Путешествие во времени (гет)

К середине 1983-го года Северус Снейп не то чтобы окончательно смирился со своими потерями, но скорее принял их как данность, с которой отныне предстояло жить. Дамблдор не уставал напоминать, что Темный Лорд не сгинул окончательно в небытие и еще вернется; что Лили погибла не напрасно, и когда придет время, Северус должен будет защитить ее сына — чтобы тот уже окончательно победил Темного Лорда. Северус знал: рано или поздно ему предстояло вернуться в ряды Пожирателей Смерти — но уже в качестве шпиона, тайно работающего на Орден Феникса и Дамблдора — и тогда для него начнется обратный отсчет. А потому свою жизнь и быт надлежало устраивать таким образом, дабы никто из Пожирателей не мог разоблачить его заранее; не оставлять Темному Лорду ни единой нити, ни одного ключа к своим тайнам. Мать и Лили — единственные, кого Северус любил за свою жизнь — были давно и бесповоротно мертвы.

Замкнутый и нелюдимый от природы, в Хогвартсе Северус, в “наследство” от Слагхорна получивший должности и главы Слизерина, и преподавателя зельеварения, держался со всеми коллегами подчеркнуто холодно и отстраненно. Над своими образами “Злобной летучей мыши” и “Ужаса подземелий” в глазах учеников Северус старательно и целенаправленно работал с первого года, как заступил на должность. По своему опыту он знал: ничто так не прививало дисциплину, как чрезмерно строгие требования и страх вкупе с атмосферой таинственности. Змеек, своих новых подопечных, зельевар с молчаливого одобрения директора всячески выгораживал, зато остальным назначал взыскания и снимал баллы даже по самым незначительным поводам, тем самым подбрасывая дрова в костер ненависти к Слизерину, горевший ярким пламенем со времен учебы еще самого Северуса в Хогвартсе — когда началась Первая магическая война. В итоге были довольны все заинтересованные лица: и слизеринцы, и их родители, и директор Хогвартса Альбус Дамблдор.

Убогий дом, доставшийся в наследство от отца-маггла, Северус так и не полюбил, но со временем оценил некоторые его преимущества: например, то, что лишь очень немногие волшебники и ведьмы знали о существовании этого дома в принципе. Именно в этом доме в дни длинных (или не очень) школьных каникул зельевар мог укрыться от мира и посвятить себя науке — то, что приносило ему истинное моральное удовлетворение, но на что в Хогвартсе почти не оставалось времени. Впоследствии молодой тогда еще маг внес в обустройство дома некоторые изменения и улучшения, призванные сделать его проживание более удобным. В немалой степени этому способствовало закрытие фабрик, дававших местным магглам работу.

Лишившись работы, вынужденные искать себе новые места, магглы покидали свои дома и покидали Коукворт. Съехали и ближайшие соседи Северуса, что позволило последнему намного более свободно использовать самые разные чары, не нарушая при этом новые требования Министерства магии касаемо жилищ волшебников и ведьм в магглонаселенных районах. Не то чтобы Северусу Снейпу, выпускнику Слизерина и бывшему на тот момент Пожирателю Смерти была важна формальная законность, но Альбус Дамблдор поручился за него перед Визенгамотом, а потому не следовало его подставлять.

В первую очередь Северус наложил на дом магглоотталкивающие чары, а также чары прочности на окна и двери — с электричеством после этого пришлось окончательно распрощаться, но разве оно нужно волшебнику? Затем часть старых и ненужных более вещей отнес на чердак, а часть просто выкинул. Перебрался в более просторную бывшую родительскую спальню, а личные вещи матери перенес в свою бывшую тесную детскую комнату.

В гостиной Северус еще раньше, по просьбе и при личном содействии Альбуса Дамблдора, подключил к сети камин, для чего последний пришлось изрядно расширить. Позже добавил книжные полки, на которых постепенно размещал научную периодику по зельеварению, чарам и артефакторике, и пару фальш-шкафов в качестве дополнительных дверей, легко убираемых в подпространство. Магическая защита, не подпускающая к книгам чужие, чрезмерно шаловливые и любопытные пальцы, появилась на этих полках и шкафах уже много позже, когда возродившийся Темный Лорд навязал в “помощники” своему штатному зельевару Северусу крысу Петтигрю.

Но до того любой из авроров или обычных министерских чиновников, кто мог бы зайти с проверкой к бывшему Пожирателю Северусу Снейпу, не обнаружил бы в его доме ничего противозаконного и запрещенного — не считая разве что некоторых вещей матери. Знаете, господа авроры и чиновники из Департамента магического правопорядка, не трогайте чужое — и не будет вам вреда. Ваши супруги и дочери носить эти гребни все равно не смогут, а у меня в шкафу этим предметам будет ничуть не хуже, чем в вашем хранилище для особо опасных артефактов. Потому что я — естественный и законный наследник всех этих вещей.

Лабораторию в подвале дома оборудовала и зачаровала еще мать Северуса, Эйлин Принс. Защитные контуры надежно экранировали любое творимое в лаборатории колдовство, будь то сотворение заклинаний или зачарование зелий. Благодаря подобной защите не возникали помехи для маггловского электричества за пределами лаборатории, что было важно для соблюдения Статута о Секретности, а засечь творимое в лаборатории колдовство не могло и Министерство магии. Более того, даже находясь непосредственно в доме, невозможно было ни обнаружить человека, находящегося в это же время в защищенной лаборатории, ни уловить оттуда магический фон, исходящий от магических же предметов и возникающий вследствие неизбежного рассеивания магии при сотворении заклинаний и зачаровании предметов.

Впоследствии Северус подпитал и усовершенствовал отдельные плетения, приобрел новое оборудование для более точных экспериментов и анализа, дополнительные ящики и шкафы, и много чего еще по мелочи. Тогда же, перебирая и составляя опись хранившихся в лаборатории предметов, в оставленном еще матерью шкафу зельевар обнаружил на одной из закрытых полок большую красивую шкатулку, покрытую пурпурно-серыми пластинами из агата⁽¹⁾ и окованную по углам серебряными накладками с тонким плетеным узором. Замок шкатулки, как и предполагал Северус был зачарован на кровь: крышка сама отворилась с тихим щелчком, стоило случайно поранить руку об острый край при осмотре. Внутри лежало два тонких, но больших гримуара в черных сафьяновых переплетах и книга размером поменьше, напоминавшая толстую тетрадь в коричневой обложке.

Содержание гримуаров Северус нашел для себя знакомым: мать давала их ему читать в детстве. Чистокровные волшебники и ведьмы записывали в таких книгах знания рода, которые надлежало сохранить и передать для изучения потомкам. Северусу-ребенку казалось, что в гримуарах рода Принс, к которым мать внушала особое благоговение, записано очень и очень много, и всей жизни едва бы хватило, чтобы постигнуть их содержимое. Но, будучи уже взрослым человеком, ученым-магом, на тот момент еще молодым, он неожиданно для себя обнаружил, что, во-первых, книги с “тайными знаниями рода Принс”, и без того не слишком толстые, были заполнены меньше чем наполовину: прочитать их можно было, самое большее, недели за две, не особенно при этом торопясь. Но, что разочаровало его много больше, те самые “тайные знания рода Принс” за прошедшие века изрядно устарели, утратили свою былую ценность и уникальность.

Северус не мог припомнить, чтобы мать рассказывала о предках что-либо, кроме того, что свое начало Принсы вели от легендарной волшебницы Морганы, владычицы скрытого туманами магического острова Авалон и единоутробной сестры короля Артура, чем и обосновывали свою претенциозную фамилию. От Морганы же Принсы якобы унаследовали свою высокую магическую силу и родовые способности к зельеварению и чарам — однако никто из них так и не прославился впоследствии как ученый, изобретатель или целитель, преподаватель или директор Хогвартса. И даже если Принсы заседали когда-либо в Визенгамоте или Совете магов, то это было, вероятно, столь давно, что сами они об этом уже не помнили. Принсы только сохраняли знания — но никак не преумножали.

Толстая тетрадь в коричневой обложке на поверку оказалась личным дневником, который мать вела с детства. Тогда, в 1983-м году, впервые заглянув в эти записи, Северус был разочарован. Умозрительно он представлял, что его мать не была с рождения той взрослой женщиной, многознающей ведьмой, строгой и требовательной учительницей, какой он помнил ее с детства. Тем не менее, ему было весьма неприятно узнать, что в юности Эйлин Принс была самой обыкновенной волшебницей, ничем не выдающейся ученицей Хогвартса, которую интересовали, главным образом, прогулки в Хогсмиде, сплетни с подружками и игра в “брось-камень”. Чистокровной слизеринке Эйлин Принс никто из учителей не прочил “большое будущее” — в отличие от магглорожденной гриффиндорки Лили Эванс. Во всяком случае, Северус не встречал ни единого упоминания о том, как мать хвалилась бы на страницах дневника своими успехами в учебе и отзывами учителей или приглашениями на вечеринки в “Клуб Слизней” Слагхорна. А ведь Эйлин Снейп была весьма тщеславной ведьмой — и это тщеславие в полной мере передала своему единственному сыну Северусу.

Теперь, спустя четырнадцать лет, Северус снова открыл заветную шкатулку и достал оттуда тетрадь в коричневой обложке. Надеялся ли он узнать нечто новое, на что не обращал внимания прежде или воспринимал в искаженном виде, будучи ребенком? Взглянуть иначе на то, что когда-то посчитал абсурдным и нелепым, не стоящим внимания, став ершистым и порычистым, едва оперившимся юнцом, уже несшим за плечами груз разочарования и потерь? Хотел понять, какой личностью была его мать и каковы были ее мотивы в принятии тех или иных решений? Почему она, будучи чистокровной ведьмой, вышла замуж за маггла, и как они вообще познакомились? А если это был брак по любви, то что пошло потом не так? Наверное, все вместе.

Северус открыл дневник. Первая же запись гласила:

Я — Эйлин Регана Принс. Я — ведьма из древнего чистокровного рода Принсов. Мой род начинается от древней и могущественной волшебницы Морганы. Я живу в поместье Моркант. Это наш родовой дом. Им владеет мой отец лорд Октавиус Домиций Принс.

Прежде зельевар отмахнулся бы от подобной детской писанины: право слово, что умного мог изречь или написать ребенок? Вот только возраст, как убедился мужчина на примере собственной жизни, сам по себе не дает ни мудрости, ни понимания сути вещей, а последствия ошибок, совершенные человеком взрослым, куда более разрушительны и зачастую необратимы — в отличие от того, что мог бы натворить ребенок.

Простые предложения, написанные неровным и крупноватым детским почерком. Простые по содержанию, но уже глубокие по смыслу: пока человек не научится думать и мыслить самостоятельно, в мир он транслирует исключительно те установки, что усвоил дома в семье или в школе под влиянием учителей или “друзей”. Сам он, Северус Снейп, говорил когда-то Лили, что Слизерин — лучший дом Хогвартса: потому что так научила его мама-ведьма, которой юный Северус верил во всем. А юная Эйлин Принс с первых же строк заявляла о своей принадлежности к древнему чистокровному роду, показывая тем самым, в каких именно идеях ее воспитывали.

Эйлин писала:

Мне 8 лет. У меня есть младший брат Кассиус. Ему 3 года. Он наследник. Но все равно противный и скучный.

Северус пребывал в глубочайшем недоумении: мать никогда не говорила, что у нее был брат, а старый и уже давно покойный лорд Принс писал в своем завещании, что “достойных наследников у него не осталось”. Неужели этот таинственный Кассиус, который ему, Северусу, оказывается, приходился дядей, впоследствии сотворил нечто такое, за что его изгнали из рода еще раньше, чем мать?

Маму я помню плохо. Со мной всегда была наша эльфиха Финки. Мама родила отцу брата и умерла. Мне было 5 лет.

Я помню похороны. В нашем доме никогда не было так много волшебников и ведьм. Многие из них приходились нам родственниками. К своему стыду я никого тогда не запомнила.

Я помню маму. Она лежала в гробу. Она была прекрасна как заколдованная принцесса из сказки. Я никогда раньше не видела ее так долго. У нее была белая кожа, черные волосы и красные губы, а глаза были закрыты. На ней была черная мантия с красным отливом и черная вуаль. Она держала в руках красную розу.

Все подходили к гробу с мамой и что-то говорили, клали розы и маленькие белые лилии, а я не знала что сказать. Потом мамино лицо накрыли вуалью. Потом двое волшебников подняли гроб и пошли за отцом. Все остальные пошли за ними. Меня взяла за руку какая то ведьма.

Уже темнело. Только палочка отца освещала путь. Все молчали. Было страшно. Ухали совы. Ведьма впереди нас била волшебной палочкой в диск. От него разносился очень далеко тяжелый гул.

Мы спустились в подземелье. Там было очень темно. Гроб с мамой положили на каменный стол. В подземелье таких столов было много и на многих тоже стояли гробы. Все собрались вокруг гроба с мамой и запели непонятно. В чаше рядом разожгли огонь и бросали туда травы. Колдовали.

От дыма и скучных песен я уснула и проснулась уже на следущий день. В доме снова были только отец, брат и я.

Северус помнил, как испытал огромное отчаяние, узнав о смерти матери в свое время: ему казалось, он лишился части себя; он был готов реветь, как раненый зверь. Хуже он чувствовал себя, только когда узнал о смерти Лили. Но его мать, тогда еще совсем юная Эйлин… она подробно, в меру своего детского разумения, описала внешность своей матери и похоронный обряд, но словно совсем не почувствовала горечь утраты, что навсегда лишилась чего-то важного и дорогого. Будто она просто приняла участие в каком-то причудливом действе, смысла которого до конца не понимала; будто просто видела сон, после которого проснулась, и все стало, как прежде. Или все дело в том, что его мать, выйдя замуж за маггла и живя в бедности, в изгнании, была вынуждена взять полностью на себя воспитание сына, и потому Северус крепко к ней привязался и тяжело переживал ее потерю? Тогда как сама она в детстве находилась на попечении домового эльфа, как то было принято у чистокровных, и потому воспринимала мать как фигуру далекую и абстрактную?

Это считалось очевидным: родители в старинных чистокровных семьях приступали к воспитанию и образованию своих детей уже тогда, когда те превращались в хоть сколько-нибудь разумных существ, способных самостоятельно одеться, поесть и позаботиться о собственной гигиене, понимать, запоминать и выполнять простые указания, осмысливать происходящее и отвечать за свои поступки. Пока же ребенок только и мог, что без конца плакать, кричать, требовать еду, пачкать пеленки и интересовался исключительно игрушками, о нем заботились домовые эльфы.

Мать его матери… Северус не мог воспринимать как бабушку эту неизвестную ему ведьму, имя которой даже не было упомянуто в дневнике. Она умерла слишком рано и не успела по-настоящему приступить к воспитанию своей дочери, а та — привязаться к матери. Эйлин не упоминала о том, скучала ли она по матери, чувствовала ли одиночество и тоску, но сразу же после рассказа о похоронах перешла к описанию своих занятий:

Мисс Эббот учит меня чтению, письму и счету. Мы занимаемся уже второй год. Мисс Эббот говорит, у меня получается все лучше и лучше. Что это неплохо для моего возраста, но в будущем я должна лучше овладеть языком и аккуратнее писать. Для этого мисс Эббот советовала мне больше читать разные книги в свободное время и учиться излагать свои мысли в письме. Поэтому я начала свой дневник.

Северус был согласен с неизвестной ему мисс Эббот: в возрасте своих восьми лет его мать писала в целом грамотно, но очень простыми предложениями, ляпала кляксы и еще не приноровилась пользоваться пером и чернилами; буквы ее не отличались ровными контурами, становясь то мельче, то крупнее, и прыгали то вверх, то вниз. Впрочем, справедливости ради, подавляющее большинство первокурсников к своим одиннадцати годам писали ничуть не лучше.

Далее сообщалось, что мисс Крэбб преподавала матери этикет, генеалогию и геральдику, мисс Эббот — чтение, счет, письмо и рукоделие, а мисс Прюэтт — гимнастику, танцы и совсем немного — теорию магии. Мисс Прюэтт же обучила девочку простым заклинаниям: “Lumen”, “Nox”, “Viridimillies” и “Periculum” — разрешив для этого воспользоваться своей волшебной палочкой. Предметы мисс Прюэтт и мисс Эббот юной Эйлин нравились, а вот предметы мисс Крэбб — нет, равно как и сама мисс Крэбб, которую мать находила “противной и некрасивой”. Зато мисс Крэбб очень нравилась ее отцу, старому лорду Принсу: мисс Крэбб единственной из всех учителей дозволялось присутствовать на общих трапезах с хозяином дома и его подрастающей дочерью.

Особенно мисс Крэбб приучала маленькую Эйлин к беспрекословному послушанию и страху перед старшими — именно таким образом полагалось выражать почтение и уважение Главе рода, родителям, мужу или свекрам. И мисс Крэбб же внушала девочке идеи превосходства волшебников над магглами и чистокровных волшебников над всеми остальными — идеи, которые мать пронесла с собой через всю жизнь и позже передала своему единственному сыну Северусу. В присутствии мисс Крэбб лорд Принс становился необычайно довольным. А однажды Эйлин видела из окна своей спальни, как мисс Крэбб гуляла по саду под руку с ее отцом, но не слышала, о чем они говорили.

Крэбб, Прюэтт, Эббот — это были хорошо знакомые Северусу фамилии, которые он мысленно перевел для себя как “Слизерин”, “Гриффиндор” и “Хаффлпафф”. Имельда Крэбб, судя по описаниям в дневнике, была самой старшей из учителей его матери: это была женщина в возрасте от 50 до 60 лет, худая, как жердь, с узким лошадиным лицом, длинным носом и маленькими черными глазами — внешне совсем не похожая на тех своих родичей, что были знакомы Северусу. Хмурая и чопорная, поджатыми губами, мисс Крэбб была постоянно недовольна своей воспитаннией, но перед ее отцом была сама любезность, лорд Принс же был очень падок на лесть.

Ленор Прюэтт, напротив, была самой молодой из учителей: ей было примерно от 19 до 23 лет. Это была невысокая подвижная девушка с белой кожей в веснушках и волнистыми рыжими волосами, которые Прюэттам были свойственны так же, как и Уизли. Улыбчивая и смешливая, она являла собой полную противоположность чопорной мисс Крэбб. Хелен Эббот было примерно 25-30 лет; внешности она была, судя по всему, непримечательной, но отличалась сдержанностью и доброжелательным характером, лишенным, однако, всякого панибратства, свойственного более юной мисс Прюэтт.

В дневник мать писала нерегулярно, от случая к случаю. В основном это были мелкие заметки о погоде, выпавшем белом снеге, радуге на небе, распустившемся в парке красивом цветке, увиденной разноцветной бабочке или птичке, упавшем на воду красном листке, недавно прочитанной книге или прошедших праздниках Колеса года. Мисс Эббот девочка доверяла, похоже, больше, чем другим, потому что делилась с ней своими наблюдениями, а мисс Эббот в ответ поощряла увлечение своей ученицы, говоря о том, как важно быть внимательной к мелочам и уметь подмечать красоту каждого, казалось бы, самого обыденного и незначительного мгновения в жизни. Об этих разговорах мать тоже писала в дневнике. Туда же попадали некоторые дерзкие шутки мисс Прюэтт, которая, как и ее ученица, недолюбливала мисс Крэбб, и обиды самой Эйлин.

Что удивляло Северуса: его матери минуло тогда уже девять лет, но ее никто не обучал зельеварению и латыни — древнему языку, на котором было составлено подавляющее большинство заклинаний. Кроме того, в среде чистокровных было принято заранее, за несколько лет до Хогвартса знакомить детей одного возраста: так укреплялась дружба между семьями и возникали перспективы для прочных брачных союзов. Мать упоминала множество родственников в описании похорон: у кого-нибудь из них наверняка нашлись бы дети подходящего возраста. Однако Эйлин Принс не бывала нигде за пределами родного дома и не была знакома ни с какими другими детьми, кроме своего младшего брата, с которым в силу разницы в возрасте ей было совсем неинтересно.

Следующая запись, показавшаяся Северусу важной, была сделана около года спустя после первой, незадолго до Рождества:

Я очень боюсь своего отца. Он иногда так посмотрит, а я обмираю. Отец злится, а потом смеется. Мне от этого обидно и еще более страшно. Я не знаю, что ждать от него в следующий раз. Хорошо, что мы видимся только на общих трапезах, а там отец смотрит больше на мисс Крэбб.

Отец давно наблюдал за мной на уроках. Я долго об этом не знала, до вчерашнего дня. Просто почувствовала на себе чужой взгляд. Обернулась, а там мой отец. Я очень испугалась и от страха все забыла. Как назло, это был урок у мисс Крэбб. Отец из-за этого особенно разозлился. Велел мне идти к себе в комнату, а потом позвал в кабинет для наказания.

“Crucio” это очень, очень больно и страшно. Мне казалось, меня разрывает на части, что я умру. Я хотела умереть. Я не знала, что магия может причинять такую боль и может быть такой злой. Почему отец такое сделал со мной? Разве неотвеченный урок заслуживает такого ужасного наказания? Или дело в мисс Крэбб?

Прошел день, но мне до сих пор бывает плохо. То знобит, то руки дрожат, то заболит что нибудь внезапно и сильно. Финки принесла мне зелье, красивое, золотого цвета. От него становится лучше.

Прошел еще день. Но это был очень странный день. Я чувствую себя уже лучше, почти как обычно. Но Финки не говорит, что мне пора на занятия. Не приносит мне книги, если я сама не прошу. Я боюсь выходить из комнаты. Не хочу случайно встретить отца или мисс Крэбб. Но вечером Финки сказала, что отец ждет меня в столовой.

За ужином отец сообщил, что весьма мною недоволен. Что нанимать для меня учителей это все равно что выбрасывать галлеоны в выгребную яму. А потому никаких учителей у меня больше не будет. Отец говорил, того образования, что у меня уже есть хватит с избытком. Это потому что я девочка.

Отец говорил, что недоволен мною, но выглядел довольным и смеялся. Я ничего не понимаю.

Северус не мог сказать, что упоминание применения пыточного заклятия по отношению к девятилетней девочке, коей тогда еще была мать, повергло его в ужас: в старинных чистокровных семьях подобный способ наказания для детей не считался чем-то исключительным и недопустимым, хотя не был распространен широко. Странным казалось другое: это явно был не первый раз, когда его мать не выучила или не смогла ответить урок, но прежде отец не вмешивался в учебный процесс, не наказывал дочь. Не менее странным выглядело и то, что лорд Принс уволил всех учителей разом, прекратив на том дальнейшее образование дочери, и без того невеликое.

Мать боялась своего отца еще до того, как тот вперые применил к ней “Cruciatus”, боялась настолько, что встречи с ним были для нее сродни пытке — это не был “страх из почтительности”. Не то чтобы Северусу подобное ощущение не было знакомо в детстве, но его отец был магглом, ненавидевшим магию; мать же родилась ведьмой, и ее отец был волшебником. Северус боялся расстроить мать — но не боялся ее саму. А потому можно было только гадать, боялась ли девятилетняя Эйлин того, что существовало в действительности, но что в силу возраста она не могла еще внятно описать и осмыслить. Или ее страх был не больше, чем игрой воображения, порожденной грубыми шутками и сарказмом старого лорда Принса?

Деда Северус видел всего один раз в жизни, когда сам был еще ребенком, в тот самый день, который стал для матери началом конца. Тогда лорд Принс показался ему большим и страшным человеком. Северус помнил дополнение завещанию деда, сделанное последним в самом конце своей жизни: это была настоящая квинтэссенция ненависти и злобы! Несмотря на отсутствие других законных наследников, старый лорд Принс так и не простил дочери, что она оступилась однажды, и проклял снова и ее, и своего единственного внука. И вот теперь у него, Северуса, на руках детские воспоминания матери о своем отце. В своем дневнике Эйлин рисовала последнего лорда Принса как человека властного и самодура, чьи решения казались со стороны спонтанными, а поведение было невозможно предсказать, что только усиливало страх — которым лорд Принс наслаждался.

Впервые Северус задумался о том, что от такого отца мать могла бы действительно сбежать сама: с возрастом самодурство и жестокость лорда Принса лишь усугублялись. То, как познакомились его родители и почему выбор чистокровной волшебницы Эйлин Принс пал именно на маггла Тобиаса Снейпа, еще предстояло узнать, но, был уверен Северус, мать до последнего надеялась, что в отце не угасла искра разума, что ради необходимости обеспечить род хоть какими-то наследниками он… нет, не забудет былые обиды, но отодвинет их в сторону. Иначе не отправилась бы в тот роковой день вместе с маленьким сыном в родовое поместье — впервые за много лет.

Дальнейшие записи в дневнике не отличались разнообразием и были наполнены жалобами на младшего брата, который постоянно ломал игрушки и рвал книжки матери, и обидами на отца, который только смеялся над дочерью и поощрял выходки сына. Эйлин прямо писала, что ненавидела своего брата. Так продолжалось вплоть до Остары, наступившей в следующем году, когда во время унылого праздничного ужина в доме внезапно появилась новая ведьма — леди Уна Пруденция Берк, урожденная Принс, приходившаяся родной теткой лорду Октавиусу Принсу. Это была высокая худощавая ведьма с волнистыми черными волосами, отливавшими серебром, и глазами цвета грозового неба. Облачена она была темно-серую мантию с длинными широкими рукавами, украшенную черной кружевной перелиной — похожим образом одевались дамы рода Принс на виденных Эйлин портретах — и, несмотря на солидные лета, не утратила присущих молодости бодрости и подвижности.⁽²⁾

Леди Берк отличалась волевым характером, а потому сразу же заявила, что имеет полное право находиться в доме, где родилась и выросла, и что лорд Принс не имеет права ее выгнать. На глазах юной Эйлин впервые кто-либо позволял себе так разговаривать с ее отцом. К самой же Эйлин леди Берк отнеслась куда более доброжелательно и объяснила, что они были давними и очень хорошими подругами с бабушкой Эйлин по матери Аделаидой Розье, урожденной Берк. Свое теплое отношение к подруге Уна Пруденция Берк перенесла впоследствии на ее дочерей: Прозерпину и Эглантину — последняя приходилась матерью Эйлин Принс. Естественно, леди Берк присутствовала на похоронах своей названой племянницы: именно она била в гонг, провожая Эглантину Принс, урожденную Розье, к месту последнего упокоения; а за руку маленькую Эйлин тогда держала другая ее тетка — Фелиция Розье, урожденная Лестранж.

* * *

Северус устало мотнул головой и, отложив дневник матери, налил себе стакан воды: хотелось выпить, но алкоголь был несовместим с “Παρακλήσις ιατρούσα”. Странно было осознавать: через мать он был связан с такими знатными чистокровными семьями, как Лестранжи и Розье, но представители именно этих семей относились к нему с наибольшим презрением и неприязнью. Но только ли потому, что его мать, чистокровная волшебница, вышла замуж за маггла, а сам он родился полукровкой, или было что-то еще?

Снова задумался — уже в который раз за нынешнюю ночь: как так вообще получилось, что его мать вышла замуж за маггла? Для чистокровных волшебников, коих в магическом мире подавляющее большинство, мир за пределами родного дома ограничен Косым переулком, Хогвартсом, Министерством магии, а также домами родственников и друзей. Очень немногие богатые семьи, такие как Малфои, могли позволить себе поездки за границу, имели родственников или недвижимость на континенте. Не то чтобы в подобных обстоятельствах магглов было невозможно встретить в принципе — родители Лили провожали ее в Хогвартс с платформы 9 и ¾ и в последующие годы сопровождали ее во время покупок в Косом переулке, пока не сочли достаточно взрослой для самостоятельных поездок в другой город — но чистокровные волшебники и ведьмы на таких принципиально не обращали внимания — в лучшем случае.

Впрочем, рассудил Северус, возможно, он еще найдет ответы на некоторые свои вопросы — если дочитает дневник матери до конца.

* * *

На следующий день леди Берк наблюдала за происходящим в доме, между делом расспрашивая внучатую племянницу, как та жила после смерти матери и чему успела научиться к своим десяти годам. Это был первый день, когда Эйлин не донимал младший брат. А еще через день мать переселили в новую комнату в другом крыле особняка — прежде она жила в детской по соседству с братом. Как объяснила леди Берк, юная Эйлин — уже большая девочка, и потому ей полагается отдельная спальня.

После леди Берк взялась за образование своей внучатой племянницы. Лорду Принсу было сказано, что девочку будут учить домоводству. Этикет, рукоделие, танцы и бытовые заклинания — этакий “обязательный набор юной леди” — именно так представлял себе Северус обучение дочерей в знатных магических семьях. Старый чистокровный лорд Принс был, видимо, схожего мнения о “науках для юных волшебниц”, сиречь бесполезных, а потому легко согласился и даже разрешил взять для обучения волшебную палочку из семейного запасника. “Мужчины”, — усмехнулась бы про себя леди Берк, насколько Северус сумел представить ее характер. Леди Берк не стала разубеждать “дорогого племянника”, ибо на деле домоводство, которому она взялась обучать Эйлин, оказалось весьма обширным и разноплановым предметом.

Начала леди Берк с того же, с чего начинала когда-то мисс Крэбб: что однажды, когда Эйлин вырастет и станет взрослой, она должна будет выйти замуж за волшебника из достойной чистокровной семьи и родить ему детей. Но если Имельда Крэбб говорила больше о величии чистокровных в целом и необходимости почитания мужа в частности — чем особенно нравилась старому лорду Принсу — то Уна Берк объясняла: только соблюдая давние традиции и вступая в правильные браки, родовые маги не только сохраняют, но и преумножают свою силу, передавая ее своим потомкам.

На леди-хозяйке, продолжала леди Берк, лежит огромная ответственность: не только родить своему супругу наследников, но и достойно воспитать их. Леди-хозяйка должна хорошо знать свой дом: какие в нем есть помещения и в каком состоянии находятся; какие запасы продовольствия, зелий, ингредиентов в доме имеются и как быстро расходуются; какие предметы и сырье поместье производит само, а что необходимо закупать. Леди-хозяйка должна уметь составлять семейный бюджет — на месяц, на год и даже на несколько лет вперед — а для этого должна адекватно представлять статьи и объем предстоящих трат, знать нужды каждого из членов семьи и грамотно расставлять приоритеты, отделять главное от второстепенного.

Вот это, подчеркивала леди Берк, и есть главная составляющая, основа основ домоводства, одинаково полезная равно и девушкам, и юношам, происходящим из семей не только родовых магов, но и безродных. Потому что люди не вечны, и человек не просто смертен, но смертен внезапно, и Эйлин должна быть готовой взять на себя ответственность и за себя, и за свою семью в случае смерти мужа или отца. А светские манеры и этикет — это красивое дополнение к образу леди и чистокровной ведьмы, подчеркивающее ее высокое положение и древность ее рода через изысканное воспитание. Иначе чем она будет тогда отличаться от какой-нибудь магглянки в глазах окружающих? А ее семья не будет иметь влияния и уважения в обществе.

Вместе с двоюродной бабкой юная Эйлин обходила все помещения, куда могли попасть младшие члены рода, внимательно слушала, какие вопросы леди Берк задавала старому эльфу Грибли и заносила данные в новую домовую книгу. За образец леди Берк велела взять старые книги, которые вела еще покойная леди Принс, урожденная Розье. Доходы поместья в те годы, пока мать Эйлин была еще жива, едва превышали расходы, и леди Берк, указывая, с какой скрупулезностью были записаны все данные и как все траты были сведены к минимуму везде, где только возможно, поясняла…

“Мы, родовые маги, вступаем в брак, в первую очередь, ради рождения детей — чтобы передать им свою магию, свои способности, чтобы наша магия продолжилась в наших детях. А также ради связей и выгод, которые может дать нам семья супруга, — голос леди Берк Северус слышал словно наяву, как если бы погрузился в Омут памяти или прослушивал запись на магическом кристалле-артефакте. — Я не перестаю благодарить судьбу за наш брак с Уилфридом. Между нами не было той любви, о которой пишут в романах, но мы всегда поддерживали друг друга и уважали, и были верны своему долгу — вот что я считаю основной благополучного брака. Не так давно мой супруг покинул этот мир… я скорблю о нем и бесконечно уважаю его память. Твоя же мать, Эйлин, к еще большему сожалению, не встретила своего счастья в браке…”

“Этот мир принадлежит мужчинам, и женщины вынуждены в нем приспосабливаться. Это женщина должна испрашивать разрешение мужа на любые траты сверх обычного объема, даже если предполагается, что они пойдут на улучшение дома или нужды детей. Именно поэтому, в силу того, что женщина должна одновременно заботиться о семье и экономить, девочек традиционно обучают шитью и рукоделию, зельеварению и бытовым чарам, и даже основам целительства, чтобы в будущем они могли сами шить одежду своим родным, лечить детей, украшать дом, ремонтировать, готовить целебные зелья, ухаживать за садом и даже создавать полезные артефакты”, — поясняла леди Берк своей внучатой племяннице. Своего же племянника, отца Эйлин старого лорда Принса, она считала виноватым и в преждевременной смерти его совсем еще молодой жены, и в разорении поместья.

