Amethyst: пай-миниатюры (гет)

Оригинал: https://portkey-archive.org/story/7552 · Опубликовано: 09.08.2007

Рейтинг: R · Жанры: Романтика · Канон: книги 1-5 · Пейринг: Гарри/Гермиона

Саммари: Действие после «Ордена Феникса»: каким Гарри должен был быть в начале «Принца-полукровки» и как должна была отреагировать Гермиона.

* * *

— Гарри? — нерешительно позвала она, ступая в тёмную комнату.

Когда Дамблдор привёз Гарри на лето в «Нору», он выглядел ужасно: под глазами залегли красноречивые тёмные круги, кожа стала болезненно бледной, и от обычного летнего загара, который он всегда привозил после бесконечных поручений у Дурслей, не осталось и следа.

Она знала, что его снова мучают кошмары — в те редкие часы, когда ему вообще удавалось заснуть. Нельзя пережить внезапную, несправедливую смерть близкого человека и не быть сломленным этим. Он почти не выходил из комнаты, отведённой ему на лето, — бывшей комнаты близнецов, — и почти ничего не ел, хотя Гермиона прекрасно знала, как он любит стряпню миссис Уизли.

Похоже, никто не понимал, что для него можно сделать, и никому не хватало смелости встретиться с ним лицом к лицу. Никому, кроме неё. Гарри нужна была помощь, а помогать Гермиона умела лучше всего.

— Уйди, Гермиона, — тихо сказал он. Не зло, просто… мёртво. Ровно. Она вздрогнула, но не отступила. Наоборот, закрыла за собой дверь и шагнула вперёд.

— Нет, Гарри, — сказала она, подходя к кровати, которую едва различала в лунном свете. Гарри лежал на боку, прямо в одежде, поверх покрывала, спиной к ней и лицом к стене. — Не уйду, пока ты со мной не поговоришь.

— О чём тут говорить? — пробормотал он.

Гермиона осторожно присела на край кровати у него за спиной и положила руку ему на плечо. К её облегчению, он не стряхнул её ладонь.

— О чём угодно, Гарри. О том, что тебя мучает, на что ты злишься, о чём скорбишь. Ты не сможешь начать заживать, пока не выпустишь это наружу.

Гарри резко сел, едва не столкнув её на пол.

— Хорошо. Я злюсь. Я зол на Дамблдора за то, что он ничего мне не рассказал. Зол на Снейпа, потому что от него никогда нет никакой пользы. Зол на Сириуса за то, что он бросился за нами. Зол на Кричера за предательство. Зол на себя — за то, что не послушал тебя. Зол из-за того проклятого зеркала, о котором забыл и которое могло спасти ему жизнь. И я до чёртиков взбешён тем, что потерял единственного близкого человека, который у меня оставался, — и это моя вина!

Он сидел, сгорбившись над подтянутыми к груди коленями и закрыв лицо руками. Со слезами на глазах Гермиона мягко отвела его ладони и заставила посмотреть на неё.

— Гарри, ты забываешь об одном человеке, на которого тебе действительно стоит злиться.

— О ком? — пробормотал он. — Я тут один такой идиот.

Гермиона решительно покачала головой.

— Нет, Гарри. А как же Волдеморт? — сказала она, отчётливо произнося имя. — Это он отнял у тебя родителей. Это он превратил твоё детство в ад. Это он не даёт тебе покоя все школьные годы, когда ты наконец-то должен был быть в безопасности и счастлив. Это он убил Седрика — а ты, я знаю, до сих пор винишь и в этом себя. И в том, что случилось в прошлом году, виноват тоже он: это он залез к тебе в голову. Он заставил тебя поверить, что близкий тебе человек в опасности, и по его вине погиб Сириус. И это, чёрт подери, ещё и вина Фаджа — в том, что мы не сумели понять, что происходит, пока не стало слишком поздно!

