Основные законы: сохранение массы, необратимость при отсутствии контрзаклятия, зависимость от концентрации и мысленного образа». Класс зашуршал пергаментами. Гарри склонился над партой, стараясь писать быстро и аккуратно. Рядом кто-то тяжело вздыхал — Трэверс, пыхтя, пытался уместить все строчки на крошечном клочке. Перо его то и дело срывалось, оставляя кляксы. Через несколько минут, когда ученики закончили, Макгонагалл снова взмахнула палочкой.

— А теперь — небольшая демонстрация, — сказала она, и в уголках её губ мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Смотрите внимательно.

Она сделала шаг вперёд — и на глазах у изумлённого класса начала меняться. Черты её поплыли, мантия осела, и через мгновение на том месте, где только что стояла строгая ведьма, сидела полосатая кошка. Рисунок вокруг её глаз складывался в подобие очков — точь-в-точь профессорских, только теперь это был узор на шерсти животного. Класс ахнул. Кто-то из гриффиндорцев взвизгнул от восторга. Гарри замер, не веря своим глазам. Кошка неторопливо обошла вокруг стола, грациозно вильнула хвостом и… снова стала профессором Макгонагалл.

— Это, — произнесла она, поправляя очки, — анимагия. Превращение человека в животное. Одна из сложнейших ветвей трансфигурации. К моменту окончания школы лишь немногие из вас овладеют этим искусством. Но начало — всегда здесь, с малого.

Она обвела взглядом притихший класс.

— Спичка, превращённая в иглу, — первый шаг к тому, чтобы однажды превратить себя в зверя. Поэтому отнеситесь к заданию серьёзно.

В этот момент дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену.

Рон Уизли влетел в класс, красный, запыхавшийся, с мантией, съехавшей на одно плечо. В одной руке он сжимал книгу, из которой норовили вывалиться тетради, в другой — перо, уже успевшее оставить чернильную кляксу на щеке.

— Извините, профессор, я… — выдохнул он, пытаясь на ходу запихнуть тетради обратно.

Макгонагалл медленно перевела взгляд с доски на опоздавшего. В классе стало тихо — так тихо, что Гарри услышал, как за окном прощебетала птица.

— Мистер Уизли, — произнесла она тоном, не предвещающим ничего хорошего, — я полагаю, у вас есть веская причина для опоздания? Например, вы заблудились? А может, проспали?

Рон открыл рот, закрыл, снова открыл и выдавил:

— Я… ну… лестницы… они двигаются…

— Лестницы двигаются каждый день, мистер Уизли, уже несколько столетий. — Макгонагалл чуть склонила голову к плечу. — И тем не менее большинство ваших однокурсников сумели добраться до класса вовремя.

Она выдержала паузу.

— В следующий раз, — добавила она ледяным тоном, — я сама превращу вас в будильник.

Рон открыл рот, но Макгонагалл опередила его:

— А может быть, в карту? Чтобы вы хотя бы могли найти дорогу.

Рон, пунцовый до корней волос, поплёлся на свободное место рядом с чернокожим мальчиком. Гриффиндорцы провожали его взглядами, полными сочувствия и лёгкой насмешки, но никто не рискнул даже перешёптываться.

Макгонагалл вернулась к теории. Она говорила о пяти основных законах трансфигурации — законах Гампа, — объясняла, почему без чёткого мысленного образа заклинание останется пустым звуком, предостерегала от опасности неполного превращения. Гарри слушал, забывая дышать. Каждое слово ложилось в голову ровно, будто находило там заранее приготовленное место. Закончив объяснение, профессор обвела взглядом класс и спросила:

— Итак, кто может назвать пять исключений из закона Гампа о трансфигурации элементов?

Рука той самой девочки с каштановыми волосами взметнулась вверх раньше, чем профессор закончила фразу. Она даже привстала от нетерпения.

— Да, мисс? — кивнула Макгонагалл.

Девочка встала, торопливо поправила мантию и звонко произнесла:

— Гермиона Грейнджер, профессор. Я могу.

— Слушаем вас, мисс Грейнджер.

Гермиона глубоко вздохнула, словно набирая воздух для долгого погружения, и начала чеканить, точно читая с невидимой страницы:

— Пища является первым исключением: её нельзя создать из пустоты, можно лишь трансфигурировать из других пищевых продуктов или увеличить объём уже существующей. Второе исключение — золото и подобные ему благородные металлы: их качественная трансфигурация невозможна, можно изменить лишь форму, но не состав. Третье исключение — разумные существа: они не могут быть полностью трансфигурированы в неразумные формы без необратимых последствий для личности. Четвёртое — информация: зачарованные тексты, магические письмена и прочие носители знаний нельзя создать путём прямой трансфигурации, только через сложные ритуалы копирования. И пятое — магические артефакты: предметы, уже содержащие в себе чары, трансфигурируются крайне нестабильно и часто приводят к непредсказуемым результатам.

Закончив, она перевела дух, и на её лице отразилось такое гордое удовлетворение, будто она только что выиграла битву. Гриффиндорцы зааплодировали, но Макгонагалл лишь чуть приподняла бровь.

— Весьма исчерпывающе, мисс Грейнджер. Пять баллов Гриффиндору. Однако в следующий раз постарайтесь говорить немного медленнее — у ваших однокурсников тоже есть право услышать объяснение.

Гермиона вспыхнула, но скорее от удовольствия, чем от смущения. Усевшись на место, она ещё долго сияла, словно начищенный медный котёл. Гарри вдруг поймал себя на мысли, что этот типаж ему знаком. В маггловской школе тоже были такие девочки — они всегда знали ответы, всегда тянули руку, учителя их обожали, а одноклассники терпеть не могли. Дядя Вернон называл таких «заучками» и презрительно морщился, рассказывая о «мелких клерках, которые всю жизнь будут гнуть спину в душных кабинетах». Гарри не знал, прав ли дядя, но одно понимал точно: такие люди никогда не становятся своими. Ими пользуются, когда нужно списать домашнее задание, но всерьёз не воспринимают. Мельком взглянув на Гермиону, Гарри отметил про себя: белая ворона среди гриффиндорцев — точно такая же, как он сам на Слизерине. Только его здесь ненавидят открыто, а её просто не замечают. Странное, горькое родство. И тут его внимание привлекло движение в другом конце ряда. Эвридика Лестрейндж, до того сидевшая неподвижно, вдруг чуть заметно подалась вперёд. Пальцы её на мгновение сжались в кулак — и тут же разжались. В тёмно-синих глазах мелькнуло нечто новое: смесь азарта и целенаправленной, почти хищной злости. Гарри впервые видел у неё такое выражение. Оно появилось и исчезло с быстротой молнии, лицо вновь стало непроницаемым, но Гарри успел заметить главное: этот взгляд был устремлён на Гермиону Грейнджер. «Что это было? — подумал Гарри. — Зависть? Или что-то другое?» Он не знал. Но что-то подсказывало ему: под маской ледяного спокойствия Лестрейндж скрывается вулкан. И этот вулкан только что проснулся. Макгонагалл закончила опрос и взмахнула палочкой — перед каждым учеником на парте материализовалась обыкновенная деревянная спичка.