Леди Берк рассказывала, что помнила Моркант процветающим в годы своей юности: когда-то там выращивали целебные травы и ценные породы деревьев; добывали соль, лунный камень, опалы и другие минералы, используемые в зельеварении, артефакторике и ювелирном деле. А когда-то еще раньше, задолго до ее рождения, до того, как ввели ученые степени и профессиональные ранги, зелья, приготовленные Принсами, все всякого сомнения считались наивысшего качества: получить такое в подарок было знаком высочайшего благоволения и очень ко многому обязывало.

И снова, как если бы он погрузился в омут чужих воспоминаний, Северус слышал в своей голове голос ведьмы, жившей много лет назад: “Твой отец не хотел ни заниматься хозяйством сам, ни платить своим работникам. Эту дурную привычку он перенял от своего отца и моего брата Септимуса Приска. Тот был старшим сыном в семье и лишь на том основании полагал, что ему все должны, — говорила своей внучатой племяннице леди Берк. — Запомни, Эйлин: любой честный и приносящий пользу труд должен быть достойно оплачен, даже если это труд безродных и магглокровок. Никто не будет уважать тебя и безоговорочно тебе подчиняться из-за одной лишь твоей чистокровности. Напротив, это даст причину презирать нас, родовых магов, не доверять нам и бунтовать против нас, если мы будем нарушать собственное же слово, бесчестно обходиться и не уважать наших работников и вассалов — впрочем, не только их, но и любых других разумных, с кем нам придется когда-либо вести дела. Надеюсь, Эйлин, ты поймешь эту простую истину — в отличие от твоего отца. Поймешь, пока не станет слишком поздно. Именно его непомерная гордыня, жадность и небрежение стоили жизни твоей матери, Эйлин. И ровно так же могут стоить и тебе”.

Впоследствии это превратилось в некую обыденность: каждый день перед завтраком Эйлин в течение получаса занималась магической гимнастикой, которой обучила ее когда-то Ленор Прюэтт и которую весьма одобряла леди Берк. С двоюродной бабкой мать встречалась уже за завтраком, после чего они брали домовые книги и посещали кладовые, где отмечали расход продуктов и ингредиентов для зелий за прошедшие сутки, после чего прогуливались к теплицам. Каждую неделю и каждый месяц Эйлин должна была сводить баланс по доходам и расходам поместья и составлять прогноз трат на следующий месяц. Леди Берк внимательно все проверяла и вносила исправления. Впрочем, успехи своей внучатой племянницы на ниве ведения домашнего хозяйства старая волшебница оценивала скромно.

“Сейчас в поместье мало жильцов, и мы обеспечены всем необходимым, потому что наши потребности совсем небольшие, — поясняла она. — С тех пор, как умерла твоя мать, в поместье больше не принимали гостей. Но еще раньше отсюда ушли работники, которым тоже нужно было платить жалованье за их труды, за то, что они для нас делали. В Попечительском совете Хогвартса Принсы тоже больше не состоят. Должности, за которую мог бы получать жалованье уже он сам, твой отец нигде не имеет, а свои доли в предприятиях, с которых можно было бы получать дополнительный доход, Принсы давно утратили. Потому, Эйлин, для тебя выглядит все просто, что доходы с вклада Принсов в “Гринготтсе” покрывают наши скромные ежедневные нужды. Что в наших теплицах произрастает большая часть видов, используемых в зельеварении, и часть урожая для нашего стола мы тоже выращиваем сами. Что у нас есть наша магия и домовые эльфы, которые обеспечивают наш быт и не позволяют нашему дому развалиться. А был бы твой отец магглом или даже простым безродным магом — из-за своей жадности и лени уже давно бы по миру пошел и вас всех потянул бы за собой на дно. Впрочем, кажется, к этому все и идет…”

Леди Берк была убеждена: если бы “Справочник чистокровных магов”, вызвавший столь много споров в магическом сообществе, вышел в годы ее юности, семья Принс попала бы в него с очень большой вероятностью — однако сама относилась к данной книге скептически. “Кого в этой книге называют “истинно чистокровными”? — задавала риторический вопрос леди Берк. — Тех, у кого нет в предках магглов, а, значит, нет магглокровок и полукровок? Абсурд! До принятия Статута было важно, есть у тебя магия или нет, а потому самые знатные магические семьи охотно принимали магглокровных и полукровных волшебников и, особенно, ведьм, если находили их достаточно одаренными. Свою немаловажную роль здесь играла магическая школа Хогвартс, основанная еще до нашествия норманнов и дававшая одинаковое образование всем без исключения волшебникам и ведьмам. А если магглоровка происходил из влиятельной и знатной у магглов семьи, то и для принявшей его семьи магов это был повод для гордости. Думаешь, почему Блэки постоянно сравнивают себя с королями? Потому что когда-то давно их сын женился на магглорожденной волшебнице, дочери Эдуарда Черного Принца из королевской династии Плантагенетов, жившего в XIV веке. Но, разумеется, сейчас благороднейшее и древнейшее семейство Блэк ни за что в этом не признается. А Гонты, которые хвастаются своим родством с ни кем иным как самим Салазаром Слизерином, одним из основателей Хогвартса? Свое прозвание они также получили благодаря браку с одной из дочерей Джона Гонта, тоже принца из династии Плантагенетов. Наконец, род Принс, к которому принадлежишь ты и к которому по крови продолжаю принадлежать я, хотя по мужу я давно уже Берк… наш род ведет свое начало от полукровной волшебницы Морганы, чей отец-маггл был герцогом Корнуолла, а единоутробный брат Артур, сквиб, стал впоследствии королем Британии, унаследовав своему отцу Утеру Пендрагону. Так Принсы получили свое родовое имя. И по отцу Морганы, римскому наместнику Горлоису, магглу, сыновей в роду Принс до сих пор называют римскими именами. Дочерей же называют кельтскими — по матери, волшебнице Игрейн, воспитаннице могущественной колдуньи Нимуэ, Владычицы Озера. Так что Септимус Уизли говорил правду, даже будучи предателем крови”.

“Тогда, быть может, “истинно чистокровными” следует считать магические семьи, существовавшие в Британии еще во времена Мерлина и Морганы? — продолжала рассуждать леди Берк вслух. — Но с тех пор Британия не раз подвергалась завоеванию иноземцами, и народы, которые прежде считали эту землю своей, искоренялись, изгонялись на окраины или растворялись среди пришельцев. Принсы смогли выжить в водовороте тех веков, смогли выжить и некоторые другие семьи, но среди “Священных 28” ты не найдешь ни одну семью, которая вела бы свое начало от кельтов, истинных жителей Британии. Мы смогли выжить, но навсегда утратили здесь влияние”.

“Или, быть может, считать “истинно чистокровными” те семьи, которые существуют в Британии со времен Основателей, когда в Британии давно и прочно закрепились англосаксы, от которых мы унаследовали Визенгамот? Да, несколько таких семей в список “Священных 28” действительно попали: это Уизли, Флинты, Селвины, Буллстроуды, Яксли и Эбботы. Нотты — потомки викингов-северян, в течение веков пытавшихся неоднократно захватить Британию, пока здесь правили ангосаксы. И кто же составляет большинство среди Священных 28”? Семьи, появившиеся в Британии уже после нормандского вторжения”.

“Малфои, Лестранжи и Розье пришли в Британию из Нормандии, что на севере нынешней Франции, вместе с Уильямом-завоевателем, который у себя на родине был известен как Гийом-бастард, и сохраняют свое политическое влияние по сей день. Они же, наряду с Блэками, не только самые влиятельные, но и самые богатые семьи магической Британии. Именно поэтому они попали в “Священные 28”. Блэки, Гонты, Эйвери, Гринграссы, Лонгботтомы, Трэверсы, Слагхорны, Кэрроу, Краучи, Прюэтты и МакМилланы появились позднее. Сейчас Принсы состоят в родстве со многими магическими семьями, как входящими, так и не входящими в “Священные 28”. Нас, магов, слишком мало, чтобы продолжать враждовать и проливать кровь из-за обид, нанесенных много веков назад, и наши семьи мирились, заключая браки между своими детьми”.

“Да, Принсы утратили давным-давно свое влияние, но мы выжили и, самое главное, сохранили свое родовое наследие и свою магию. А вот последнее поколение Гонтов утратило свой родовой особняк и, по слухам, жило в лачуге рядом с маггловской деревней. То есть, они стали предателями крови, как и Уизли. Однако их включили в этот список только потому, что они сохранили артефакты, которые, как считается, принадлежали Слизерину, и его уникальный дар — способность говорить со змеями”.

“Или, например, выскочки Паркинсоны — в годы моей юности никто о них не слышал. Даже если был какой-то магглокровка в Хогвартсе, никто на него внимания в те годы не обращал — для этого надо было обладать поистине выдающимися способностями, которыми лишь очень немногие волшебники и ведьмы могли похвастаться в юные годы. Таковым был, в частности, Альбус Дамблдор: мы учились в Хогвартсе на одном курсе, только я в Слизерине — как и положено Принсам — а он в Гриффиндоре. Позже Дамблдор учился у знаменитого алхимика Николя Фламеля во Франции, стал самым молодым членом Визенгамота за всю историю магической Британии; сейчас он преподает трансфигурцию в Хогвартсе и возглавляет Дом Гриффиндор, в котором учился когда-то. Магглорожденная Мирабель Буллейс, выпускница Хаффлпаффа, преподавала у нас гербологию — и это в годы директорства Финнеаса Блэка, одного из самых отъявленных магглоненавистников, которого не любили даже слизеринцы и не уважали другие профессора! А Паркинсон? Он просто женился на последней девице из Блишвиков и забрал себе их родовой особняк. Ходили слухи, что он немало приплатил автору “Справочника чистокровных магов”, чтобы попасть в список “Священных 28”. Как, кстати, Шаффики и Шеклболты — эмигранты из колоний, обосновавшиеся в магической Британии лишь в самом конце прошлого века. Верно, что подобные им иностранцы встречались в Британии и ранее: они становились профессорами Хогвартса, целителями, зельварами — и, надо сказать, весьма неплохими. Поговаривали, что даже сам Салазар Слизерин был родом с Ближнего Востока. Но прежде никто из них не претендовал на то, чтобы считаться “истинно чистокровной знатью магической Британии”.

“С другой стороны, Поттеры, знатностью своего рода, богатством и влиянием ничуть не уступающие Лонгботтомам, Гринграссам или МакМилланам, ведущие свою родословную от легендарных артефакторов Певереллов, не были включены в “Священные 28” лишь на том основании, что их фамилия является распространенной и у магглов. Более того, Генри Поттер заявил в Визенгамоте, что нам, магам, негоже прятаться за Статутом о Секретности, когда у магглов идет мировая война. И именно Хью Паркинсон больше всех остальных выступал против Поттера на слушаниях в Визенгамоте. Впрочем, даже без эскапады Паркинсона никто бы не поддержал Поттера с его странными идеями о дружбе с магглами. Запомни, Эйлин: магглам нельзя доверять и бессмысленно помогать. Прошло лишь двадцать лет с окончания первой мировой войны, как они развязали между собой вторую, и эта война длится по сей день”.

“А потому, дорогая Эйлин, “Справочник чистокровных магов” никак не может быть истиной. Это был чей-то ловкий политический ход, призванный посеять раздор в нашем обществе, и без того не слишком сплоченном. И, к сожалению, этот некто своих целей добился…”

* * *

За основами родовой экономики и бухгалтерии последовали начала зельеварения и бытовые заклинания, основы ритуалистики и древние языки: латынь и гэльский — все это леди Берк сумела объединить в расширенный курс домоводства: то, что полезно знать будущей хозяйке дома, жене и матери. И в том, как леди Берк учила его мать, Северус узнавал то, как его мать учила уже его самого. Леди Берк сдержанно хвалила подготовку, которую юной Эйлин дали Хелен Эббот и Ленор Прюэтт. Объясняла сакральный смысл древних языков, как обладающих особой поэтикой и мистической силой и потому используемых в заклинаниях и ритуалах. Но мало просто заучить слова и правильно их произносить, добавляла леди Берк: необходимо осознавать их смысл и сознательно же вкладывать в них свою волю и свою силу — тогда и только тогда заклинание или ритуал будут выполнены.

Особое внимание леди Берк уделяла ритуалам. В ходе ритуала, говорила она, маги обращаются напрямую к мирозданию, самой сущности магии. Магию призывают в свидетели, мироздание благодарят. Посредством ритуалов почитают память ушедших за грань. К ритуалам прибегают и тогда, когда необходимо объединить усилия сразу нескольких магов — например, при строительстве или создании больших обособленных подпространств: именно таким образом маги прячут свои дома и даже целые улицы или поселения от многочисленных магглов. Так называемые “малые ритуалы” используют в трансфигурации, зельеварении и артефакторике — в частности, при оживлении магических портретов. Особенно важны ритуалы для родовых магов: с их помощью сохраняют и усиливают магию своего рода, обеспечивают защиту дома и плодородие земель.

Леди Берк объясняла: как правило, ритуалы, связанные с защитой родового поместья или принятием в род нового члена, будь то помолвка, женитьба, признание новорожденного или усыновление, проводит Глава рода; он же обучает этому наследников. Как правило, Глава рода — это мужчина: дед, отец, муж или свекор. Однако среди этих ритуалов нет таких, которые мог быть провести мужчина и только мужчина: в очень редких случаях женщина тоже может возглавить род или (что бывает несколько чаще) стать регентом до совершеннолетия старшего сына. А потому женщине — хозяйке, жене и матери — полезно знать указанные ритуалы, чтобы, во-первых, научить им уже своих детей; а во-вторых, суметь провести их самостоятельно, если рядом не будет мужчины — Главы рода. И свой первый ритуал, пусть и под руководством двоюродной бабушки, Эйлин провела на Самайн, чтобы почтить память своей матери Эглантины Аделаиды Принс, урожденной Розье.

“В день Самайна эльфы приготовили для нас праздничный обед, — писала мать в своем дневнике. К этому времени почерк ее стал намного более аккуратным: сказывалась частая практика в письме и, конечно же, присмотр со стороны леди Берк. — После обеда отец ушел к себе, а мы с тетей Уной занялись подготовкой к Патерналиям. Перед заходом солнца мы потушили все светильники в доме, повесили над входом в дом ветки рябины, поставили в свои комнаты букеты из веток рябины, ясеня и лунника. Тетя Уна говорит, что в семьях родовых магов Глава рода должен зажечь огонь от Источника и раздать домочадцам, а они отнесут этот огонь к себе в комнаты и на могилы усопших родичей. Но мы поступили иначе.

Род Принс очень древний. Мы ведем начало от самой волшебницы Морганы, и на нашей земле сохранился каменный круг — именно в таких маги древности проводили свои ритуалы. Мы с тетей Уной сложили на алтаре костер и наши дары: масло, пшеницу, вино с пряностями, особое зелье из асфоделя, лунной росы и омелы, цветы асфоделя, ветки ясеня и рябины. Асфодель — это цветок мертвых. Именно цветы асфоделя, похожие на маленькие белые лилии, клали маме в гроб вместе с розоами. Когда солнце начало садиться, мы зажгли костер и по очереди нараспев читали стихи на древнем гэльском наречии. В этих стихах мы просили Великую Магию принять наши дары, просили нашим предкам за Гранью даровать покой, а нам защиту.

Я читала очень мало. Тетя Уна говорила, что пока я еще расту, и моя магия растет вместе со мной, мне опасно самостоятельно проводить любые ритуалы, потому что в начале ритуала я отдаю свою магию. Во время ритуала ни в коем случае нельзя позволить себе заснуть или потерять сознание, потому что в это время граница между миром живых и миром мертвых становится особо тонкой, и можно вместе с мертвыми навсегда уйти за Грань.

Мне показалось, я видела маму. Она была еще более красивой, чем тогда, в гробу, и улыбалась, протягивала ко мне руки. Мне очень хотелось пойти ей навстречу и уснуть в ее объятьях. Я уже почти сделала шаг навстречу, но тетя Уна прочитала последний стих. Взвился высокий столп пламени, мама исчезла, а я будто бы очнулась и почувствовала себя более бодрой, чем прежде. Затем мы с тетей зажгли свои светильники от пламени Самайна и пошли в дом. В ином случае мы бы просто вызвали эльфов и сказали перенести нас в дом, но именно этот путь нужно проделать самостоятельно. Мне было страшно, более страшно чем когда хоронили маму, но нужно идти вопреки страху, не сворачивать в тени и освещать себе путь пламенем Самайна.

Когда мы пришли в дом, это чувство страха прошло. У себя в комнате я сделала так, как сказала тетя Уна. Я обошла комнату с зажженным светильником по кругу, читала защитный заговор и зажгла от него ночник у своей кровати. Затем я провела светильником вверх и вниз у каждого окна и снова читала защитный заговор, а потом поставила светильник на подоконник рядом с букетом из веток ясеня, рябины и лунника и легла спать. Мне снилась мама, и во сне мы гуляли по саду. Мне было так хорошо.

На следующий день тетя Уна напомнила, что Самайн — это общий день для поминовения всех ушедших за Грань и что так я смогу поминать маму и в Хогвартсе, когда буду там учиться. Еще тетя сказала, что при совершении Патерналий следует быть очень осторожной, потому что из-за Грани нам могут являться тени наших родичей или друзей и звать нас с собой. Но надо помнить, что это не они, а только их тени, и с ними ни в коем случае нельзя уходить. Что смерть ждет у каждого из нас, и у каждого человека есть свой час, и не следует его приближать. Тетя Уна говорила об этом раньше, но напомнила об этом снова, потому что я уже участвовала в Патерналиях и теперь лучше понимаю, о чем она говорила.

А вечером на закате мы пошли в родовую усыпальницу Принсов. Тетя Уна сказала, что ночь Самайна особенная, потому что грань между миром живых и миром мертвых становится совсем тонкой. Покидать дом в эту ночь после захода солнца и совершения Патерналий опасно. А потому усопших родичей на кладбище принято поминать уже на следующий вечер. Это был первый раз, когда я посетила усыпальницу Принсов после похорон матери. Тогда я была совсем маленькой и мне все было непонятно. Теперь же я чувствовала тревогу, будто кто-то за мной наблюдал. Мне казалось, я слышала неясный шепот, тихий, как шелест ветра, видела колебания теней, будто они были живые.

Мы тетей зажгли в усыпальнице светильники и курильницы с травами от пламени Самайна, поместили в сосуды на алтарь наши дары для предков: мед, вино с пряностями и цветы асфоделя. Я положила розы к надгробию мамы. Затем мы по очереди снова читали нараспев стихи на древнем гэльском наречии. Теперь мы говорили о том, что помним наших предков, чтим их память, чтобы свой путь за Гранью они продолжали в покое и мире, и в знак этого просим принять наши дары. Когда мы закончили совершать Патерналии, подул холодный ветер и загасил светильники. Это длилось всего мгновение, но мне стало страшно и казалось, что время остановилось. Я почувствовала к себе прикосновение, ласковое, но холодное. А потом светильники снова зажглись сами собой и рассыпали искры вокруг себя, а наши дары исчезли.

Позже тетя Уна сказала, что так и должно быть. Это знак, что наши дары приняты, и горе будет тому, чей дар отвергнут. Но из усыпальницы мы вышли молча и также молча дошли до дома. Мир мертвых любит тишину, и когда он рядом, не следует говорить лишнего. Этот путь мы снова проделали сами. А ночью мне снова снилась мама и снова было хорошо”.

Много и часто леди Берк говорила своей внучатой племяннице о школе чародейства и волшебства Хогвартс, расположенной на севере, в горах Шотландии. Именно в Хогвартсе, в Доме Слизерин, на протяжении веков учились многие поколения Принсов. И именно в Хогвартсе Уна Пруденция Принс познакомилась со своим будущим тогда мужем Одо Уилфридом Берком, приходившимся старшим братом ее однокласснице и подруге Аделаиде Евлалии Берк.

Уже следующей весной Эйлин должно было исполниться 11 лет, и она должна была получить приглашение из Хогвартса. Однако лорд Принс слышать ничего не хотел о том, чтобы его дочь училась в Хогвартсе, “школе для грязнокровок и подсвинков”, а для “девки”, считал он, достаточно и знаний домоводства, которое преподавала двоюродная бабка. Схожего мнения о женском образовании в целом и о Хогвартсе в частности, по воспоминаниям матери, придерживалась и ее старая учительница мисс Имельда Крэбб, хотя сама там училась.

“Верно то, что Хогвартс — это действительно школа для всех, — парировала леди Берк, особенно выделяя последнее слово. — В Хогвартсе учатся отпрыски многих достойных чистокровных семей, и потому именно там Эйлин сможет именно найти себе достойного жениха. Ты сам учился в Хогвартсе, и в Хогвартсе же училась твоя супруга. А за кого ты собираешься выдавать дочь замуж здесь, когда сам ни с кем не общаешься? За болотного сыча? Гриндилоу? Келпи?”

Ибо, как выяснилось впоследствии, после смерти Эглантины Принс и Розье, и Берки неоднократно писали лорду Принсу и предлагали, чтобы маленькая Эйлин погостила у них и познакомилась с кузенами. Однако лорд Принс на письма родни отвечал неизменным отказом, а после и вовсе стал их игнорировать. После леди Берк обвинила своего племянника в бесхозяйственности, жадности и небрежении, что он допустил смерть своей жены и оставил детей без матери, что его дочь едва не осталась без самого необходимого образования, а воспитанием сына никто не занимался вовсе.

Леди Берк сказала, что все свои долги роду Принс и роду Берк она давно отдала, но — видят звезды — она не может оставить на произвол судьбы свою внучатую племянницу и внучку подруги своей юности. И если лорд Принс будет упорствовать в своем желании не отпускать дочь в Хогвартс, она созовет малый Совет магов, где вынесет вопрос о том, чтобы лишить своего племянника Октавиуса Домиция Принса статуса лорда магии и Главы рода. Ибо воспитанием своего единственного сына и наследника Октавиус Принс не занимался, своим попустительством превращая его в будущего предателя крови, а, значит, и сам в шаге от того, чтобы окончательно стать предателем крови: доверять такому управление родом и воспитание наследника ни в коем случае нельзя.

О будущем образовании Эйлин леди Берк и лорд Принс спорили после того памятного Самайна несколько месяцев, пока одним холодным февральским утром в доме не появился неожиданный гость. Это был достопочтенный Фулькран Розье, дядя Эйлин и родной брат ее матери Эглантины Принс: как леди Берк и прочих родственников, бывших тогда на похоронах матери, Эйлин его не запомнила, а теперь боялась. Господин Фулькран задержался у них до обеда, а после вместе с леди Берк долго о чем-то разговаривал с лордом Принсом в кабинете последнего. Наконец, 5-го марта, в свой день рождения, мать получила из рук отца заветное письмо с гербом Хогвартса.

“Помни мою щедрость и доброту”, строго сказал мне отец. После этого я поклонилась и поцеловала ему руку”, — написала в тот день Эйлин в своем дневнике.

А на Остару, в день весеннего равноденствия, юная Эйлин получила в подарок от своей тетки два ведьминских гримуара в черных сафьяновых переплетах, куда полагалось записывать как уже известные, так и изобретенные или доработанные лично зелья, заклинания и ритуалы. По этим гримуарам много лет спустя уже взрослая Эйлин Снейп учила своего сына Северуса.

“Истинную ценность имеют только магия и знания — то, что заключено в тебе от рождения и что способна преумножить только ты сама. В этом заключается смысл и цель жизни каждого без исключения волшебника или ведьмы: хранить и преумножать знания, чтобы затем передать их своим потомкам или ученикам, — говорила своей внучатой племяннице леди Берк. — Ты можешь потерять богатство и положение в обществе, но если твоя магия и твои знания останутся при тебе, ты выживешь сама и поднимешь своих детей, заработаешь заново и богатство, и положение в обществе. Они, в отличие от магии, преходящи”.

Теперь по два часа до обеда и два часа после обеда леди Берк проводила для внучатой племянницы подготовительные занятия по теории магии, чарам и зельеварению. По два часа до ужина и два часа после ужина отводилось на подготовку заданий к следующему дню и чтение всяческих полезных книг, и еще один час перед отходом ко сну мать могла потратить по собственному усмотрению. Теперь юная Эйлин уже не столько наверстывала упущенное, сколько закрепляла полученные знания, училась учиться и распределять свое время между различными обязанностями и отдыхом.

Леди Берк объясняла: в Хогвартсе на уроках дают лишь необходимый минимум — достаточный для того, чтобы средний ученик при должном прилежании мог сдать на проходной балл экзамены в конце учебного года и перевестись на следующий курс, не более того. Если же хочешь знать больше и лучше понимать предмет, нужно задавать себе вопросы (то, чему леди Берк и учила племянницу) и искать на них ответы. Для этого в Хогвартсе имеется обширная библиотека, а учителя всегда поощряли в учениках жажду знаний: по крайней мере, так было в те годы, когда леди Берк — тогда еще Уна Принс — сама была студенткой. Любознательных, способных, трудолюбивых и амбициозных учеников учителя отмечают, занимаются с ними дополнительно, а лучших рекомендуют известным ученым.

Широкий кругозор, качественные познания и развитые навыки в самых разных областях, разумные амбиции и личные способности в сочетании с ответственностью и самодисциплиной леди Берк считала ключом к будущему уважению, достатку и даже просто к выживанию — тем, что будет одинаково полезно как безродному магглокровке, так и волшебнице из чистокровной семьи. Умение же заводить полезные знакомства и поддерживать связи открывает дорогу к процветанию и богатству — а порой и к редким, уникальным знаниям — не только для самого волшебника или ведьмы, но и для их потомков на поколения вперед. И потому в Хогвартс поступают не только с целью получения систематических знаний по самым разнообразным магическим дисциплинам, но и ради тех самых связей: именно в Хогвартсе многие волшебники и ведьмы находят себе друзей и супругов на всю оставшуюся жизнь, а талантливые безродные маги — покровителей.

Листая дневник матери, бегло просматривая его содержимое, но все-таки останавливаясь на отдельных записях, Северус неоднократно ловил себя на мысли, что сам хотел бы иметь в юности такую мудрую наставницу, как леди Берк. Но… разве его плохо учила родная мать, которую, в свою очередь, именно леди Берк, двоюродная бабка, обучала до Хогвартса? Сейчас, с высоты прожитых лет и полученных знаний, Северус мог сказать: в том, что касалось зельеварения, теории магии и чар, Эйлин Снейп была превосходной учительницей, и именно матери он был обязан своим интересом и своими способностями к зельеварению и Темным Искусствам. В то же время мать болела — болела еще до того, как ее единственный сын поступил в Хогвартс; мать находилась под проклятием и оттого все больше утрачивала связь с реальностью. То, что Северус-ребенок воспринимал когда-то как непреложную истину, выглядело как бред сумасшедшей для Северуса-взрослого много лет спустя — бред, которому он, однако, подчинил важнейший этап своей жизни, во многом предопределивший дальнейшие его поступки.

* * *

Следующее воспоминание, показавшееся Северусу важным, датировалось 2-м августа 1943-го года: Эйлин предстояло совершить покупки к Хогвартсу. Это был первый раз в жизни, когда мать должна была побывать где-либо за пределами родного поместья, и оттого изрядно волновалась накануне. В этот же день Эйлин впервые познакомилась со своими дальними родственниками, которых прежде, вероятно, встречала еще на похоронах матери, но уже не помнила и о которых позже только неоднократно слышала от своей двоюродной бабки Уны, и видела их имена на семейных древах Принсов, Розье и Берков. Взрослые женщины обнялись и поцеловали друг друга в щеки, затем представили друг другу детей.

Леди Фелиция Розье, урожденная Лестранж, высокая смугловатая женщина с черными кудрявыми волосами, большими темно-серыми глазами и надменным взглядом, была той самой ведьмой, которая держала маленькую Эйлин за руку на похоронах ее матери. Вместе с леди Розье прибыли ее старшие дети Фалько, Друэлла и Ивонна, приходившиеся Эйлин, соответственно, двоюродными братом и сестрами.

Фалько, высокий красивый юноша с черными, волнистыми, как у матери, волосами, учился в Слизерине и должен был в том году перейти уже на пятый курс, отчего очень важничал. Одиннадцатилетней Эйлин он казался уже совсем взрослым. Друэлла и Ивонна, сестры-двойняшки, приходилась Эйлин ровесницами и тоже должны были поступать в том году в Хогвартс. Еще одного сына, Криспина, который для Хогвартса был пока еще слишком мал, леди Розье оставила дома под присмотром свекров и домовых эльфов.

Несмотря на то, что родились они в один день, Друэлла и Ивонна были совсем не похожи друг на друга. Друэлла своей белой кожей, овальным лицом, обрамленным волнистыми золотисто-каштановыми волосами, с точеными чертами и серыми глазами напоминала принцессу из сказки. Несмотря на юный возраст, она уже была помолвлена с Сигнусом Блэком, который, как и Фалько, должен был перейти на пятый курс, отчего держала себя очень надменно и смотрела на новых знакомых свысока.

Ивонна же, напротив, как и ее старший брат Фалько, во внешности многое взяла от матери, но отличалась более светлым тоном кожи и глазами глубокого синего цвета. Позже тетя Уна объяснила, что так иногда бывает; что кровь родителей может самым причудливым образом соединиться в детях, что в детях может проявиться кровь их дедов или еще более далеких предков.

Леди Энид Берк, урожденная Бренн, стройная миловидная голубоглазая ведьма с округлым лицом, обрамленным светло-каштановыми волосами, приходилась леди Уне Берк младшей невесткой, а потому приветствовала свекровь как старшую в семье небольшим книксеном. Леди Берк невестку любила, а потому обняла и тепло поприветствовала ее в ответ, после чего точно так же обняла внука, который поприветствовал бабушку более глубоким поклоном. Дунстан Берк, крупноватый, но немного стеснительный и неуклюжий мальчик со светло-каштановыми, как у матери, волосами, приходился Эйлин троюродным братом и вместе с нею, Друэллой и Ивонной должен был поступать в Хогвартс в том же году.

У Дунстана, как выяснилось из дальнейшего разговора (впрочем, Эйлин, скорее, вспоминала заново то, что ранее рассказывала ей двоюродная бабка), имелась еще младшая сестра Эрин. Как и Криспин Розье, Эрин Берк была пока еще слишком юна для Хогвартса, а потому в тот день ее оставили на попечении достопочтенного Уильяма Берка и его супруги Эллинор, урожденной МакДугал, старших сына и невестки леди Берк, у которых тоже был маленький сын. Алистер считался “поздним ребенком” — ибо Уилберт, старший сын мистера и миссис Берк, уже окончил Хогвартс, а дочь Рода, как и Фалько с Друэллой, перешла на пятый курс. Это была рослая девушка с темно-каштановыми волосами, заплетенными в две аккуратные косы; бабушку она приветствовала более глубоким книксеном, чем ее тетка Энид, и тоже удостоилась объятий в ответ.

Дочь тети Уны, как помнила Эйлин, была давно замужем где-то на континенте. О ней леди Берк отозвалась скупо: “Розалинда и ее дети благополучны”. Больше Эйлин ничего о той родственнице не слышала.

В тот день Эйлин впервые испытала ревность. Конечно, домовая эльфиха Финки заботилась о ней с рождения, но Эйлин воспринимала как данность само ее существование. К тому же, Финки была всего лишь прислуга — хоть и приставленная к “маленькой госпоже”, но подчинявшаяся, в первую очередь, “старшему хозяину” — лорду Октавиусу Принсу. Старшая леди Берк, или, как называла ее Эйлин, тетя Уна, была первым взрослым магом, кто проявил к девочке любовь и заботу и взялся за ее воспитание по собственному убеждению.

Эйлин было горько осознавать, что тетя Уна не останется с ней навсегда и уже в скором времени вернется обратно к своей настоящей семье. И ведь леди Берк не скрывала от внучатой племянницы истинного положения вещей, не тешила ложными обещаниями и надеждами, но для Эйлин все эти дяди, тети, кузены и прочие дальние родственники вплоть до нынешнего момента оставались не более чем фигурами речи. Подобно персонажам из детских сказок и древних легенд, они вроде бы существовали — но где-то в другой вселенной, а теперь внезапно явились — живые, из плоти и крови, здесь и сейчас, а не где-то там далеко.

Встретились все три ведьмы вместе с подопечными и детьми на окраине Хогсмида и только потом по очереди переместились в Косой переулок, после того, как Фалько и Рода откуда-то узнали, что “сейчас безопасно, можно идти”. Вторую аппарацию юная Эйлин перенесла удивительно спокойно — впрочем, как знал Северус, ощущения при данном способе магического перемещения зависели от расстояния, которое приходится преодолевать, опыта волшебника или ведьмы, проводящих аппарацию, их личной магической силы и аккуратности. И предпочитал, если была такая возможность, аппарировать самостоятельно, не надеясь на чью-либо “дружескую” помощь.

