Испытание Воина (гет)

Эодред сидела в деревянной кадке, наполненной тёплой водой, почти по самую шею. Она казалась измождённой — за год странствий по дорогам пропиталась запахом пыли, копоти костров и горечью дурных воспоминаний. Её короткие, чёрные волосы прядями падали на лоб, а тёмные круги под глазами говорили о том, что она давно не знала ни спокойного сна, ни домашнего уюта. Молодая служанка, осторожная и скромная девушка лет семнадцати, тихо умасливала тряпку в ароматном масле и подносила к плечам хозяйки. Но прикоснуться решалась не сразу — что-то в Эодред заставляло её медлить, словно боясь потревожить раны. Но не те раны, что виднелись на теле и уже начинали затягиваться, а те, что таились глубоко в душе.

За это время Эодред оставалась неподвижной. В голове была пустота, словно выжженная беспощадным солнцем степей. На сердце лежал холод. Всё осталось там, у ступеней Медусельда: толпа людей, склонивших колени перед её отцом. Она видела, как Боромир опустил голову в знак уважения, а Арагорн преклонил колено. Но в памяти отпечаталось другое — ищущий взгляд родителя, блуждающий по толпе в поисках фигуры, что исчезла в тот самый миг, когда король наконец сбросил с себя морок, и его вопрос, полный боли и тайного понимания:

— Где Теодред? Где мой сын?

В памяти всплыл и голос её сестры, такой тихий и робкий. Она сжала плечо Эодред, приблизилась к самому уху и прошептала, прерываясь:

— Сожалею… наш брат… Эомер нашёл его у брода Изена неделю назад. Раны были тяжёлыми… слишком тяжёлыми…

В этот миг в груди Эодред как будто раздался треск: её сердце вновь разбивалось на миллион осколков. Она помнила взгляд сестры — испуганный, полный опасения, будто та боялась, что Эодред сломается прямо там. Помнила, как она переместила руку с её плеча, сжав холодную, дрожащую ладонь. Тогда в глазах защипало точно так же, как щипало сейчас, но тогда она не позволила себе плакать. Не выдержав нахлынувшей муки, Эодред, сжавшись и слегка повернувшись, настолько, насколько позволяла круглая кадка, резко опустила голову под воду, откидываясь и уходя в глубину до самых волос. Служанка вздрогнула и ахнула, разжав пальцы — тряпка тут же упала в воду, вызвав небольшую рябь на поверхности.

Под водой Эодред крепко зажмурила глаза, выпуская тонкие потоки воздуха и давая волю немому крику. Внутри неё звучала тихая мольба, обращённая то ли к звёздам, то ли к далёким богам:

“Ты говорила, она помогает… Говорила, что слышит…”

Её мать, Сигрид, всегда особо почитала природу и предков — это была старая традиция роханцев, но было не только это. Сигрид привезла с собой нечто иное, может, с южных земель, откуда, вероятно, шли корни её смоляных волос. В самые тёмные минуты она молилась Вардe, Звёздной королеве. После смерти матери Эодред унаследовала и эти обычаи, и чёрный цвет волос, часто отмечаемый соседями как редкий для Рохана.

Статуя Варды стояла в укромном уголке дворцового сада, под старым раскидистым деревом, куда редко забредали люди. Эодред провела у её подножия почти всю ночь накануне рассвета: на коленях, заливаясь горючими слезами. Она рыдала без остановки, задыхаясь, пока не иссякли все силы. А когда настало время вновь взглянуть на тело Теодреда, уже не могла выдавить из себя ни единой слезинки — ровно так же, как пятнадцать лет назад на похоронах своей матери.