Гарри неожиданно рассмеялся, и Гермиона уставилась на него, гадая, не начинается ли у него нервный срыв.

— Что смешного, Гарри?

Он всё ещё слабо смеялся, мотая головой и пытаясь что-то сказать, но снова сбивался на смех.

— Просто… ты… ты выругалась, Гермиона… и с таким видом это сказала…

Он откинулся на кровать, уже смеясь по-настоящему.

Гермиона закатила глаза, но его смех оказался заразительным, и вскоре она тоже уже вытирала с глаз слёзы — на этот раз от веселья.

— И всё-таки, Гарри, — выдавила она спустя некоторое время, нащупывая в темноте его руку. Он встретил её ладонь на полпути; его пальцы переплелись с её, и тепло его кожи мгновенно окутало её. — Ты слышишь, что я говорю?

— Слышу, — вздохнул он. — И ты, как всегда, права. Просто… как мне теперь с этим жить, Гермиона? Он был моим единственным близким человеком. Что у меня теперь осталось? Ради чего бороться?

Она крепче сжала его руку.

— Ради всего. Ради доброты, дружбы и… любви. Я всё ещё здесь. И Рон, и остальные Уизли. Ты же знаешь: они усыновили бы тебя в ту же секунду. Ты не один — и никогда не будешь один, обещаю.

— Может, мне как раз и следовало бы быть одному, — сказал Гарри так печально, что она не уловила в его словах возможного намёка на то, что он не хочет втягивать её в это.

— Что ты имеешь в виду, Гарри?

Он вздохнул и закрыл глаза.

— «И ни один из них не сможет жить, пока жив другой», — произнёс он, как цитату. — Так сказано в пророчестве обо мне и Волдеморте, Гермиона. Я должен его убить. Я понятия не имею как. И если он когда-нибудь узнает, о чём именно было пророчество, он придёт за мной, а все вокруг меня окажутся в опасности… его вообще мало волнуют посторонние.

— Тише, Гарри, — мягко, но твёрдо перебила она. — Если тебе и правда суждено его победить, мы ни за что не оставим тебя одного. Тебе понадобится наша помощь. Один ты в книгах ни за что не разберёшься — без меня тебе не обойтись. И потом, это не только твоя битва. Волдеморт угрожает всем нам — всем, кто стоит за справедливость, равенство и мир. Никто, у кого есть хоть какие-то принципы, не может просто отойти в сторону и свалить эту войну на кого-то другого. Я буду рядом с тобой. Плечом к плечу.

Гарри снова сел и опустил взгляд на их сцепленные руки. Теперь он был так близко, что она ощущала рядом тепло его тела, едва различимое в темноте. Прикосновение его шершавой ладони к её ладони было единственным подтверждением, что он действительно здесь.

— Я не хочу потерять и тебя, — сказал он с пугающей откровенностью, наклоняясь ближе. — Я… когда тебя ударило заклинанием, я запаниковал. Совсем не мог думать. Я боюсь, что это повторится.

Сердце Гермионы странно сбилось. Гарри запаниковал из-за неё… не из-за Джинни, не из-за Рона и даже не из-за Сириуса.

Она расцепила пальцы, чтобы положить ладони ему на щёки. Под пальцами ощущалась едва пробивающаяся щетина, и она чуть не улыбнулась про себя. Гарри взрослел.

— Ты меня не потеряешь. Я сделаю всё, чтобы этого не случилось, Гарри, — сказала она, наклоняясь ближе, чтобы заглянуть ему в глаза.

Он смотрел на неё странно — так, словно никогда прежде не видел её по-настоящему; словно она была не Гермионой, которую он знал годами, а незнакомкой, которая вдруг его поразила.

Гермиона сглотнула, внезапно осознав, что это значит. Именно так смотрят на человека, который тебе нравится. Жар прилил к её лицу и растёкся дальше, по всему телу, и она не могла заставить себя ни убрать руки, ни отвести взгляд. Сбегать ей не хотелось.