В магическом квартале Лондона матери не понравилось: ощущение страха и тревоги буквально витало в воздухе. Встречные знакомые не раскланивались друг с другом, не останавливались для праздных разговоров; посетители не задерживались, чтобы перекинуться парой слов с продавцом, а забирали свои покупки и спешно уходили. Двери многих магазинов и лавок были заколочены, некоторые здания были разрушены. На стенах висели не плакаты с колдофотографиями беглых Пожирателей Смерти и объявлением о награде, как это было уже на веку Северуса Снейпа, а предупреждения о постоянной бдительности и указатели, как пройти в убежище, если вы не успели вовремя уйти.

Позже старшая леди Берк пояснила: это потому, что у магглов шла мировая война, уже вторая по счету за последние полвека. В прежние времена, до принятия Статута о Секретности, когда маги еще не скрывались от магглов, они тоже участвовали в маггловских войнах. Принятие Статута о Секретности подтолкнуло волшебников к тому, чтобы объединиться и создать свои собственные сообщества, которые были бы невидимы для магглов и независимы от их политики. Более двухсот лет волшебники наслаждались спокойным и мирным существованием (что, впрочем, не исключало своих трудностей непосредственно внутри магических сообществ), пока недавно магглы не развязали между собой войну такой невиданной силы, что она стала задевать и волшебников.

На Лондон постоянно сбрасывали бомбы, причинявшие огромные разрушения, и даже магический купол был далеко не всегда способен от них защитить. Из-за этого все, что можно было приобрести в Хогсмиде, теперь приобреталось там, на чем изрядно нагрели руки местные торговцы. Не то чтобы Косой переулок совсем обезлюдел, но даже думать нечего было о том, чтобы в такое неспокойное и опасное время совершать там покупки к школе. Прибыли они туда исключительно ради посещения банка “Гринготтс”: гоблины открывать временный филиал в Хогсмиде отказали напрочь, а трудности волшебников были им глубоко безразличны, ибо их собственные хранилища были надежно скрыты под землей.

Эйлин казалось, будто она попала в страшный сон. Тревога покинула ее только тогда, когда вся компания переместилась обратно в Хогсмид, где ничто не напоминало о войне и разрушениях. Там же, в деревне, купили форменные мантии и прочую необходимую одежду, писчие принадлежности, котлы и ингредиенты для зелий и подобрали будущим первокурсникам, наконец, палочки в лавке Олливандеров, которые тоже предпочли на время покинуть Лондон. Дети издалека полюбовались величественным древним замком, который, казалось, парил в дымке над озером. Северусу это показалось странным: по старой традиции будущим первокурсникам не дозволялось видеть Хогвартс заранее, равно как и знать о церемонии распределения, но мировая война у магглов, видимо, диктовала свои условия.

Совершив необходимые покупки к школе и прогулявшись по деревне, полюбовавшись издалека возвышающимся над озером древним волшебным замком Хогвартс, леди решили завершить встречу посиделками в чайной у Розы Ли. Отдали должное восхитительному душистому чаю и воздушным пирожным со взбитыми сливками. Очередной раз обсудили природу и погоду, после чего перешли на воспитание детей. Леди Розье не упустила случая похвалить красоту и манеры своей дочери Друэллы, которой уже сделал предложение Сигнус Блэк, наследник младшей ветви “благороднейшего и древнейшего семейства”. Друэлла, довольная тем, что говорили о ней, сидела, гордо приподняв голову, наслаждаясь всеобщим вниманием. Эйлин тоже довелось принять посильное участие в беседе, когда леди Розье, посетовав на то, как тяжко должно было девочке жить без матери, и заметив следом, что как замечательно, что в ее жизни появилась такая заботливая родственница, как леди Берк, снисходительно поинтересовалась у девочки, какие навыки та освоила к своим одиннадцати годам.

Ответы Эйлин, как показалось, удовлетворили леди Розье: та многозначительно покивала, выразив признательность заботе и воспитательным талантам леди Берк. Леди Берк, в свою очередь, сдержанно приняла похвалу, ответив, что это был ее долг как старшей родственницы и старой подруги Аделаиды, сестры ее мужа и матери Эглантины. Леди Розье снова кивнула, важно заметив, что семья и родственные связи — вот что превыше всего и что следует особенно ценить молодому поколению. Иначе кто будет учить и воспитывать детей, если Хогвартс вдруг закроется?

Следом леди Розье поведала уже известную взрослым историю о том, как нынешним летом, в июне, Хогвартс едва не закрыли из-за гибели ученицы — какой-то безродной девчонки. Попечительский совет был чрезвычайно взволнован, ибо следующими жертвами могли оказаться сыновья и дочери уважаемых, известных волшебников и ведьм. Но, слава звездам, чудовище, напавшее на девочку, нашли и изловили, а ученика, незаконно содержавшего у себя существо класса XXXXX⁽³⁾, исключили из школы и сломали палочку.

Упомянутые леди Розье события происходили на глазах ее старшего сына Фалько. Друэлла, уже знакомая с той историей ранее, заметила надменно, что, хотя “бедняжку Уоррен жаль”, но у нее, “с таким нездоровым цветом лица, ужасными прыщами и поросячьими глазками”, не было абсолютно никаких шансов удачно выйти замуж, ведь ее родители не могли дать за ней богатое приданое. Фалько же искренне удивился — потому что видел он “того Хагрида” — что какому-то слабоумному подростку-переростку вообще позволили учиться в Хогвартсе. А случай с Миртл Уоррен наглядно показывает, что может случиться, если “делать поблажки всяким неполноценным, давать им в руки волшебные палочки и позволять размножаться”.

Эйлин заметила, как леди Берк недовольно поджала губы, глянув с молчаливым неодобрением на говоривших и их мать. Расспрашивать позже двоюродную бабку, чем той не понравились слова Фалько и Друэллы, Эйлин не стала, решив для себя, что это потому, что ее кузены вмешались в разговор взрослых без разрешения.

От недавних событий в Хогвартсе плавно перешли к мировой войне у магглов, но затронувшей и волшебников — особенно на континенте. Именно тогда юная Эйлин впервые услышала о Геллерте Гриндевальде — чрезвычайно могущественном колдуне, который стремился к установлению господства магов над миром и, согласно некоторым слухам, способствовал началу очередной мировой войны у магглов. Леди Розье заметила, что чем больше магглов перебьют друг друга на войне, тем для магов же лучше; Фалько важно кивнул, соглашаясь с матерью, а Друэлла позволила себе помечтать вслух о мире, в котором не было бы магглов вообще. Фалько еще упомянул вслух о некой Винде Розье, верно, какой-то дальней родственнице, но мать не дала ему договорить, смерив старшего сына и красавицу дочь настолько строгим и не предвещающим ничего хорошего взглядом — каким на Эйлин смотрел обычно отец — что те до конца беседы не проронили больше ни слова, предпочитая разглядывать вышивку на скатерти, узоры на чайном сервизе и пейзаж за окном.

Обе леди Берк посмотрели на Фалько и Друэллу с молчаливым и весьма красноречивым неодобрением. Затем старшая леди Берк сказала, что маги не просто так приняли Статут о Секретности двести пятьдесят лет назад; что Гриндевальд не о благе для всех магов радеет, но исключительно о собственном величии — чего еще можно ожидать от безродного выскочки, который даже школу не сумел окончить? Что Гриндевальду верят, потому что он говорит именно то, что от него хотят услышать, а потому не стоит обманываться его сладкими речами: живущие на континенте маги, где преимущественно идет война, уже должны были понять, как глубоко они заблуждались, поверив в свое время Гриндевальду.

Эйлин, однако, так и не смогла понять, чем для волшебников будет плохо, если магглов станет меньше, но так и не решилась задать этот вопрос “тете Уне”, когда они вернулись обратно в Моркант.

* * *

“Не давать неполноценным в руки волшебные палочки, не позволять размножаться…”

Северус почувствовал, как его тело пробила дрожь — и эта дрожь не была связана с пост-эффектами “Cruciatus”. Он был готов умереть вместе с Лили! Он посвятил всю свою оставшуюся жизнь искуплению, только чтобы ее гибель не была напрасной. Сколько раз за прошедшую ночь он корил себя за то, каким был дураком в юности, слепым и глухим одновременно?! Но насколько тяжело и горько было осознавать, что ядовитые семена цикуты и аконита были заботливо посеяны и взращены в его душе еще в детстве — не кем-нибудь, но родной матерью, женщиной, которую он — мальчик и юноша — всегда боготворил!

Матерью, которая пела ему песни и рассказывала сказки, учила первым зельям и заклинаниям. Матерью, которая рассказывала о родном для нее магическом мире и волшебной школе Хогвартс, величественном древнем замке, стоящем на высокой скале над озером, в окружении гор и лесов.

Матерью, которая сама с детства была отравлена ложными идеями превосходства чистокровной знати — и продолжала получать ядовитую прививку год от года, находясь в окружении таких вот Розье. Эйвери- и Лестранж-старшие, одни из первых сподвижников Темного Лорда, учились в Хогвартсе примерно в то же время.

Матерью, которая до конца была верна идеям превосходства чистокровных, но защитила его, своего единственного сына, от проклятия деда. Сейчас, обладая достаточным опытом и знаниями, Северус был уверен, что старый лорд Принс именно проклял блудную дочь и ее сына, тем самым навсегда не только отсекая, но и умерщвляя неугодную ветвь, единственную оставшуюся от рода — ибо “чистота крови превыше всего!”

Матерью, которая, несмотря ни на что, любила своего полукровного сына-волшебника и потому без раздумий отдала свою жизнь за его. Как перед Темным Лордом ценою жизни защитила своего сына Лили…

* * *

1-го сентября 1943-го года Эйлин Принс, наконец, отправилась в Хогвартс в компании своих новых знакомых: Фалько, Друэллы и Ивонны Розье и Дунстана Берка. Эйлин было обидно, что отец не пришел проводить ее, и с нею была только тетя Уна, тогда как Фалько, Друэллу, Ивонну и Дунстана провожали и отцы, и матери, но, считая себя девочкой воспитанной, вслух она своего недовольства, разумеется, не высказала. В “Хогвартс-экспрессе” Фалько быстро оставил компанию будущих первокурсников и ушел к ребятам постарше. Следом в купе заглянул Сигнус Блэк — в отличие от Фалько Розье, он выглядел не почти взрослым, но лишь напыщенным подростком и оттого казался Эйлин смешным. Друэлла, однако, жениху обрадовалась и после короткого приветствия ушла с ним на прогулку, напоследок одарив оставшихся высокомерным взглядом.

Эйлин, Ивонна и Дунстан недолго сидели в купе одни — вместо Фалько и Друэллы к ним в купе вскоре постучалась Белинда МакМиллан, пухленькая девочка с пшеничными косичками, которая тоже должна была поступать на первый курс. Новенькая Белинда оказалась дружелюбной и общительной и болтала обо всем на свете. Ивонна и Дунстан охотно поддерживали беседу, но о Домах Хогвартса ребята будто нарочно не говорили — каждый заранее знал, куда должен был поступить — зато охотно рассказывали о своих семьях: у кого сколько братьев-сестер и всяческих кузенов. Один из кузенов Белинды — семикурсник с Хаффлпаффа, имени которого Эйлин не запомнила — заглянул к ним в купе спустя непродолжительное время и, убедившись, что с вверенной ему подопечной все в порядке, напомнил об осторожности, и, сказав напоследок, где его искать, если что, поспешил куда-то дальше по своим взрослым делам.

Эйлин была вынуждена отмалчиваться, отчего испытывала все большее раздражение: разве можно говорить вслух о том, что свою мать на помнила только мертвой, а младшего брата ненавидела и предпочитала не видеться с ним лишний раз? Что за пределами родного поместья она не была вообще никогда вплоть до того дня, когда вместе с двоюродной бабкой отправилась за покупками к школе и что тогда же впервые встретила своих кузенов?

Описание путешествия через озеро, церемонии распределения и праздничного пира Северус пропустил, так как отлично помнил их по собственному опыту, но обратил внимание на следующие строки:

С трудом удалось уговорить Распределяющую шляпу отправить меня в Слизерин! Все волшебники и ведьмы из рода Принс учились в Слизерине!

Северусу на мгновение показалось, будто он ушел под воду и тут же выплыл. В который раз за нынешнюю ночь он задумывался о том, что вся его жизнь с самого начала была подчинена ложным идеалам? Когда-то он сам уговаривал Распределяющую шляпу, чтобы порадовать Слизерином мать, сделав тем самым выбор, еще не предопределивший, но предвосхитивший ход его жизни на многие годы вперед. Его матери, как выяснилось теперь внезапно, Слизерин тоже подходил мало — и, тем не менее, Эйлин Принс сделала этот выбор и после убеждала в истинности этого выбора уже своего сына, Северуса Снейпа. Почему?

В Слизерин вместе с Эйлин Принс поступили в том году ее троюродный брат Дунстан Берк, а также знакомые Северусу лично Абраксас Малфой и Торквил Нотт; среди прочих — Друэлла Розье, брат и сестра Гринграсс: Кастор и Каллиопа, Титус Флинт, Генри Руквуд — старший не то брат, не то кузен впоследствии работавшего на Темного Лорда невыразимца Августа Руквуда, Поликсена Яксли, Эльфрида Селвин, Уинифред Буллстроуд, Белвина Торн и Пикус Снайд. Белинда МакМиллан предсказуемо отправилась в Хаффлпафф, тогда как Ивонна Розье, в отличие от сестры и старшего брата, оказалась в Равенкло. Старостами Слизерина были в тот год учившиеся на шестом курсе Том Риддл и Хальтора Роули.

О своем распределении мать написала родным при первой же возможности, однако ответы привели ее в глубочайшее недоумение и даже разочаровали. Так, старшая леди Берк в ответном письме внучатой племяннице лишь сдержанно выражала радость по поводу ее распределения в Слизерин — гораздо больше ее беспокоило, чтобы “дорогая Эйлин не взяла слишком тяжелую для себя ношу”.

Северус удивился: неужели двоюродная бабка заранее предполагала, что его матери не подойдет Слизерин? На страницах дневника прежде старшая леди Берк упоминала не один раз, что Принсы традиционно учились в Слизерине, но никогда не требовала от своей внучатой племянницы, чтобы та во что бы то ни стало отправилась в Дом Змеи при распределении. Более того, в письме леди Берк напоминала своей воспитаннице, что той предстоит отныне самостоятельно принимать решения — пусть даже в мелочах; предупреждала, что в Слизерине следует особенно осмотрительно подходить к выбору друзей; напутствовала хорошо учиться и не пренебрегать получаемыми знаниями. И особенно подчеркивала, что только принимая разумные, осторожные и взвешенные решения, можно стать достойной чистокровной ведьмой.

Эйлин искренне недоумевала: разве одного ее распределения в Слизерин мало для того, чтобы считаться достойной рода Принс? Отсутствие же ответа от отца вызвало в ней сильнейшую обиду и повергло в уныние.

Продираясь сквозь неупорядоченные воспоминания матери о проведенных в Хогвартсе годах, ее радостях и горестях, обидах и тревогах, Северус пытался понять, насколько сильно отличалась учеба тогда от того, что застал уже он сам. И, самое главное, как так получилось, что, несмотря на намного более высокий старт, чем у него, его мать оказалась в итоге там, где оказалась.

Предметов в годы директорства Диппета даже у первокурсников, как следовало из записей матери, было значительно больше, чем у нынешних оболтусов — впрочем, как слышал Северус, реформы касаемо содержания образовательного процесса в Хогвартсе проводились на протяжении значительной части XX века. Как правило, основным их результатом становилось упрощение и существенное прореживание расписания, оставлявшего подростками слишком много свободного времени для совершения всяких глупостей — что зельевар застал уже на собственном опыте.

Так, уход за магическими существами перевели в факультативные предметы лишь незадолго до поступления мальчишки Поттера в Хогвартс — прежде же, в годы учебы в Хогвартсе как Северуса, так и его матери, это был обязательный предмет, начиная с первого курса. А вот чего не было уже у Северуса на первом курсе, это теории магии, латыни, общей истории и географии. Из “спортивных” предметов, помимо метловождения, первокурсникам ранее также преподавали магическую гимнастику, призванную научить юных магов чувствовать собственное тело и концентрироваться на движении в нем магической энергии, дозировать силу и более эффективно использовать собственный дар. Эйлин данный предмет был знаком благодаря урокам мисс Прюэтт.

Обратил внимание Северус и на знакомые среди преподавателей фамилии: Гораций Слагхорн был деканом Слизерина и вел зельеварение уже тогда — но только у старших курсов. У старших же курсов вел трансфигурацию Альбус Дамблдор, бывший тогда еще только деканом Гриффиндора и заместителем директора. Уход за магическими существами преподавал Сильванус Кеттлберн — еще молодой и с целыми конечностями, а историю магии вел Катберт Бинс — еще живой.

В учебе мать не блистала. Полученная под руководством леди Берк подготовка позволяла ей неплохо успевать по зельеварению и чарам — но и только. Мать прямо писала: в отсутствие любимой мудрой наставницы, которая занималась бы только с ней и хвалила бы только ее, учеба быстро перестала быть ей интересной. Эйлин искренне не понимала, зачем нужны уроки зельеварения, теории магии, чар и латыни, если она и так уже все знает? Для чего нужно выполнять многочисленные домашние задания, писать эссе и перечитывать горы дополнительной литературы? Казалось, будто все наставления и увещевания леди Берк пропали втуне, как только та перестала находиться постоянно перед глазами своей воспитанницы.

Гербологию и уход за магическими существами Эйлин искренне ненавидела, считая их грязными и недостойными настоящей чистокровной ведьмы — о чем непрестанно жаловалась на страницах своего дневника. Это же такой ужас — копаться в земле руками, брать в руки противных склизких червяков и скармливать их плотоядным грибам-мурлокомлям!⁽⁴⁾ Зачем все это надо, когда есть домовики? Не меньшее отвращение вызывала у матери необходимость надевать выдаваемые на уроках защитные рабочие мантии коричневого цвета из грубой ткани, в пятнах от грязи и сока растений.

Попала в число нелюбимых предметов и астрономия, ибо там нужно было по ночам подниматься на самую высокую башню Хогвартса и целый час смотреть в телескоп, пытаясь разыскать на небе нужные планеты и звезды, что у Эйлин откровенно не получалось. А еще нужно было учить и разбирать всякие формулы и схемы — причем не только на астрономии, но еще и на теории магии, трансфигурации и чарах.

Общая история и география вызывали у Эйлин поначалу интерес: впервые она узнала, что мир такой огромный, что населяет его множество народов, говорящих на самых разных языках; что в мире столько всего успело произойти за прошедшие века. Но после удивление очень быстро сменилось скепсисом: зачем все это надо, если волшебники уже давно оградили себя Статутом о Секретности? Если все предыдущие годы до Хогвартса она провела в доме своего отца, а после замужества точно так же будет жить в доме своего супруга, лишь изредка выбираясь в Хогсмид или Косой переулок, чтобы сделать покупки к школе для детей?

Ни с кем из одноклассников в течение первого года обучения Эйлин так и не сдружилась, и Северус невольно ловил себя на мысли, что, наверное, вел бы себя схожим образом, если бы его в самом начале не убедили в необходимости заслуживать расположение определенных личностей. Впрочем, назвать мать совсем одиночкой он тоже не мог: Эйлин приятельствовала с Белиндой МакМиллан и Ивонной Розье, с которыми познакомилась еще до распределения. Обе девочки происходили из уважаемых чистокровных семей, а Ивонна не только приходилась Эйлин родственницей, но и отличалась, к тому же, наблюдательностью и ответственностью, а потому леди Берк в своих письмах одобряла общение с ними своей внучатой племянницы.

Именно Ивонна Розье напоминала приятельницам о необходимости не только вовремя выполнять домашние задания, но и читать рекомендованную дополнительную литературу, чтобы лучше успевать на уроках и — что намного важнее — понимать суть изучаемых вещей. Что поелику им позволили учиться в Хогвартсе, этой возможностью необходимо дорожить и взять все те знания, которые школа для всех способна им дать: собственную судьбу не в силах предсказать даже одаренные провидцы, а пренебречь теми или иными знаниями, полагая, что в будущем это не пригодится, значит лишить себя части будущих возможностей.

Белинда МакМиллан только поддакивала в ответ на вдумчивые пространные рассуждения подруги-равенкловки, своим содержанием отчасти напоминавшие Эйлин наставления леди Берк. Мисс МакМиллан, медлительной от природы, учеба давалась с трудом, потому она никогда не отказывалась от возможности послушать лишний раз объяснение и сразу записать, как правильно. Мисс Розье, в свою очередь, охотно соглашалась повторно разъяснить пройденные темы или отработать заданные заклинания: говорила, ей от этого только польза будет — проговаривая и объясняя другим, лучше понимаешь сама.

Эйлин же поддерживала общение с приятельницами не столько ради немногочисленных общих интересов, но, прежде всего, потому, что не хотела бы поссориться еще и с ними и остаться совсем одна — что непременно вызвало бы недовольство леди Берк. Так-то со своей соседкой Уинифред Буллстроуд она успела поссориться еще на второй неделе учебы — из-за сущей, как ей тогда показалось, нелепицы, домового эльфа.

Эйлин вначале просто не заметила, что ее эльфиха Финки не поехала с ней в Хогвартс, а после пришла в изрядное замешательство: почему это никто не следит за ее одеждой, книгами и писчими принадлежностями?! Почему ей приходится не только таскать с собой на уроки тяжелую сумку с учебниками, но и самой собирать ее с вечера, разыскивая по комнате нужные учебники и тетради? Почему это она должна думать, что надеть на следующее утро? И почему у нее осталась всего одна смена чистого белья?! Дома это была обязанность Финки: подготовить для юной хозяйки с утра свежее платье и белье; учебники хранились в классной комнате — там же Эйлин выполняла “домашние задания”. Если вечером Эйлин собиралась почитать, то нужные книги из класса или библиотеки ей, опять же, приносила Финки — и нередко сама напоминала юной хозяйке, что той нужно прочитать на следующий день.

Именно в такой момент, как понял Северус, мать и застала ее соседка по комнате, и ехидно заметила, что в Хогвартсе ученики сами должны заботиться о своих личных вещах — это как часть обучения, а если кто-то не знает простейших бытовых чар, то сам себе красный колпак. А потому пусть Эйлин застелет, наконец, кровать и соберет разбросанные везде вещи, а она, Уинифред Буллстроуд, так и быть, покажет своей нерадивой соседке, где и как в общежитии можно постирать и почистить одежду.

Эйлин была возмущена: никто из ровесников не смел прежде разговаривать с нею в таком тоне! Но старосте Хальторе Роули, которой нажаловалась соседка, перечить уже не посмела и была вынуждена подчиниться. Более того, староста предупредила, чтобы Эйлин не смела впредь звать в Хогвартс своего домовика: здесь не родовое поместье Принсов, у Хогвартса свой источник магии и свои домовые эльфы, которые следят за общим порядком и не терпят чужаков. А также подтвердила слова мисс Буллстроуд, что приучение к самостоятельности в быту — это тоже часть обучения в Хогвартсе.

В уже известную Северусу игру “брось-камень” мать включилась именно потому, что увидела в этом способ отомстить занудной соседке, обыграв ее. А уже после собственные успехи стали приносить неожиданное удовлетворение ей самой, так что уже к концу своего первого года обучения Эйлин Принс стала чемпионкой среди своего курса и удерживала эту позицию вплоть до окончания пятого курса.

Со стороны могло бы показаться, что со временем Эйлин втянулась в общественную жизнь Хогвартса и более-менее поладила с одноклассниками. Она дисциплинированно посещала по субботам кружок домашних заданий, который вела староста Хальтора Роули; присутствовала на общих собраниях, проводимых в гостиной Слизерина каждое воскресенье; ходила вместе со всеми на квиддичные матчи, хотя сама квиддичем не интересовалась и полетами не увлекалась; играла вместе с другими в “брось-камень”. Ее поведение не вызывало нареканий у старост и учителей; ее работы не хвалили, но и не порицали; ей ни разу не назначали отработки. Северус подумал, что так обычно вели себя середнячки, вольно или невольно стремившиеся слиться с общей массой и затеряться в толпе — что в огромном замке среди сотен учеников было проще простого.

Упоминала в своем дневнике мать и о существовавших в то время школьных клубах и кружках по интересам. Руководили общественными клубами преподаватели и старшекурсники. Основными задачами таких клубов было наладить общение между Домами и организовать досуг учеников, а потому посещение их, хотя не являлось обязательным по Уставу, все же считалось желательным и активно приветствовалось учителями. Правильно — чтобы у мелких пакостников меньше оставалось времени на всякие глупости, мысленно добавил от себя Северус.

Самым популярным был, конечно же, дуэльный клуб под руководством профессора Галатеи Меррисот — легендарного мастера-дуэлянта и исследовательницы своего времени. Дуэльный клуб организовывал в середине и затем в конце учебного года зрелищные состязания между участниками: промежуточные и затем итоговые; посещали дуэльный клуб преимущественно мальчики, хотя нескольких девочек среди финалистов Эйлин тоже встречала. Прочим же клубам, занятия в которых не предусматривали махания палочкой с яркими вспышками или полетов на метле, приходилось немало изощряться, чтобы привлечь к себе новых участников и тем самым поднять свою популярность.

Так, любители игры в “брось-камень”, к которым однажды присоединилась мать, были просто у всех на виду. В хорошую погоду при каждом удобном случае они собирались в одном из внутренних дворов школы или на смотровой площадке перед Главным входом, а в холод, дождь и снег — в свободных помещениях внутри замка, где был бы каменный пол. Для отборочных соревнований назначали отдельное место и время.

Преподаватели магической гимнастики обучали в факультативном порядке еще и танцам — как старинным, традиционно принятым у магов, так и более современным, в том числе перенятым у магглов. Ведь умение ловко, красиво и грациозно двигаться всегда пригодится в жизни, не так ли? Популярностью танцевальный кружок уступал лишь квиддичу, дуэльному клубу и игре “брось-камень”. А чем она, Эйлин Принс, хуже застенчивой и медлительной Белинды МакМиллан или грузной и неуклюжей Уинифред Буллстроул?

Шахматный клуб позиционировал себя кузницей будущих управленческих и политических кадров, министерских чиновников и карьеристов. Ведь именно игра в шахматы позволяла развить стратегическое мышление, логику, внимательность и предусмотрительность — качества и навыки, необходимые любому политику или управленцу. Шахматисты принимали к себе в клуб всех желающих — главное, заявляли они — обладать смекалкой и терпением.

В кружке прорицаний развлекались тем, что предсказывали друг другу будущее по руке, картам, кофе, чаинкам и рунам, толковали сны, пытались разглядеть какие-то мутные образы в хрустальных шарах и зеркалах, увидеть знамения в положении далеких планет и звезд. Несмотря на то, что волшебники в целом были весьма суеверны, к таким ученическим предсказаниям никто не относился всерьез, ибо сбывались они лишь наполовину. То, что Сивилла последние шестнадцать лет пыталась выдавать за уроки, во времена оны считалось не более чем веселым совместным времяпровождением. Мать в своем дневнике писала, что если бы не увлеклась игрой в “брось-камень”, то, наверное, стала бы посещать кружок прорицаний.

В школьный хор, традиционно дававший небольшие концерты на Приветственном и Прощальном пирах, а также еще несколько раз посреди учебного года, безусловно, принимали тех, кто обладал подходящими вокальными данными. Но чтобы заинтересовать и убедить прийти на прослушивание, хористы рассказывали, как чувство ритма и музыкальной гармонии, умение тянуть ноту и удерживать дыхание помогают в колдовстве, в особенности при произнесении длинных заклинаний, что часто бывает необходимо в артефакторике и при зачаровании высших зелий.

Клуб любителей зельеварения и вовсе пытался привлечь новых членов нарочитой практичностью: зачем тратить галлеоны на зелья в аптеке, если можно научиться варить их самостоятельно? Лечебные зелья и косметические, чистящие средства, нейтрализаторы простых заклятий и ядов, свойства и совместимость ингредиентов — обо всем этом можно было узнать подробнее и всему научиться, если помимо основных уроков посещать занятия клуба зельеваров-любителей. А высокие баллы по СОВ считались для членов клуба чем-то самим собой разумеющимся. Руководила клубом зельеваров-любителей профессор Клэр Фарли, преподававшая зельеварение у младших курсов.

Для желающих изучать иностранные языки — французский и немецкий — преподаватель латыни вел бесплатные уроки. Для продолжающих же учеников были организованы кружки, где можно было практиковать разговорные навыки, слушание, понимание и произношение в беседах на свободную или заданную тему, при чтении вслух на языке-оригинале и обсуждении прочитанного. О клубе франкофилов Эйлин Принс знала, главным образом, благодаря своей приятельнице Ивонне Розье, которая слышала в своей семье и говорила на французском языке с раннего детства.

Школьная библиотекарша Гонория Гасхок, в свою очередь, руководила книжным клубом, члены которого время от времени собирались в библиотеке или одной из пустых общих гостиных и обсуждали прочитанные книги, будь о научные монографии, сочинения философов и магов древности, чьи-либо воспоминания, оставленные в записках, и даже художественно-приключенческая литература.

Пытаясь разглядеть между строк в дневнике жизнь в Хогвартсе глазами его матери, Северус не сразу понял, что показалось ему удивительным и странным с самого начала. Соперничество между Домами, традиционно проявлявшееся более ярко между Гриффиндором и Слизерином, существовало всегда, но тогда это было еще именно соперничество, а не вражда, в которую все превратилось уже в годы его учебы в Хогвартсе и продолжалось по сей день. Слизерин еще не находился в изоляции, не превратился в изгоя, и смешанные компании, как у его матери с приятельницами из Равенкло и Хаффлпаффа, выполнявшие вместе домашние задания в библиотеке или участвовавшие в каких-либо школьных тематических кружках, были не чем-то исключительным, но, наоборот, обыденностью.

* * *

Несмотря на свой внешний образ “тихой воды”, мальчиками мать начала интересоваться уже на первом курсе. Северус этому не удивился, читая дневник: сам он влюбился в Лили, когда им было еще по десять лет. Как и не удивился примитивности критериев, в соответствии с которыми она выбирала себе “женихов” — потому что был уже к этому готов. Это для маленького мальчика Сева Эйлин Принс была могущественной всезнающей колдуньей, королевой, богиней. Теперь же, будучи взрослым мужчиной, уже перешагнувшим порог зрелости, неся за плечами тяжелый груз ошибок, Северус был вынужден признать: его мать была самой обыкновенной, ничем не выдающейся и не слишком умной по жизни ведьмой.

Первым “избранником” матери стал ее кузен Фалько: пятикурсник — а, значит, почти взрослый, уже знакомый, да еще такой красивый… Впрочем, очень быстро ее внимание переключилось на Тома Риддла — еще более взрослого и еще более красивого, да к тому же старосту, вокруг которого постоянно собиралась компания родовитых старшекурсников, включая уже помянутого Фалько Розье. Художницей Эйлин оказалась неважной, а потому не уставала выражать свое восхищение обаятельным красавцем-старостой словами, повторяя про “благородный профиль”, “изящный изгиб бровей”, “кудри цвета воронова крыла” и “глаза цвета горького шоколада ”.

Увлечение матери загадочным юношей продлилось ровно до тех пор, пока кузина Ивонна не объяснила, что тот Риддл — даром, что любимчик декана — безродный и как бы не полукровка, а в дела, которые обсуждали с ним другие старшекурсники, в том числе, ее брат и кузен, лучше не лезть. И что юноши со старших курсов в принципе не обращают внимания на слишком маленьких, по их мнению, первокурсниц — если только не получили от родителей указание присмотреться к кому-либо или уже не помолвлены, как, например, Сигнус Блэк и ее сестра Друэлла. А потому приглядеться следует к своим однокурсникам или мальчикам на год-два старше — для этого, в том числе, существуют различные школьные клубы по интересам, где ученики из разных Домов и с разных курсов могли бы ближе познакомиться друг с другом.

О том же, что еще с первого курса следует приглядывать себе пару и внимание, в первую очередь, следует обратить на ровесников и мальчиков чуть старше, напоминала в своих письмах и леди Берк — но она же, к вящему негодованию своей внучатой племянницы, настоятельно советовала подружиться с ее внуком Дунстаном Берком. Своего троюродного брата Эйлин откровенно презирала, считая “неуклюжим увальнем”, “недотепой” и “медведем-недоростком” — хотя ни разу не упоминала о его промахах в зельеварении или чарах, которыми, к примеру, еще недавно на памяти Северуса “славился” Невилл Лонгботтом.

Дунстан Берк раздражал Эйлин Принс уже одним своим присутствием: когда с застенчивой улыбкой на круглом добродушном лице садился рядом с ней за стол на общих трапезах, уроках и в библиотеке; набивался в “попутчики” по дороге куда-либо, предлагая заодно донести ее сумку; или когда его ставили к ней в пару на танцах. Эйлин злило, что она никак не могла отказать Дунстану, но должна была только вежливо соглашаться на любое его предложение, ибо, во-первых, он не предлагал ничего неприличного; во-вторых, был не просто одноклассником, но родовым магом, равным ей по статусу; а в-третьих и в-главных, приходился ей родственником — любимый внук “тети Уны”, как-никак. Что для Эйлин было еще хуже, ее приятельницы совсем не понимали, а потому не разделяли ее неприязни к младшему Берку: Белинда находила его “очень милым” и всегда радовалась, когда Дунстан подсаживался к ним за стол в библиотеке; Ивонна же и вовсе считала Дунстана Берка “основательным и надежным”, а также “приятным в обхождении”.