Эовин, рыдая, исполнила протяжную песнь скорби на родном языке, полную печального величия Рохана. Эодред слышала каждую ноту, каждый надрыв в голосе сестры, но её собственное сердце молчало — оно уже достигло предела боли, за которым не существовало ничего. Тело Теодреда лежало на высоком погребальном ложе, накрытое полотном цвета спелой пшеницы и украшенное тонкой вышивкой; на голове у него покоился венок из сухих трав, символ последней дороги Рохиррим. Толпа скорбящих в составе родичей и воинов рассредоточилась по кругу, чтобы увидеть, как наследника прощают по старинному ритуалу. Эодред подошла только один раз — таково было требование обычая. Наклонившись над холодным лицом брата, она коснулась губами его лба и прошептала едва слышно:

— Они заплатят за это, Теодред. Они заплатят…

Сердце сжалось, дыхание перехватило, будто зажало горло со всех сторон. Тогда, на похоронах, она ощутила тот же жгучий спазм, но это был почти мираж — эмоции, заторможенные в душе, не прорвавшиеся наружу. Сейчас же — в кадке — ей на миг действительно не хватило воздуха, и жжение в груди стало невообразимо реальным. Она раскрыла глаза и, будто всплывая из тёмной бездны, резко вынырнула на поверхность.

Вода обрушилась вниз каскадом, отросшие пряди волос облепили лицо, закрывая глаза. Она судорожно вдохнула, разрывая тишину резким, почти отчаянным всхлипом. Лёгкие, наконец, наполнившись воздухом, горели. Эодред откинулась назад, вцепившись пальцами в края круглой кадки и рассыпая капли воды на пол. Служанка, будто очнувшись, поспешила поднять тряпку из воды, осторожно отжала её, позволяя каплям с глухим звуком падать обратно в кадку. Затем она бережно убрала мокрые пряди с лица хозяйки и начала мягко обтирать её плечи, двигаясь осторожно, как будто боялась потревожить её мысли.

— Моя госпожа... Ваши косы...

Девушка держалась на расстоянии, словно понимая, что каждое прикосновение — это риск вызвать бурю эмоций.

— Отрастут… — тихо ответила Эодред, её голос звучал глухо и устало. Она не повернулась, её взгляд был устремлён в одну точку на стене, будто она видела там что-то, скрытое от других.

Служанка продолжила свою работу, промывая волосы хозяйки, намыливая их густой, ароматной пеной. Она старалась не смотреть на лицо Эодред, видя в нём то, что не под силу понять юной девушке, прожившей жизнь в пределах замковых стен. Казалось, каждая прядь волос хранила в себе тяжесть её пути, и каждое движение тряпкой было попыткой стереть хотя бы часть этой боли.

Эодред закрыла глаза. Мыльная пена стекала по её волосам, оставляя после себя запах полевых трав и чего-то едва уловимого, напоминающего о доме. Дом... Это слово потеряло своё значение задолго до смерти Теодреда. Когда тьма начала сгущаться над Медусельдом, когда ядовитый шёпот Гримы Червеуста отравлял разум их отца день за днём, превращая некогда могучего правителя в безвольную тень. Его елейные речи, словно паутина, оплетали замок, делая воздух спёртым, а стены — чужими. Тогда дом сузился до одного человека — Теодреда, единственного, кто оставался прежним. А теперь... теперь его имя пульсировало в её голове подобно удару погребального гонга, не давая ни покоя, ни забвения.

Тяжелые капли воды продолжали стекать по её коже, оставляя за собой холодные дорожки. В этот момент она почти физически ощущала, как вода смывает не только пыль дорог, но и часть той тяжести, что сковывала её душу последние месяцы. Однако боль утраты, словно выжженное клеймо, оставалась неизменной.

— Простите… если я слишком груба, — тихо проговорила служанка, видимо, почувствовав напряжение своей хозяйки.

Эодред чуть приподняла голову, её губы дрогнули в слабой усмешке.

— Ты не груба. Я… просто… так долго не ощущала этого. Заботы, — добавила она спустя мгновение. В её голосе было что-то странное, почти рассеянное, словно она не знала, что на самом деле говорит. — Делай своё дело.

Служанка кивнула, но её руки замерли на миг. Вода успела остыть, тонкие струйки стекали по плечам Эодред, оставляя за собой прохладный след. Она быстро ополоснула волосы, а затем взяла чистую ткань, чтобы промокнуть ими волосы хозяйки.

— Моя госпожа… может, вам стоит отдохнуть? — робко предложила девушка.

Эодред открыла глаза и на мгновение посмотрела на служанку. В её взгляде мелькнула что-то напоминающее благодарность, но слишком слабое, чтобы стать словами.