— А теперь практика, — объявила профессор. — Ваша задача — превратить спичку в иглу. Помните: чёткий образ, точное движение. Заклинание — Верто. Приступайте.

Класс загудел. Гарри посмотрел на свою спичку. Обыкновенная, коричневая, с серной головкой. Таких тысячи в любом маггловском магазине. Но сейчас от неё зависело слишком многое. Он закрыл глаза, заставляя себя успокоиться. Представил иглу: тонкую, стальную, с острым кончиком и ровным ушком. Представил её вес на ладони, холодок металла.

— Верто, — прошептал он, взмахнув палочкой.

Спичка дёрнулась, кончик чуть заострился — и тут же вернулся обратно. Гарри попробовал снова. И снова. Со стороны это выглядело смешно: мальчик, склонившийся над партой, шепчет одно и то же слово, а спичка лишь подпрыгивает. Но на пятой попытке что-то изменилось. Спичка задрожала, и Гарри почувствовал знакомый тёплый ток — палочка откликнулась. Дерево медленно, неохотно начало темнеть, уплотняться, вытягиваться. Кончик заострился, потом ещё — и вдруг на столе лежала игла. Кривая, с одного бока толще, с другого тоньше, ушко — не кружок, а щель. Но металлическая. Настоящая. Гарри выдохнул и только тогда понял, что всё это время не дышал. В плечо снова что-то ударило — Паркинсон запустила очередную бумажку. Гарри даже не повернул головы. Аккуратно смахнул её на пол и продолжил смотреть на свою иглу.

— Неплохо, мистер Поттер.

Он вздрогнул. Профессор Макгонагалл стояла рядом.

— Кривовато, — добавила она, — но для первого раза — приемлемо. Продолжайте работать над точностью. Два бала Слизерину.

Она двинулась дальше. Гарри сидел, чувствуя, как это слово — «приемлемо» — греет его изнутри. Не гордость, нет. Но он не провалился. Для человека, который одиннадцать лет слышал только «ты ничтожество», это «приемлемо» звучало как высшая награда. В другом конце ряда Эвридика Лестрейндж закончила превращение. Её игла лежала на столе — идеальная, тонкая, острая. Но она не смотрела на неё. Она смотрела на свою палочку, и в глазах её мелькнуло нетерпеливое удовлетворение.

— Превосходно, мисс Лестрейндж, — раздался голос Макгонагалл. — Десять баллов Слизерину.

Эвридика чуть заметно кивнула, но в глазах её мелькнула тень — не благодарность, а досада, что её отвлекли. Гарри проводил её взглядом и снова посмотрел на свою кривую иглу. Ничего. Завтра будет лучше.

Колокол в башне пробил десять. Глубокий звук поплыл по коридорам, проникая сквозь каменные стены. Макгонагалл отпустила класс, и ученики хлынули к выходу. Гарри не спешил. Аккуратно убрал перо, чернильницу, учебник и свою драгоценную иглу в рюкзак. Когда поднялся, кто-то сильно толкнул его плечом — так, что он едва удержался на ногах. Трэверс прошёл мимо, даже не взглянув, только хмыкнул. За ним, хихикая, прошествовала Паркинсон с Миллисентой. Малфой, проходя, бросил быстрый презрительный взгляд. Гарри стиснул зубы, выпрямился и вышел в коридор.

Хогвартс после урока жил своей обычной жизнью. Ученики носились по лестницам, сталкивались в дверях, перекрикивались через перила. Гарри достал карту и отошёл к окну. Стекла витража холодили пальцы. За ними расстилался внутренний двор, залитый бледным осенним солнцем. На карте маршрут от класса трансфигурации до Большого зала был отмечен зелёной линией: по коридору налево, мимо горгульи с отбитым носом, затем вниз по мраморной лестнице в вестибюль. Всё, как говорил профессор Снегг. Гарри убрал карту и двинулся вперёд. Коридоры постепенно пустели. Шаги гулко отдавались в тишине, эхо пряталось за поворотами. Гарри ловил себя на непривычном чувстве: он идёт один, без провожатого, без страха, что сейчас из-за угла выскочит Дадли со своей компанией. Просто идёт по древнему замку. Проходя мимо одного из подоконников, он заметил свёрнутую газету. На первой полосе было выведено: «Ежедневный пророк». Газета лежала, никем не тронутая. Гарри оглянулся — рядом никого не было. Он подождал немного, но коридор оставался пустым. Тогда он взял газету. В конце концов, это не воровство — просто брошенная вещь. А почитать за завтраком будет что. Он сунул газету в рюкзак и направился дальше. Мраморная лестница встретила его гулом голосов. Старшекурсники спускались и поднимались, их мантии мелькали разноцветными галстуками. Гарри прижался к стене, пропуская поток. Кто-то задел его плечом, даже не извинившись, кто-то бросил любопытный взгляд и отвернулся. Он был просто частью толпы. Слизеринцев среди проходящих было немного. Те, кто попадался, смотрели на Гарри равнодушно и скользили дальше. Для них он всё ещё был пустым местом. Гарри не обижался — наоборот, радовался. Пока его не замечают, он может наблюдать, учиться, запоминать. Когда поток схлынул, он спустился в вестибюль. Здесь было светлее, и запах еды уже доносился из-за высоких дубовых дверей.