Если бы Эйлин только могла перестать дружить с мисс Розье и мисс МакМиллан!.. Но, на ее беду, они продолжали оставаться ее единственными подругами в Хогвартсе. Эйлин понимала: если она рассорится еще и с ними, то у нее совсем не останется подруг, а от надоедливого Берка будет потом не отделаться. А потому лучше потерпеть их восхваления в его адрес; тем более, пока они рядом, Берк вынужден тратить свое внимание еще и на них — вот и пусть.

Раздражение Эйлин Принс Дунстаном Берком усиливалось тем, что сама Эйлин нашла для себя новый предмет воздыхания — на этот раз среди однокурсников, как и советовала Ивонна Розье. Абраксас Малфой — теперь уже его “жемчужные пряди” и “гордый орлиный нос” Эйлин воспевала в своем дневнике; отличить его на “портрете” от уже позабытого Тома Риддла можно было лишь по тем самым “длинным прядям”, уже не вьющимся, но завязанным сзади в хвост.

Эйлин прямо писала о том, что ловила каждый взгляд беловолосого красавца Малфоя, думая, что он обращен именно к ней; на уроках и общих трапезах в Большом зале садилась так, чтобы видеть хотя бы его профиль, и мечтала о том, что он однажды с ней заговорит. Ее внимание к наследнику Малфоев оказалось столь заметным со стороны — к большому удивлению для самой Эйлин — что вначале ей сделали замечание подруги. “Это же неприлично!” — восклицала прямодушная Белинда МалМиллан. “Не позорься, Эйлин. Малфой никогда не посмотрит на тебя, как на равную. Не стоит с ним связываться”, — поясняла более наблюдательная и рассудительная Ивонна Розье.

Следом пришло письмо от леди Берк, которая еще в более резких выражениях отчитала внучатую племянницу, посетовав на то, что последняя позабыла все, чему ее учили ранее, и совсем не желает пользоваться своим умом — чем изрядно разочаровала свою наставницу “тетю Уну”. Одновременно леди Берк повторяла сказанное ранее Ивонной Розье, внучкой своей старой школьной подруги: а именно что Беркам, и, тем более, Принсам не следует связываться с Малфоями. И поясняла: у Берков нет ни огромного богатства, ни влияния, чтобы хотя бы пытаться играть с Малфоями на равных, а Принсы и вовсе не вошли в “Священные 28” — на других Малфои даже смотреть не будут и, тем более, уважать. А потому пусть “дорогая племянница Эйлин” спустится, наконец, с небес на землю и обратит внимание на более подходящих кандидатов из семей, с кем Принсам можно не только иметь дело, но и поддерживать союзы. Это были, собственно, Берки, а также МакМилланы, Фоули, Флинты, Лонгботтомы, Эбботы, Буллстроуды, Прюэтты, Слагхорны и Трэверсы из числа “Священных 28”, и менее влиятельные чистокровные семьи: Гроссмонты, Бладуорты, Сейры, Моркотты, Морхавены, Келинрины и Эллесмеры.

Эйлин была, естественно, недовольна строгой отповедью от любимой “тети Уны”, пусть и выраженной исключительно на пергаменте, и окончательно обозлилась на Дунстана Берка, даже позволив себе прилюдно на него накричать. Ибо кто еще мог пожаловаться на нее “тете Уне”, как не родной внук, с которым Эйлин и раньше не хотела общаться и даже не пыталась скрывать свое недовольство от его присутствия?

Северус не знал, плакать ему, смеяться или злиться от подобных глупых рассуждений! Если уж на кого его матери и следовало думать, так это на более проницательную и хитрую приятельницу Ивонну Розье, которая, по всей видимости, сама или через старших родственников поддерживала переписку с леди Берк — уж слишком были похожи их суждения, и только Эйлин этого никак не замечала. С другой стороны, был вынужден признать зельевар, он сам в школьные годы вел себя ничуть не лучше: был бы умнее — не стал бы слушать Люциуса и выслуживаться мальчиком на побегушках перед Эйвери, Мальсибером и Розье, не поссорился бы с Лили.

Он уже анализировал свои чувства к Лили и понял, что любил не столько настоящую живую девушку, сколько воображаемый идеал, лишенный собственных переживаний и чувств, своего взгляда на мир. Теперь же, листая дневник матери, Северус задумался: а не были ли его чувства к Лили столь же примитивны в своей основе, как у его матери, которую все, что интересовало в предмете воздыхания, это внешность и статус? Лили тоже была красива; она нравилась всем — за исключением, наверное, своей противной сестрицы-магглы. Лили восхищались и хвалили все учителя; у себя в Гриффиндоре она была постоянно окружена стайкой подружек, и Северусу приходилось прилагать немалые усилия, чтобы улучить возможность хотя бы для небольшой прогулки наедине. Впрочем, те же подружки служили хоть каким-то щитом, ограждавшим Лили от назойливого внимания Джеймса Поттера, так что Северус не был на них в обиде.

Лили была единственной ведьмой в Коукворте — единственной его возраста, чем и привлекла когда-то его внимание. А еще Лили была магглорожденной — незначительная, на первый взгляд, мелочь, стоившая, однако, им дружбы; испытание, которое Северус провалил с позором и, как оказалось, навсегда…

* * *

Летние каникулы между первым и вторым курсами мать провела исключительно дома, в Морканте, предоставленная по большей части сама себе: отец ею не интересовался (к большому облегчению для самой девочки); у брата, которому осенью должно было исполниться семь лет, были какие-то свои развлечения в другом крыле особняка. Леди Берк жила теперь вместе со своей основной семьей и навещала внучатую племянницу раз в две недели — чтобы проконтролировать выполнение домашних заданий и поучить уму-разуму.

В письмах и при личных встречах леди Берк сетовала на то, не успела восполнить все пробелы в воспитании внучатой племянницы до поступления той в Хогвартс. Что, хотя учеба в Хогвартсе — это, безусловно, важный этап в жизни любого волшебника или ведьмы, но этап весьма непродолжительный, после которого окончательно начинается взрослая жизнь — сложная, полная ответственности и непростых решений. Что Эйлин было бы полезно общение как со сверстниками, так и со старшими магами не только вне школы, но и — что немаловажно — вне родного дома; было бы полезно увидеть, как живут другие семьи, и научиться самой выстраивать дружественные отношения, заводить полезные знакомства и разграничивать личную ответственность, а не просто пользоваться тем, “что дают”. Что, как правило, юные волшебники и ведьмы из семей как родовых магов, так и безродных, начинают осваивать указанные навыки еще за два-три года до поступления в Хогвартс, когда впервые покидают родительский дом; когда родители берут их с собой в гости и знакомят с родственниками, друзьями и соседями. Что Эйлин уже слишком многое упустила по “милости” своего отца — и продолжает упускать впредь.

Дело в том, что лорд Принс, хотя в основном ему не было дела до дочери, категорически отказывался отпускать ее в гости к родственникам и подругам. Северус помнил, что в прошлый раз, чтобы убедить племянника отправить учиться дочь в Хогвартс, леди Берк задействовала лорда Розье. Видимо, это стало невозможно после того, как лорд Принс ответил грубыми отказами на приглашения для Эйлин не только от Берков и МакМилланов, но, что было много хуже — от Розье.

Леди Берк гневалась на племянника и мрачно предрекала роду Принс участь Гонтов. Последние, говорила леди Берк, даром, что вели родословную от самого Салазара Слизерина и блюли чистоту крови пуще Блэков, точно так же замкнулись на себе, рассорились со всеми прежними союзниками и выродились как маги, лишившись родового алтаря и родового дома, превратившись в предателей крови. Уизли — известные с недавних пор предатели крови — вымирать не собираются, ибо, несмотря на проклятие, не лишились своего дара плодовитости и, самое главное, обычного человеческого ума.

Последнее же поколение Гонтов — тех самых наследников Слизерина и ярых поборников чистоты крови — жило на краю маггловской деревни в полной нищете, и, по словам видевших их людей, это были опустившиеся, слабоумные и агрессивные… существа, в которых мало что оставалось человеческого. Отец окончил свои дни в Азкабане за многочисленные нападения на магглов; сын пошел по стопам отца и, едва освободившись из заключения, не далее, как в прошлом году, вернулся обратно к дементорам — говорят, за тройное убийство; а сквибка-дочь, совсем не приспособленная к жизни и ничего не умевшая, и вовсе где-то пропала.

В “Священные 28”, полагала леди Берк, Гонтов включили только потому, что они обладали ярко выраженным даром змееустости, известным среди потомков Салазара Слизерина, и каким-то чудом сохранили легендарные артефакты своего предка-основателя, которые не посмели отнять ни министерские чиновники, ни авроры. Если же кто-то из младших Гонтов успел оставить потомство, если эти дети родились магами… да, по возрасту они могли бы сейчас — вместе с Эйлин — как раз учиться в Хогвартсе или уже его окончить, рассуждала леди Берк вслух. В любом случае, считала она, этим детям лучше считаться безродными, чем прикасаться к тому наследию, что оставили Гонты после себя.

* * *

С подругами Эйлин вновь встретилась уже в Хогвартсе. Поначалу общение между ними было натянутым — сказывались грубые ответы лорда Принса родителям девочек в письмах. Об этом прямо говорила Ивонна Розье, передавая слова старших: а именно что лорд Принс презрел долг дружбы и родства — как и ранее пренебрег своим долгом супруга, отца и Главы рода, а потому дочери не следует водить дружбу “с этой Принс”.

Мать фиксировала происходящее в дневнике, но охлаждение отношений с подругами ее как будто не задевало, ведь внешне почти ничего не изменилось: они продолжали здороваться и кивать друг другу при встречах и по-прежнему выполняли домашние задания за одним столом в библиотеке. Быть может, потому, поймал себя на мысли Северус, что дружба эта была исключительно поверхностной? Обычным приятельством, как у подавляющего большинства учеников? Такие приветствуют друг друга при встречах, не против посидеть за одним столом в библиотеке или в “Трех метлах” в Хогсмиде, но при этом не испытывают один к другому глубокой привязанности, не доверяют каких-то важных тайн, не подумают прийти на выручку, равно как и не полагаются один на другого.

Можно ли в таком случае считать, что ему, в отличие от матери, довелось познать настоящую дружбу? Лили была ему настоящей подругой — это бесспорно: даже мать не дарила ему столько тепла и поддержки. Но, подумал вдруг Северус, дружба эта оказалась возможной только потому, что его собственным родителям по большей части не было до него дела, а в нищем захудалом Коукворте таки имелось место, где дети и подростки могли бы встречаться, проводить время и общаться вне дома? Потому что Лили, при всех своих храбрости, своенравии и упрямстве (благодаря которым, вероятно, и попала в Гриффиндор), не пошла бы на столь дерзкое ослушание родительской воле.

Сейчас, будучи взрослым, пожившим жизнь человеком, Северус ясно видел, что не только Петунья, но и старшие Эвансы его презирали — наверное, ничуть не меньше, чем его чистокровные и высокородные однокашники-слизеринцы — и дружбу Лили с ним, хотя терпели, но откровенно не одобряли. Ведь Лили за все время, что они дружили, ни разу не пригласила его к себе в гости — очевидно, потому, что родители ей прямо запрещали. А если мистер или миссис Эванс таки брались им в чем-либо помогать (например, отвезти мать в больницу Св. Мунго), то исключительно из опасения, чтобы дети не влипли в неприятности без должного пригляда старших.

Впрочем, будучи подростком, Северус тоже не приглашал к себе Лили — и даже не помышлял о таком. Куда? В дом, который ненавидел он сам? В дом, где в лучшем случае можно было обнаружить пьяного в стельку отца, храпящего на диване в гостиной, и смотрящую в стенку, пребывающую в прострации мать в спальне, а в худшем — ссору родителей с дракой и битьем посуды?

В остальном же второй курс матери в Хогвартсе проходил без каких-либо происшествий и примечательных событий — как и должно быть в школе. Мародеры и их наследник мальчишка Поттер еще не родились, а слизеринцы посещали тогда уроки вместе с медлительными, спокойными и неконфликтными хаффлпаффцами, а не подвижными, вспыльчивыми и дерзкими гриффиндорцами, как это стало уже в годы учебы Северуса, когда на пост директора Хогвартса официально заступил Альбус Дамблдор.

Или дело в том, в очередной раз с неприязнью подумал Северус, что все помыслы его матери в то время были сосредоточены исключительно на Абраксасе Малфое, а прочее она едва ли замечала? Эйлин учла свои прошлые ошибки и продолжала воздыхать по Малфою-старшему, но уже тайно: не пытаясь намеренно попасться на глаза, дабы не вызвать нарекания касательно своего поведения, но ограничиваясь лишь взглядами украдкой. Свои чувства мать доверяла теперь исключительно дневнику, так что едва ли не на каждой странице Северус был вынужден наблюдать рисунки и стихи весьма сомнительной ценности и продираться сквозь них, чтобы не упустить хоть сколько-нибудь значимую информацию.

Так, как бы между делом Эйлин писала, что уроки полетов и магической гимнастики, проходившие ранее по субботам, отменили: считалось, что данным премудростям юные волшебники и ведьмы должны были научиться за первый курс, а дальше уже дело их собственного желания и ответственности. Зато существенно возросли количество и объем домашних заданий, равно как число основных предметов: зельеварения, чар и защитно-боевой магии — то, что ранее преподавали вместо защиты от темных искусств.

На страницах своего дневника мать не переставала жаловаться, что уроки длились почти до самого вечера; что все свободное от уроков время и даже выходные приходилось теперь проводить в библиотеке, чтобы успеть перечитать всю рекомендованную литературу, сделать все необходимые выписки и подготовить черновик домашнего задания. Впрочем, несмотря на прилагаемые усилия и куда более ответственное, чем в прошлом году, отношение к учебе, в отличницы Эйлин так и не вырвалась, хотя среди отстающих тоже не числилась. Это устраивало всех, в том числе леди Берк, которая лишь напоминала внучатой племяннице, что, будучи урожденной Принс, та должна уметь превосходно управляться с зельями и чарами.

Это был типичный для большинства чистокровных семей подход: дети должны успевать по всем предметам, учиться в целом хорошо — но не выслуживаться перед учителями ради красивых оценок; учиться, прежде всего, ради полезных знаний, выбрав наиболее приоритетные для себя предметы — и ради полезных связей. В круглые же отличники выбивались, как правило, либо магглорожденные и безродные волшебники и ведьмы, для которых это был один из немногих способов получить положительные рекомендации и, как следствие, возможность лучше устроиться в магическом мире, либо дети важных министерских чиновников и общественных деятелей.

Для последних отличная учеба детей являлась своеобразным показателем их репутации, состоятельности, ответственности и надежности и как родителей, и как публичных личностей на своем месте. Так, отличной учебы от своего сына Драко требовал Люциус, которого задевало, главным образом, то, что “какая-то грязнокровка Грейнджер” из года в год обходила его сына по результатам экзаменов. Еще раньше, в бытность свою главой Департамента магического правопорядка, похожим образом прославился Бартемиус Крауч-старший, заставивший сына взять максимально возможное число предметов и хваставшийся отличными результатами его экзаменов при каждом удобном случае — пока его, уважаемого человека, почти-министра-магии, сын не был схвачен вместе с Лестранжами, пытавшими Лонгботтомов.

А ведь существовала еще лига игроков в “брось-камень”, и Эйлин намеревалась вновь стать лучшей на курсе. Танцы же мать неоднократно подумывала бросить, но так и не бросала: во-первых, из-за Абраксаса Малфоя, которого однажды поставили к ней в пару, отчего она была невероятно счастлива и надеялась, что это случится вновь. Во-вторых, ей было забавно наблюдать и смеяться украдкой над неуклюжестью Дунстана Берка и Белинды МакМиллан; одновременно это был и вызов: если даже Белинда и Берк продолжали занятия, несмотря на все свои неудачи, то ей, Эйлин Принс, оно тем более не пристало — она еще покажет всем, что может все делать лучше.

* * *

К середине второго курса Эйлин внезапно осознала, что не любила Рождество. На страницах своего дневника мать честно признавалась себе самой: она была бы только рада остаться на зимние каникулы в Хогвартсе. Что ждало ее дома? Угрюмый отец, которому лишний раз лучше не попадаться на глаза? Ненавистный младший брат, готовый напакостить в любой момент, от которого только и можно спрятаться, что у себя в спальне да в библиотеке? Не радость, не праздник, не подарки под ёлкой, как, по рассказам, это происходило в других семьях.

Но в Слизерине, где родственные и дружественные связи ценились превыше всего, не ехать домой на рождественские каникулы было недопустимо. Считалось, что на Йоль и Остару в Хогвартсе оставались только немногочисленные магглорожденные и полукровки, в силу своего происхождения по умолчанию находившиеся на обочине жизни — к таким традиционно относились со снисходительным презрением. Или наказанные собственными родителями или опекунами неблагодарные и избалованные бунтари и эгоисты, не ценившие всего того, что делали для них взрослые, что они имели просто по факту своего рождения — отношение к таким ученикам в Доме Змеи было соответствующее: как к незаслуживающим даже самого простого уважения изгоям. С такими не общались, не подавали руку, не становились в пару для совместной отработки заклинаний или варки зелий, зато могли безнаказанно по мелочи проклясть, испортить готовую работу или устроить другие подобные неприятности. И Эйлин очень не хотелось бы пополнить ряды таких отверженных.

Читая эти строки, Северус неожиданно для себя почувствовал горькое сострадание к матери — ведь и сам он, будучи студентом Хогвартса, не любил возвращаться на каникулы в Коукворт, в ненавистный отцовский дом, холодный и мрачный. Но у него была мать… и была Лили. У матери же не было никого, ради кого ей бы хотелось возвращаться домой; никого, кто мог бы скрасить ее безрадостное и унылое существование — там.

* * *

Северус перелистнул еще несколько страниц, заполненных корявыми рисунками и описаниями ежедневной школьной рутины, пока не натолкнулся на запись, содержание которой показалось ему значимым. Запись датировалась 12-м марта 1945-го года.

Тем вечером нас всех собрали в Большом зале. Свечи горели тускло, отчего зал был погружен в полумрак. Я чувствовала волнение, как накануне церемонии Распределения, и, мне кажется, не я одна. Никто не знал, зачем нас всех тут собрали. Мы чувствовали только, что должны услышать нечто важное.

Наконец, директор Диппет торжественно объявил, что сегодня произошло важнейшее историческое событие, навсегда изменившее наш, магический мир и повернувшее его историю в лучшее русло. Мы слушали, затаив дыхание, и директор Диппет продолжил. Директор Диппет сказал, что сегодня утром Альбус Дамблдор, наш преподаватель трансфигурации и глава Гриффиндора, победил опаснейшего темного мага Гриндевальда, подчинившего себе все страны на континенте.

После этого свечи загорелись ярче, и неожиданно началось всеобщее веселье. Ученики, особенно в Гриффиндоре и Хаффлпаффе, радостно кричали, подбрасывали в воздух колпаки и бросались друг к другу обниматься. Равенкловцы вели себя чуть более сдержанно — но лишь чуть, их просто намного меньше. Я не понимала причины этого всеобщего безумного веселья, но, какой бы ни была причина, недопустимо вести себя так плебейски! Только мы, слизеринцы, вели себя прилично и сдержанно аплодировали, поскольку в ответ на директорские речи положено аплодировать. Я по-прежнему не понимала, чему нам предлагают радоваться и почему радуются все остальные.

Когда всеобщее безудержное веселье стихло, директор Диппет пригласил за кафедру профессора Дамблдора. Профессор Дамблдор начал говорить о добре и зле, свете и тьме, дружбе и любви, выборе между легким и между правильным… я очень быстро перестала понимать смысл его речей. Я так и не поняла, зачем профессор Дамблдор сражался с тем магом Гриндевальдом. Гриндевальд же на континенте что-то делал, не у нас. А если это тот самый Гриндевальд, о котором говорила когда-то леди Розье… зачем было его останавливать? Ведь тот Гриндевальд хотел господства магов на земле и чтобы магглы нам не мешали.

Что профессор Дамблдор закончил говорить, я заметила только тогда, когда снова раздались радостные выкрики и аплодисменты. Директор Диппет поблагодарил профессора Дамблдора за речь и дал знак. Школьный хор вышел вперед и исполнил национальный гимн магической Британии и затем гимн Хогвартса. После нам подали ужин. Во время общих трапез в Большом зале всегда ведутся разговоры, но сегодня за столами многие ученики вели себя особенно возбужденно. Я посмотрела на стол преподавателей, и они вели себя иначе, не так, как обычно, были слишком… веселые? Что же такое со всеми? Только директор Диппет выглядел по-прежнему важным и серьезным, но ему положено, он директор.

После ужина нас, слизеринцев, собрали в общей Гостиной нашего Дома. Пришел наш декан профессор Слагхорн и сказал, что профессор Дамблдор совершил величайший подвиг в истории всего магического мира. Что теперь, когда Гриндевальд не угрожает больше миру (и, прежде всего, Магической Британии), для всех наступит спокойствие и благоденствие. Что это событие надо отметить. Отметить — это значит, что для старшекурсников устроили вечеринку с угощениями и танцами. Нас же, младших, отправили по спальням.

На Хогвартс, будто бы отрезанный от всего остального мира, внезапно обрушилась лавина новостей и слухов, не утихавших еще в течение нескольких недель. Так, отсутствие Дамблдора в школе ранее (которое Эйлин не заметила, так как у младших курсов трансфигурацию вел другой преподаватель) уже post factum связали с подготовкой к сражению к Гриндевальдом. После торжественного объявления о победе Дамблдор снова исчез из Хогвартса, зато в “Ежедневном пророке” одна за другой стали выходить статьи о том, что “Альбус Дамблдор за великие заслуги перед магическим миром и магическим сообществом Объединенного королевства Великобритании и Ирландии награжден орденом Мерлина I степени”; что “Альбус Дамблдор избран почетным членом Международной конфедерации магов”; “Альбус Дамблдор избран председателем Визенгамота”, и прочие им подобные.

От новостей было скрыться решительно негде. Первые полосы газет громко зачитывались вслух во время трапез в Большом зале и посиделок в общей гостиной Слизерина, обсуждались на переменах между уроками, при выполнении домашних заданий в библиотеке и на собраниях клубов по интересам. Всеобщее помешательство на Дамблдоре раздражало юную Эйлин, казалось чем-то противоестественным. Не сразу, но все же она для себя уяснила, что все те, кто возбужденно радовались победе Дамблдора, будто бы считали, что это их победа тоже; или что Дамблдор их лично — всех и каждого — защитил от Гриндевальда. Эйлин, однако, не чувствовала подобной сопричастности — в себе. Она боялась родного отца, опасалась младшего брата, но страшный темный маг Гриндевальд так и остался для нее далекой и абстрактной фигурой; она искренне не понимала, чем и как он мог бы угрожать волшебникам Британии, о чем и писала на страницах своего дневника.

* * *

Северус задумался. Это уже для их с Лили поколения — и вообще для всех, кто родился после его знаменитой победы над Гриндевальдом — Альбус успел стать кем-то вроде живой легенды: великий светлый волшебник, обладатель ордена Мерлина, председатель Визенгамота, почетный член Международной конфедерации магов. Портреты Дамблдора печатали в каждом выпуске “Ежедневного пророка” и на коллекционных карточках от шоколадных лягушек. Юные волшебники и ведьмы еще до поступления в Хогвартс проникались к Альбусу благоговением, а магглорожденные быстро наверстывали упущенное в течение первого курса.

Северус помнил, с каким энтузиазмом Лили рассказывала ему о Дамблдоре и его заслугах во время их еще относительно частых встреч на первом курсе и показывала карточки от шоколадных лягушек, что дарили ей подружки в Гриффиндоре. Изредка к карточкам прилагались и сами шоколадные лягушки, которые то и дело норовили ускакать, и они с Лили принимались весело, с азартом ловить чересчур своевольное лакомство, пока то не сбежало слишком далеко. Последние счастливые моменты детства, когда они с Лили просто были, на мгновение забывая, кем должны быть…

Но кем был Альбус Дамблдор для поколения его матери? В Хогвартсе его знали как преподавателя трансфигурации и декана Гриффиндора. В более узких научно-магических кругах — как очень одаренного волшебника, ученика легендарного Николя Фламеля и открывателя 12 новых способов использования драконьей крови. Не то, на чем можно было бы снискать всеобщую популярность, народную любовь, влияние и славу — не больше, чем на исследовании взаимодействия асфоделя, луноцвета и лунника серебряного и способах получения из них зелий лекарственных или ядов. Настоящее же признание к Альбусу Дамблдору пришло именно после его исторической победы над Геллертом Гриндевальдом, первым темным лордом Европы.

* * *

К Пасхальным каникулам ажиотаж от победы Дамблдора над Гриндевальдом слегка утих, а второкурсников озадачили выбором дополнительных предметов на следующий учебный год. За неделю до начала каникул профессор Клэр Фарли, помощница декана Слагхорна, курировавшая младшие курсы Слизерина, собрала своих подопечных в общей гостиной и принялась объяснять. Со следующего учебного года у будущих третьекурсников уже не будут преподаваться теория магии, латынь, общая история и общая география. Вместо них появится шесть новых дисциплин: это маггловедение, основы права, основы целительства, бытовая магия, арифмантика, древние руны. Уход за магическими существами, начиная с третьего курса, тоже станет предметом по выбору. Таким образом, будущие третьекурсники должны были выбрать себе для дальнейшего изучения, по меньшей мере, два предмета из семи, но не больше четырех.

Профессор Фарли уточнила, что в одно и то же время будут проводиться уроки маггловедения и арифмантики, основ права и ухода за магическими существами, бытовой магии и древних рун. От того, какие предметы будут изучать студенты и, соответственно, держать по ним экзамены СОВ на пятом курсе, будет зависеть содержание профессий, которые они могут освоить в дальнейшем, ибо никто не возьмется обучать всему с нуля уже взрослого волшебника или ведьму. Поэтому, наставляла профессор Фарли второкурсников, последние должны предельно ответственно отнестись к выбору факультативных дисциплин, даже если намерены в будущем продолжить дело своей семьи. На выбор второкурсникам давалось время до конца Пасхальных каникул; кроме того, были организованы консультации у преподавателей новых предметов, чтобы студенты могли получить общее представление о тех самых предметах и выбирать уже “с открытыми глазами”.

Эйлин написала любимой “тете Уне” — леди Берк — и за компанию с подругами посетила консультации. На первый взгляд, все казалось просто: бытовая магия — чем еще могла бы интересоваться будущая хозяйка, жена и мать? Не на маггловедение же ей идти, в самом деле? Предмет легкий, но скучный — примерно как история магии — но, самое главное, бесполезный: к чему оно, если она, чистокровная волшебница Эйлин Принс, потомок самой Морганы, никогда в своей жизни не будет соприкасаться с маггловским миром? И, тем более, не станет позориться и идти работать в министерство, да еще в этот отдел по связям с магглами. Уход за магическими существами? Этот предмет с самого начала вызывал у Эйлин отвращение, и за неполные два года обучения в Хогвартсе ничего не изменилось: девочка была только рада, что уже в июне окончательно распрощается с плотоядными грибами, ядовитыми улитками и флоббер-червями, и еще больше радовалась тому, что род Принсов никогда не связывался с магической живностью.

Бытовую магию нельзя было назвать легким предметом: с трансфигурацией у Эйлин не очень-то ладилось, зато хорошо удавались чары, а бытовая магия совмещала в себе заклинания из обеих указанных областей. Кроме того, это был один из тех немногих разделов магии, где для успешного сотворения многих заклинаний требовалось четко представлять не только конечный результат, но и сам процесс, то есть, владеть соответствующим немагическим навыком. Разумеется, Эйлин умела и шить, и вязать, и вышивать — юных чистокровных ведьм рукоделию обязательно учили в семьях. Девочка могла бы даже похвастаться сшитыми ею лично ночными рубашками — тетя Уна лишь чуть-чуть подправила выкройки — а также связанными митенками и слизеринским шарфом и, конечно же, вышивками на личных вещах — причем не только инициалов. А на следующее лето тетя Уна обещала научить внучатую племянницу шить мантии. Но вот что Эйлин совершенно не удавалось, несмотря на приличные успехи в зельеварении, так это готовка. Тем не менее, в будущее мать смотрела тогда с оптимизмом: с бытовой магией в Хогвартсе она как-нибудь справится, а после выйдет замуж за достойного чистокровного волшебника (ах, если бы это был Абраксас Малфой!), у которого, конечно же, будут эльфы — вот на них и можно будет переложить все домашние дела, а самой только раздавать указания.

Эйлин искренне надеялась, что тетя Уна поможет ей советом. В пришедшем вскоре ответном письме леди Берк сдержанно похвалила внучатую племянницу за проявленное благоразумие, что та не стала спешить с выбором, но, к вящему неудовольствию последней, настоятельно рекомендовала взять руны вместо бытовой магии. В своем письме леди Берк призывала внучатую племянницу вспомнить все, чему она ее учила перед поступлением в Хогвартс, и сама же напоминала о том, насколько важно родовым магам знать древние руны и уметь правильно их использовать в ритуалах и колдовстве. Напоминала леди Берк и о том, что Эйлин уже неплохо для своего возраста умеет шить и вышивать, и, зная руны, сможет в будущем создавать сумки с незримым расширением пространства, защитные плащи и прочие артефакты, при изготовлении которых используется техника обережного шитья. О бытовых же чарах леди Берк была того мнения, что данный предмет можно освоить самостоятельно по книгам при условии регулярной практики, а потому он будет более полезен для магглорожденных ведьм, у которых до совершеннолетия только в Хогвартсе есть возможность колдовать полноценно.

В дополнение к древним рунам леди Берк советовала взять предметы, “для изучения которых нужны систематический подход и дисциплина”, а именно арифмантику, основы права или основы целительства. Последнее предполагало изучение анатомии, диагностических чар и лечебных заклинаний и зелий, обучение оказанию первой помощи, а потому, писала леди Берк, основы целительства будут полезны будущей хозяйке, жене и матери даже больше, нежели бытовая магия. Другую, но не меньшую пользу могло принести изучение основ права: даже если не планируешь делать карьеру в Министерстве Магии, весьма полезно знать законы — когда они, в зависимости от обстоятельств, будут на твоей стороне, а когда против. Арифмантика же, несмотря на отсутствие очевидной практической пользы, способствовала общему развитию и прибавлению ума и отнюдь не зря считалась царицей магических наук: создание новых работающих заклинаний, стабильных рунических цепочек и высших зелий, взлом проклятий, разложение на составляющие наложенных ранее заклинаний — все это требовало строгих арифмантических расчетов. Без арифмантики, писала леди Берк, невозможно развитие других магических наук и преумножение знаний.

Леди Берк почти слово в слово повторяла за преподавателями на консультациях, а Эйлин чувствовала себя так, как если бы ей показали кусок торта и тут же отдали его противному братцу Кассиусу. Тем не менее, она видела свой долг в том, чтобы последовать совету своей двоюродной бабушки: отцу до нее все равно дела не было — и выбрала для изучения древние руны, как то требовала леди Берк, и арифмантику. А почему именно арифмантику? Тут Эйлин рассудила просто: арифмантика считалась одним из сложнейших предметов в Хогвартсе, но основы целительства выглядели еще сложнее — и страшнее. Что же до основ права, то данный предмет показался девочке слишком занудным и, по сравнению с тем же маггловедением, намного более сложным, а делать карьеру в Министерстве Магии она не собиралась, равно как и работать в принципе — позор для ведьмы из благородного семейства Принсов! А потому недоумевала от выбора подруг: Белинда МакМиллан взяла себе бытовую магию, основы целительства и маггловедение, а Ивонна Розье — основы права, арифмантику и древние руны.

* * *

Читая дневник матери, Северус в очередной раз задумался о превратностях судьбы, проявляемых даже в таких мелочах. Он сам в свое время выбрал арифмантику и руны, потому что с детства листал старые учебники матери, благоговейно рассматривая формулы, пытаясь понять их смысл. Став старше, Северус, конечно же, не упустил возможности научиться самостоятельно создавать новые заклинания и зелья, используя предварительные расчеты, а не только методом проб и ошибок. Таким образом он удовлетворял одновременно и свое стремление к знаниям, и собственное тщеславие, и личные амбиции.