— Нет… нет… Нужно быть сильной, — прошептала она себе, а может, и не ей вовсе она провела рукой по лицу и вздохнула, — Скажи, что тут было пока меня не было, Лин?

Служанка на мгновение замялась, опуская взгляд на свои руки, всё ещё держащие влажную ткань.

— В замке всё было... иначе без вас, моя госпожа, — начала Лин тихо, словно подбирая каждое слово и старательно избегая упоминания некоторых деталей. — Первые месяцы искали вас... Лорд Теодред…

Служанка замолчала, нервно теребя край полотенца. Упоминание имени Теодреда заставило Эодред вздрогнуть, а её пальцы до побеления костяшек сжались на краю кадки. Лин осеклась, поняв, что невольно коснулась слишком свежей раны.

— Говори дальше, — произнесла Эодред с едва скрываемой дрожью в голосе, не поворачивая головы и крепче сжимая пальцами край кадки, словно готовясь к тяжести слов, которые ей предстояло услышать.

— Ваши братья… они искали вас...

— Братья? — Эодред верила в то, что Теодред мог искать свою "дикарку"-сестру, но чтобы младший брат... Эомер тоже участвовал в поисках — это казалось почти невероятным. Их отношения всегда были натянутыми: он смотрел на неё с едва скрываемым презрением, как на живое напоминание о позоре их семьи. Ведь каждый, кто видел её чёрные как смоль волосы, так непохожие на золотистые локоны настоящих рохиррим, знал — она дочь куртизанки, бастард, которого их отец по какой-то прихоти признал своим. Возможно, именно поэтому новость о его участии в поисках казалась такой невероятной.

— Да, госпожа. — Лин немного выпрямилась, словно собиралась сказать что-то важное. — Когда вернулась ваша лошадь, одна, без седока… это сильно ударило по Лорду Эомеру. Он отказался верить, что вы могли погибнуть. Он искал без устали. Они оба искали.

Эодред нахмурилась.

— Что он сказал? — спросила она холодно, но её голос все еще едва слышно дрожал.

— Ничего, госпожа. Лорд Эомер никогда не говорит о том, что чувствует. Но… он изменился. Стал ещё суровее. Ещё более требовательным к себе и другим. Он постоянно был в дороге, разыскивая вас. Наши люди говорили, что он почти не спал. — Лин опустила глаза. — А ваша лошадь… она была истощена, но вернулась. И он лично ухаживал за ней. И до сих пор следит за ней в конюшне. Каждый день приходит, чтобы проверить, как она. Говорят, иногда его видели разговаривающим с ней, словно надеясь, что животное сможет рассказать о том, что случилось с вами.

Эодред закрыла глаза. Её сердце болезненно сжалось. Она представила Эомера, мрачного и молчаливого, склонённого над лошадью, пытающегося справиться с эмоциями, которые никогда не осмеливался показать.

— А ваша сестра… Леди Эовин… Она хранила вашу комнату нетронутой. Следила, чтобы всё оставалось как было. Каждый день свежие цветы на столе… — голос Лин дрогнул Эодред посмотрела на стол, заметив наконец аккуратно составленный букет сухоцветов в простой глиняной вазе. Засушенные стебли белого вереска и последние сохранившиеся с осени полевые травы, собранные, должно быть, специально для неё, наполняли комнату едва уловимым ароматом увядшей зелени. Их вид странно кольнул сердце — как она могла не заметить раньше это букет?

— Что ещё? — спросила она, её голос звучал как натянутая струна, но в нём слышалось желание говорить, говорить о чём угодно, лишь бы не дать тишине заполнить пространство, где могли притаиться непрошеные мысли. — Что говорят?

Лин замялась, потом сжала руки перед собой.

— Они… они говорят о том, как вы вернулись, госпожа. Многие думали, что вы мертвы. А теперь… теперь не знают, что думать.

Эодред вздохнула, усмехнувшись.

— Что бастард всё-таки дотянулся до трона? — произнесла она с горечью, прикрыв глаза. Лин дёрнулась, словно от удара, и быстро замотала головой.