Гарри толкнул тяжёлую дубовую дверь и на мгновение замер на пороге, ослеплённый золотистым сиянием, струившимся из-под волшебного потолка. Тысячи свечей парили в воздухе, их пламя дрожало и переливалось, отражаясь в хрустальных кубках и серебряных блюдах. Потолок, зачарованный являть небеса, сегодня сиял прозрачной лазурью — глубокой, пронзительно-синей, по которой медленно плыли лёгкие перистые облака. Солнечный свет, пробиваясь сквозь эту иллюзию, тёплыми столбами ложился на четыре длинных стола, заполненные учениками. Гул голосов висел под сводами плотной, почти осязаемой пеленой. Смех, обрывки разговоров, звон посуды и стук ножей сливались в единую, ни на миг не смолкающую симфонию утра. Воздух был пропитан умопомрачительными ароматами: яичница шкворчала на огромных сковородах, бекон источал пряный дымок, свежие булочки, только что вынутые из печи, манили хрустящей корочкой, а от кувшинов с тыквенным соком исходил сладковатый, чуть терпкий запах. Гарри, стараясь ступать бесшумно, направился к зелёно-серебряному столу. Слизеринцы сидели плотно, но, как по команде, вокруг того места, которое он выбрал с краю, образовалась всё та же незримая пустота. Никто не сел рядом. Никто даже не взглянул в его сторону — во всяком случае, открыто. Гарри чувствовал эти взгляды кожей: колючие, оценивающие, равнодушные. Они скользили по нему и тут же уносились дальше, будто он был не более чем досадной помехой, случайно попавшей в кадр. Он положил перед собой свёрнутую газету — «Ежедневный пророк», найденную на подоконнике. Бумага была ещё чуть тёплой, пахла типографской краской и чем-то неуловимо магическим. Гарри развернул её, положив рядом с тарелкой, и принялся за еду, время от времени поглядывая на первую полосу.

Тост с маслом таял во рту, тыквенный сок приятно холодил горло. Гарри ел медленно, методично, не поднимая глаз, но каждым нервом впитывая происходящее вокруг. За слизеринским столом царила особая атмосфера. Здесь не было той безудержной, шумной весёлости, что царила за алым столом Гриффиндора. Разговоры велись вполголоса, фразы были отточены, смех — сдержан, скорее похож на лёгкое, ироничное фырканье. Драко Малфой сидел неподалёку, откинувшись на скамью с видом человека, который делает одолжение, просто находясь в этом зале. Его светлые волосы были безупречно уложены, мантия ни единой складкой не выдавала утренней спешки. Рядом с ним, как два сторожевых пса, расположились Крэбб и Гойл, сосредоточенно уничтожающие горы еды. Малфой то и дело бросал быстрые взгляды по сторонам, особенно задерживаясь на гриффиндорском столе, и на губах его играла тонкая, снисходительная усмешка. Эвридика Лестрейндж сидела на некотором отдалении, у самого края стола. Перед ней лежал развёрнутый «Ежедневный пророк», который она читала с необычайным вниманием. Гарри заметил, как её губы тронула странная, едва уловимая улыбка — не насмешливая, не презрительная, а какая-то... удовлетворённая, будто новости, напечатанные на страницах, доставляли ей особое удовольствие. Она перечитывала одну и ту же статью несколько раз, и в тёмно-синих глазах мелькал холодный, оценивающий огонёк. Газета явно её забавляла и радовала одновременно, но что именно вызывало такую реакцию — оставалось загадкой. Гарри вспомнил её взгляд на уроке — тот самый, полный внезапной, хищной злости, направленный на Гермиону. Здесь, за завтраком, ничего подобного не было. Лишь это странное, почти злорадное удовольствие от прочитанного. Он невольно задумался, какая новость могла так развлечь наследницу древнего рода. Он перевёл взгляд на гриффиндорский стол. Там действительно было шумно. Рон Уизли, всё ещё пунцовый после утреннего разноса, сидел между близнецами, которые что-то оживлённо ему втолковывали, размахивая руками. Рон слушал, хмуро ковыряя вилкой яичницу, и то и дело бросал обиженные взгляды в сторону профессорского стола, где Макгонагалл невозмутимо пила чай. Чуть поодаль, на том же гриффиндорском ряду, сидела Гермиона Грейнджер. Она была одна. Вокруг неё, как и вокруг Гарри, образовалась невидимая пустая зона. Она читала какую-то толстую книгу, положив её рядом с тарелкой, и одновременно умудрялась есть тост, не глядя на него. Гриффиндорцы, проходя мимо, не замечали её, будто она была частью скамьи. Гермиона, казалось, не обращала на это внимания — или делала вид, что не обращает. Гарри вдруг остро ощутил это странное, горькое родство. Две белые вороны в разноцветных стаях.

Он отхлебнул сока и развернул свою газету поудобнее. Первая полоса «Ежедневного пророка» пестрела заголовками. В центре, крупным шрифтом, было напечатано: «В ГРИНГОТТСЕ РАСКРЫТА ПОПЫТКА ОГРАБЛЕНИЯ!» Гарри вздрогнул и впился глазами в текст. Сердце на мгновение пропустило удар, а затем забилось чаще. Он пробежал глазами первые строки:

«По информации, полученной нашим корреспондентом от источников в банке Гринготтс, в начале августа сего года была предотвращена попытка проникновения в одно из особо охраняемых хранилищ. По данным следствия, инцидент произошёл в период с четвёртого по десятое августа — точная дата держится в секрете. Гоблины, хранители древних сокровищ, сохраняли молчание на протяжении нескольких недель, проводя внутреннее расследование и проверку безопасности. Злоумышленникам не удалось достичь цели — ни одно из хранилищ не пострадало, и ничего не было похищено. Однако, как установило расследование, предмет, который привлёк внимание взломщиков, был забран представителем законного владельца за несколько дней до инцидента, что, возможно, и предотвратило ограбление. Сам факт покушения на сейфы, охраняемые драконами и сложнейшими магическими заклятиями, вызвал серьёзную обеспокоенность в магическом сообществе. Представители Гринготтса отказались от комментариев, заявив лишь, что „безопасность вкладов клиентов остаётся под надёжной защитой, а виновные понесут наказание, если будут найдены“. Напомним, что ограбления Гринготтса не случалось уже более двухсот лет…»

Газета слегка дрогнула в руках Гарри. Третье августа. Он точно помнил эту дату — именно в тот день они с профессором Снеггом спускались в недра банка. А теперь газета сообщала, что попытка ограбления произошла между четвёртым и десятым августа. Он быстро прикинул: выходило, что Снегг мог побывать в том таинственном хранилище накануне того, как кто-то попытался в него проникнуть. Или, возможно, за несколько дней до попытки — точную дату держали в секрете. Совпадение? Или между этими событиями могла быть связь? Воспоминание нахлынуло ярко, как живое. Холодный ветер в туннелях, мелькающие огни факелов, массивная чёрная дверь, испещрённая рунами. Гоблин с пожелтевшим листом бумаги. Снегг, резко бросивший: «Подождите здесь, Поттер. И не трогайте ничего». А потом — минуты томительного ожидания под пристальным взглядом гоблина, гул древней магии где-то в глубине, и, наконец, появление профессора. «Что вы взяли?» — спросил он тогда. «Это не ваше дело, Поттер». Снегг даже не взглянул на него. Просто развернулся и пошёл к вагонетке.