Но что было бы, если бы мать в свое время выбрала другие факультативные предметы? Неважно, по каким причинам. Заинтересовался бы он, Северус, к примеру, бытовой магией, уходом за магическими существами или основами целительства? Ведь именно эти предметы посещала в свое время Лили. Или, вдохновившись консультациями (в годы его учебы в Хогвартсе оные еще проводились), таки выбрал бы арифмантику и руны? Что сказала бы на это мать? Ведь они и так экономили на всем, на чем только можно было, и на протяжении всех семи лет обучения в Хогвартсе Северус пользовался старыми учебниками, доставшимися от матери — благо, преподаватели ЗОТИ, уже тогда начавшие сменять друг друга один за другим, пока еще не завели моду каждый год менять учебные пособия. Основы права ко времени их с Лили учебы в Хогвартсе уже перестали преподавать, а после того, как их курс сдал СОВ, отменили и основы целительства: Поппи физически не успевала совмещать преподавание с обязанностями школьного колдомедика. Ранее, как понял Северус из дневника матери, эти должности занимали разные ведьмы.

* * *

3 мая 1945

Нынешним вечером нас снова собрали в Большом зале, но прежнего трепета и волнения я уже не испытывала. Директор Диппет объявил, что накануне был взят Берлин. Все снова принялись радоваться и ликовать, а когда веселье стихло, школьный хор, как и в прошлый раз, исполнил национальный гимн магической Британии.

Из уроков общей географии я помнила, что Берлин — это столица Германии, одной из стран на континенте, так же, как и Лондон — столица Великобритании. Еще на уроках рассказывали, что между Великобританией и Германией, именовавшей себя “Третьим Райхом”, шла война. Я запомнила об этом, потому что о войне говорила и тетя Уна, что у магглов это уже вторая война за последние полвека. Я снова не понимала, почему другие ученики Хогвартса, не только ученики, но и преподаватели, почему мы, волшебники и ведьмы, радуемся тому, что одни магглы захватили столицу других магглов?

Я очень редко запоминаю сны. Мне снилось, будто мы с тетей Уной пошли за покупками в Косой переулок. Почему не в Хогсмид? Сама не знаю. А потом тетя Уна внезапно исчезла — и все остальные люди тоже исчезли. Я осталась совсем одна, а вокруг были лишь мрачные руины. Мне в Косом переулке было и раньше находиться очень неприятно, а тогда, во сне, стало совсем страшно, и я побежала. Я не понимала, куда я бегу, только знала, что надо бежать. А потом ОНО настигло. Я не знаю, что такое было, это ОНО. Я только почувствовала, как отовсюду веет жутью. Я вся оцепенела и не могла больше бежать. Я даже не слышала своего крика и, казалось, перестала дышать.

Я проснулась оттого, что Буллстроуд примитивно, по-маггловски вылила на меня кувшин с холодной водой. Потом Буллстроуд мне выговаривала, что я кричала во сне и разбудила ее. Пришла староста и принесла успокоительное зелье, школьные эльфы поменяли постель. Староста почему-то не наказала Буллстроуд за то, что та все залила в комнате, и даже сказала, что она все сделала правильно. А мне сказала, что я должна быть благодарна Буллстроуд за то, что она меня вовремя разбудила, пусть и таким способом. Ничего не понимаю. Почему я должна быть благодарна за то, что меня облили холодной водой?

Толстуха Буллстроуд снова уснула и видит, наверное, уже десятый сон. А я, несмотря на выпитое зелье, все не могу уснуть и потому пишу в своем дневнике.

* * *

9 мая 1945

Сегодня за завтраком директор Диппет попросил нас не расходиться сразу, а когда все закончили трапезу, объявил, что накануне вечером Германия подписала капитуляцию, и Великобритания победила в войне. Ученики снова, как и в тот вечер, когда директор Диппет объявил о победе профессора Дамблдора над Гриндевальдом, принялись радостно прыгать, кричать и обниматься. Я даже различила среди криков “Ура! Мы победили!” Они кричали так, словно все вместе выиграли кубок школы, но они радовались победе магглов. Почему? Разве можно говорить “мы”, когда речь идет о магглах?

Разумеется, мы, слизеринцы, не позволяли себе такого невоздержанного поведения. Но даже среди наших оказалось немало тех, кто воспринял новость положительно. В гостиной весь день не умолкали разговоры о том, что теперь можно будет вернуться в Лондон, что наладятся поставки чего-то, что с немцев можно будет получить контрибуцию, о поместьях и особняках, оставшихся на юге, и тому подобное. Но что особенного в Лондоне? И что мы можем получить от магглов? Ведь мы, волшебники, живем сами по себе, и, в соответствии со Статутом о Секретности, не вмешиваемся в дела магглов.

Во время обеда совы принесли почту. Впервые увидела неподвижные колдографии. На них изображен разрушенный город и колоннада с широким проемом посередине, почти как на входе в гоблинский банк в Косом переулке. Подписано, что это Берлин. За обедом директор Диппет повторил нам главную новость — о победе Великобритании в войне над Германией. Оказывается, на стороне Великобритании воевали еще Франция, Соединенные штаты Америки и Советский Союз. Про Францию я знаю — там находится Бобатон, вторая по значимости школа магии в Европе. А еще я слышала, как Абраксас Малфой говорил, что наконец-то сможет побывать в семейных владениях во Франции и встретиться с тамошней родней. Так что, наверное, это все-таки хорошо, что война у магглов закончилась, и победу в ней одержала именно Великобритания. Но Соединенные штаты Америки и Советский Союз — это где? Где-то на востоке? В Африке? Или вообще за океаном? Помню, нам говорили, что где-то далеко есть магическая школа Ильвермони, но где она находится? А Советский Союз — это, оказывается, не Германский Союз?

Мы проходили все это раньше на уроках общей географии, но мне это совсем не интересно. То есть, я, конечно, повторяю недавно пройденные темы перед контрольными, но исключительно для того, чтобы не получить “Отвратительно”, а следом за тем порицание перед соучениками и отработку. А потом просто выкидываю ненужные знания из головы. Эссе мне дает списывать Белинда, только предупреждает, чтобы своими словами. Ивонна не только не дает списывать, но еще и отчитывает, будто я ее глупая младшая сестра. Обвиняет в лени и стремлении не лететь на метле, а ехать на чужой спине. Говорит, что так я сама ничему не научусь, а только чужие ошибки повторю. Еще и Белинду подговаривает, чтобы не давала мне списывать. Тетя Уна тоже ругает меня за небрежность в изучении общей географии и почти теми же словами, что Ивонна. Но я действительно не понимаю, зачем мне нужно эту географию знать? Если я не выйду замуж за Абраксаса Малфоя, то мне никогда не придется бывать где-либо за пределами Британии. А даже если выйду… моей первоочередной задачей будет родить мужу наследника, второй задачей — вести его дом, так что некогда мне будет путешествовать.

В “Ежедневном пророке” пишут, что мировую войну у магглов удалось прекратить благодаря профессору Дамблдору и его победе над Гриндевальдом, потому что именно Гриндевальд был тем, кто развязал мировую войну у магглов, воздействуя на их политиков с помощью “Imperium”. Гриндевальда заточили в крепость Нурменгард, которую он построил когда-то для своих врагов. В скором времени состоятся суды над его приспешниками. ПрофессорДамблдор избран судьей от Магической Британии.

Вечером, перед ужином директор Диппет снова повторил утреннюю новость, а школьный хор исполнил национальный гимн магической Британии. После ужина старосты и деканы вывели нас во двор перед главным входом. Профессор Дамблдор сказал, что понимает, какие яркие и радостные чувства нас переполняют, и предложил не держать их в себе, но выразить посредством магии, поделиться с другими. Я не вполне поняла, что именно сказал профессор Дамблдор, но тут он выпустил в небо большого огненного феникса! К профессору Дамблдору присоединились другие преподаватели и старшекурсники. Сумерки уже опустились, и потому хорошо было видно, как в небе яркими огнями расцветали выпущенные из палочек фейерверки. Кто-то наколдовал серебряных, как Луна, зверей. Было так красиво! Я тоже выпустила зеленые искры — в честь Слизерина.

Это был первый раз, когда нам разрешили колдовать вне уроков и вне общежития. Поговаривали, что это профессор Дамблдор уговорил директора Диппета — он как раз вечером появился за ужином, хотя утром его еще не было в Хогвартсе.

* * *

Как это бывало обычно в конце учебного года, любые события вне Хогвартса теряли свою значимость перед грядущими экзаменами, приближавшимися день ото дня. Затем прошли и сами экзамены, директор Диппет подвел итоги учебного года, а на следующий день “Хогвартс-экспресс” отвез учеников обратно в Лондон, на платформу 9 и ¾. Однокурсники с энтузиазмом строили планы на лето, обещали друг другу писать и приглашали в гости, и только Эйлин Принс мрачно смотрела в свое будущее, выплескивая раздражение и зависть на страницы своего дневника: от предстоящего лета она не ждала ничего хорошего.

Младшему братцу Кассиусу исполнилось восемь лет, и мир перестал быть ограничен для него одной лишь детской комнатой, что весьма осложнило жизнь его старшей сестре. В отличие от дочери, лорд Принс не стал нанимать учителей для сына, решив, что сам в состоянии преподать наследнику все необходимые науки, а Кассиус во всем копировал отца — в особенности в том, чтобы сказать или сделать гадости сестре. Спрятаться от брата Эйлин могла лишь в библиотеке, комнате для шитья и теплицах — и только потому, что ни лорд Принс, ни Кассиус обычно туда не заходили. О том же, чтобы “сбежать” погостить к кому-нибудь из подруг, не могло быть и речи: отец еще прошлым летом ответил грубым отказом на все приглашения родственников и знакомых.

Существование матери скрашивала лишь леди Берк, по-прежнему раз в две недели навещавшая внучатую племянницу для обучения домоводству, рукоделию, бытовой магии, зельеварению и основам ритуалистики. “Тетя Уна”, как и обещала ранее, научила девочку шить мантии и заодно показала, как защитить личные записи так, чтобы их не смог прочитать никто, кроме хозяйки — даже отец с братом. Для последних строгие замечания леди Берк как будто ничего не значили, однако Эйлин не без удовольствия для себя отмечала, что брат таки побаивался свою двоюродную бабку и не пытался лишний раз задирать при ней сестру — особенно когда рядом не было отца. Своей воспитанницей, впрочем, леди Берк была тоже не слишком довольна, ибо считала недопустимым для ведьмы отсутствие стремления к знаниям: Эйлин после поступления в Хогвартс не торопилась самостоятельно добавлять в подаренные ей ведьминские гримуары описания выученных полезных заклинаний, зелий и ритуалов, и новые записи делала лишь после строгого напоминания, а то и вовсе под присмотром двоюродной бабки.

То лето, вероятно, так и осталось бы ничем не примечательным в жизни матери, если бы не один весьма необычный разговор, который она подробно привела в своем дневнике. Северус снова, как наяву, видел перед собой фигуру высокой статной ведьмы, облаченной в длинную темно-серую приталенную мантию с расширяющимися к низу рукавами — леди Берк. Ее глаза цвета грозового неба смотрят прямо, в них отражаются чувство собственного превосходства и мудрость прожитых лет — для этой ведьмы привычно быть хозяйкой, естественно повелевать. В черных, убранных под сетку волосах, закрепленных узорным гребнем, прибавилось серебристых прядей. Блики от магических светильников отражаются в округлых гранатовых серьгах, заключенных в серебряную оправу, украшенную мелкими бриллиантами, и перстне на левой руке — эти украшения были на леди Берк с тех пор, как она впервые на памяти Эйлин появилась в доме Принсов.

Мать — тогда еще тринадцатилетняя девочка-подросток — уже становилась похожей на ту, что Северус помнил по немногим фотографиям, оставшимся со времен ее юности. Уголки губ уже опущены вниз, взгляд, обычно надменный, перед старшей родственницей скромно потуплен в пол, но лицо еще не приобрело то отстраненно-угрюмое выражение, которое Северус-ребенок привык видеть у матери — взрослой женщины. Черные волосы прибраны у висков и заколоты на затылке, в ушах — маленькие сережки-гвоздики с темными камнями; черное старомодное платье с длинными рукавами и белым отложным воротником прикрывает колени; на ногах серые гольфы и черные туфельки.

Даже в жаркую летнюю пору невозможно было представить кого-либо из Принсов одетым в легкие и яркие летние одежды, и Северус в полной мере унаследовал эту любовь к темным цветам — особенно к черному — от предков-магов, но в комнатах особняка поместья Моркант было мрачно и зябко даже летом.⁽⁴⁾ Обе ведьмы, старая и юная, расположились в библиотеке за большим письменным столом. На столе лежат писчие принадлежности, книги и уже знакомые ведьминские гримуары — занятие недавно закончилось. Леди Берк стоит, глядя на племянницу сверху вниз, и Эйлин в знак вежливости тоже вынуждена стоять. Им предстоит сложный и важный разговор.

- Итак, Эйлин, ты уронила первую кровь… — заговорила леди Берк. — В прежние времена ведьму твоего возраста уже могли бы выдать замуж, нисколько не заботясь о том, что иметь способность зачать не значит суметь выносить и родить. Бывали случаи, когда юные ведьмы умирали прямо на брачном ложе в первую же ночь, будучи еще недостаточно созревшими для деторождения и брака. К счастью для нас с тобой, Эйлин, те дремучие и жестокие времена остались давно позади. Тем не менее, наступление у тебя менархе означает, что отныне ты, Эйлин, можешь заключить помолвку, чтобы затем, по наступлении зрелости, выйти замуж за своего нареченного. Твой отец не посмеет пойти против обязательства перед другим родом, особенно если я обеспечу тебя приданым.

На короткое время воцарилось молчание, после чего Эйлин спросила:

- Для чего вы мне это рассказываете, тетушка? Есть кто-то, за кого вы бы хотели отдать меня замуж?

Леди Берк усмехнулась.

- Не буду скрывать, дорогая. Я надеялась, вы с Дунстаном подружитесь, и из вас выйдет неплохая пара. Но я вижу, что у вас нет друг к другу взаимной склонности и приязни, и не собираюсь вас неволить и обрекать на страдания до конца жизни. Лучше скажи, Эйлин, не появился ли сердечный друг у тебя? Пергаменту и совам не все можно доверить…

- Нет, тетушка… — Эйлин отрицательно покачала головой.

- Что ж, Эйлин, думаю, это знание тебе не повредит. Возможно, однажды спасет, если ты вовремя к нему обратишься. Ты ведь не знаешь, кто такие свободные ведьмы?..

Естественно, тринадцатилетняя чистокровная волшебница, коей была тогда его мать, не видевшая в жизни ничего, кроме Хогвартса, Хогсмида и родного поместья, не могла ничего знать о загадочных свободных ведьмах. Не попадалось прежде о них упоминание и полукровному волшебнику Северусу Снейпу, который к своим тридцати семи годам не то чтобы много где успел побывать, зато успел перечитать изрядное количество литературы, в том числе и запрещенной. Впрочем, леди Берк тут же сама объяснила, почему:

- Мы, родовые маги, предпочитаем не замечать существование свободных ведьм, ибо они не подчиняются принятым у нас правилам и традициям и ведут… “вольный” образ жизни, — женщина усмехнулась. — Свободные ведьмы, в свою очередь, презирают нас, родовых магов за то, что мы в погоне за силою и властью забыли о своем исконном предназначении хранителей магии, не позволяя ей расти и развиваться. И, к сожалению для нас, в этом есть немалая доля правды…

- Ты должна помнить, Эйлин, я тебе говорила не раз: развивать и преумножать свои способности и знания — вот главный смысл и цель жизни любого волшебника или ведьмы. Но что вместо этого делаем мы, родовые маги? Мы гордимся и хвалимся достижениями наших далеких предков, но сами лишь сидим в наших поместьях, постепенно истрачивая накопленные не нами богатства, и пытаемся удержать нашу магию и наше положение в обществе, заключая подходящие браки между нашими детьми. Путь в никуда, но перемены означают для нас крах всего, к чему мы привыкли и чем дорожим — наверное, даже больше, чем магией.

- Кто такие свободные ведьмы? Это, в первую очередь, совершеннолетние ведьмы, которые не подчиняются своим кровным родственникам, не зависят от них и работают сами на себя. Не каждая магически одаренная девица может стать свободной ведьмой, ибо свободная ведьма должна быть сильна знанием, духом и магией, — говорила леди Берк своей внучатой племяннице. — Свободные ведьмы — единственные, кому, помимо родовых магов и хранителей Источников Силы, таких как Хогвартс, подчиняются домовые эльфы. И только свободная ведьма может основать магический род, где наследие передается по женской линии, от матери к старшей дочери. Став Основательницей рода, свободная ведьма, естественно, перестает быть таковой.

- У свободных ведьм есть свой ковен и свои внутренние правила, но живут они поодиночке, обособленно друг от друга и от своих кровных родичей. Свободные ведьмы отказываются от семейного имени, не подчиняются решениям своих родителей или опекунов, не принимают участия в делах своей кровной семьи, не претендуют на выделение приданого или наследства, однако могут стать опекунами для своих несовершеннолетних племянников или кузенов, если не осталось других взрослых родственников.

- Свободные ведьмы не занимают государственных должностей и не устраиваются работницами по найму к кому бы то ни было — свободные ведьмы работают исключительно на себя и только на себя. Чаще всего свободные ведьмы становятся зельеварами, артефакторами или целительницами, открывая собственное дело или же работая через посредника. Реже работают по кратковременным контрактам — взломщицами проклятий, телохранительницами и даже учителями. Как бы то ни было, работают свободные ведьмы только на своих условиях. Как видишь, дорогая Эйлин, чтобы стать свободной ведьмой и, что не менее важно, не перестать ею быть, нужно не только обладать талантом к тому или иному виду магии, но и очень много учиться, подтвердить квалификацию (в нынешнем мире без этих писулек никуда) — и не останавливаться на достигнутом.

- Могут ли мужчины стать свободными магами? Разумеется, могут. И здесь мы подошли к третьему условию свободной ведьмы, — важно подчеркнула леди Берк. — Как ты знаешь, Эйлин, мы, женщины, наделены ценнейшим даром — давать жизнь, но этот же дар делает нас уязвимыми. Пока мы носим ребенка во чреве, он питается не только нашими соками, но и нашей магией. Именно от матери, прежде всего, зависит, родится ли ребенок магом — и насколько сильным. Чем более сильным магом ожидается ребенок, тем больше он тянет из матери и тем труднее ей носить бремя и тем дольше ей восстанавливаться после родов — если, конечно, она не происходит из рода с Даром Плодородия, но ни у Принсов, ни у Розье, ни у Берков этого дара нет. Пока женщина носит ребенка, она не просто не может колдовать в полную силу, но ее собственная магия становится нестабильной — на поздних сроках целители и вовсе рекомендуют воздержаться от колдовства, и разве что ведьмы из родов с Даром Плодородия могут позволить себе простейшие бытовые заклинания.

- Поэтому мы, Эйлин, выходим замуж: мужья нас защищают и оберегают, обеспечивают всем необходимым и, самое главное, поддерживают своей магией, пока мы вынашиваем ребенка. Мы же рожаем мужу детей, обеспечивая род наследниками, ведем дом, храним верность. Мы поддерживаем наших мужей и помогаем им в их делах, если имеем достаточные для того знания. Думаю, теперь ты понимаешь, Эйлин, почему твоя мать умерла так рано. Будь она свободной ведьмой, этого бы ни случилось. Вот еще одна причина, почему нас презирают свободные ведьмы: мы, родовые магессы, находимся во власти мужчин: отцов, братьев, мужей; мы платим свободой, а иногда и жизнью за то, чтобы наш род процветал.

- Свободные ведьмы не выходят замуж и проводят время с мужчинами исключительно ради собственного удовольствия и рождения детей. Свободные ведьмы рассчитывают только на себя, а потому к беременности и родам готовятся заранее, запасаясь накопителями магии, необходимыми зельями и артефактами. Родив ребенка, свободная ведьма проводит особый ритуал, вводя ребенка в так называемый “малый род”. Таким образом, и по гражданским законам, и, прежде всего, перед магией ребенок становится ее и только ее, и отец ни под каким предлогом не может его отнять. Чтобы основать магический женский род, свободная ведьма должна родить не менее трех разнополых детей, на что ей потребовалось бы не менее десяти, а то и пятнадцати лет. Это должна быть ее главная цель изначально. Думаю, теперь ты понимаешь, Эйлин, почему женских магических родов во всей Британии и Ирландии существуют единицы… даже несмотря на то, что свободной ведьме, в отличие от свободного колдуна, не нужно дожидаться появления правнука на свет, чтобы основать свой род.

- В прежние времена было крепко убеждение, что ведьма последовательно раскрывает свои силы, проходя через три ступени: менархе, первая ночь с мужчиной и роды. Следуя этим суевериям, родители стремились как можно раньше отдать замуж своих дочерей, не особенно вкладываясь в их обучение: зачем, если все выгоды получит семья супруга? Родить хотя бы одного ребенка должна была и каждая свободная ведьма. Считалось, что только лишившись невинности, познав мужчину и познав материнство, женщина способна полностью раскрыть свой магический дар, познать суть окружающего мира и природы вещей. Только после этого она достойна называться ведьмой. Некоторые ковены, особенно на юге, по-прежнему придерживаются этих традиций — но и молодые, носящие или недавно родившие ведьмы не остаются там со своими трудностями одни, без поддержки общины.

- Но как бы мы, маги, ни держались за привычные нам убеждения и традиции, магическая наука не стояла на месте. Прошло много веков… была доказана и пагубность ранних браков для здоровья и магического потенциала юных ведьм и их детей. И то, что ни лишение девственности, ни беременность и роды не раскрывают в самой ведьме новые магические способности, равно как и не повышают ее магический потенциал. Но рождение детей несет в себе иной смысл: именно через детей и мы, родовые маги, и свободные ведьмы передаем, сохраняем и преумножаем знания.

- Мы, родовые маги, из поколения в поколение живем в родовом поместье, стоящем на родовом алтаре, который, в свою очередь, стоит на Источнике Силы. Проводя необходимые ритуалы и даже просто колдуя внутри родового дома, мы питаем наш родовой алтарь, что, в свою очередь, увеличивает магическую силу каждого из нас. Мы продолжаем род, чтобы передать наше наследие потомкам. А наследие, Эйлин, это не только родовой особняк над Источником, не только собранные предками библиотеки, но также дары и проклятия. Свободные же ведьмы не пользуются заемной силой, но исключительно своей собственной. Свободная ведьма и ее несовершеннолетние дети составляют отдельный малый род, а потому им, в отличие от нас, родовых магов, нет нужды привязывать потомков… к камню, — в очередной раз горько усмехнулась леди Берк. — По достижении совершеннолетия дети свободной ведьмы уходят из дома искать свой путь. Каждая новая свободная ведьма — или новый свободный колдун — заново создает для себя и алтарь, и Источник Силы, а потому передает своим детям только знания и умения, но не дары и проклятия. Если же у свободной ведьмы нет детей, она должна взять себе воспитанников или учеников — тех, кому она передаст свои знания — и по окончании обучения они должны пойти своей дорогой каждый.

- Это то немногое, Эйлин, что мне известно о свободных ведьмах. Откуда — я не могу сказать ни тебе, ни кому-либо иному. Я не стала бы рассказывать тебе все это, если бы род Принс не стоял на краю гибели. Но лучше добровольно выйти из рода и стать свободной ведьмой, нежели шагнуть в пропасть вслед за алчным и самовлюбленным Главой, растерявшим остатки здравого смысла. Есть ритуал, который ты сможешь провести после совершеннолетия, если к тому времени еще не будешь помолвлена. Этот ритуал навсегда лишит тебя и твоих будущих детей наследия Принсов, но то, что постигла ты сама, останется с тобою. И, самое главное, Эйлин, ни твой отец, ни твой брат больше не будут иметь никакой власти над тобой…

* * *

Северус помотал головой, глубоко вдохнул и выдохнул, словно и впрямь просматривал воспоминания в Омуте памяти. Откровение, поведанное леди Берк, переворачивало привычную, давно устоявшуюся картину мира. Свободные колдуны и ведьмы — целое сообщество внутри магического мира! Колдуны и ведьмы, которым доступно почти все то же, что родовым магам, и в чем-то даже больше! Не выделяющиеся из толпы, не требующие себе особых привилегий, но просто делающие то, что научились делать хорошо и передающие свои знания другим. По всему было похоже, что свободные маги не стремились как-то обозначать свое отличие от обычных безродных волшебников и ведьм, а родовые маги не только презирали свободных, но и предпочитали делать вид, что последних не существовало вовсе. Та же леди Берк не стала бы рассказывать его матери о свободных ведьмах, если бы не посчитала ситуацию критической, когда добровольный выход из рода казался меньшим злом.

Описание ритуала достаточно быстро удалось отыскать в одном из гримуаров матери. Все, что требовалось — это заранее выучить ритуальные фразы и подготовить зелье и некоторые травы: ничего слишком дорогого, редкого и, тем более, запрещенного. Прийти в полнолуние на лесную поляну, развести костер, добавить в него заранее припасенное зелье и травы, окропить своей кровью — вот здесь был бы нужен ритуальный кинжал — и произнести формулу Воззвания к Магии. Затем произнести формулу отречения от рода — вернее, объявить о добровольном выходе из рода и отказа от всех с ним связей и притязаний на родовое наследие — и снова окропить костер кровью. Наконец, объявить себя свободным колдуном или ведьмой, призвав Магию в свидетели, произнести ритуальное заклинание, заканчивающееся словами о принятии своей новой судьбы, и выпить остатки зелья из чаши. Если рядом имелась достаточно глубокая река или озеро — словом, любой источник чистой проточной воды — надлежало совершить и ритуальное омовение, повторив перед погружением фразу о принятии своей новой судьбы.

Проводить ритуал требовалось, раздевшись донага, или, самое большее, оставшись в одной лишь тонкой нательной сорочке, а потому, из соображений исключительно здравого смысла, устраивать подобное действо следовало в конце весны или летом, когда ночи свежие, но не холодные. А чтобы не загнуться от слабости и кровопотери после проведения ритуала, рекомендовалось запастись одеялом или теплым плащом, чистой сухой мантией, восстанавливающим зельем и поздним ужином, состоящим из мяса, сыра, фруктов и чая с медом.

Северус очень немногое знал о жизни матери до своего рождения, но одно ему было известно точно: вплоть до замужества за магглом Тобиасом Снейпом его мать оставалась чистокровной волшебницей Эйлин Принс. Значит, она не прошла ритуал, не стала свободной ведьмой. Забыла о такой возможности? Побоялась нарушить правила, чтобы пойти ночью в Запретный лес одной? Не нашла возможности впоследствии? Как бы то ни было, зельевар едва ли мог представить, как сложилась бы его жизнь, родись он у свободной ведьмы Эйлин — разве что она была бы совсем не похожа на нынешнюю.

* * *

В Косом переулке спешно разбирали завалы, приводили в порядок фасады, заново открывали магазины и кафе. Вместо плакатов с призывами к постоянной бдительности и схемами прохода в убежища всюду висели яркие полотнища, возглашавшие: “Да здравствует мир!”, “Мир и свобода без Гриндевальда!” и даже “Да будет чистое небо над головами!”. По улице ходили теперь толпы людей с улыбками на лицах — с охотой друг с другом здоровались, останавливались поболтать, а то и все шли дальше вместе. Эйлин искренне не понимала царящей вокруг радостной суеты и только недоумевала, почему новые учебники и писчие принадлежности нельзя, как в предыдущие два года, купить в Хогсмиде. Даже встреча с подругами не привела ее в восторг — единственное, что показалось тогда матери почему-то важным, это слова Ивонны Розье о том, что им так и не удалось съездить летом во Францию и, по мнению деда, не стоит появляться на континенте ближайшие лет десять.

Начавшийся затем третий год обучения матери в Хогвартсе не отличился какими-либо значимыми событиями, изменениями и потрясениями. Старостами Слизерина взамен выпустившимся Тому Риддлу и Хальторе Роули были назначены перешедший уже на седьмой курс Сигнус Блэк и шестикурсница Корвина Снайд, старшая сестра Пикуса Снайда.

Эйлин Принс продолжала учиться без особого интереса, но добросовестно — ради одобрения “тети Уны”: Северус неожиданно подумал, что подобный подход куда больше подошел бы ученице Хаффлпаффа, нежели Слизерина. Новые предметы были трудными, но не вызывали у матери отвращения — благо, Ивонна Розье, тоже посещавшая арифмантику и руны, с охотой разъясняла приятельнице непонятное. Арифмантику вел знакомый ранее по урокам теории магии профессор Адальберт Уоффлинг, отличавшийся редким умением интересно рассказывать и говорить просто о сложном. Древние руны преподавала профессор Этельреда Крейг, любившая в своих речах напускать тумана — прежде Эйлин видела ее лишь во время общих трапез в Большом зале.

Примечательным в тот период Северусу показалось описание уроков защитной и боевой магии, которые у тогдашних учеников с первого по третий курс преподавала выпускница Гриффиндора профессор Брианна Сапуорти. В течение первых двух лет, юные волшебники и ведьмы изучали, главным образом, сигнальные чары и простейшие атакующие заклинания, как то “Expelle arma”, “Impedimenta”, “Repello”, “Petrificus totalus” и “Immobilis”, призванные обезоружить, задержать и обездвижить противника, а также теорию, поясняющую, в каких случаях можно применять магию вне школы или дома. Теперь же, на третьем курсе, как и в годы учебы Северуса, упор делался преимущественно на изучение разнообразной мелкой и не очень нечисти, которая могла бы изрядно досадить и даже убить неподготовленного и неострожного мага. В течение осени третьекурсники успели познакомиться и научиться справляться с докси, импами, красными колпаками и болотными фонариками, для чего учеников, приклекая помощь старост, даже водили в Запретный лес на практику. Весной предполагалось изучение обортней и келпи — разумеется, только в теории. В декабре же настала очередь боггартов.

После обычного опроса по теме урока профессор Сапуорти хмуро пояснила: у магглов только недавно закончилась разрушительнейшая в истории мировая война, уже вторая по счету за прошедшие полвека. Война, задевшая и магическое сообщество, унесшая в бомбежках и огненных смерчах жизни родных и друзей, разрушившая до основания привычный, спокойный и предсказуемый мир. Война, заставившая многих познать страх, который невозможно сделать смешным, разрушив заклинанием “Ridiculus” — что само по себе абсурдно и кощунственно одновременно. Поэтому с боггартом дозволялось справиться любым доступным способом, используя заклинания из школьной программы.

Взаимодействовали с боггартом тоже не на виду у всех: профессор Сапуорти по одному вызывала учеников за белое полотно, опущенное позади учительского стола. Прочим же оставалось только гадать, какой облик боггарт принимал в тот или иной момент и насколько сильным был страх. Считалось, что истинный облик боггарта узнать невозможно, ибо он сразу же принимает самый большой страх человека, однако полотно слегка просвечивало, и Эйлин угадывала на нем бледные переменчивые тени, какие отбрасывает порой колеблющийся над пламенем воздух. Когда ученик справлялся с боггартом, тень на полотне резко уменьшалась и становилась совсем бледной, едва заметной, а среди заклинаний звучало не только “Ridiculus”, но и “Repello”, “Petrificus totalus”, “Tarantallegra”, “Rictumsempra” и даже “Expelle arma”. Эйлин решительно не понимала, как против боггарта могло бы помочь разоружающее заклинание, хотя про себя соглашалась с тем, что заставлять боггарта отплясывать чечетку или защекотать — это было по-своему смешно… и остроумно.

Если же изображаемый боггартом страх оказывался слишком сильным, тень на полотне, напротив, раздувалась, оставаясь, однако, по-прежнему бесформенной и подвижной. Если ученик сбивчиво и нервно произносил заклинание, слишком беспорядно и резко махал волшебной палочкой (что было заметно по движению тени на полотне) и, тем более, сбивался на крики: “Нет!”, “Только не это!”, “Только не снова!” — то становилось очевидным, что с боггартом он или она не справились. Профессор Сапуорти таких не наказывала, вместо этого повторяя, что не с каждым страхом можно справиться посредством смеха; что некоторые страхи остаются с человеком навсегда и важно научиться мысленно от страха отстраняться. Самих же перепуганных учеников профессор в сопровождении одноклассников, уже прошедших испытание успешно, отправляла в Больничное крыло за успокоительным. Эйлин мимоходом про себя отмечала, что таких дерганых и пугливых было намного больше именно в Хаффлпаффе, где хватало и магглокровок, и полукровок, и детей из чистокровных, но безродных семей, живших бок о бок с магглами.

* * *

Тот урок по описанию значительно отличался от балагана, знакомого Северусу на личном опыте, когда с боггартом боролись всей толпой, и страхи каждого становились достоянием общественности и поводом для насмешек. И всеобщий избалованный любимчик Поттер, конечно же, не упустил случая заметить, что “Нюнчика даже родная мать не любит”, но Северус видел тогда совсем иное: застывшее лицо, остекленевший взгляд… Северус боялся, что мать останется такой навсегда и не узнает больше собственного сына — “просветления” в ее болезни-проклятии в последние годы становились все более короткими и еще более редкими. На следующий после того урока день и Северус, и Поттер — оба валялись с травмами в Больничном крыле, а Слизерин и Гриффиндор лишились по полсотни баллов за “нахождение вне общежития после отбоя, применение магии и драку в коридорах”.