— Нет, моя госпожа! — воскликнула Лин с неожиданной горячностью. — Люди говорят о том, как вы изменились. О том, что вы привели Гэндальфа Белого и помогли освободить Рохан от тёмных чар Сарумана. О том, как вы спасли короля. Вы спасли нас, Рохан и… его народ.

Эодред молчала, не зная, что ответить на эти слова. Она не чувствовала себя героиней, которую описывала Лин. Зачерпывая воду и выливая её обратно в кадку, она погрузилась в глубокие размышления о своих истинных мотивах, о тех сокровенных причинах, в которых даже самой себе было мучительно стыдно признаться. В глубине души она понимала — все её действия, все решения и жертвы были продиктованы не высокими идеалами служения народу, не священным долгом перед Роханом, не клятвой верности королю и даже не дочерней преданностью отцу... Каждый её шаг, каждое принятое решение было продиктовано глубоко личным, почти эгоистичным стремлением. Она делала это для себя.

В её памяти всё ещё жила та беззаботная улыбка брата, которая теперь казалась далёким воспоминанием из другой жизни. Теперь же, как бы она ни пыталась спрятаться за светлыми воспоминаниями о прежних днях, перед её глазами вновь и вновь возникал образ сломленного мужчины, согнувшегося под тяжестью невыносимого бремени ответственности и долга. Она старалась помнить только счастливые моменты, когда вся семья была вместе, но реальность безжалостно врывалась в её сознание, не позволяя больше прятаться за пеленой забвения. И она была готова пройти через любые испытания, преодолеть любые преграды, вынести любые лишения, лишь бы обратить это в реальность, лишь бы вернуть себе того прежнего Теодреда. Вернуть себе брата. Это желание, эта потребность были настолько глубоко личными, настолько сосредоточенными на собственных чувствах, что она не могла это больше отрицать.

— Всё, что я делала — исключительно для себя и только для себя... — она подняла глаза на Лин, и в её взгляде читалась мучительная внутренняя борьба. — Без морока Белого Мага и без Гримы я следовала кривой тропой всё это время по своей воле, движимая не благородными помыслами, а лишь собственными желаниями. Каждый мой шаг, каждое решение было продиктовано стремлением вернуть то, что я считала своим. И... наверное, это и есть моя кара за такое себялюбие, за то, что посмела думать, будто могу владеть чьей-то душой.. Смерть Теодреда — вот цена моей гордыни, — прошептала она, и опустила голову.

Лин стояла молча, не зная, что сказать. В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь тихим плеском воды. Наконец, служанка осторожно коснулась плеча Эодред, желая утешить свою госпожу. Её прикосновение было мягким и осторожным, словно к раненой птице. Она хотела что-то сказать, но не находила правильных слов, способных облегчить боль своей госпожи.

— Довольно, Лин, ты меня до дыр сотрешь, — произнесла Эодред, отстраняясь от служанки.

Эодред встала из кадки, осторожно переступив через бортик и опустив босые ноги на шершавые бревенчатые доски пола. Вода стекала с её тела тонкими струйками, оставляя лёгкий пар на прохладном воздухе комнаты. Лин тут же подскочила, накидывая на неё мягкий халат. Ткань была простая, но тёплая, сшитая из местного льна. Эодред слегка передёрнула плечами, привыкая к её прикосновению.

На стуле рядом с кадкой лежало платье, аккуратно разложенное и тщательно подготовленное. Оно было из тонкого, практичного серого полотна с минимальной отделкой. Такое, которое любила Эодред: свободное, не стесняющее движений, без лишних украшений. Она мельком взглянула на него и качнула головой. Она знала путь, правильный путь. Теперь знала.

— Убери это. Достань другое, — коротко сказала она, поднимая руку, чтобы снять с лица прилипшую прядь.

Лин замерла, её глаза удивлённо расширились, но она быстро кивнула, поняв, что госпожа серьёзна. Она подошла к сундуку, открыла его крышку и начала рыться в сложенных тканях, как ни странно служанка видимо поняла какое платье хотела ее госпожа.