Гарри снова уставился в газету. Предмет, привлёкший внимание взломщиков, был забран представителем законного владельца за несколько дней до инцидента. И этим представителем, судя по всему, был профессор Снегг. Значит, хранилище принадлежало кому-то другому — возможно, одному из старых магических семейств или кому-то из профессоров, чьи интересы Снегг представлял. Но что это мог быть за предмет, ради которого кто-то рискнул сунуться в Гринготтс? И почему он находился так глубоко, в таких недрах, куда даже гоблины пускают не каждого? Гарри задумчиво сложил газету и убрал её в рюкзак. Мысли ворочались медленно, но цепко — годы жизни в доме Дурслей приучили его замечать то, что другие пропускали. Эта привычка въелась в него так глубоко, что работала теперь сама собой, без лишних усилий. Он ещё не понимал, что именно сложилось в общую картину, но где-то на задворках сознания уже зашевелилось смутное, тягучее предчувствие: всё это — и поход в Гринготтс, и странное поведение Снегга, и газетная статья — как-то связано. Пока он не знал как. Но запомнить стоило. Краем глаза он заметил, что Теодор Нотт, сидевший неподалёку, бросил на него быстрый, ничего не выражающий взгляд и тут же отвернулся. Никаких реплик, никаких насмешек — лишь молчаливое наблюдение. Чисто слизеринский подход.

Завтрак подходил к концу. Золотые блюда на столах начинали пустеть, ученики постепенно разбредались. Где-то в глубине зала часы пробили без четверти одиннадцать. Гарри поднялся и, оглядев зал, направился к тому месту, где сидел Фергус Коули. Староста Слизерина — высокий, широкоплечий, с коротко стриженными тёмными волосами и спокойным, внимательным взглядом серых глаз — беседовал о чём-то с Селиной Мур. Гарри остановился на почтительном расстоянии, выдержал паузу, дожидаясь, когда на него обратят внимание. Когда серые глаза наконец вопросительно взглянули на него, он слегка склонил голову — ровно настолько, насколько требовали прочитанные в «Культуре поведения» правила этикета при обращении к старшему по положению.

— Мистер Коули, прошу прощения, что беспокою. Позволите задать вопрос?

Фергус чуть приподнял бровь — в этом жесте читалось лёгкое удивление, быстро сменившееся одобрением.

— Слушаю, Поттер. — Голос его был ровен, без тени насмешки.

— Я хотел бы узнать о возможности выписывать «Ежедневный пророк». — Гарри говорил негромко, но чётко, тщательно выговаривая слова. — И, если позволите, как пройти в совятню школы, чтобы отправлять письма. Я понимаю, что это может показаться преждевременным, но мне хотелось бы быть готовым заранее.

Коули слушал, не перебивая. Когда Гарри закончил, на губах старосты мелькнуло нечто похожее на улыбку — сдержанную, но вполне доброжелательную.

— Неплохо, Поттер. — Он чуть наклонил голову. — Для первого раза — весьма достойно. Вижу, вы успели ознакомиться с правилами поведения, и это похвально. На Слизерине ценят тех, кто умеет вести себя подобающе.

Он сделал паузу, давая словам улечься, затем продолжил уже деловым тоном:

— Что касается «Пророка»: вы можете оформить подписку у мадам Пинс в библиотеке. Она принимает заявки в начале каждого месяца. Газету будут доставлять вместе с утренней почтой — совы знают, кому её нести. Цена — пять сиклей в месяц, если берёте сразу на семестр, выйдет дешевле.

Гарри мысленно прикинул свои запасы. В августе, после второго посещения Гринготтса, профессор Снегг обменял ему несколько золотых галеонов на маггловские деньги, но основная часть осталась в банке. Пять сиклей в месяц — не так уж много.

— А совятня? — напомнил он.

— Совятня находится в Западной башне, — пояснил Коули. — Поднимитесь по главной лестнице на шестой этаж, затем по винтовой — до самого верха. Там живут все школьные совы и личные птицы учеников. Если хотите отправить письмо, просто привяжите его к лапке любой свободной совы — она знает, что делать. Но учтите, — он чуть понизил голос, — совы не почтальоны в полном смысле слова. Если адресат не ждёт письма, оно может и не дойти. Лучше использовать свою птицу.

— У меня нет своей совы, — признался Гарри.

— Тогда пользуйтесь школьными. Они надёжные, хоть и своенравные. — Коули покосился на дверь, где уже собирались ученики, готовые разойтись по классам. — Что-то ещё, Поттер?

— Нет, благодарю вас, мистер Коули. — Гарри снова чуть склонил голову. — Вы очень помогли.

Фергус кивнул и отвернулся к своим собеседникам, давая понять, что разговор окончен. Гарри отошёл, чувствуя, как внутри разливается странное, тёплое чувство. Его не выгнали, не осадили, не ответили насмешкой. Наоборот — похвалили. За то, что вёл себя правильно. Маленькая, но победа. Он направился к выходу из Большого зала. Впереди было зельеварение. Профессор Снегг. Тот самый, чьи тайны Гарри только начал замечать. Мысли его вернулись к газете, к ограблению, к таинственному предмету, который профессор забрал из хранилища. Он не мог знать наверняка, что речь шла именно о том хранилище, куда они заходили, но совпадение дат и обстоятельств выглядело слишком явным, чтобы быть случайностью. Снегг что-то взял оттуда третьего августа, действуя от имени настоящего владельца, а уже в следующие дни кто-то попытался проникнуть внутрь. Или, может быть, взломщики охотились именно за тем, что профессор уже унёс? Гарри понимал, что это лишь предположения. Но что-то в этой истории зацепило его — может быть, тот самый холодок, что всегда появлялся внутри, когда он натыкался на что-то важное. Он ещё не знал, что именно, но запомнить стоило. Сейчас же — зельеварение. И профессор Снегг, который, как всегда, будет смотреть на него с холодным презрением. Гарри вышел в коридор и, сверяясь с картой, зашагал в сторону подземелий.