Лили, пришедшая навестить его в Больничное крыло, принялась выговаривать о том, что он сам виноват, что нужно было не обращать внимания, что Поттер только того и добивался, чтобы спровоцировать его на драку. Северуса, наверное, тогда еще впервые посетила крамольная мысль: насколько же раздражительна бывала порою Лили в своей нарочитой правильности! Хорошая девочка, любимица всех без исключения учителей, которая, конечно же, никогда не попадала в неприятности — в отличие от некоторых. Девочка, которая, тем не менее, умела постоять за себя и за своих друзей, не трепеща перед чистокровностью или богатством: Северус поистине восхищался ею в тот момент, когда она, ничуть не сомневаясь в своей правоте, сверкнув своими изумрудно-зелеными глазами, просто велела Блэку заткнуться — и Блэк, говоривший до этого своему дружку Поттеру, что “как жаль, что этого Нюниуса не добили”, действительно заткнулся. А ее ответ, что она скорее пойдет раскидывать драконий навоз в теплицах, чем отправится на прогулку с Поттером в Хогсмид, пролился на сердце Северуса Умиротворяющим бальзамом…

Люпин… самый “правильный” и тихий из мародеров, образцово вежливый и скромный… Северус был уверен: будь Люпин простым тихим ботаником, не оборотнем, то в лучшем случае оказался бы не интересен Поттеру и Блэку с их неуемной тягой к нарушению правил и глупым приключениям на грани смертельной опасности. Оборотень же Люпин в компанию мародеров вписался идеально и спустя двадцать лет, когда преподавал ЗОТИ уже у Поттера и Малфоя-младших, тоже решил “пошутить” над Северусом. И если в Поттера-старшего в бытность их учениками еще можно было запустить заклинанием в ответ на оскорбление или вызвать на дуэль, то насмешки от директора и коллег приходилось молча терпеть, спуская злость на ненавистных учеников — единственное, что Северус мог себе позволить. Впрочем, не о нем сейчас речь.

* * *

Эйлин не сомневалась, чей облик боггарт примет, находясь рядом с ней — ее отца. Но заставить его стать смешными?! Или использовать против него атакующие заклинания? Это невозможно! Отца и Главу рода, каким бы он ни был, необходимо уважать! Необходимо уважать сам его образ! Недопустимо было как испортить его колдофотографию или портрет, так и превратить в посмешище его личину, даже если под оной скрывался всего лишь боггарт! Слава звездам, имя “Принс, Эйлин” находилось лишь во второй половине списка, и у девочки еще оставалось время подумать. Однако, когда над классом громко прозвучало ее имя, Эйлин оказалась совершенно не готовой.

Безуспешно профессор Сапуорти пыталась ее подбодрить, говоря, что не стоит бояться заранее, что так с боггартом будет намного сложнее, ибо чужой страх делает его только сильнее. Боггарт, как и ожидала Эйлин, принял облик ее отца: тот смотрел на дочь с брезгливым презрением, как на флоббер-червя, по недоразумению оказавшегося в тарелке с обедом вместо банки для соответствующих зельеварческих ингредиентов. Эйлин, как заколдованная, снизу вверх смотрела в ответ, чувствуя такое знакомое стремление стать невидимой, исчезнуть; как сами собой сжимались плечи, втягивалась голова и опускалась спина, и сама себе она казалась в этот момент слишком большой, занимающей слишком много места, слишком заметной…

Молчаливый обмен взглядами затянулся, и Эйлин подумала, что просто признает провал, что не может она превратить в посмешище родного отца. Со Слизерина она была не первой, кто не справился с заданием: для чистокровных волшебников и ведьм естественно бояться своих родителей или Главу рода — именно так проявляется почтение. Чего она никак не ожидала — что боггарт, низший дух, не призрак волшебника или ведьмы, способен говорить. Словно отец переместился из Морканта в Хогвартс, чтобы сказать при всех то, что прежде не раз говорил дома:

- Ты — ничемная и бесполезная! Позор рода! По праву Главы рода кровью своей утверждаю: нет у меня больше дочери! Нет и никогда не было! Да будет так!..

- Нет, отец! Нет!.. — в отчаянии взмолилась Эйлин, от страха забыв, что отец, хотя действительно унижал ее и оскорблял, но никогда не изгонял из рода; что для совершения последнего недостаточно только произнести соответствующие по смыслу слова. Не сознавая, что то, что видела и слышала она здесь и сейчас, дорисовало уже ее собственное воображение, ее собственные страхи.

- Cru…

Свет тогда перед глазами померк, и в себя Эйлин пришла уже в Больничном крыле только к вечеру. Пришедшим за ней подругам она была благодарна, что те не стали задавать лишние вопросы. Вместо этого Белинда поведала, что Дуэйн Роуисли, вызванный вскоре после Эйлин, крикнул своему боггарту, что тот не его брат, потом велел сгинуть, а затем и вовсе сжег боггарта, едва не устроив при этом пожар в классе, так что урок оказался сорван. Ивонна предположила, что Роуисли мог увидеть не просто своего погибшего брата, но превращенного в инфери, что много хуже смерти, ибо Гриндевальд создавал себе армию инфери, поднятых из тел погибших, количество которых в мировой войне исчислялась даже не сотнями тысяч, но миллионами! И рассказала, что у них на совместном уроке с Гриффиндором боггарта жгли даже два раза — и тогда же впервые заговорили об инфери.

Белинда, в свою очередь, заметила, что им очень повезло, что они учатся в Хогвартсе, где живут на всем готовом, и вообще все это время находились достаточно далеко от Лондона и других крупных маггловских городов, на которые сбрасывали бомбы. Что у них в Хаффлпаффе ученики, чьи семьи живут в маггловском мире, говорят, что только в Хогвартсе они могут поесть досыта. Что многие из них действительно потеряли во время маггловской войны родных и друзей, лишились крова. И что в Хаффлпаффе не бросают человека один на один со своей бедой, а потому оставшихся без дома и сирот приютили у себя одноклассники и друзья.

После эмоционального монолога Белинды наступила неловкая тишина. Они не голодают, живут на всем готовом — Эйлин не задумывалась прежде о таких вещах, однако перед ними на журнальном столике как самое неоспоримое доказательство стоял поднос с чаем и кусочками ягодного пирога. Мадам Диттанѝ, школьная целительница, не стала оставлять Эйлин на ночь в Больничном крыле, но отпустила поздно, когда ужин уже почти закончился. Тем не менее, подругам не пришлось голодать в тот вечер — именно потому, что еды в Хогвартсе хватало с избытком — особенно теперь, когда далекая и страшная война осталась позади, а работавшие на кухне школьные эльфы всегда были готовы услужить “молодым господам ученикам”, чем, разумеется, злоупотреблять не стоило.

* * *

В Хогсмиде Эйлин уже бывала раньше, а потому деревня не произвела на нее впечатления, как на других третьекурсников, учившихся в Хогвартсе позднее; скорее, это была возможность разнообразить досуг и погулять вдалеке от замка (который, тем не менее, продолжал возвышаться на скале с противоположной стороны озера) в компании исключительно других подростков. Разрешение на поседение Хогмида матери выписала леди Берк — как оплатившая обучение своей подопечной в Хогвартсе — и вместе с разрешением выдала внучатой племяннице небольшой, но увесистый мешочек с монетами, наказав расходовать с умом.

Деньги на расходы от двоюродной бабки Эйлин получала и раньше. Леди Берк наставляла: в Хогвартсе ученики младших курсов живут на всем готовом, потому тратить деньги не на что; тем не менее, признаком хорошего тона считается делать подарки к Йолю для друзей и соседей по комнате. Как правило, это символические подарки, выражающие дружеское расположение: поздравительная открытка и писчие принадлежности или конфеты. Не слишком дорогие: у одиннадцатилетки даже из богатой семьи своих денег не может быть в принципе. Такие простые подарки ни к чему не обязывают, однако наличие ответного подарка означает, что человек заинтересован в общении и дружбе. Кураторам и деканам подарки, как правило, вручают старосты от всего Дома сразу, для чего заранее собирают деньги и подписи на больших поздравительных открытках.

Ожидается, что, став старше, подростки, во-первых, научатся умнее распоряжаться выделенными средствами; во-вторых, определятся с дружескими предпочтениями и сформируют собственный круг общения. Поэтому близким подругам по прошествии времени было допустимо дарить уже более дорогие писчие принадлежности и конфеты, книги и прочие предметы, связанные с увлечениями, простые украшения или аксессуары: заколки, сумочки, перчатки, шарфы и даже духи. От юноши можно принять цветы, конфеты, писчие принадлежности или книгу — но ни в коем случае не украшения, аксессуары, предметы одежды или духи: это прерогатива исключительно жениха или мужа.

“Впрочем, даже простым и отнюдь не статусным подарком человек может показать, что ты ему не безразлична, что он внимателен к тебе и твоим предпочтениям; что ему важно, чтобы тебе было приятно”, — наставляла леди Берк.

“Украшения-артефакты, редкие и дорогие книги (особенно из семейной библиотеки) и зелья допустимо дарить только кровным родственникам, нареченным, друзьям-побратимам, принятым в род или вассалам — людям, в верности которых нет сомнений. Людям, в руках которых эти вещи позже принесут пользу тебе самой”.

“Если же ты, Эйлин, безразлична человеку, не трать на него свое внимание, не унижайся перед ним. Настоящее уважение и дружбу невозможно купить никакими подарками. Если же некто считает иначе, он недостоин доверия, ибо первый же предаст”, — повторяла впоследствии леди Берк неоднократно, в особенности после того, как обнаружила неуместный интерес своей внучатой племянницы к наследнику Малфоев.

Перед третьим курсом леди Берк особенно наставляла свою подопечную:

“В этом году, Эйлин, у тебя появится возможность тратить деньги по своему усмотрению, без бдительного пригляда со стороны взрослых. Тебе необходимо этому научиться и понять, что у всего на свете есть цена — у денег тоже. Ничто не берется из ниоткуда: ты можешь потратить все монеты на первой же прогулке, но на их месте не появятся новые. Посему, прежде чем что-либо купить, хорошо подумай, нужна ли тебе эта вещь, принесет ли радость — или лучше положить монеты в копилку. Кнат к кнату, сикль к сиклю, галлеон к галлеону — так, разумно распоряжаясь выделяемыми тебе средствами, к выпуску из Хогвартса ты сможешь накопить собственное небольшое состояние, достаточное для скромной самостоятельной жизни на первое время. А потому… прогулки в Хогсмид у вас, слава сущему, будут нечасто, так то ты можешь сходить вместе с подругами в местную чайную или таверну “Три метлы” — это приличное заведение, к тому же, старейшее в деревне. Но помни: одежда и белье у тебя имеются в достаточном количестве, зелья ты можешь сварить сама, а все прочее — глупости, на которые не стоят внимания умного человека”.

На страницах своего дневника мать неоднократно хвасталась, как ей удавалось следовать советам “тети Уны” касательно бережливости: к концу третьего курса она потратила лишь четверть от выданной ей суммы денег. И вправду, у нее имелось достаточно и мантий, и комплектов формы, и повседневной одежды, и смен белья, и обуви, и мелочей наподобие заколок, сережек-гвоздиков и лент. Как и Лили много лет спустя, Эйлин просто нравилось заходить во все подряд лавки, перебирать отрезы тканей, ленты, бисер и прочую мелочевку для рукоделия, рассматривать разнообразные поделки и сувениры, слушать музыкальные шкатулки. Затем пообедать вместе с подругами в “Трех метлах”, где подавали простые и сытные, но от этого ничуть не менее вкусные деревенские блюда, которые в Хогвартсе можно было отведать лишь в Хэллоуин, и, конечно же, знаменитое сливочное пиво. После прогулки на свежем воздухе посетить уютную чайную Розы Ли, известную своими душистыми напитками на травах, ягодах и листьях, а на обратном пути, уже в начинающих сгущаться сумерках, зайти в “Медовое герцогство”, чтобы оставшийся вечер и весь следующий день баловать купленными там лакомствами себя и подруг в общей гостиной.

Северус с неприязнью вспомнил, как его самого раздражала радостная суета в Косом переулке или Хогсмиде, как остро он чувствовал свою неуместность на этом празднике жизни и кошелька. Одетый в мешковатую, вылинявшую мантию из самой дешевой ткани, то слишком длинную, то слишком короткую, и старые растоптанные ботинки с чужой ноги, он, казалось, даже спиной и затылком чувствовал на себе недовольные, презрительные взгляды продавцов и посетителей лавок. Впрочем, не нужно было быть ни оракулом, ни легилиментом, чтобы понять, что в глазах не только высокородных одноклассников-слизеринцев, но и самых простых обывателей — покупателей и торговцев — он был и оставался нищим побирушкой, которому не место в приличном обществе. Лили же, казалось, не замечала всех этих косых взглядов — ведь направлены они были не на нее — и потому таскала за собой друга и в “Волшебный зверинец”, и в кафе-мороженое Флориана Фортескью, и в “Три метлы”, и в “Медовое герцогство”, и во все прочие лавки Косого переулка и Хогсмида — просто потому, что ей хотелось везде побывать, все посмотреть и потрогать руками. И Северус послушно шел, как привязанный, желая быть рядом с подругой, но совсем не разделяя ее радости и только становясь все более угрюмым и злым…

Немало внимания уделяла мать описанию украшений к сезонным праздникам — ведь их она раньше не видела, когда вместе с двоюродной бабкой и прочими дальними родственниками посещала Хогсмид ради покупок к школе. Так, в октябре перед Самайном двери и витрины во всех лавках и домах украшали осенними венками и гирляндами из пшеничных колосьев, листьев клена, веток ясеня и рябины, пучков полыни и цветков астр — последний, прекрасный в своем угасании всполох природы перед наступлением зимнего сна. Окна расписывали изображениями черных кошек, паутины и летучих мышей, а под карнизами развешивали желтые и оранжевые магические светильники с болотными огоньками в черных кованых рамах. На площади возле памятника Хенгисту из Вудкрофта — основателю Хогсмида — складывали большие костры, но школьникам никогда не позволяли оставаться в деревне после наступления темноты, так что кульминации праздника никто не видел.

В марте, перед Остарой, здания в Хогсмиде украшали венками и гирляндами из примулы, крокусов, подснежников и прочих цветов, распускающихся ранней весной; окна расписывали изображениями солнца, голубей и разноцветных яиц. В апреле, перед Бельтайном, на окнах и дверях в деревне можно было увидеть цветущие ветки яблони или вишни, зеленые ветки березы — их не связывали в венки и гирлянды, отдавая дань первоначалу природы и естеству жизни. На площади устанавливали березовый шест, украшенный цветами и яркими лентами. В этот день школьникам тоже не позволяли остаться в деревне на вечер, несмотря на то, что темнело в конце апреля уже достаточно поздно.

Самый же красивый вид, по мнению Эйлин, Хогсмид приобретал зимой незадолго до Йоля, который по заимствованному у магглов обычаю волшебники все чаще именовали Рождеством:

…Снег пышным саваном укрывал горы, луга и холмы, пушистым белым покрывалом окутывал потемневшие от времени островерхие крыши башен в замке и домов в деревне. Снег медленно падал из низких белых облаков, кружась у земли. Вся природа, казалось, погрузилась в холодный зимний сон и застыла в ожидании вечности. Но грядет Йоль — конец Тьмы, знамение возрождения и торжества Жизни над Смертью, дня над ночью!

Волшебники и ведьмы встречают Йоль с особой радостью и в честь праздника украшают свои жилища и лавки гирляндами и венками из вечнозеленой хвои, плюща и остролиста с красными ягодами — символами стойкости, возрождения, бессмертия и процветания. В витринах рано зажигают магические огни и свечи; в стремительно сгущающихся лазоревых сумерках их мягкий золотистый свет манит внутрь, говоря без слов: “Заходи, путник, внутрь. Здесь безопасно и тепло”. На дороге между Хогвартсом и Хогсмидом с раннего утра и до позднего вечера горят фонари: в Йоль никто не заблудится во тьме, не умрет в пути от холода…

Мать поистине гордилась своим талантом к художественному описанию и была уверена, что мисс Эббот, ее старая учительница грамоты и счета, обязательно бы ее похвалила, если бы прочитала эти строки. Вот только было жалко и до слез обидно, что вся красота, вся радость праздника, как и раньше, пройдут мимо нее, Эйлин Принс, и в родном доме ее ждут только холод и мрак…

Тогда же, незадолго до Йоля, состоялся важный разговор матери с двоюродной бабкой. Леди Берк поджидала внучатую племянницу в “Трех метлах”: Эйлин до последнего не догадывалась, зачем “тетя Уна” в своем предыдущем письме спрашивала у нее дату предрождественского похода в Хогсмид. Эйлин и ее подруги не спеша съели заказанный на троих вкуснейший пастуший пирог, выпили ароматный горячий чай, настоянный на ягодах шиповника и апельсиновой цедре — лишь после этого леди Берк обозначила свое присутствие. Девочки, как положено, поприветствовали старшую леди — ни у кого не возникло сомнений, что продолжать прогулку дальше Эйлин будет в обществе старшей родственницы. Леди Берк лишь намекнула “мисс Розье” и “мисс МакМиллан”, что не хотела бы, чтобы ее внучатая племянница возвращалась в замок одна, после чего вместе с Эйлин покинула таверну.

Некоторое время они молча шли по мощеным улочкам, которые за прошедший час или два уже успело замести снегом — погода не располагала к разговорам на свежем воздухе. Заходили в украшенные к празднику лавки: в одной продавались всевозможные рождественские лакомства — имбирные пряники, песочное печенье с корицей, шоколадные котелки в золоченых упаковках в виде звезд и семенных коробочек бадьяна. В другой можно было увидеть разнообразные поделки и сувениры: зачарованные хрустальные шары, внутри которых постоянно падал снег — от самых простых, где, кроме снега, ничего больше не было, до вычурных и изысканных, с домиком или целым замком внутри, лесами, полями, горами и водопадами; написанные темперой зимние пейзажи, где на ночном небе загадочно мерцали звезды и серебрился снег, подрагивала лунная дорожка на воде; музыкальные шкатулки, издававшие хрустальный перезвон и даже короткие рождественские гимны — что-то подобное Эйлин уже слышала ранее в исполнении школьного хора Хогвартса. В третьей были выставлены на продажу зачарованные на неразбиваемость великолепные елочные игрушки в виде шишек, сосулек и расписных шаров с изображениями еловых и остролистовых ветвей, оленей, звезд и даже сюжета из маггловской Библии, где к младенцу, которого магглы почитали за сына Бога и Спасителя, пришли волхвы с востока и принесли дары. Об этом рассказала посещавшая маггловедение Белинда МакМиллан: до принятия Статута о Секретности маги вместе с магглами праздновали Рождество Христово и посещали службы в церкви; от магглов же волшебники переняли добрую традицию делать друг для друга подарки к Йолю, начало которой положили те самые волхвы из Библии. Впрочем, по словам Белинды, намного больше, в том числе о Рождестве, она узнала из добрых и поучительных историй их хаффлпаффского приведения — Толстого Монаха.

Наконец, обойдя рождественскую ярмарку и немного замерзнув, обе ведьмы — старая и юная — направились в чайную Розы Ли. За душистым горячим чаем, настоянным на все тех же ягодах шиповника, цедре лимона, мяте и листьях вишни и смородины, леди Берк завела разговор, ради которого прибыла в Хогсмид. Начала издалека:

- Многие угощения и сувениры, что мы видели сегодня в лавках, можно купить только здесь, в Хогсмиде. Посему существует добрая традиция, согласно которой ученик Хогвартса, достигший нужного возраста, привозит к Йолю домой подарки из Хогсмида, чтобы порадовать своих родных — особенно младших братьев и сестер, — старшая ведьма мягко улыбнулась на мгновение и тут же строго посмотрела на внучатую племянницу. — Но тебе, Эйлин, придется эту традицию нарушить.

- Для твоего же спокойствия и безопасности будет лучше, если твой отец не будет знать, ни что у тебя есть свои деньги, ни что я давала тебе что-либо сверх того, чем оплатила твое обучение в Хогвартсе. Не говори о них никому: ни отцу с братом, ни одноклассникам, ни учителям, ни подругам, ни своей домовушке Финки — особенно ей. Тебе Финки только прислуживает, но служит, прежде всего, лорду Принсу — Главе рода, каким бы тот ни был мужем, отцом, хозяином и магом. Поэтому спрячь монеты в том месте, о котором знаешь только ты и где их невозможно будет найти случайно.

- Если к совершеннолетию ты все еще не будешь сговорена, накопленной к тому времени суммы хватит, чтобы продержаться некоторое время. Имея деньги, Эйлин, жить намного проще и приятнее, и дальше только от тебя будет зависеть, какой дорогой ты пойдешь и как будешь строить свою жизнь. И помни, Эйлин, есть вещи, которые невозможно купить ни за какие деньги…

* * *

Если третий курс можно было назвать некоторым затишьем, то четвертый курс в жизни матери ознаменовался сразу несколькими значимыми событиями и переменами. Во-первых, в Слизерин поступил Эрнест Розье, и если Эйлин с троюродным братом не общалась, то Северус учился вместе с его сыном Эваном и даже был поверхностно знаком с Эрнестом — разумеется, уже после вступления в Пожиратели Смерти.

Ивонна Розье обручилась с семикурсником Уолтером Селвином со Слизерина, а Фалько Розье, их с Друэллой старший брат, женился. Эйлин отметила по себя, что восприняла эту новость равнодушно: значит, не по-настоящему она была влюблена в Фалько на первом курсе. О Томе Риддле же, еще одном юноше, в которого, как Эйлин тогда думала, тоже была влюблена, говорили странное: будто он, бывший староста и лучший ученик Хогвартса, которому с полученными рекомендациями была прямая дорога в Министерство Магии, устроился торговым агентом в “Боргин и Берк”.

Дунстан подтвердил ходившие о Риддле слухи, но от себя добавил, что, “несмотря на внешнюю привлекательность и умение красиво говорить, было в нем что-то отталкивающее”. Что это только с директором и учителями Риддл был безукоризненно вежлив, тогда как с учениками — особенно младших курсов — позволял себе разговаривать, как с низшими существами, и лучше было не попадаться ему на глаза лишний раз. И не кажется ли странным, что полукровка, прежде никому неизвестный, вдруг собрал вокруг себя учеников из наиболее богатых и влиятельных чистокровных семей, и те признали его лидером?

Нашлось, что сказать о Риддле и Ивонне Розье, чей старший брат Фалько в свое время тоже принимал участие в той компании. Сейчас, когда и сам Риддл, и его клевреты выпустились из Хогвартса, об этом стало возможно говорить вслух. Тем не менее, будто опасаясь, что их мог подслушать кто-то посторонний и донести, куда не следует, Дунстан и Ивонна наложили на небольшую общую гостиную, где они собрались вчетвером — вместе с Белиндой МакМиллан — защитные чары и даже говорили тихо, понизив голоса.

Начала Ивонна издалека, а именно припомнила историю о девочке, погибшей в замке незадолго до их поступления в Хогвартс. Что, по слухам, именно Риддл нашел виновника ее гибели — или того, кого можно было легко представить таковым: безродный полукровка, он был больше всех прочих заинтересован в том, чтобы вернуться в Хогвартс в следующем учебном году. Если в Хаффлпаффе — кивок в сторону Белинды — приютили тех учеников, у кого за пределами школы не осталось дома — то в Слизерине безродному полукровке никогда не стали бы помогать просто так, по доброте душевной, даже очень талантливому и полезному полукровке, старосте и любимцу всех учителей. Ибо после школы все эти качества ничего не будут значить, если нет нужного происхождения, связей и богатств.

- Но вот мы приходим на первый курс и видим, что старшие слизеринцы, ученики из “Священных 28”, единогласно признают безродного полукровку Риддла своим вожаком, благоговейно внимают, беспрекословно подчиняются. Не правда ли, это странно? — задала Ивонна тот же вопрос, что и Дунстан.

- Риддл узнал, что на самом деле чистокровный, и предъявил доказательства?! — в восхищении проговорила Белинда. Для нее, как и для Эйлин, это была все равно что история из книги, только происходившая наяву, в жизни — и оттого еще более интересная.

- Именно, — подтвердила Ивонна, кивнув. — Брат говорил, что Риддл оказался единственным выжившим наследником Гонтов — по какой-то побочной линии — и в качестве доказательства предъявил перстень. А Гонты — прямые потомки легендарного Салазара Слизерина, одного из основателей Хогвартса, сохранили несколько родовых артефактов и унаследованную от Слизерина способность разговаривать со змеями. Только поэтому их включили в список “Священных 28” — четыре раза по семь — несмотря на то, что, по слухам, Гонты лишились своего дома и родового алтаря и опутились почти до уровня скота.

- Но Риддл мог и солгать… — продолжила Ивонна после некоторой паузы. — Ему нужно было доказать свою принадлежность к древнему чистокровному роду, чтобы его принимали за равного — более того, за вожака — и он этого добился, а все прочее вторично. Описание артефактов Основателей любой может взять в школьной библиотеке, но оно весьма приблизительное, равно как изображения на холсте, в стекле или камне, что можно увидеть в замке. Свойства артефактов тоже доподлинно никому не известны — только домыслы.

- Именно, — важно кивнул Дунстан Берк, чья семья специализировалась именно на артефакторике. — Риддл мог просто найти и предъявить похожие артефакты, и никто не смог бы опровергнуть его слова. Но даже если Риддл — действительно Гонт по крови и смог обнаружить часть наследия Слизерина… в лучшем случае он мог бы только взять эти артефакты в руки без вреда для себя — и ничего больше.

* * *

Риддл, Риддл… эта фамилия казалась Северусу смутно знакомой. Слизеринец, учился вместе с первыми Пожирателями — но среди Ближнего круга никого с такой фамилией Северус не знал, хотя был уверен, что слышал однажды это имя именно там. Амбициозный староста, доказавший свою принадлежность к роду одного из Основателей Хогвартса и тем самым заставивший себя уважать и даже подчиняться одноклассников из знатных и богатых чистокровных семей — то, чего в свое время не удалось добиться Северусу; что, как показала сама жизнь, но что он понял, к сожалению, слишком поздно, было с самого начала обречено на провал. Среди волшебников Британии зельевар знал только одного, кого называли бы “наследником Слизерина”, и был… Темный Лорд?!

На мгновение Северус почувствал себя, как выброшенная на берег рыба, будто из легких у него выбили весь воздух, и стало невозможно дышать. Пошатываясь, трясущимися руками, не прибегая к магии, налил себе воды и залпом осушил кружку, расплескав половину. Глубоко вдохнул и выдохнул. Абсурдно, непривычно, странно и нелепо было думать о том, что самый страшный волшебник современности, гордо именовавший себя Лордом Судеб и одно время едва не поставивший магическую Британию на колени, далеко не сразу явился таким, но тоже был когда-то школьником и учился в Хогвартсе. Что с ним была поверхностно знакома и даже недолго, наивно и по-детски, как в красивую картинку, влюблена мать. Что на него, Северуса Снейпа, сильные мира сего уже построили свои планы, стоило ему поступить в Хогвартс — только потому, что он был сыном Эйлин Принс. И сам он радостно шагнул в расставленную для него ловушку, наивно полагая, что шагает в светлое будущее — то, которое, как учила его мать, он заслуживал по праву рождения; будущее, где он не был больше нищим заморышем из захиревшего маггловского городка, но волшебником из уважаемой и знатной чистокровной семьи. Будущее, которое не случилось — и не могло случиться.

* * *

Во-вторых, сменились преподаватели по всем основным дисциплинам, кроме истории магии и астрономии. Трансфигурацию вел теперь Альбус Дамблдор — еще не старый, но уже достигший небывалого могущества, о чем недвумысленно говорила его убедительная победа над Геллертом Гридевальдом, поставившим на колени всю континентальную Европу от Испании до Польши и протянувшим щупальца своего влияния даже за океан. Многие девочки находили нового профессора трансфигурации чрезвычайно обаятельным и привлекательным и между собой гадали, действительно ли он один или у него есть где-то тайная возлюбленная, на которой он не мог в свое время жениться, потому что сам безродный, а она — из “Священных 28”. Ходили слухи, что раньше, будучи более молодым и еще не столь важным человеком, профессор Дамблдор позволял себе куда более фривольную манеру преподавания и общения со студентами. Эйлин не знала Дамблдора — прежнего — но не могла не отметить, как часто он любил шутить, рассказывать забавные истории из жизни и совсем не боялся показаться чудаковатым и нелепым — в отличие от других профессоров.

Уроки профессора Галатеи Меррисот, преподававшей в Хогвартсе защитную и боевую магию более пятидесяти лет, Эйлин уже не застала. Поговаривали, что, несмотря на преклонный возраст, это была бодрая и волевая старушка, очень сильная ведьма, которая без лишних слов, одним взглядом могла заставить себя слушать, а в лучшие годы могла бы посоперничать в дуэльном мастерстве с Дамблдором; требовательная, жесткая и решительная — но по достоинству уважаемая учениками и коллегами. Сменивший ее Квентин Тримбл казался невзрачным и блеклым на фоне профессора Дамблдора — и вовсе не потому, что предпочитал темные и сдержанные оттенки мантий: говорил профессор Тримбл сухо и безэмоционально, под стать преподававшему историю магии профессору Биннсу, иногда заикаясь, а заклинания выполнял как будто механически. Преподавал Тримбл уже второй год, и по школе ходили слухи, что, в отличие от своей предшественницы Галатеи Меррисот, он был сугубо теоретик и в Хогвартс устроился, чтобы набраться необходимого опыта для написания книги.

Герберт Бири, преподававший гербологию у старших курсов, начиная с четвертого, показался Эйлин немного рассеянным, но при этом милым и даже забавным человеком, которому нужны были не столько ученики, сколько слушатели и зрители, с ролью которых ничуть не хуже справлялись столь любимые профессором растения. Нередко профессор Бири вообще не замечал, что прозвенел колокол и начался урок, и продолжал вдохновенно вести монолог, меняя высоту голоса и интонации, переходя от растения к растению, как если бы они были персонажами ему лишь одному известной пьесы. Белинда МакМиллан рассказала, что их декан давно бредил театром и даже пытался как-то создать в Хогвартсе драматический кружок, но данное начинание не оказалось популярным у учеников и не получило одобрение директора. Эйлин, когда подруга попыталась ей объяснить, что такое театр, тоже не поняла, зачем одни люди нарочно, по своей воле изображают выпивших Многосущное зелье и находящихся sub Imperio одновременно, а другие, видя происходящее на сцене, веселятся, замирают от страха или грустят, осознавая при этом, что перед ними обман.

Своего же декана и преподавателя зельеварения у старших курсов Эйлин Принс не могла описать иначе, как “важный”. Гораций Слагхорн мог пошутить — но, в отличие от профессора Дамблдора, никогда не позволял себе выглядеть смешно или нелепо, хотя они приходились ровесниками друг другу. На занятия профессор Слагхорн всегда приходил в дорогом вышитом жилете и бархатной роскошной мантии: его невозможно было представить в фартуке с прожженными дырами и пятнами от накрепко въевшегося сока растений и зелий, как профессора Фарли или профессора Бири. И близко к котлам профессор Слагхорн, в отличие от профессора Фарли, тоже не подходил.

Очень быстро и неожиданно для самой себя Эйлин осознала, что разочаровалась в декане как в преподавателе, который вдруг оказался пустозвоном, очень умело притворяющимся знающим человеком. Профессор Слагхорн имел обыкновение увлекательно подводить к теме занятия, но ничего не объяснял по существу, не задавал наводящих вопросов, которые понудили бы учеников подумать и вспомнить пройденный ранее материал, как это делали профессор Фарли и леди Берк, но словно развлекался, наблюдая, как каждый будет справляться с выданным заданием. Одноклассник Пикус Снайд, нередко лишавший Слизерин баллов за свой острый и дерзкий язык, даже шутил, что можно поменять местами Слагхорна и Прингла — и ничего не изменится: что один, что второй ничему научить не способны.

Со стороны могло бы показаться, что обязанности профессора Слагхорна на уроках сводились лишь к тому, чтобы объявить тему урока, отобразить на доске рецепт зелья, проследить за тем, чтобы ученики не растащили ингредиенты, и, наконец, снисходительно принять сданные ученические образцы, выставив от себя оценки. По слухам же, декан присматривал таким образом себе любимчиков — не столько талантливых, сколько амбициозных и умеющих подольститься юношей и девушек, от которых можно ожидать выгоду в будущем, то есть, из богатых чистокровных семей со связями. Избранных на шестом или седьмом курсах Слагхорн приглашал в свой “Клуб слизней”, на вечеринках которого можно было познакомиться с успешными молодыми политикам, дельцами, капитанами квиддичных команд и прочими ставленниками и протеже декана. И лишь изредка, в качестве исключения, декан мог принять в свой клуб пятикурсника, безродного или полукровку — как, например, недавнего выпускника Тома Риддла, которому в годы учебы прочили большое будущее.