Оно всегда выглядело как-то неуместно для Эодред, в прочем как и большинство ее платьев, слишком пышным, слишком роскошным. Ткань глубокого ольхового цвета отливала лёгким блеском на свету. На длинных рукавах и по подолу шла тонкая вышивка золотой нитью: лошади в галопе сменялись узорами, напоминающими роханские стяги. У горловины вышивка утончённо перетекала в кольца, будто венчая её лицо своеобразной короной. Несмотря на богатое убранство, юбка была искусно скроена со складками, позволяющими свободно сесть в седло — как и подобает одеянию знатной дамы Рохана, где даже в самых роскошных нарядах никогда не забывали о верховой езде. И всё же это платье предназначалось для торжеств, для великого двора, а не для «дикарки».

Эодред остановилась, её взгляд задержался на своем отражении высоком зеркале, что стояло у стены. Отражение показывало ей незнакомку — бледную, измождённую, с тёмными кругами под глазами.

Воспоминания нахлынули, как порыв ветра, вновь и вновь напоминая о Теодреде. Он всегда заставлял её носить такие платья, несмотря на её протесты.

— Что, больше не «дикарка»? — всплыла в памяти её язвительная реплика, которую она кидала ему каждый раз, когда он настаивал.

Он тогда качал головой и улыбался, с той мягкой терпимостью, которую редко кто видел.

— Нет, всё ещё «дикарка». Но уже ближе к дочери короля, — отвечал он, поправляя её непослушные волосы, которые так и нравились выбиться из толстой косы.

— Ты хотел сказать к бастарду короля? — уточняла она, прищурив глаза.

— Нет. Дочери, — говорил он твёрдо, с теплом в голосе, которое всегда сбивало её с толку.

Лин чихнула, едва прикрывая рот рукой, когда захлопнула крышку сундука. Эодред подняла на неё взгляд, отметив её слегка смущённое лицо.

— Простите, госпожа… Это пыль. Платье давно лежало здесь, — пробормотала она.

— Ничего. Надеюсь, оно того стоит, — тихо ответила Эодред, глядя на блестящую вышивку. Её голос звучал непривычно мягко, словно она говорила не с Лин, а с самой собой, — Слишком долго я прятала тревожные мысли... слишком долго боялась признаться даже самой себе, что Саруман... — она вздохнула и провела рукой по платью которое Лин положила перед ней, ощущая под пальцами мягкость дорогой ткани. Вышивка поблескивала в свете, падающем из окна, напоминая ей о тех временах, когда она считала такие наряды оковами своей свободы. Теперь же каждый стежок золотой нити казался нитью памяти, связывающей её с братом. — Слишком долго позволяла себе быть слепой к его истинной природе, к тому злу, что он нёс в наши земли. Но теперь... теперь я стану достойной памяти своего брата. Я больше не позволю себе закрывать глаза на истину, какой бы горькой она ни была

Она глубоко вздохнула и бросила взгляд на Лин, что всё ещё стояла рядом, опустив глаза и сжимая в руках полотенце. Служанка, казалось, затаила дыхание, не зная, как сейчас поведёт себя госпожа.

— Помоги мне, — тихо сказала Эодред, коротко кивнув на платье.

Лин ожила, быстро отложила полотенце и вновь приблизилась к хозяйке. Она осторожно подошла к Эодред, взяв в руки халат, чтобы помочь ей снять его. Движения девушки были плавными, словно она боялась потревожить раны на теле своей госпожи. Эодред молча стояла, позволяя ей действовать. Ткань медленно соскользнула с её плеч, обнажая бледную кожу с заметными следами битвы.

Лин не смогла скрыть, как её взгляд на мгновение задержался на длинном порезе, который шёл от пупка до груди. Рана уже почти зажила, покрывшись тонкой коркой, но от тепла и влаги из неё всё ещё сочилась сукровица, оставляя светлые дорожки на коже. На правой руке порез был гораздо глубже. Повязка на ней выглядела неопрятно, местами пропитавшись кровью и мазью. Боль, которую Эодред явно старалась скрыть, угадывалась в её сдержанных движениях.

— Больно было, госпожа? — робко спросила Лин, осторожно коснувшись её плеча, чтобы подать первый слой платья.

Эодред взглянула на неё через плечо. Её лицо оставалось невозмутимым, но глаза выражали усталость.