* * *

Вотчина Северуса Снегга, класс зельеварения, располагалась в самом сердце подземелий величественного замка. Добираться сюда было делом нелёгким: каменные ступени вели студентов всё глубже и глубже, уводя их прочь от солнечного света и живого воздуха, а с каждым новым пролётом атмосфера становилась плотнее, холоднее, насыщеннее странными, тревожными запахами. Факелы на стенах горели ровным, но каким-то болезненно-жёлтым пламенем, выхватывая из темноты грубую кладку стен и тяжёлые металлические кольца, вмурованные в камень. Где-то в глубине мерно капала вода — негромко, навязчиво, словно отсчитывала секунды до чего-то неизбежного.

Сам кабинет производил двойственное впечатление. С одной стороны, это было просторное помещение с высокими сводчатыми потолками, какие и полагались древнему замку. С другой — царивший здесь полумрак и теснота от бесчисленных стеллажей давили на плечи, заставляя невольно понижать голос. Вдоль стен, от пола до самого потолка, тянулись стеклянные банки самых разных размеров. В мутноватом формальдегиде плавали смутные очертания — то ли органы неведомых животных, то ли целые существа, законсервированные для магических нужд. В дрожащем свете факелов эти банки отбрасывали причудливые тени, и казалось, что они шевелятся, следят за каждым, кто осмелился сюда войти. На деревянных полках, казалось, не хватало места — они ломились от стопок пожелтевшего пергамента, пузатых склянок с разноцветными порошками, связок сушёных трав, источавших горьковатый, терпкий аромат. Каждый пузырёк был подписан витиеватым, старомодным почерком — Гарри разглядел несколько знакомых названий из «Азбуки зельеварения», но большинство ингредиентов оставались для него загадкой. В центре комнаты длинными рядами выстроились тяжёлые деревянные столы, чёрные от возраста и, кажется, от многочисленных химических экспериментов. На каждом столе — медные весы с идеально отполированными чашами, стопка аккуратно нарезанного пергамента и деревянные подставки с пузырьками: сушёная крапива, блестящая змеиная чешуя, чьи-то высушенные глаза, смотрящие в пустоту, и что-то, напоминающее застывшую тёмную кровь в стеклянных пробирках. Воздух здесь стоял тяжёлый, густой, пропитанный ароматами мяты, полыни и ещё чего-то острого, химического, отчего першило в горле и хотелось поскорее выбраться на поверхность.

Гарри вошёл в класс одним из последних. Он невольно поёжился — здесь было заметно холоднее, чем в коридорах этажом выше. Стараясь не привлекать внимания, он скользнул на свободное место в самом конце длинного стола, там, где тени сгущались особенно густо, почти сливаясь с чёрными стенами. Рядом с ним тут же образовалась привычная пустота — даже те слизеринцы, кому не хватило места в центре, предпочитали тесниться, но только не садиться рядом с Поттером. Драко Малфой, разумеется, занял самое выгодное место — в центре зала, где свет факелов падал ровно, освещая его холёное лицо и безупречно уложенные светлые волосы. Рядом с ним, как два сторожевых пса, расположились Крэбб и Гойл, тупо уставившиеся на весы перед собой. Малфой что-то шепнул Пэнси Паркинсон, сидевшей по другую руку, и та хихикнула, прикрывая рот ладонью. Эвридика Лестрейндж выбрала место необычное — она села прямо за Гермионой Грейнджер, оказавшись таким образом в окружении гриффиндорцев. Гарри заметил это краем глаза и удивился: на Слизерине не принято нарушать негласные границы факультетов. Но Эвридика, казалось, не замечала ни косых взглядов, ни недоумённого шёпота. Она сидела, выпрямив спину, положив перед собой аккуратную стопку пергамента, и в тёмно-синих глазах её горел тот самый холодный, оценивающий огонёк, что Гарри заметил ещё за завтраком. На тонких губах всё ещё блуждала странная, удовлетворённая улыбка.

Рон Уизли плюхнулся за соседний стол, с грохотом водрузив перед собой котёл. Рядом с ним примостился тот самый чернокожий мальчик, Дин Томас, что сочувственно улыбался ему утром. Рон был красен, как его фамильные волосы — то ли от духоты подземелий, то ли от нервного ожидания. Он нервно крутил в пальцах перо, то и дело косясь на слизеринскую сторону, где Малфой уже расправлял плечи. Гермиона Грейнджер сидела в первом ряду, разложив перед собой целую коллекцию перьев и раскрыв учебник на нужной странице. Она то и дело поправляла выбившуюся прядь каштановых волос и нетерпеливо поглядывала на дверь. Гарри машинально отметил, что она единственная из всех приготовилась к уроку так тщательно, будто ждала не зельеварения, а праздника.

— ...и смотри, Уизли, не перепутай, — донёсся от центра стола насмешливый, тягучий голос Малфоя. Он даже не повышал тона — говорил вполголоса, но слова разносились по классу отчётливо, будто он специально репетировал эту речь. — Крылья летучей мыши с глазами угря — это для зелья, а не для твоего завтрака. Хотя, судя по тому, как ты лопал сегодня яичницу, ты и это слопаешь.

Паркинсон хихикнула. Крэбб и Гойл заухмылялись, хотя вряд ли поняли хотя бы половину из сказанного. Рон вспыхнул до корней волос. Гарри видел, как желваки заходили на его лице, как кулаки сжались под столом.

— Заткнись, Малфой, — процедил он сквозь зубы. — Никто тебя не спрашивал.

— О, какие мы грозные, — Малфой даже не повысил голоса — он словно смаковал каждое слово, растягивая гласные с аристократической ленцой. — Прямо лев рычит... жаль, что лев этот из семейства кошачьих, подобранных на помойке. Твоя мантия, Уизли, выглядит так, будто её передают по наследству уже пять поколений. Или это новая мода — носить лохмотья? Впрочем, для нищенки — самый раз.