О “Клубе слизней” мать узнала от своей подруги Ивонны Розье, а та — от своего жениха Уолтера Селвина, семикурсника-слизеринца, помолвка с которым состоялась минувшим летом. На своих уроках профессор Слагхорн открыто привечал и нахваливал Абраксаса Малфоя. Для Эйлин было очевидно: если не на пятом, так на шестом курсе профессор Слагхорн пригласит Абраксаса Малфоя в свой “Клуб слизней” (в том же, что наследник Малфоев останется в Хогвартсе держать экзамены ТРИТОН, сомнений ни у кого не имелось). А, значит, она, Эйлин Принс, должна непременно попасть в “Клуб слизней”: и ради Абраксаса; и чтобы показать всем, что напрасно все забыли род Принсов, ведущий свое начало от легендарной волшебницы Морганы!

Поставив себе цель, мать с невероятным усердием взялась за учебу. Она с охотой выслушивала и конспектировала разъяснения внимательной и сообразительной Ивонны Розье к многочисленным домашним заданиям; прочитывала от корки до корки рекомендованную дополнительную литературу, делая выписки и благодарностью вспоминая науку “тети Уны”, показавшей, как работать с источниками, анализировать и систематизировать полученные знания. Более того, Эйлин даже нашла, чем пополнить записи в своих ведьминских гримуарах — чего она совсем не ожидала от библиотеки Хогвартса, школы для всех. Теперь девушка с особым тщанием готовилась к занятиям, на каждом уроке сдержанно поднимала руку, показывая свою готовность ответить на вопрос, и каждое зелье стремилась сварить на “Превосходно”. Она сама не заметила, как стала получать удовлетворение от написания хорошо структурированных эссе с использованием источников как из основной, так и дополнительной литературы, которые декан все чаще, пусть и не всегда оценивал на “Превосходно”.

Достигнутые успехи дарили надежду, окрыляли — но лишь на время, пока Эйлин не замечала в очередной раз, что декан будто бы нарочно игнорировал само ее существование: не предлагал отвечать на вопросы по теме урока, не хвалил и в целом никак не комментировал сваренные ею зелья. Эйлин понимала: если ей не удастся заслужить одобрение декана, то ни в какой “Клуб слизней” ее не возьмут, и тогда Абраксас Малфой будет навсегда для нее потерян.

* * *

Матери было стыдно признаться в этом кому-либо, кроме своего дневника, но она искренне ненавидела возвращаться на каникулы домой и еще больше ненавидела Йоль — главный праздник магического мира, праздник перелома года, торжества жизни над смертью. А Рождество 1946-го года не стало для Эйлин Принс последним лишь благодаря своевременному вмешательству леди Берк: девочка по порядку описала события тех дней в своем дневнике.

Леди Берк, как обычно, встретила свою любимую внучатую племянницу на платформе 9 и ¾ и, выслушав приветствия и поздравления с грядущим Рождеством⁽⁶⁾ от своих знакомых и друзей Эйлин, доставилу ту домой, в Моркант. Задержалась на чай и, предупредив, что вернется на следующий день после Рождества, отбыла обратно в Беркхилл. Остаток дня для Эйлин прошел спокойно, если не считать того, что за ужином Кассиус выпустил в лицо сестре снопом красных искр, а отец, как бывало обычно в подобных случаях, рассмеялся и захлопал в ладоши, будто от хорошей шутки, радуясь “успехам” сынам, что тот растет “настоящим мужчиной”. Эйлин тогда не насторожило поведение брата: тот не упускал случая устроить какую-нибудь пакость старшей сестрице, зная, что ему ничего за то не будет. К тому же, заклинание искр было совершенно безвредным, а сам Кассиус в свои 10 лет был пока еще слишком слабым волшебником для хоть сколько-нибудь серьезных заклинаний.

Здесь следует заметить, что в ноябре братцу Кассиусу исполнилось 10 лет: к этому возрасту, как знала Эйлин и по личному опыту, и по рассказам знакомых, дети в волшебных семьях должны уверенно владеть чтением, письмом и счетом и в общих чертах представлять устройство магического мира; девочки должны уметь рукодельничать и вести домашнее хозяйство. В знатных чистокровных семьях детям сверх указанного выше преподают историю рода, основы геральдики и генеалогии, содержание Родового кодекса, этикет и танцы. В 9-10 лет, то есть, за год — два до предполагаемого поступления в Хогвартс детей начинают активно готовить к школе: учат простейшим заклинаниям и зельям, преподают латынь (а иногда и второй иностраный язык сразу), основы теории магии и семейного ремесла. Для Кассиуса, как знала Эйлин, отец не приглашал учителей, а учил всему сам, и пользовался братец короткой ученической палочкой из семейных запасов — наподобие той, что была у Эйлин до поступления в Хогвартс.

После ужина отец и Кассиус ушли к себе. Отец, сколько помнила Эйлин, пусть и был главой древнего чистокровного рода, не особенно утруждал себя соблюдением традиций Колеса года. Не могла Эйлин представить, чтобы ее отец, привыкший жить на всем готовом и только брать, положив дары на алтарь, вместе с детьми искренне благодарил бы мироздание за прошедший год, полученный урожай и прочие тому подобные вещи. Не могла представить, чтобы в холодном и мрачном, давящем со всех сторон Морканте, вдруг стало бы светло, собрались за большим столом многочисленные дальние родственники и друзья, чтобы звучала музыка и радостный смех, танцевали пары, а дети разбирали бы подарки под большой и пушистой, украшенной к празднику елью.

Эйлин бросила в камин у себя в спальне щепу от прошлогоднего йольского полена, переданную заботливой тетей Уной, и огонь будто действительно загорелся теплее и ярче. Поставила в вазу заранее собранный букет из еловой лапы и веточек остролиста. С помощью Финки развесила на окнах гирлянды из остролиста и плюща, расставила на подоконниках кованые светильники. А на следующий день, в канун маггловского Рождества, на которое волшебники часто переносят празднование Йоля, можно будет попросить Финки приготовить святочный напиток. Тетя Уна говорила, что взрослые волшебники и ведьмы пьют в день Йоля за столом подогретое вино с пряностями, настоянное на цедре апельсина или мандарина, но ей, Эйлин, будет достаточно пока и ягодного взвара.

Наступивший затем день не предвещал беды. У Кассиуса в честь предстоящего праздника отец отменил все занятия, а потому, дабы не портить настроение себе еще больше, Эйлин предпочла не покидать своей комнаты лишний раз, занимаясь чтением и вышиванием. Заодно, как задумывала заранее, попросил Финки приготовить для нее святочный взвар. К тому, что в столовой необходимо соблюдать особую бдительность, что в тарелке могли обнаружиться жуки, на стуле — шипастая гусеница⁽⁷⁾ или глизень⁽⁸⁾, а на полу под стулом — охотничий капкан, девочка была вынуждена привыкнуть еще с тех пор, как Кассиус получил возможность покидать свои детские комнаты и трапезничать за одним столом со старшими членами семьи. Эйлин оставалось лишь благодарить мироздание, что ее проказливый младший братец не нашел пока бундимуна⁽⁹⁾, чизпурфла⁽¹⁰⁾, докси⁽¹¹⁾ и других подобных паразитов, иначе в доме бы воцарился хаос.

Но если существо можно было обнаружить глазом, проявив достаточную для того внимательность, то вещество… в конце концов, какими бы ужасными ни были ее отношения с отцом и братом, Эйлин не допускала даже мысли, что ее могли бы отравить в стенах родного дома, а всякие “шуточные” зелья, рассчитанные на то, чтобы добавлять их недругам в еду и питье, еще не были распространены в годы ее учебы в Хогвартсе. Мучимая жаром и жуткими волдырями, которые осыпали ее тело, казалось, не только снаружи, но и внутри, девочка даже не заметила, как в доме появилась тетя Уна, и пришла в себя, уже отпаиваемая противной суспензией из безоара. К вечеру, благодаря приему общего антидота и регулярным обтираниям мазью от ожогов, жар спал, а от жутких волдырей остались лишь маленькие язвочки, которые окончательно прошли уже на следующий день после применения ранозаживляющего зелья. Все это время леди Берк неустанно заботилась о внучатой племяннице и заодно рассказала, что та пропустила, пока лежала в беспамятстве и по какой причине оказалась в таком состоянии.

Уна Берк собиралась прибыть в Моркант на следующий день после Рождества, о чем заранее предупредила на словах, но, внезапно ощутив смутную, все более нарастающую тревогу, сочла нужным навестить любимую внучатую племянницу в сам день праздника — и, как оказалось, не зря. Отсутствие Эйлин среди встретивших ее в главном зале Принсов сразу же насторожило леди Берк, а объяснение племянника, что его дочь якобы наказана и ей не позволено покидать комнату до следующего утра, не показалось убедительным. Тем не менее, леди Берк согласилась пройти вместе со всеми в столовую: скоро должны были подать обед.

Злорадная ухмылка и предвкушающий взгляд Кассиуса сразу же насторожили леди Берк, а когда она почувствовала предупреждающее покалывание от перстня-артефакта, определяющего яды и другие вредные примеси в еде и питье, картина окончательно прояснилась. Кассиус, естественно, не собирался ни в чем признаваться, и тогда леди Берк прибегла к магии крови, чтобы вызвать и допросить домовых эльфов, не спрашивая разрешения хозяина. Как пояснила леди Берк, все родовые маги владеют магией крови, но магия это чрезвычайно опасная, хотя и бывает полезной, а потому не следует применять ее без крайней на то нужды за пределами ритуалов, связанных с изменением состояния рода. Уна Пруденция по браку уже давно вошла в род Берк и как леди Берк прожила большую часть своей жизни, но по крови она все еще оставалась Принс, и эльфы Морканта не могли противиться ее воле — как самой старшей из Принсов, как дочери старого хозяина.

Так удалось выяснить, что накануне праздника Кассиус учился под руководством отца варить простые зелья — или, скорее, смешивал разные ингредиенты друг с другом и смотрел, что получится, а после не придумал ничего лучше, как испытать оказавшееся стабильным зелье на родной сестре — с молчаливого одобрения отца. Всю грязную работу за брата осуществил его личный домовой эльф Грибли. То, что случилось с сестрой, доставило Кассиусу особенное удовольствие, и когда в дом внезапно явилась двоюродная бабка, решение пришло само собой: добавить ей в тарелку то же зелье, что и девчонке. Отец всецело поддержал сына в его намерении: тетка, постоянная лезшая в дела его семьи, уже давно стояла ему поперек горла. Добавить зелье в нужную тарелку было в очередной раз поручено эльфу Грибли.

- Вот почему нельзя недооценивать домовых эльфов, — назидательно произнесла леди Берк. — И по той же причине нельзя на них полагаться, нельзя им доверять. Ибо служат домовые эльфы, в первую очередь, всегда Главе рода или хранителю Источника. И только свободным ведьмам эльфы служат и преданы им лично. Но и свободной ведьме необходимо изрядно потрудиться и вырасти над собой прежней, чтобы домовой эльф согласился ей служить.

Еще через день Эйлин вместе с леди Берк неожиданно отправилась в Косой переулок. Людей в торговом квартале было немного: праздники еще продолжались, и большинство волшебников и ведьм навещали в эти дни родственников и друзей или принимали гостей сами. Витрины магазинов здесь тоже были украшены гирляндами из падуба и хвои, но снег лишь едва укрывал брусчатку, а настроения Йоля, свойственного Хогсмиду, в Косом переулке совсем не чувствовалось; все казалось каким-то ненастоящим, искусственным. Впрочем, в Косом переулке леди Берк никуда не заходила и нигде не останавливалась, но, лишь велев поглубже накинуть капюшон на голову и крепче взяв внучатую племянницу за руку, повела за гоблинский банк “Гринготтс” в неприметную, на первый взгляд, арку, строго-настрого предупредив никуда не отходить, ничего не трогать и без разрешения ни с кем не разговаривать.

Это была очень узкая, темная даже днем улица, освещаемая лишь редкими тусклыми фонарями. Эйлин еще сильнее сжала руку тети Уны — настолько ей было страшно в этом незнакомом, странном и очень неприятным месте. Как позже узнала Эйлин, та улица называлась Ночным переулком, и там велись дела, так или иначе порицаемые законом и общественной моралью. Как ночь приходила на смену дню в извечном круговороте жизни и смерти, так и Ночная аллея являла собой изнанку “приличного общества”, представленного в Лондонском магическом квартале Косым, Мерлиновым и Драконовым переулками. В лавках именно Ночной аллеи можно было приобрести запрещенные и просто очень редкие, контрабандные артефакты, ингредиенты для зелий и книги — по очень-очень высокой цене. Леди Берк строго-настрого предупредила, что в Ночном переулке не следует появляться без крайней на то нужды, но если все-таки решишься туда идти, нужно быть готовой постоять за собственную жизнь, честь и кошелек: привычные закон и порядок там не действуют и существует лишь одно — право силы.

Берки — вернее, один из них — были совладельцами магазина темных артефактов, который держал в Ночном переулке некий Боргин. В комнатах над магазином леди Берк уже ждал ее старший сын — лорд Уильям Берк. Как выяснилось позже, леди Берк устроила эту встречу сразу по двум причинам. Во-первых, стало ясно, что Эйлин нуждается в таком же кольце-артефакте, как у двоюродной бабушки, причем не просто на будущее, на всякий случай, а срочно, ибо в следующий раз, когда “дорогой” братец Кассиус захочет “пошутить” над сестрой, леди Берк может рядом не оказаться, а Берки специализировались именно на артефакторике. Так Эйлин весьма неожиданно для себя обзавелась очень полезным подарком — только не к Йолю, а уже к Новому году.

Во-вторых, лорд Принс по-прежнему категорически отказывался отпускать дочь к другим родственникам, и тогда леди Берк решила назначить встречу на условно-нейтральной территории, рассудив заодно, что Эйлин — уже достаточно взрослая девочка, чтобы знать о темной стороне жизни. Леди Берк объяснила внучатой племяннице, что если той потребуется купить или, наоборот, продать что-нибудь необычное, то за этим можно обратиться в лавку Боргина и Берка, но при этом необходимо всегда помнить об осторожности и знать цену словам и вещам, чтобы не продешевить и не попасться.

* * *

Возвращению в Хогвартс после тех каникул Эйлин радовалась, как никогда прежде. За ежедневными уроками, выполнением домашних заданий, общением с подругами, посещением кружков и игрой в “брось-камень” время пролетало незаметно. Вещи, которым прежде Эйлин не придавала значения, стали теперь наполненным смыслом, дарующими радость каждого дня. Только в Хогвартсе, была уверена тогда Эйлин, она жила настоящей жизнью и дышала свободой.

Меж тем становились длиннее дни и все ярче светило солнце. В течение февраля снег в окрестностях замка окончательно растаял, а в марте темная и рыхлая, влажная земля начала покрываться островками зеленой травы и первоцветов, набухали на деревьях почки и слышались веселые птичьи трели — природа стремительно готовилась к приходу весны. Приближались Пасхальные каникулы, которые, к счастью для Эйлин, было допустимо проводить в Хогвартсе, и предпраздничный поход в Хогмид, во время которого надлежало встретиться для важного разговора леди Берк.

Здесь следует отметить, что леди Берк еще годом ранее взяла на себя обязанность подыскать жениха для внучатой племянницы, и в последние месяцы вести от нее приходили неутешительные. Как поясняла в письмах тетя Уна, Принсы не сумели войти в число “Священных 28”, а из-за поведения лорда Октавиуса Принса, отца Эйлин и нынешнего Главы рода, репутация семьи оставляла желать лучшего. Самое большое, на что могла рассчитывать девушка в таких обстоятельствах, это брак с представителем не самой знатной, пусть и чистокровной семьи, причем младшим сыном или племянником, ибо леди Берк тоже не могла дать слишком большое приданое за своей внучатой племянницей, единственной дочерью в семье Принс.

И снова все портил лорд Принс, отвечая грубым и категорическим отказом на предложения даже тех семей, которые давали свое предварительное согласие леди Берк. Будучи волшебницей из знатной чистокровной семьи, Эйлин не могла ни заключить помолвку, ни тем более, выйти замуж без дозволения отца и Главы рода — даже несмотря на то, что именно леди Берк принимала наиболее значимое участие в судьбе своей внучатой племянницы.

* * *

- Подозреваю, Эйлин, твоего отца не устраивает, что ты однажды выйдешь замуж и уйдешь из-под его власти, и он не хочет такое допустить. Я не имею ни малейших догадок, какими соображениями мог бы руководствоваться мой племянник, но, боюсь, он уже начал утрачивать связь со здравым смыслом и все более одержим своими собственными, одному лишь ему известными маниями. Сие недопустимо для Главы рода, ибо ведет к гибели рода. И я все больше склоняюсь к мысли, Эйлин, что стать свободной ведьмой будет для тебя единственным выходом, — сказала леди Берк.

С леди Берк, как было оговорено в письмах заранее, они встретились перед Пасхальными каникулами в Хогсмиде и для приватного разговора, как обычно, зашли в чайную Розы Ли.

- Но, тетя Уна… разве мы ничем ничего не можем сделать, чтобы спасти род Принс? — взволнованно спросила Эйлин, держа в руках стоявшую на столе чашку с чаем.

- Ты — нет, Эйлин. И мне это тоже не под силу, — ответила леди Берк задумчиво. — Совет магов? Как пауки в банке… каждый из них был бы не против присвоить земли и имущество рода Принс… для одного из младших сыновей. Нашлись бы и те, кто смог бы принять наследие Принсов и подчинить магию рода. Но твои жизнь и благополучие будут интересовать их в самую последнюю очередь — не стоит здесь надеяться на родственные связи. Тебе позволят родить наследника, может быть, двух — и ты перестанешь быть нужна. То же касается и твоего брата.

- Как бы то ни было… пока маги Совета соберутся и договорятся, пока выберут регента-опекуна… если процесс будет вообще инициирован — ты уже достигнешь совершеннолетия, Эйлин. Ты сможешь стать свободной ведьмой и самостоятельно распоряжаться своей жизнью и своими делами. Не тяни с ритуалом, Эйлин. Не надейся, что все как-нибудь само образуется: лучше уже не будет, — пристально посмотрев на свою юную собеседницу, подытожила леди Берк, осушив чашку с чаем.

* * *

Там же, среди событий четвертого курса, Северус впервые встретил упоминание о Минерве МакГонагалл, будущей преподавательнице трансфигурации и декане Гриффиндора. Минерва тогда училась на пятом курсе и занимала — ожидаемо — пост старосты.

Эйлин не обращала прежде внимания на студентку Гриффиндора, с которой они учились на разных курсах и посещали разные клубы, а потому не имели поводов ни для дружбы, ни для вражды. Эйлин не нарушала правила, не попадала на отработки и в целом вела себя тихо и незаметно, а потому староста Гриффиндора тоже не обращала на нее внимания.

Познакомилась Эйлин с Минервой случайно, уже после Пасхальных каникул, благодаря своей подруге Белинде МакМиллан. Они сидели тогда в библиотеке и вместе выполняли домашние задания: Эйлин, Белинда, Ивонна и Дунстан. Последний, к слову, все больше внимания уделял Белинде МакМиллан, а потому уже не вызывал у Эйлин прежнего раздражения.

Белинда поднялась из-за стола, чтобы поставить на место книгу, но вместо того, чтобы вернуться обратно, поздоровалась с какой-то Минервой, участливо поинтересовавшись ее здоровьем. Все подняли головы от учебников и конспектов, и тогда Эйлин впервые увидела ее.

Это была рослая девушка с неестественно прямой осанкой, угадывавшейся в чуть отведенных назад плечах и высоко поднятой голове, чего не смогла скрыть даже школьная мантия свободного покроя. Серебряный значок над эмблемой Гриффиндора на мантии указывал, что перед ними староста. Черные волосы девушки, ярко контрастировавшие с бледной кожей лица, были гладко причесаны и собраны в пышный, чуть рыхловатый пучок на голове; тонкие розовые губы плотно сжаты, словно их хозяйка усилием воли сдерживала рвущиеся наружу слова; зато чуть прищуренные темно-голубые глаза смотрели из-под нахмуренных бровей холодно, с подозрительностью и неприязнью.⁽¹²⁾

С некоторой толикой зависти Эйлин подумала, что эта Минерва, хоть и безродная — как подавляющее большинство студентов за пределами Слизерина — однако, намного красивее нее, волшебницы из древнего рода Принс, и даже чуть выступающий вперед нос ее не портил. Сама же Эйлин, несмотря на все применяемые по совету “тети Уны” средства, не могла похвастаться ни густыми пышными волосами, ни здоровым цветом кожи, ни привлекательными чертами лица, и красота матери, урожденной Розье, не передалась ей даже отчасти. Братец Кассиус, в отличие от старшего кузена Фалько, тоже красотой не блистал. Но ведь и Принсы не были от природы некрасивыми — и не только легендарная волшебница Моргана: тетя Уна в молодости, представлялось Эйлин, была почти такой же красивой, как эта Минерва, только чуть иначе.

- Это Минерва МакГонагалл, староста Гриффиндора. Минерва, а это мои старые друзья… — принялась всех торопливо знакомить Белинда, дабы заполнить возникшую неловкую паузу.

Эйлин и Ивонна кивнули: Эйлин заметила, что у нее это не получилось столь же изящно, как у Ивонны. А вот Дунстан Берк неожиданно встал из-за стола и, отвесив легкий полупоклон, сказал, улыбнувшись:

- Приятно познакомиться с вами, мисс МакГонагалл. Уркуарт много о вас рассказывал. Профессор Уоффлинг вас хвалил и ставил нам в пример… говорил, вы не только все СОВ, но и ТРИТОН по всем предметам сдадите на “Превосходно”, и после Хогвартса вас ждет большое будущее…

Минерва, то есть МакГонагалл, посмотрела на него, как учительница на нерадивого ученика, и сказала:

- Оставьте ваше красноречие для кого-нибудь другого, мистер Берк. Всего хорошего… мисс МакМиллан.

Развернулась и ушла с гордо поднятой головой.

* * *

Северус невольно поймал себя на мысли, что восхищается этой Минервой, такой знакомой и незнакомой одновременно. Строгая, бесстрастная, невозмутимая, требовательная к себе и к другим — такой она предстала в этой записи-воспоминании, и такой же ее Северус увидел, когда пришел в Хогвартс учеником. Годы… не пощадили никого, оставив каждому свои потери и раны в душе, но Минерва, казалось, сделалась только еще тверже духом.

Между ними всегда простиралась пропасть и в жизненном, и в профессиональном опыте: вначале как между преподавательницей и учеником, затем как между главами двух враждующих Домов. Тем не менее, несмотря на все возникавшие между ними споры и конфликты, Северус глубоко уважал Минерву как коллегу — за тот самый опыт и профессионализм, рассудительность и беспристрастность.

И все же… было весьма странно представлять Минерву еще юной девушкой, у которой была вся жизнь впереди, могли быть какие-то свои мечты и планы, весьма далекие от того, что позже стало для нее реальностью. Не менее странно, чем мать, с которой они были почти ровесницы. А потому, как и с матерью, Северус решил разделить эти две личности в своем сознании: уже взрослую женщину, которую он знал и помнил лично — и юную девушку, сошедшую со страниц дневника, которые учились в одном Доме в Хогвартсе и носили общее имя.

* * *

Эйлин, как только Минерва отошла на достаточное от них расстояние, не скрывая раздражения, поспешила заметить, что “эта МакГонагалл слишком заносится”. Впрочем, вряд ли бы та смогла что-то расслышать, поскольку путь ей преградил еще один слизеринец, с которым она, похоже, была знакома ранее. Даже издалека было видно, что разговор между ними не ладился, и МакГонагалл, не желая слушать собеседника дальше, просто обошла его по дуге (благо, проходы между стеллажами были достаточно широкие) и устремилась к выходу из библиотеки. Слизеринец последовал за ней.

Когда же оба окончательно исчезли из вида, Белинда МакМиллан, которая всегда любила посплетничать, поведала чрезвычайно любопытную историю. Как она сказала, “уже вся школа так или иначе в курсе, а потому это не будет нарушением этики целителя”. Эйлин же ничего не знала, главным образом, потому, что по-прежнему не интересовалась квиддичем, хотя исправно посещала матчи, а если и слышала какие-то сплетни на тему оного, то не придавала им значения и быстро забывала. Белинде же квиддич не то чтобы нравился, но она росла в большой и дружной, разветвленной семье и часто общалась с кузенами, которые играли в квиддич в годы учебы в Хогвартсе. Кроме того, в этом году в Хогвартс поступил ее младший кузен Алистер (Эйлин уже и забыла), который в следующем году тоже намеревался пробоваться в команду Хаффлпаффа.

А начала Белинда с того, что напомнила о результатах осенних квиддичных матчей: Слизерин выиграл тогда у Хаффлпаффа, а Гриффиндор у Равенкло. В матчах, прошедших в феврале и марте, Слизерин выиграл у Равенкло, а Хаффлпафф у Гриффиндора. У Гриффиндора, однако, были все шансы победить Хаффлпафф, если бы не одно “но”: в Минерву МакГонагалл, игравшую в команде Гриффиндора за ловца, попал бладжер, пущенный хаффлпаффским загонщиком Эбенизером Смитом. МакГонагалл не пострадала, но ее метла оказалась непригодна для игры. Матч приостановили, команде Хаффлпаффа назначили пенальти. Хаффлпаффцы, в свою очередь, в знак доброй воли и “ради честной игры” предложили для МакГонагалл запасную метлу. Метлу лично в руки Минерве передал Эбенизер Смит — тогда это никого не насторожило: ни судью, ни деканов, ни директора, ни самих игроков.

Матч продолжился. Гриффиндорцы забили пенальти, немного увеличив счет в свою пользу. То, что новая метла ловчихи Гриффиндора начала вести себя очень странно, заметили далеко не сразу. Некоторое время все смотрели, как высоко над землей МакГонагалл пыталась удержаться на метле, словно под нею был двурог или необъезженная норовистая лошадь. Затем на своей трибуне принялись спорить преподаватели, судья, директор и члены Попечительского совета, присутствовавшие на матче: с одной стороны, по правилам, матч должен был продолжаться до поимки снитча; с другой, ситуация была весьма нестандартная, но при этом никто еще физически не пострадал, что могло бы потребовать немедленной приостановки матча.

Пока же взрослые, наделенные опытом и властью волшебники и ведьмы спорили, случилось сразу два события. Эдвард Боунс, ловец команды Хаффлпаффа, поймал снитч. Ловчиха Гриффиндора Минерва МакГонагалл сорвалась с метлы и упала на землю. Никто из учеников, находившихся в то время на трибунах, не рискнул применить магию, чтобы замедлить ее падение, тем самым подставившись под наказание: директор Диппет был известен своей строгостью и непримиримостью касательно всяких правил. “Если что-то запрещено, значит, запрещено, — говорил он. — Стоит допустить одно исключение, как за ним последует другое, третье… Так весь порядок рухнет. Вот что мы не можем и не должны допустить!”

Тем не менее, не только Белинда, но и еще некоторое количество учеников с разных курсов, из разных домов заметили, будто кто-то все же пытался применить на МакГонагалл “Alata Leviosa” или “Retardo momentum”, но в последний момент то ли струсил и бросил, то ли просто не удержал заклинание. Девушка на несколько мгновений зависла в воздухе на расстоянии футов двадцати от земли или около того и, неуклюже взмахнув руками, рухнула дальше вниз. Матч к этому времени был уже окончен. Мадам Диттанѝ, школьная медиковедьма, и профессор Вормвуд, преподававшая основы целительства, вместе со студентами-старшекурсниками, углубленно изучавшими предмет, поспешили на помощь пострадавшей.

Как только МакГонагалл унесли, опустившиеся на поле квиддичисты принялись громко спорить, кто прав, кто виноват и что вообще произошло. Быстро вспомнили, что это Эбенизер Смит вначале попал по метле МакГонагалл бладжером, а потом сам же предложил новую метлу на замену и сам же принес, причем очень быстро — значит, была припасена заранее. Смит в ответ заявил, что “неважно, что там с метлой, главное, что Хаффлпафф победил”. Гриффиндорцы были готовы ринуться в драку, но Оуэн Кадваладдер, вратарь и капитан хаффлпаффской команды по квиддичу, предложил отменить результаты и переиграть матч позже. Поймавший снитч Эдвард Боунс мрачно кивнул соглашаясь, а следом за ним все остальные члены: никому, кроме Эбенизера Смита, не нужна была победа, доставшаяся столь грязным способом и столь ужасной ценой.

Наконец, директор Диппет обратил внимание на возню на поле и, не желая слушать никакие доводы игроков, присудил окончательную победу Хаффлпаффу. Ловец Хаффлпаффа поймал снитч? Поймал (Эдвард Боунс по-прежнему сжимал снитч в кулаке). Какие тут могут быть вопросы? Победа одержана абсолютно честно, по всем правилам. Последние слова директора словно сорвали какую-то заслонку внутри Бартоломью Уизли, загонщика гриффиндорской команды по квиддичу, и он бросился на Смита с кулаками. Уизли быстро оттащили свои же, но он уже успел разбить Смиту нос и больно ударить в ребра.

Слушая рассказ Белинды, Эйлин постепенно вспоминала события того дня: ведь она тоже, как и прочие слизеринцы, присутствовала на том матче. Вот только для нее это была лишь нудная обязанность, пустая трата времени, а потому, чтобы чем-то себя занять в течение нескольких часов, пока будет длиться матч, она вязала слизеринский шарф и совсем не следила за игрой. Намного больше ее заботило, как долго еще им придется сидеть на продуваемых всеми ветрами трибунах. Директор запретил ученикам использовать магию во время матча — чтобы никто тайком не помогал своим, а потому никто не рисковал пользоваться даже согревающими чарами — во избежание.

Время от времени накрапывал дождь. Эйлин почувствовала, как крупные, холодные капли влаги падают ей на голову и плечи, прежде чем услышала рев зрителей, знаменовавший столь долгожданное окончание матча. Эйлин видела, как колдомедики поспешили к девушке, лежавшей на газоне изломанной куклой (тогда она еще не знала, что это была МакГонагалл): ее алая спортивная мантия казалась огромным пятном крови на зеленой траве. Видела, как начали спорить игроки, слышала слова директора, присудившего победу Хаффлпаффу, видела случившуюся драку…

Ученики едва успели вернуться в замок до того, как пошел ливень. Вместо ужина в Большом зале всем пришлось наблюдать за публичной поркой Бартоломью Уизли, наказанного за “безобразную маггловскую драку и нападение на другого ученика, приведшее к травмам последнего”. После этого Уизли ждало недельное заключение в карцере на хлебе и воде; из квиддичной команды его исключили до конца учебного года. Эйлин тогда не испытывала ни капли сочувствия ни к глупому гриффиндорцу, из-за выходки которого всех учеников лишили ужина, ни к не менее глупой девице, влезшей в мужской спорт и заслуженно за это получившей.

Белинда тем временем рассказала то, что для большинства обитателей школы тайной уже не являлось. Смиту быстро вылечили сломанный нос и гематомы, для верности подержали в Больничном крыле до середины следующего дня и выпустили. У МакГонагалл же диагностировали сильное сотрясение головного мозга и множественные переломы: ей пришлось в общей сложности две недели провести в Больничном крыле в специальных фиксаторах и корсете, маленькими частями принимая Костерост, чтобы кости срослись правильно, затем укрепляющие зелья и тому подобное. В квиддич МакГонагалл целители тоже запретили играть — самое меньшее, в течение полугода.

Обо всем, что происходило с МакГонагалл в Больничном крыле, Белинда узнавала как бы между прочим: пациенты Больничного крыла служили живыми учебными пособиями для студентов, посещавших факультатив по основам целительства. Студенты шестого и седьмого курсов под руководством наставников измеряли температуру и пульс, проводили несложную магическую диагностику и рассказывали, какое лечение положено при известном диагнозе. Мадам Диттанѝ и профессор Вормвуд задавали уточняющие вопросы, дабы проверить знания студента и исключить ошибку. Кроме того, студенты-старшекурсники должны были под руководством наставников готовить для Больничного крыла лечебные зелья, не требующие квалификации и лицензии Мастера. Студенты четвертого и пятого курсов, к коим принадлежала и Белинда МакМиллан, должны были стоять рядом, внимательно смотреть и слушать. Впрочем, пятикурсникам, которые в конце учебного года должны были держать экзамены СОВ, тоже иногда задавали вопросы по теории.

Чтобы студенты, посещавшие основы целительства, быстро уяснили, что профессия колдомедика требует полнейшей самоотдачи, а почти полное отсутствие свободного времени и ненормированный рабочий день здесь обыденность, между ними поделили дежурства в Больничном крыле, исключая, разумеется, ночное время. Обязанности у студентов четвертого-пятого курсов на дежурстве были несложные: проследить, чтобы спящему пациенту не стало хуже и, если что, позвать целителей или их помощников из числа старшекурсников. Бодрствующих же пациентов надлежало развлекать разговорами, а также выполнять их простые просьбы, как то: подать стакан воды, флакон с назначенным зельем, полотенце или книгу, помочь дойти до уборной и тому подобное. Именно так Белинда МакМиллан познакомилась и даже немного подружилась с Минервой МакГонагалл. Эйлин, уже не в первый раз слышавшая от подруги, как проходят занятия по основам целительства и в теории, и на практике, только еще больше убеждалась, что сделала в свое время правильный выбор, не став связываться со столь ужасным предметом.