— Было. И всё ещё есть, — ответила она спокойно, чуть помедлив, добавила: — Но я привыкла.

Лин кивнула, больше не осмеливаясь задавать вопросов. Она подняла первый слой — лёгкую нижнюю сорочку из тонкого белого льна, которая обволакивала тело, словно второе дыхание. Затем добавила плотный корсет, стягивая его мягкими ремнями, чтобы платье сидело ровно.

— Если вдруг будет слишком туго… — начала Лин,затягивая ремни с предельной осторожностью, стараясь не задеть раны, но Эодред покачала головой

— Оставь, как есть.

Следующим был длинный нижний юбочный слой, который Лин подняла и закрепила на талии. Затем она осторожно взяла тяжёлое платье, раскладывая его на стуле, чтобы не помять. Лин помогла Эодред просунуть руки в длинные рукава и аккуратно расправила складки, следя, чтобы ткань не потревожила раны.

— Ещё немного, госпожа, — тихо сказала Лин, закрепляя застёжки на спине и поправляя пояс.

Эодред посмотрела на себя в зеркало. Платье сидело идеально, подчёркивая её стать и делая её похожей на ту, кем её когда-то хотели видеть: благородной дочерью короля. Но её взгляд был холодным, а выражение лица — отстранённым.

На миг ей почудилось, что за её спиной стоит Теодред, такой, каким она помнила его в светлые времена: уверенный, отчаянно скрывающий улыбку, но с лёгкой насмешкой во взгляде которая его выдавала, всегда готовый поддержать и защитить. Казалось, вот сейчас он поправит ей волосы или кинет шутливое замечание о том, как непривычно видеть свою «дикарку»-сестру в роскоши. Но в комнате, отражаемой зеркалом, был лишь призрак воспоминаний.

— Красиво, — пробормотала Лин, опустив глаза, словно боясь встретиться с её взглядом.

— Красиво… — повторила Эодред, но в её голосе слышалась горечь, — Благодарю.

Наступила короткая пауза. Лин смотрела на Эодред с сочувствием и почтительной настороженностью. Казалось, вся хрупкая тишина замерла между ними, пропитывая воздух ощущением чего-то неотвратимого.

— Довольно, — произнесла Эодред, слегка поворачиваясь к двери. — Мне нужно идти.

— Вы… пойдёте к королю? — неуверенно спросила Лин, сжимая руки на груди. Ведь госпожа только недавно вернулась, почти не отдохнула, не поела толком за эти дни, а уже в этом роскошном одеянии собирается покидать покои.

— Нет, — покачала головой Эодред. — Не сейчас. Сначала… — она осеклась, явно обдумывая ответ, — У меня есть дела. И… — она помедлила, — Есть и для тебя поручение.

Эодред на мгновение застыла, её взгляд устремился куда-то вдаль, словно она уже видела перед собой не комнату, а то, что собиралась сделать. Внутри неё боролись две половины её натуры: благородная дочь короля, знающая традиции и песни высоких чертогов, и та другая — дикарка, унаследовавшая от матери простые, но глубокие обычаи, где почтить мёртвых означало соединиться с природой и вложить душу в каждое действие.

Служанка замерла, не осмеливаясь прерывать её размышления. Эодред прошлась по комнате, словно собираясь с мыслями, затем остановилась перед деревянным сундуком у стены и открыла его. Её руки пробежались по мелким предметам внутри, пока она не нашла небольшой кусок дерева — обломок толстой ветви, гладкий и немного сучковатый.

— Это то, что нужно, — пробормотала она себе под нос, затем подняла голову к Лин. — Ты знаешь, где взять травы… ладанник, можжевельник, тысячелистник? Сейчас зима мне не найти их в полях…

Лин кивнула, хотя её лицо выражало удивление.

— Разве вы… — начала она, но осеклась, встретившись с твёрдым взглядом Эодред.

— Ступай. И если в деревне спросят, скажи, что это для меня, — её голос стал чуть мягче, но оставался строгим. — В общем, сама лучше меня знаешь.

Лин поклонилась, но задержалась на месте.

— Госпожа… — произнесла она осторожно. — Я думаю… лорд Теодред оценил бы это.