Рон рванулся вперёд, опрокинув локтем пустой пузырёк. Гарри увидел, как Дин Томас схватил его за руку, пытаясь удержать. Но Рон был уже на грани — лицо его пошло пятнами, в глазах вспыхнула такая ярость, что, казалось, ещё секунда, и он кинется на Малфоя прямо через столы. И в эту самую секунду дверь распахнулась. Грохот был такой, что Гарри показалось — тяжёлая дубовая створка, обитая железом, вот-вот слетит с петель. Рон подпрыгнул на месте, забыв про свою ярость. Малфой дёрнулся так, что выронил перо, и его холёное лицо на мгновение стало растерянным, почти испуганным. По классу прокатился общий вздох — кто-то даже вскрикнул. В проёме двери стоял профессор Снегг. Чёрная мантия развевалась за его спиной, словно он нёсся сюда бегом, хотя сейчас он стоял неподвижно, и только тяжёлая ткань медленно опадала, успокаиваясь. Бледное лицо, обрамлённое чёрными сальными волосами, было бесстрастным, но глаза — два чёрных провала — быстро обежали класс, фиксируя каждую мелочь: кто где сидит, кто на кого смотрит, кто не успел спрятать довольную ухмылку. Он не сказал ни слова. Просто взмахнул палочкой, даже не глядя на дверь, и та захлопнулась с таким громким, маслянистым стуком, что у Гарри на миг заложило уши. Тишина в классе стала абсолютной. Даже Крэбб перестал жевать. Снегг быстрыми, размашистыми шагами прошёл к своему столу, и полы мантии взметались за ним, как чёрные крылья. Он не смотрел на учеников — во всяком случае, открыто, — но каждый в этом классе чувствовал на себе его взгляд. Тяжёлый, давящий, не оставляющий ни единого шанса спрятаться. Он остановился у кафедры, медленно обвёл класс взглядом — и на этот раз взгляд его задержался на Малфое, потом на Роне, потом снова на Малфое. Никто не шевелился. Даже Паркинсон перестала хихикать и сидела теперь тише воды ниже травы.

— В моём классе, — произнёс Снегг, и голос его — низкий, шипящий, ледяной — разнёсся под сводами без всякого усилия, — существуют только два правила: тишина и повиновение.

Он сделал паузу. Казалось, даже факелы перестали потрескивать.

— Мне нет дела до ваших междоусобиц, до ваших факультетских склок и до того, кто кому что сказал. Здесь вы будете молчать, слушать и делать то, что я скажу. — Он чуть склонил голову к плечу. — Тем, кому это не нравится, могу предложить немедленно покинуть класс и отправиться к директору с прошением об отчислении. Желающие есть?

Тишина.

— Очень хорошо.

Снегг развернулся к доске и взмахнул палочкой. На чёрной поверхности проступили золотистые буквы:

«Зельеварение — точная наука. Тот, кто не способен следовать инструкциям, не способен сварить зелье».

Он повернулся обратно и медленно прошёлся вдоль первого ряда. Его глаза скользили по лицам учеников — равнодушно, холодно, будто он оценивал не людей, а расходный материал. В руках у него появился список — длинный пергамент с фамилиями.

— Вы пришли сюда, — произнёс он, останавливаясь и устремив взгляд куда-то в пространство над головами, — в надежде научиться варить зелья. Но некоторые из вас, возможно, даже не представляют, что это такое. Зельеварение — это не махание палочкой и не бормотание бессмысленных заклинаний. Это тонкая наука, требующая терпения, точности и, — он сделал паузу, — уважения к ингредиентам.

Он продолжил движение, заложив руки за спину. Чёрная мантия волочилась по каменному полу, издавая лёгкий шелест.

— Я не потерплю бездельников, болтунов и тех, кто считает, что имя их семьи освобождает их от работы. — Он произнёс это без всякого выражения, но Малфой, сидевший в центре, почему-то побледнел и выпрямился ещё больше. — Здесь все равны. Все будут делать одно и то же. И все получат по заслугам.

Он дошёл до конца ряда, развернулся и снова зашагал обратно, теперь вдоль стола, где сидели гриффиндорцы. Гарри заметил, как Гермиона подалась вперёд, готовая в любой момент ответить на любой вопрос. Снегг остановился прямо перед ней, и на губах его мелькнула тень усмешки.

— Впрочем, возможно, некоторые из вас уже успели прочитать учебники. — Он чуть склонил голову, глядя на неё сверху вниз. — Что ж, это похвально. Но чтение и практика — разные вещи.

Он двинулся дальше и вдруг резко остановился. В классе повисла напряжённая тишина.

— Поттер!

Гарри вздрогнул, услышав свою фамилию. Снегг смотрел прямо на него — впервые за всё утро. Взгляд его был тяжёлым, испытующим, и Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Что получится, если смешать измельчённый корень асфоделя с настойкой полыни?

Гарри замер. Вопрос прозвучал неожиданно, но где-то в глубине памяти, на страницах «Азбуки зельеварения», которую он листал долгими августовскими вечерами в Паучьем тупике, всплыла нужная строка. Он выдохнул и, стараясь, чтобы голос звучал ровно, ответил:

— Получится очень сильное сонное зелье, сэр. Известное как «Напиток Живой Смерти».

В классе стало тихо — так тихо, что Гарри услышал, как где-то в углу потрескивает фитиль в масляной лампе. Снегг чуть приподнял бровь. Этого было достаточно, чтобы понять: ответ верный.

— А где, Поттер, вы стали бы искать безоар, если бы он вам понадобился?

Гарри не колебался ни секунды.

— В желудке козы, сэр. Безоар — это камень, который образуется там и служит противоядием от большинства ядов.

На лице Снегга не дрогнул ни один мускул. Он смотрел на Гарри в упор, и в чёрных глазах его читалось что-то сложное — смесь раздражения, вызванного сходством мальчика с Джеймсом Поттером, и невольного удовлетворения от того, что знаниями и упорством тот всё-таки пошёл в мать.

— И последнее, — голос Снегга упал почти до шёпота, но в тишине класса его слышали все. — В чём разница между клобуком монаха и волчьим аконитом?