А потом он сократил расстояние между ними и поцеловал её — тепло, мягко, всё настойчивее, по мере того как поцелуй углублялся. Она прижалась к нему прежде, чем разум успел догнать тело, а он усадил её к себе на колени. Его грудь, прижатая к ней, казалась такой надёжной и крепкой.

Поцелуй становился всё глубже, всё жарче, и ощущения захлестнули её целиком. В этом было столько лет сдержанности, столько невысказанного, что у неё закружилась голова. Ей хотелось ближе. Хотелось его — целиком.

Годами она подавляла эти чувства: глушила ревность, вспыхивавшую, когда он начал смотреть на Чжоу, изображала энтузиазм всякий раз, когда Джинни строила очередной план, как привлечь его внимание, и игнорировала все признаки того, что хочет Гарри для себя — и только для себя. Она всегда больше всего на свете хотела, чтобы Гарри был счастлив, но если он хотел её вот так, у неё больше не было сил отступать. На одной дружбе она уже не могла остановиться.

Гермиона оторвалась от его губ, чтобы перевести дыхание, и почувствовала, как тяжело поднимается и опускается его грудь; он только крепче сжал её талию.

— Не уходи, — почти умоляюще сказал он. — Я… я понимаю, что ты этого не планировала. Больше я так не сделаю. Это было эгоистично…

— Нет, — выдохнула она, цепляясь за мгновение, пока он сам его не разрушил. — Не говори так. Я этого хотела.

— Но я тебе не нужен в этом смысле, — сказал Гарри так, словно речь шла о давно установленном факте. — Не делай этого просто потому, что тебе меня жаль, Гермиона.

Она недоверчиво покачала головой.

— Ещё две минуты назад ты ничем не показывал, что вообще способен смотреть на меня так. Я тоже умею прятать свои чувства, Гарри.

— Я сам понял их только несколько минут назад, — ответил он, печально глядя на неё снизу вверх. — И решил, что уже опоздал.

— Нет, — возразила она. — У меня всегда было это ощущение, связанное с тобой, Гарри: будто я должна была тебя узнать. Будто моё будущее каким-то образом переплетено с твоим. И теперь я понимаю почему.

Гарри застонал.

— Это кажется неправильным. Сближаться с тобой, если этим я могу только навредить тебе. Даже если до тебя не доберутся, Гермиона, я могу не выжить… всё это может закончиться очень плохо.

— А если я позволю тебе сейчас меня оттолкнуть, это станет самым большим сожалением в моей жизни, — сказала Гермиона, заставляя его встретиться с ней взглядом. — Просто поцелуй меня ещё раз, Гарри. Без сожалений.

— Хорошо, — ответил он и снова потянулся к её губам.

Его поцелуи были долгими, сладкими, почти мучительными — и совершенно невыносимо желанными. Она тянулась за новым прикосновением так же жадно, как и он, чувствуя, как всё остальное отступает, теряет значение, растворяется за пределами этой комнаты.

Когда между ними больше не осталось ни слов, ни сомнений, они просто остались вместе — близко, доверчиво, без страха. Всё произошло так естественно, словно к этому вели все их годы дружбы, все потери, все ссоры и все спасения. В ту ночь важнее всего было не желание, а то, что они наконец перестали прятаться друг от друга.

Это было самое живое чувство, какое Гермиона когда-либо испытывала: его руки, его дыхание рядом, его голос, произносящий её имя так, будто в нём сошлись нежность, благоговение и потребность. В ту ночь он стал для неё целым миром — её воздухом, её жизнью, её будущим.

Когда потом они лежали рядом, а он обнял её так, словно хотел заслонить собой от всего на свете, Гарри неуверенно прошептал ей на ухо:

— Без сожалений?

Она улыбнулась.

— Без. А ты?

Она почувствовала, как он улыбнулся, прижимаясь губами к коже у неё за ухом.

— Только о том, что всё когда-нибудь заканчивается.