Эодред на мгновение замерла. Её взгляд был отстранённым, словно она погружалась в воспоминания. Затем она чуть качнула головой и усмехнулась, но горько.

— Он бы назвал меня дикаркой и посмеялся бы. Но… он бы понял, — тихо сказала она, её голос звучал странно глухо.

Служанка поклонилась снова и поспешила выйти, оставив Эодред наедине с куском дерева в руке. Она провела пальцами по его поверхности, почувствовав шероховатую текстуру под кончиками пальцев. В её голове уже складывался образ того, что она сделает: амулет с вырезанным символом защиты, который можно будет сжечь вместе с травами, отпуская душу Теодреда к звёздам.

Мысли метались, толкая её к тому, чтобы достать нож и начать, но сейчас некогда: были дела неотложные, и от них зависело многое.

Она сунула деревяшку во внутренний карман плаща и, непривычным для себя жестом, аккуратно расправила каждую складку ткани, прежде чем выйти из покоев. Раньше она просто набросила бы плащ как придётся, но сейчас каждое движение было выверенным, словно она примеряла на себя новую роль. В коридорах дворца порой царила тишина, порой слышался гул шагов и приглушённые разговоры: в Рохане бурлила новая жизнь после снятия морока, и всё равно над Медусельдом витал дух невосполнимой потери. Стражники, замечая её, вытягивались по стойке смирно — ни один не остановил «дикарку», ведь теперь она была не просто дочерью короля, но и той, что вернулась в самый тяжёлый час и принесла Рохану надежду.

Кузнец Тордред нашёлся там, где и всегда, — в глубине полутёмной кузни. Его морщинистое лицо, освещенное отблесками пламени, просияло при виде вошедшей. Он явно слышал рассказы о её возвращении и подвигах, но до конца не верил, пока не увидел своими глазами. В каменном очаге полыхало пламя, оживляемое ритмичными взмахами кузнечного меха. Густой жар окутывал помещение, пропитанное запахом раскалённого металла и угля. Стены, давние свидетели грома молотов, отражали удары и искры, словно заговаривая с каждым вошедшим, а старый кузнец, на миг забыв о работе, не мог оторвать взгляда от той, кого не видел столько времени.

— Було… — позвал старик, оборачиваясь, но осёкся, заметив, в каком одеянии она явилась.

Эодред невольно улыбнулась, хотя в груди всё ещё ныла тоска по Теодреду. Брат всегда подшучивал над тем, как этот простой деревенский кузнец, которого она когда-то привела из родной деревни матери, упрямо продолжал называть её "булочкой". Детская пухлость давно исчезла с её лица, но прозвище осталось, как и привычка проводить время в кузне. Теодред часто заставал её там — дочь короля, пусть и бастарда, с засученными рукавами помогала старому мастеру. "Моя сестра-дикарка," — говорил он с усмешкой, но в его голосе всегда звучала нежность.

Воспоминания кольнули острой болью. Теодред больше никогда не увидит её здесь, не будет дразнить за простые привычки. Но эта кузня, этот запах угля и железа, этот старик, по-прежнему видевший в ней ту маленькую девочку из деревни — всё это оставалось частью её души, которую она не собиралась терять.

— Всё в порядке, Тордред, — сказала она, улыбаясь и подняв глаза вверх, стараясь сдержать слёзы. Вздохнув, она перевела взгляд на кузнеца и взяла его руки в свои, не обращая внимания на грязь и копоть — это её никогда не смущало. — Зови меня «булочкой», раз уж привык. Расскажу обо всём потом, но сейчас у меня дело.

— Говори, булочка, что тебе надобно? — хмуро поинтересовался кузнец, на миг отпустив её руки, чтобы вытереть о передник мозолистые пальцы. В его голосе, произносящем привычное "булочка", слышалось легкое замешательство — эта статная женщина в богатом платье, с решительным взглядом, казалась такой непохожей на ту девочку, что когда-то бегала по его кузне.

— Мне нужен меч. Новый. Как можно скорее.

Он прищурился, переводя взгляд на эльфийское оружие у неё на поясе: тонкий клинок с изящными узорами, дар из Лотлориэна.