Гарри выдержал паузу ровно настолько, чтобы не создалось впечатления, будто он заучил ответы наизусть. Хотя, по сути, так оно и было.

— Это одно и то же растение, сэр. Клобук монаха и волчий аконит — просто разные названия одного и того же растения, которое также известно как болиголов или борец.

На мгновение Гарри показалось, что в глазах Снегга мелькнуло нечто похожее на одобрение. Но тут же лицо профессора вновь стало непроницаемым. Он выдержал долгую паузу, и класс замер в ожидании.

— Пять баллов Слизерину, — бросил Снегг и отвернулся.

Гарри опустился на скамью и только тогда понял, что всё это время не дышал. Ладони его вспотели, сердце колотилось где-то в горле. Он ответил. Он ответил на все три вопроса. И получил баллы для своего факультета.

Краем глаза он заметил, как Гермиона смотрит на него с каким-то новым выражением — не то удивлённым, не то оценивающим. Рон, сидевший через стол, тоже уставился на Гарри, раскрыв рот. Малфой, напротив, побледнел ещё сильнее и зло засопел, уставившись в пустоту перед собой. Снегг тем временем вернулся к своему столу и обвёл класс взглядом.

— Сегодня вы будете варить простейшее зелье — от фурункулов. Рецепт на доске. Ингредиенты перед вами. Я не буду повторять инструкции дважды. Записывайте всё, что я говорю, если не хотите взорвать котёл вместе с соседями.

Он взмахнул палочкой, и на доске проявились ровные строки:

"ЗЕЛЬЕ ОТ ФУРУНКУЛОВ

— 4 драхмы сушёной крапивы;

— 2 змеиных зуба, истолчённых в порошок;

— 3 унции рогатого слизняка;

— 1 игла дикобраза".

— Приступайте, — бросил Снегг и замер у своего стола, наблюдая.

Класс зашумел. Заскрипели весы, зазвенели склянки, зашелестел пергамент. Гарри склонился над своим котлом, стараясь не отвлекаться. Он аккуратно отвесил крапиву, стараясь, чтобы на весах было ровно четыре драхмы, ни граммом больше. Пальцы его дрожали от напряжения, но он заставлял себя двигаться медленно и осторожно. Снегг бесшумно скользил между рядами, и Гарри спиной чувствовал его приближение. Вот он остановился возле Малфоя и, кажется, даже кивнул — одобрительно? — глядя, как тот ловко управляется со змеиными зубами. Вот прошёл мимо Гермионы, и та, поймав его взгляд, ещё быстрее застрочила в пергаменте, записывая каждое его слово.

— Кто может мне сказать, — раздался вдруг голос Снегга, и класс замер, — каково основное свойство настоя полыни, если добавить его в зелье до закипания?

Вопрос был обращён, кажется, ко всем, но Гарри заметил, как взгляд профессора скользнул по нему и остановился на ком-то другом. Рука Гермионы взметнулась вверх мгновенно.

— Да, мисс...?

— Грейнджер, профессор. — Гермиона даже привстала от нетерпения. — Настой полыни, добавленный до закипания, усиливает усыпляющие свойства зелья, но если превысить дозировку, он может вызвать галлюцинации. В «Тысяче магических трав и грибов» на странице...

— Достаточно, мисс Грейнджер, — перебил её Снегг, и в голосе его послышалась лёгкая насмешка. — Пять баллов Гриффиндору за эрудицию.

Гермиона села, сияя. Гарри мельком взглянул на неё и снова уткнулся в свой котёл.

Рядом с ним, за соседним столом, Рон Уизли отчаянно пытался совладать с весами, которые никак не желали показывать нужную цифру. Крапива сыпалась мимо чаши, змеиные зубы норовили укатиться под стол, а в котле уже что-то подозрительно дымилось, хотя до кипения было ещё далеко.

— Осторожнее, Уизли, — раздался над самым ухом Рона ледяной голос Снегга. — Если вы сейчас добавите слизняка, ваше зелье превратится в ядовитую жижу. Впрочем, возможно, это единственное, что у вас вообще получится сварить.

Рон побагровел и замер, боясь пошевелиться. Снегг стоял над ним, глядя на его потуги с холодным презрением, затем развернулся и пошёл дальше. Гарри краем глаза следил за профессором. Тот двигался бесшумно, появляясь то тут, то там, и каждое его слово, казалось, било точно в цель. Никого не обошёл его критический взгляд — ни гриффиндорцев, ни слизеринцев. Даже Малфой, гордо демонстрировавший свой почти идеальный отвар, получил короткое замечание о том, что перемешивать нужно по часовой стрелке, а не против.

— Поттер.

Голос раздался прямо над ухом. Гарри вздрогнул и поднял голову. Снегг стоял рядом, глядя в его котёл.

— Ваше зелье, — произнёс он бесстрастно, — не закипит никогда, если вы будете держать огонь на таком уровне. Прибавьте пламя. И следите за цветом — он должен стать сиреневым, а не бурым.

Гарри поспешно поправил горелку. Снегг ещё секунду постоял, глядя на него, и отошёл, не добавив ни слова. Мальчик перевёл дух. Замечание, но не унижение. Это было почти терпимо.

Он уже протянул руку к змеиным зубам, когда краем глаза заметил движение. Драко Малфой варил зелье за соседним столом — всего в паре шагов от Гарри. Платиноволосый блондин сделал вид, что поправляет весы, но пальцы его при этом незаметно скользнули к пузырьку с каким-то порошком и резко встряхнули его над котлом Поттера. Лёгкое облачко пыльцы опустилось прямо в зелье. Жидкость в котле мгновенно изменила цвет. Вместо ровного сиреневого оттенка она стала мутно-бурой, запузырилась и издала резкий запах гари. Гарри замер, глядя на испорченное зелье. Внутри всё похолодело.

— Поттер.

Голос Снегга раздался прямо над головой, и Гарри понял, что профессор уже стоит рядом. Тот смотрел в котёл с выражением холодного презрения.

— Неспособность контролировать процесс — верный признак идиота, — произнёс он ледяным тоном, растягивая слова. — Ваше зелье безнадёжно испорчено. Похоже, теоретические знания не всегда помогают на практике.

Он выдержал паузу, давая классу возможность насладиться моментом. Гарри слышал, как где-то сбоку хихикнула Паркинсон, как довольно хмыкнул Малфой.