— Но у тебя уже есть клинок... Эльфы создают такие вещи, что даже в лучшие свои годы мои руки не были способны на подобную красоту, как у тебя на поясе, — сказал он, качая головой. — Я могу выковать смертоносный меч, достойный руки королевского рода. Но такого изящества мне не достичь.

Эодред машинально коснулась рукояти меча — она даже не заметила, как по привычке пристегнула его к поясу перед выходом. Золото тускло блеснуло в полумраке кузни. Да, этот клинок служил ей верно все это время. Но теперь... теперь она чувствовала, что нужна ещё одна сталь — для иного пути, для иной руки. И неизвестно, успеет ли он выковать её вовремя.

— Действительно есть, — согласилась она негромко. — Но это другой случай. Я хочу, чтобы он был… — она замолчала, подбирая слова, — Чтобы отражал… нашу силу. Силу Рохана.

Она подробно описала кузнецу, какой именно меч ей нужен, тщательно подбирая слова и намеренно избегая некоторых деталей. Было видно, что за этим заказом кроется нечто большее, чем просто желание получить новое оружие. Закончив объяснения, она добавила с нескрываемой тревогой в голосе:

— И времени у меня совсем мало. Очень мало.

Кузнец поджал губы и оглядел свою кузню. В углу стояли заготовки клинков разной длины и ширины, несколько недоделанных мечей и кинжалов. Он постучал пальцами по наковальне, будто оценивая свои ресурсы.

— Это не простая задача, булочка. Даже если я потрачу все дни напролёт, мне нужно как минимум пять, а лучше семь дней. Хороший меч не делается в спешке. Ты же знаешь.

Эодред нервно провела пальцами по эфесу своего клинка, её взгляд метнулся к раскаленному горну, где металлические заготовки мерцали оранжевым светом.

— Но у меня нет пяти дней, Тордред. — Её голос был холодным, но в нём ощущалось внутреннее напряжение. — У меня есть два. Я надеюсь, что есть...

Кузнец нахмурился, покачав головой.

— Два дня? Ты просишь невозможного. Даже если я начну прямо сейчас, я не смогу довести его до того вида, которого он заслуживает.

Эодред шагнула ближе, опираясь руками на деревянный стол у наковальни. Её взгляд был настойчивым, почти умоляющим.

— Я не прошу изящества, Тордред. Я прошу силы. Пусть он будет простым, лаконичным. Мне нужен меч, который сможет выдержать бой. Остальное не имеет значения.

Старик глубоко вздохнул, вновь оглядывая кузню. Его взгляд задержался на старой заготовке, покоящейся в углу — длинной полосе стали, которую он откладывал для особого случая.

— У меня есть одна заготовка, — сказал он наконец, потирая подбородок. — Это сократит время. Но всё равно… два дня — это почти ничего.

— Пожалуйста, — произнесла Эодред. Она опустила взгляд, на мгновение её лицо стало мягче. — Ты всегда помогал мне, Тордред. Не откажи мне и сейчас.

Старик задумчиво посмотрел на неё, затем тяжело кивнул.

— Ладно. Два дня. Но меч будет только закален и выправлен. Без украшений, без лишних деталей. Только клинок, рукоять и гарда.

— Этого достаточно, — быстро ответила она, её голос наполнился решимостью.

Эодред ответила лишь коротким кивком и повернулась к выходу. За спиной слышались удары кузнечного молота, постепенно сливающиеся с тревожным стуком её сердца. Она не знала, каково будет вернуться сюда и увидеть — успел Тордред или нет. И если успел, то не станет ли его меч всего лишь бесполезным поздним даром?

В дверях она на миг остановилась и, уже не оборачиваясь, сказала:

— Спасибо.

Тордред оторвался от работы, вытер пот со лба тыльной стороной ладони и склонил голову:

— Возвращайтесь завтра, госпожа, покажу, что получается.

Она улыбнулась. "Госпожа..." — мысли унеслись к Теодреду. "Я знаю путь, и я буду достойна, брат." Эти мысли смешивались в один поток с другими, более тревожными. Долгие странствия научили её — промедление порой губительно. Она лишь надеялась, что Тордред не подведёт: слишком многое зависело от того, сумеет ли он выковать клинок вовремя.