— Пять баллов со Слизерина, — добавил Снегг, даже не повышая голоса, но от этого слова прозвучали особенно весомо. — И наказание, мистер Поттер. Два фута пергамента к следующему занятию. О причинах преждевременного закипания и появления осадка в зелье для извлечения фурункулов при нарушении последовательности добавления ингредиентов.

Он развернулся и пошёл дальше, даже не взглянув на Малфоя. Гарри стиснул зубы. Он знал, что это сделал Малфой. Знал, что профессор, скорее всего, тоже это видел. Но Снегг не искал виноватых. В его взгляде читалось: «Факт есть факт. В Слизерине важно не „кто“, а „что“. А „что“ — это неудача».

Гарри медленно выдохнул, заставляя себя успокоиться. Не обращая внимания на ухмылки, он быстро вылил испорченное зелье, сполоснул котёл и начал всё заново. Пальцы двигались чётко, без лишней суеты — годы жизни в доме Дурслей научили его не тратить время на пустые переживания. До конца урока оставалось ещё достаточно времени, и он был полон решимости успеть. Краем глаза он заметил, что Эвридика Лестрейндж, сидевшая через несколько столов, наблюдает за ним. В её взгляде не было сочувствия — только холодное, оценивающее любопытство. Она смотрела то на Гарри, то на довольно ухмыляющегося Малфоя, и на губах её играла всё та же странная улыбка. Урок тем временем шёл своим чередом. Гарри снова отвесил крапиву, истолок змеиные зубы, аккуратно добавил их в нужный момент. И тут краем глаза он заметил ещё одно странное движение. Эвридика Лестрейндж, сидевшая прямо за Гермионой Грейнджер, чуть наклонилась вперёд. Её губы беззвучно зашевелились, а пальцы под столом выписывали палочкой какие-то замысловатые узоры — быстрые, едва уловимые движения.

Гарри замер, не веря своим глазам. Под котлом Гермионы пламя вдруг резко взметнулось вверх, на мгновение став ярко-синим. Жидкость в котле вскипела мгновенно, выплеснулась через край, и густой чёрный дым ударил в лицо девочке. Гермиона вскрикнула, отшатнулась, и Гарри увидел, как кончики её каштановых волос почернели и задымились.

— Мисс Грейнджер! — раздался ледяной голос Снегга. Он уже стоял рядом, глядя на испорченное зелье. — Что случилось?

Гермиона, кашляя и вытирая слёзы, растерянно смотрела на свой котёл.

— Я… я не знаю, профессор. Пламя вдруг стало очень сильным, я ничего не делала…

Снегг прищурился, оглядывая горелку и котёл. Гарри перевёл взгляд на Эвридику. Та сидела с абсолютно невозмутимым лицом, уставившись в свой пергамент, и лишь на губах её играла всё та же странная, удовлетворённая улыбка.

— Небрежность, мисс Грейнджер, — холодно произнёс Снегг. — Вы не следили за огнём. Два балла с Гриффиндора. Начните заново.

Гермиона, бледная от обиды и несправедливости, принялась собирать новые ингредиенты. Гарри смотрел на Эвридику. Та даже не взглянула в его сторону, но он был уверен: она знает, что он всё видел. Их взгляды на миг встретились — и в тёмно-синих глазах мелькнуло что-то похожее на вызов. «Ну и что ты сделаешь?» — словно говорил этот взгляд. Гарри ничего не сделал. Он молча отвернулся и продолжил варить своё зелье. Но мысль о том, что только что произошло, засела в голове глубокой занозой. Эвридика Лестрейндж только что намеренно испортила зелье Гермионе. И сделала это так ловко, что никто, кроме Гарри, не заметил. Зачем? Что ей сделала Гермиона? Вопросов становилось всё больше. Ответов не было.

Когда до конца урока оставалось совсем немного, зелье Гарри наконец приобрело тот самый ровный сиреневый оттенок. Он аккуратно перелил его в склянку и перевёл дух — успел.

Снегг, пройдясь между рядами, бросил беглый взгляд на котлы и, кажется, остался доволен — по крайней мере, новых взрывов не случилось.

— Запишите домашнее задание, — произнёс он, останавливаясь у своего стола. — Два фута пергамента о способах стабилизации зелий при добавлении кислотных ингредиентов. Сдать к следующему занятию.

Класс зашуршал пергаментами. Гарри торопливо записал задание, стараясь не пропустить ни слова.

— Можете быть свободны, — бросил Снегг и отвернулся к своим склянкам, давая понять, что урок окончен.

Ученики хлынули к выходу. Гарри собрал свои вещи и, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, направился к двери. Он чувствовал на себе взгляды — любопытные, насмешливые, равнодушные. Малфой что-то шепнул Паркинсон, и та хихикнула, глядя ему вслед.

Гарри вышел в коридор и глубоко вдохнул. Воздух здесь, в подземельях, был всё таким же тяжёлым, но после класса Снегга он казался почти свежим. Каменные ступени вели наверх, к свету, и Гарри медленно побрёл по ним, перебирая в памяти события этого бесконечного урока. Снегг… его вопросы, его пристальный взгляд, то странное одобрение, смешанное с привычным презрением. Малфой, с его подлой выходкой, которая осталась безнаказанной. И Эвридика Лестрейндж — холодная, загадочная, опасная. Она сидела сейчас где-то там, позади, возможно, всё ещё улыбалась своей странной улыбкой, но Гарри знал: он увидел нечто, что другие не заметили. Она не просто испортила зелье — она бросила вызов. Гермионе? Всему классу? Или, может быть, самому Гарри? Вопросы роились в голове, не находя ответа. Гарри понимал одно: этот первый день в Хогвартсе, первый урок зельеварения, открыл перед ним не только мир магии, но и мир тайн, скрытых под поверхностью. И, кажется, он только начал понимать, насколько глубок этот омут. Он вышел из подземелий и направился в сторону Большого зала, где его ждал обед. А после — библиотека. Потому что сейчас ему нужно было не только разобраться в домашнем задании, но и попытаться осмыслить всё, что произошло. И, может быть, понять, кто такая на самом деле Эвридика Лестрейндж и чего она добивается. Гарри чувствовал: этот день запомнится надолго. И, кажется, впереди его ждёт гораздо больше, чем просто учёба.