Как только МакГонагалл разрешили посещения, ее тут же поспешили навестить одноклассники, члены квидичной команды и друзья из других Домов. Члены квиддичной команды Хаффпаффа принесли глубочайшие извинения за действия своего товарища — уже бывшего — и, “сознавая, что это никак не загладит вину, но может поднять настроение”, подарили сладости и цветущую ветку остролиста. Еще одна хаффлпаффка — неряшливая и приземистая третьекурсница Помона Спраут, выглядевшая так, будто только что из теплиц — принесла подснежники и долго рыдала у постели Минервы. То, что кто-то из ее товарищей — хаффлпаффцев, для которых дружба и верность, трудолюбие и милосердие были всегда наивысшими добродетелями и частью самосознания — вдруг оказался гнилым человеком, стало для нее потрясением основ. В итоге уже Минерве пришлось успокаивать Помону, а подошедшая вскоре мадам Диттанѝ отчитала посетительницу за принесенную грязь и выгнала прочь: больной нужен отдых и покой.

Одноклассницы и подруги из других Домов, с кем у МакГонагалл были общие предметы по выбору, приносили домашние задания, взятые из библиотеки книги, фрукты и пироги из Большого зала, рассказывали о последних событиях и слухах и желали скорейшего выздоровления. Все они забегали ненадолго, не больше, чем на несколько минут, просто чтобы обозначить свое внимание, показать, что они помнят и ждут; в конце концов, у каждой из них были свои дела, а больной требовался покой.

Из этой вереницы многочисленных посетителей выбивался лишь один человек — слизеринец Эльфинстоун Уркуарт, учившийся на одном курсе с Минервой МакГонагалл — именно его Эйлин, Белинда, Ивонна и Дунстан видели недавно в библиотеке. Придя в палату первый раз, Уркуарт принес в подарок цветущую ветку мирта, и они с Минервой проговорили почти целый час, держась за руки и глядя друг другу в глаза, как могли бы делать только очень близкие друзья, пока Уркуарта не выгнала, наконец, мадам Диттанѝ. Уркуарт навещал Минерву каждый день, но спустя некоторое, весьма непродолжительное время она резко изменила свое к нему отношение и не желала больше видеть друга. С тех пор отношения между ними так и не наладились.

На скромную дежурную в форменном голубом платье, белом переднике и чепце внимания не обращали и говорили при ней, не таясь и не понижая голоса. В родной Хаффлпаффской гостиной Белинде тем более не нужно было предпринимать какие-то особенные старания для того, чтобы услышать важные новости. Очень быстро стало ясно, что от победы в последнем матче выиграл не столько Хаффлпафф, сколько Слизерин (Дунстан, Эйлин, не в обиду вам лично). Ведь если бы победа досталась Гриффиндору, то тогда к финальному матчу Слизерин и Гриффиндор подошли бы с приблизительно равным количеством очков, а потому исход турнира — кому достанется Кубок квиддича — решила бы именно поимка снитча.

Учитывая итоги прошлых двух турниров, Кубок с очень большой вероятностью мог бы снова достаться Гриффинору — прежде всего, благодаря Минерве МакГонагалл. Хаффлпаффу же с Равенкло оставалось бы бороться лишь за скромное третье место. При нынешнем же раскладе победа в школьном турнире по квиддичу неизбежно достанется Слизерину, тогда как команда Гриффиндора, из которой выбыли сразу и ловец, и один из загонщиков, просто не успеет сыграться за столь короткое время, тем более, накануне экзаменов. Понимала все это и МакГонагалл, тяжело переживавшая собственное бессилие и неспособность повлиять на что-либо — и злилась на Слизерин и слизеринцев: Уркуарт не стал исключением.

Студенты же сделали то, чем по какой-то причине пренебрегли преподаватели во главе с директором, а именно допросили Эбенизера Смита. Тот, будучи не только трусом, но и малодушным человеком в принципе, не стал запираться и быстро выдал своих подельников: Макнейра, Паркинсона, Кэрроу и Трэверса. Макнейр и Кэрроу играли в слизеринской команде за загонщиков, Паркинсон — за вратаря, Трэверс был ловцом и капитаном — Эйлин даже сама вспомнила их, без подсказки. Смит был не из тех, кто думает хотя бы на два шага вперед, а потому, когда ему предложили легкий способ обеспечить победу Хаффлпаффа над Гриффиндором, Смит даже не задумался: а зачем это надо Слизерину? Всего-то и надо было сбить МакГонагалл с метлы — он ведь загонщик, не так ли? А если МакГонагалл на первый раз отделается лишь сломанной метлой, предложить взамен новую — ведь от простых и честных, как кнаты, хаффлпаффцев, подлости никто не ждет.

Следом расспросили МакГонагалл: та не сразу, нехотя призналась, что недели за три до того злополучного матча ей стали поступать странные записки с недвумысленным предложением “заболеть” накануне или в день матча и угрозами в духе “Ты еще пожалеешь…”, не обещающими, однако, ничего конкретного. Почему она не рассказала об угрозах раньше — например, декану? Да потому, что, во-первых, записки были анонимные, а во-вторых, она сама была уверена, что ее лишь хотели запугать, и не считала, что за угрозами стояло что-либо серьезное. Стоило ли из-за подобных глупостей беспокоить такого занятого человека, как профессор Дамблдор?

Заинтересованная общественность, тем не менее, не собиралась сдаваться так скоро, а потому те, кто могли, написали своим родителям, входившим в Попечительский совет: Лоуренс Прюэтт⁽¹³⁾ и Эгл Лонгботтом⁽¹⁴⁾ с Гриффиндора, Абигейл Эббот⁽¹⁵⁾, Эдвард Боунс⁽¹⁶⁾ и Юстас Фоули⁽¹⁷⁾ с Хаффлпаффа. Белинда призналась, что тоже писала своим родичам, а следом за ней признался Дунстан Берк — что писал по просьбе Уркуарта. Эйлин тогда промолчала, но внутри кипела от возмущения: почему это вдруг ее друзья вступились за какую-то безродную, неблагодарную выскочку?!

Попечители прибыли в Хогвартс урезанным составом и без всякой помпы, а потому никак не помешали учебному процессу: для подавляющего большинства учеников — не только для Эйлин Принс — их присутствие в школе прошло незамеченным. Попечители попеняли директору на то, что тот поспешил наказать очевидного нарушителя вместо того, чтобы провести полноценное расследование инцидента, пока попечители еще были в школе. Метлу, которую дали ловчихе Гриффиндора взамен сломанной ведь кто-то проклял, не так ли? Выгода для Слизерина, который заметно опережал теперь по очкам все остальные команды и с очень большой вероятностью одержал бы победу в финальном матче над Гриффиндором, где будут вынуждены заменить и ловца, и загонщика, тоже была очевидна.

Попечители опросили пострадавшую МакГонагалл, зачинщика и исполнителя Смита, членов квиддичных команд Гриффиндора и Хаффлпаффа и прочих мало-мальски полезных свидетелей, но время было уже возвозвратно упущено. МакГонагалл выпустили из Больничного крыла, проклятая метла как в воду канула, а потому твердых оснований для допроса с Сывороткой Правды Паркинсона, Трэверса, Макнейра и Кэрроу у попечителей не было. Смит постоянно менял свои показания: то во всем сознавался и сдавал своих подельников и идейных вдохновителей со Слизерина; то запирался и начинал обвинять всех вокруг, картинно жаловался на жизнь, “и вообще, его заставили-и!”.

Директор Диппет всячески тормозил расследование, упирая на то, что “все живы и здоровы, а, значит, ничего не случилось и волноваться не о чем”. Уж очень памятен был ему эпизод пятилетней давности, когда из-за гибели этой никчемной Уоррен едва не закрыли школу ради проведения расследования. Директору Диппету вторил декан Слизерина Гораций Слагхорн, пытаясь убедить попечителей, что “ничего же не случилось” и “не стоит портить репутацию и ломать будущее таким хорошим, подающим надежды мальчикам своими нелепыми предположениями!” Записки с угрозами? Анонимки? Мерлин с вами! Просто мисс МакГонагалл все не так поняла. Всем же известно, что если девочка нравится мальчику, он дергает ее за косички и подкидывает жаб за воротник мантии. Лорд Кэрроу в ответ на подобное предположение заявил, что его сын никогда бы не посмотрел на нищую полукровку, чьи родственники, даром, что волшебники, жили среди магглов!

Попечители и учителя, вызвавшиеся добровольно помочь с расследованием, сличили почерк в оставшихся записках — половина, по словам МакГонагалл, сгорела примерно через полминуты после прочтения — с письменными работами подозреваемых учеников. Предсказуемо опознали только Кэрроу — потому что у него не хватило то ли ума, то ли знания нужных чар, чтобы изменить свой почерк. Поняв, что сами себя выдали, но не желая нести взыскание и выплачивать штраф в одиночку, отец и сын Кэрроу начали спешно перекладывать вину на других своих подельников, прежде всего, Паркинсона и Трэверса — и даже (о ужас!) упомянули наследника Малфоев.

Лорды Паркинсон и Трэверс оказались то ли умнее, то просто хитрее. Сказать, что ничего не знаешь о своем сыне: чем он интересуется, чего хочет, о чем мечтает — большой позор для родового мага: иначе какой ты тогда отец и Глава рода, если дети у тебя растут, как сорная трава? А потому лорды Паркинсон и Трэверс упирали, что не препятствовали природной любознательности своих сыновей, полагая их уже достаточно взрослыми и разумными юношами, а потому позволяли на каникулах читать все книги из родовых библиотек. С лордами охотно соглашался профессор Слагхорн, красочно живописуя в своих речах, как важно поощрять у молодого поколения любовь к знаниям.

Обратили внимание и на пострадавшую девицу МакГонагалл. Она ведь получала записки с предупреждениями, не так ли? Так почему не вняла? Вот и поплатилась за свою самонадеянность! И вообще, девицам не место в таком опасном и благородном спорте, как квиддич. Так что пусть скажет спасибо, что жива осталась: будет ей урок на всю оставшуюся жизнь, чтобы знала, что существуют люди, которым не следует переходить дорогу. Хотя... можно ли вообще говорить о благодарности, если дело касается всяких безродных полукровок и магглокровок?

Увлекшись нападками на беззащитную, как им казалось, девицу МакГонагалл, лорды Паркинсон и Трэверс, а также присоединившийся к ним лорд Малфой тем самым косвенно подтвердили участие своих сыновей в несчастном случае на матче Гриффиндора против Хаффлпаффа. Мнения в Попечительском совете, который собрался, наконец, полным составом (за исключением временно отстраненных от голосования лордов Малфоя, Кэрроу, Паркинсона и Трэверса по причине личной заинтересованности) разделились. Лорды Блэк, Розье, Флинт и Яксли поддержали Трэверса, Паркинсона, Кэрроу, Макнейра и Смита. Лорды Эббот, Фоули, Боунс, МакМиллан, Лонгботтом и Прюэтт выступили на стороне пострадавшей мисс МакГонагалл. Лорды Берк, Нотт, Гринграсс и Селвин заняли нейтральную позицию.

В итоге постановили, что Эбенизер Смит как неподсредственный исполнитель, а Тардиус Трэверс, Роберт Паркинсон, Уэйн Макнейр и Атреус Кэрроу как подстрекатели и зачинщики, обеспечившие Смита проклятой заранее метлой, виновны в несчастном случае, приведшем к тяжелым травмам для мисс Минервы МакГонагалл, которая, к счастью, осталась жива и уже поправилась. Посему лордам Паркинсону, Трэверсу, Кэрроу, Макнейру и Смиту надлежит выплатить в пользу школы суммарный штраф в размере 1500 галлеонов, из которых может быть оплачена дальнейшая учеба мисс МакГонагалл, если она решит продолжить свое обучение — в том, что она блестяще сдаст СОВ, никто не сомневается. Вина Абраксаса Малфоя ни в подготовке, ни в подстрекательстве к несчастному случаю доказана не была. А директору Армандо Диппету и квиддичному судье Филберту Клоггу поставили на вид безответственное отношение к школьному спортивному инвентарю, из-за чего кто угодно может когда угодно проникнуть в спортивные раздевалки и кладовые, взять оттуда или, наоборот, положить что угодно, благодаря чему стало возможным то, что случилось в результате с мисс МакГонагалл. Ибо проверить спортивный инвентарь перед матчем не удосужился ни судья Клогг, ни преподаватели защитной магии и чар, ни знаменитый победитель Гриндевальда Альбус Дамблдор.

На том попечители сочли инцидент исчерпанным и покинули школу.

* * *

Северус невесело хмыкнул про себя. Как же все знакомо! “Мальчики просто пошутили”, “ничего же не случилось”, “не будем портить будущее хорошим мальчикам из хороших семей” и прочее в таком же духе. Он не подозревал прежде, что Минерва тоже едва не погибла в годы учебы в Хогвартсе, причем на пятом курсе — и тоже благодаря “шутке” очередных “хороших мальчиков”. Не догадывался о том, насколько их истории похожи, пока не прочитал дневник матери, которой в школьные годы повезло дружить с болтливой Белиндой МакМиллан, которая в том, что не касалось учебы, обладала большой внимательностью и поразительно цепкой памятью. Только слышал ранее невнятную историю о том, как еще в школьные годы команда Минервы проиграла матч — причем Слизерину, и якобы с тех пор Минерва одержима желанием взять реванш и заполучить для Гриффиндора школьный кубок по квиддичу. Сама же Минерва эту историю не подтверждала — но и не опровергала: полуправда, как она есть.

Впрочем, Минерве тогда повезло больше, с некоторой толикой зависти подумал Северус. Ведь за нее вписались и поддержали не только немногочисленные друзья, но и просто неравнодушные к ее беде знакомые, у которых были богатые и влиятельные родители. Или все дело в том, что в конфликте был напрямую замешан Хаффлпафф, отличающийся не только всем известным тугодумием, но и куда менее известными честностью, сплоченностью и верностью, тогда как Слизерин до поры — до времени оставался лишь теневым участником? Потому что в прямом противостоянии с “хорошими мальчиками из хороших семей”, был уверен Северус, для Минервы все закончилось бы не столь благополучно, ничуть не лучше, чем для него самого в свое время: “скажи спасибо, что жива осталась”.

А еще… как преподаватель и коллега Минерва МакГонагалл была чрезвычайно принципиальна и нарочито беспристрастна и никогда не приняла бы, к примеру, взятку — ни от Малфоя, ни от кого-либо другого. Разумеется, если дело не касается одного шрамоголового идиота — “золотого мальчика” директора, который волею злого рока оказался единственным сыном Лили, единственным о ней напоминанием. Иными словами, та гордая и принципиальная Минерва МакГонагалл, которую Северус знал уже давно взрослой женщиной, никогда бы не взяла подачку, пусть и назначенную Попечительским советом, из рук тех, кто однажды чуть ее не убили, искренне полагая, будто так и надо. Тем не менее, насколько знал Северус, Минерва отучилась оставшиеся два года в Хогвартсе (хотя никакого внезапного наследства не получала), сдала ТРИТОН на “Превосходно”, несколько лет проработала в Министерстве, защитила диссертацию, позволившую получить ей степень Мастера трансфигурации, и только потом вернулась обратно в Alma Mater.⁽¹⁸⁾

Значит, те деньги Минерва все-таки взяла, наступив на принципы и гордость? Или кто-то ее убедил, что она не сделает лучше ни себе, ни своим близким, если продолжит ставить во главу угла исключительно собственную гордость? Уж точно не Альбус, — Северус криво ухмыльнулся, словно почувствовал на зубах оскомину. Эта пресловутая, мудро звучащая дилемма выбора между “тем, что легко, и тем, что правильно”, будто заранее призывающая согласиться, что правильно — значит, тяжело, правильно — значит, страдать...

Другую важную мысль зельевара, возникшую после прочтения очередного отрывка из дневника, лучше всего могла бы выразить поговорка: “Рыба тухнет с головы”. Ведь беспорядок в Хогвартсе начался далеко не вчера, не с поступлением Избранного мальчишки (хотя, надо признать, тот добавил всем изрядное количество головной боли, равно как и Альбус со своими планами, где мальчишке отводилась главная роль), не с директорством Альбуса, но еще, как минимум, при директорстве Диппета. До последнего делать вид, что “все хорошо” и “ничего же не случилось”, спускать на тормозах “шалости” очередных “хороших мальчиков”, наказывать тех, кого проще наказать — эта система прогнила давно и насквозь. И, увы, и он сам, и еще раньше Минерва уже давно стали частью этой системы, исполняя ее порочную волю.

Что-то менять? Увольте! Последние годы Северус жил, как белка в колесе, даже не надеясь, что доживет до того счастливого дня, когда Поттер победит Темного Лорда, а потому не задумывался о том, что будет дальше, когда его, Северуса Снейпа, искупление, наконец, закончится. Но если подумать… нет, обратно преподавать в школу он точно не вернется — и пусть Альбус говорит, что хочет: он, Северус, уже ничем обязан ему не будет! Но чем заняться и как жить дальше, если ему посчастливиться оказаться однажды на свободе… пожалуй, он подумает об этом позже — время пока терпит. А пока же лучше дочитать дневник, чтобы раз и навсегда расставить для себя все точки над “i” о прошлом своей матери — и в себе заодно.

* * *

Четвертый курс для Эйлин Принс подходил к концу. Слизерин в финальном матче предсказуемо одержал победу над Гриффиндором. Квиддич Эйлин был по-прежнему не интересен, и она не смогла бы здраво оценить, кто хорошо играл, а кто не очень, но, стоя на трибуне и аплодируя собравшимся на поле спортсменам в изумрудно-зеленых мантиях, потрясавшими большой золотой кубок над головой, она впервые испытывала искреннюю радость. А МакГонагалл… получила то, что заслужила.

Сама же Эйлин в очередной раз выиграла чемпионат по игре в “брось-камень” и на “Превосходно” сдала экзамены по зельям, чарам и древним рунам, на “Выше ожидаемого” все остальное. Леди Берк сдержанно похвалила и поощрила внучатую племянницу в письме, отчего Эйлин испытала небывалое чувство радости и… благодарности? Тетя Уна была единственная, кому юная Эйлин была небезразлична, а все остальные… профессора выказывали одобрение всем ученикам, хорошо сдавшим экзамены, и она, Эйлин Принс, была лишь одной из многих среди них.

Впереди ждало еще одно безрадостное лето в доме, где она снова будет вынуждена прятаться от младшего брата, за прошедший год определенно поднаторевшего во всяких пакостях. Еще один год в Хогвартсе, так похожий на предыдущий… и, наконец, экзамены СОВ, которые будут принимать не знакомые всем профессора, а специальная комиссия из Министерства Магии. В течение пятого курса, решила для себя Эйлин, ей необходимо во что бы то ни стало заслужить одобрение декана и завоевать внимание Абраксаса Малфоя. Она, потомок легендарной волшебницы Морганы — большой искусницы в зельях и чарах, обязательно сдаст на “Превосходно” соответствующие экзамены, и тогда профессор Слагхорн непременно пригласит ее в свой клуб, где она сможет лучше познакомиться со своим, тайным пока возлюбленным.

Со стороны жизнь выглядела предсказуемой и стабильной, с понятными целями и задачами, что, несомненно, не могло не восприниматься положительно. Тем не менее, Эйлин все чаще казалось, будто ее несет куда-то потоком, который она никак не в силах обуздать, ни управлять утлой лодчонкой, в которую ее кто-то посадил и толкнул прочь от берега. Прорицаниями Эйлин не то чтобы совсем не увлекалась, но посещала соответствующий кружок крайне редко и весьма нерегулярно, однако сочла разумным использовать даже такую возможность, чтобы прояснить свою судьбу — благо, девочки из клуба намеревались устроить последнее в учебном году собрание за три дня до Прощального пира.

Прорицания — материя тонкая и весьма ненадежная. Знаки судьбы нужно уметь видеть, но толкований им может быть великое множество. Нередко предсказания сбываются только потому, что в них верят и личными усилиями подталкивают их исполнение. Изменить будущее физически возможно, но опасно, ибо стираются и размываются все прежние образы и видения. Судьба не прощает и жестоко карает за вмешательство в свое полотно: чему должно случиться, то случится, и не простым смертным пытаться выткать для себя большее благо — потому что обернется ли оно добром? Свою судьбу можно только принять, но даже опытные видящие не могут знать заранее, к чему, когда и как следует быть готовыми.

Все это Эйлин слышала не раз и слушала снова, медленными глотками выпивая чай, пока Белинда МакМиллан и другие девочки из кружка прорицаний подготавливали хрустальный шар, карты, руны, курильницы с благовониями и прочие инструменты для гаданий. Это была идея Ивонны Розье — погадать разными способами и посмотреть, где и какие результаты сойдутся. Мойра Монаган, шестикурсница с Равенкло, знаниям и авторитету которой доверяли все девочки в кружке, отвечала за толкование увиденных знаков и образов. Это была рослая, уже достигшая совершеннолетия девушка с бледной кожей, покрытой многочисленными веснушками и темно-голубыми, как воды Черного озера в пасмурный день, глазами, будто смотрящими насквозь. Свои пышные каштановые волосы с медным отливом, обычно заплетенные в толстую косу, Мойра специально для гадания распустила.

Перепутье? Развилка? Предательство? До или после? Эйлин была глубоко озадачена и даже напугана. Мойра честно предупредила, что если Судьба предоставляет Выбор, дороги, которые за ним идут, невозможно просмотреть вдаль, ибо, стоит ступить на одну из них, совершив тот самый Выбор, вторая сразу же исчезнет из полотна Судьбы.

Испытания? Снова развилки? Сей путь был скрыт для мисс Монаган туманом неопределенности: Эйлин она могла сказать лишь то, что последней придется очень часто делать выбор, таким образом самостоятельно определяя свою судьбу, и что это будет за выбор, может сказать лишь одна Эйлин — если ступит на эту дорогу. Второй же путь предупреждал о потерях, опасностях, некой встрече и враге, которого Эйлин знала и не знала.

Мойра еще раз внимательно осмотрела полученные расклады карт и рун и, подумав некоторое время, добавила, что с потерями Эйлин придется столкнуться уже в ближайшем будущем, еще до Выбора. Что, сделав Выбор, Эйлин не сможет перейти с первого пути на второй, но вот со второго пути сможет перейти на первый — или вообще на третий — пока не произойдет та самая загадочная встреча, а известный и одновременно неизвестный враг будет находиться рядом. А после… падение? Медленная погибель? Смерть?

В конце Эйлин попросили взяться ладонями за хрустальный шар и внимательно смотреть. Мойра положила свои ладони на хрустальный шар поверх ладоней Эйлин и, откинувшись на спинку стула, прикрыла глаза, впав в некое подобие транса. Поначалу Эйлин не видела в шаре ничего, кроме клубящегося тумана, пока из него не начали проступать фигуры людей — волшебников и ведьм. Эйлин даже не была уверена, что ей не показалось, будто среди них были отец и леди Берк; прочие выглядели незнакомыми. Какой-то мрачный дом или даже небольшой замок с башенками и островерхими крышами, как у Морканта. Огонь. Снова мрачные строения — множество одинаковых домиков, над которыми возвышаются очень тонкие башни или очень большие трубы. Что-то похожее на родовой алтарь. Домовой эльф, занесший ритуальный кинжал над головой...

Позже, отдохнув немного после транса и заплетя волосы обратно в толстые косы, Мойра пояснила: хрустальный шар показывает в случайном порядке лишь возможные видения будущего, которое может случиться, а может не случиться. И только Эйлин может узнать их впоследствии, когда придет время.

В итоге гадания принесли Эйлин только лишнее разочарование вместо ясности: ни жениха, ни любви, ни свадьбы, ни рождения детей, ни даже славы. Потери? Мать умерла слишком рано, так и оставшись для дочери лишь красивой женщиной в гробу. Девочка, из-за гибели которой чуть не закрыли школу четыре года назад? Эйлин даже не была с ней знакома, не видела ее мертвого тела, не видела похорон, а о Хогвартсе знала исключительно со слов “тети Уны”, не связывая с древней магической школой каких-либо мечтаний и надежд. Эйлин просто не представляла, каково это — потерять действительно близкого и значимого человека, а потому предсказание не напугало ее еще сильнее, чем та неопределенность, что она чувствовала прежде.

“Враг” — определенно братец Кассиус, тут даже гадать было не нужно. Но кто тогда другой враг, неизвестный? Неужели отец приведет в дом мачеху? Почему-то вспомнилась Имельда Крэбб, старая учительница магической генеалогии и этикета, и Эйлин с неприязнью подумала, что очень не хотела бы, чтобы в доме появилась новая хозяйка. Впрочем, очень быстро девушка сама же усомнилась в своих предположениях: мужчины обычно женятся второй раз, когда у них нет наследников-сыновей, но у ее отца уже есть Кассиус. Не верила Эйлин и в то, что ее отец мог бы влюбиться — просто не представляла, как такое возможно: своего отца она помнила человеком исключительно холодным и черствым, легко дающим волю гневу, скорым на расправу и склонным к злорадству. Мисс Крэбб, конечно, пыталась ему понравиться, но только он ее выгнал. В конце концов, рассудила Эйлин, если бы ее отец хотел жениться снова, то уже давно бы женился — но вместо этого постоянно сидит дома: и сам в обществе не бывает, и гостей не принимает. Как тут жениться? Так что личность “неизвестного врага” по-прежнему оставалась… неизвестной — Эйлин даже позабавил подобный каламбур.

* * *

Летние аникулы перед пятым курсом стали очередным испытанием для Эйлин Принс. В ноябре братцу Кассиусу должно было исполниться 11 лет, а потому он вел себя особенно невыносимо, воображая вторым хозяином в доме после отца. Эйлин все это время чувствовала себя тенью — впрочем, нет, она не возражала бы даже стать тенью на время каникул, только бы отец и брат ее не замечали — настолько боязно и тоскливо ей было находиться в родном доме. Ведь Кассиус никогда не упускал случая устроить какую-нибудь пакость старшей сестрице — потому что знал: ему можно. Эйлин же в ответ не могла ни отругать брата, ни, тем более, воздействовать на него магией — потому что знала: хуже будет ей.

Как обычно проходил день в поместье Принсов? Утром все спускались к завтраку в столовую. Уже наученная горьким опытом, Эйлин внимательно следила за выражением лиц отца и брата и обязательно проверяла пищу артефактным перстнем, подаренным ей тетей Уной и лордом Берком к прошлому Новому году. Леди Берк неустанно призывала внучатую племянницу быть бдительной, внимательной и осторожной и не полагаться во всем на артефакты, которые суть лишь помощники и инструменты, которые, однако, не заменят собственного разума и воли. И в справедливости слов тети Уны Эйлин пришлось убедиться очень быстро, когда однажды за ужином она не обратила внимания на предупреждающее покалывание перстня-артефакта и, если бы не заметила вовремя злорадную, предвкушающую ухмылку Кассиуса, так и съела бы какую-нибудь гадость. В тот вечер Эйлин осознала страшную и горькую истину: будь ее брат хоть немного сдержаннее и умнее, она бы уже корчилась в муках или вовсе отправилась бы к праотцам. А при мыслях о собственном небытие тело пробирал холод, неприятно сдавливало грудь, и замирало сердце — словно предупреждая: вот оно какое, начало небытия, и дальше будет только хуже…

По окончании завтрака и до обеда отец занимался с Кассиусом у себя в кабинете или в зельеварне. Эйлин же, как положено хозяйке, вначале обходила дом, чтобы оценить, сколько и каких осталось припасов, где и что нужно починить, и тому подобное и, если могла, то справлялась своими силами. После шла в библиотеку, где проводила время до обеда. После же обеда и до ужина отец запирался у себя в комнатах, а у Кассиуса было свободное время, которое он мог проводить, как угодно: носиться по дому и саду и ломать все, что можно сломать; летать на метле на лугу за домом; экспериментировать с зельями в личной зельеварне. Эйлин только осуждающе качала головой: у нее-то занятия были и после обеда, а еще нужно было готовить уроки на следующий день; у Кассиуса же, при полном попустительстве отца, было слишком много свободного, никак не упорядоченного времени, что лишь еще больше способствовало его пакостливой натуре. Сама же Эйлин шла в комнату для шитья и рукоделия: во-первых, потому, что именно в это время дня там было светлее всего; во-вторых, эта комната располагалась достаточно далеко и от кабинета отца, и от зельеварни, где тот занимался бы с Кассиусом. Кроме того, Кассиус и, тем более, отец считали ниже своего достоинства появляться в “бабских комнатах”.

После ужина отец снова уходил к себе и оставался в своих комнатах до самого утра. Кассиусу разрешалось вечером играть исключительно у себя, за чем бдительно следил его личный эльф Грибли. После этого Эйлин могла, наконец, вздохнуть свободно и до самого отхода ко сну заниматься личными делами: читать книги, выполнять летние домашние задания, экспериментировать с зельями в личной лаборатории, по счастью находившейся достаточно далеко от той, что выделили Кассиусу, и понемногу заполнять подаренные тетей Уной ведьминские гримуары. А на следующее утро Эйлин ждал очередной трудный и сумасшедший деть.

Здесь следует отметить, что даже просто передвижения по дому требовали от девушки предельной внимательности и осмотрительности — в особенности когда надо было идти на завтрак или на ужин, перед которыми у Кассиуса не было никаких занятий, а лучшим развлечением было доставить неприятности сестре. Не то чтобы Кассиус умел многое к своим десяти годам, но он уже пользовался учебной палочкой из старых семейных запасов и успел выучить несколько простых заклинаний из сборника Виндиктуса Виридиана.⁽¹⁹⁾ Было чрезвычайно мало приятного в том, чтобы получить в лицо сноп ярких слепящих искр, споткнуться на ровном месте или же вовсе упасть плашмя. Впрочем, даже без магии пакостливой натуры Кассиуса хватало на то, чтобы опрокинуть на пути сестры большую тяжелую вазу или доспехи, вырвать из-под ног ковер или набросить сверху тяжелую плотную ткань.

Более того, Кассиус пытался однажды “подшутить” схожим образом над леди Берк, решив, вероятно, что будет очень весело, если старая леди упадет с лестницы. Вот только леди Берк была не беззащитной сестрой, которая, вздумай она пожаловаться отцу или дать брату сдачи, тут же получила бы в ответ воспитательную порцию “Cruciatus”, но старшей родственницей и очень сильной взрослой ведьмой, а потому гнев племянника — отца Кассиуса и главы рода Принс — был ей совершенно не страшен. Кассиус, еще минуту назад предвкушавший, как будет стоять наверху лестницы и смеяться, как “забавно” все вышло, был теперь привязан магическими силовыми путами к колонне. Рубашка его сзади была рассечена “Diffindo”, и спущены штаны, являя миру толстые бока и пухлые ляжки: покушать Кассиус всегда любил, и в еде отец никогда не ограничивал его — в отличие от дочери. Впрочем, Эйлин не могла вспомнить, чтобы отец хоть в чем-то огранивал ее младшего брата.

“Flagellum” — магический кнут: именно его в Хогвартсе применяли очень редко, в исключительных случаях, когда наказание осуществляли декан или директор лично, чего, на памяти Эйлин, не случалось еще ни разу. Старый смотритель Прингл, в обязанности которого входило наказывать провинившихся, любил приговаривать, что “старые добрые розги ничто не заменит”, хотя сам был волшебником. Розгами же при всех наказывали в Большом зале Уизли за маггловскую драку после квиддичного матча.

О!.. “Flagellum” в исполнении леди Берк, гибкой и хлесткой золотой лентой больно ударяющий Кассиуса по спине и ниже, был поистине великолепен! Эйлин, прятавшаяся за колонной на галерее второго этажа, боясь спугнуть удачу, злорадствовала и смеялась столь тихо, даже беззвучно, словно это она, а вовсе не Кассиус находился sub Silentio. Как давно она ненавидела брата! Как хотела хотя бы раз ударить его в ответ!.. Как мечтала временами, чтобы он брат исчез или даже умер!.. Ох, если она могла превратиться в смеркута,⁽²⁰⁾ явиться к Кассиусу ночью во сне и высосать его толстую жирную тушу!.. Но теперь возмездие свершилось, пусть и не ее руками, и Кассиус, наконец, получил по заслугам!..

Упиваясь собственным злорадством, Эйлин не прислушивалась особо к тому, что леди Берк выговаривала Кассиусу между ударами, но когда все-таки услышала и осознала… холодный озноб прошелся резкой дрожью по всему ее телу, на мгновение перехватило дыхание, а на место радости от свершившейся мести пришел страх. Если бы Кассиусу удалось осуществить задуманное, будь леди Берк менее внимательной и ловкой... Эйлин могла бы навсегда лишиться любимой тети Уны, единственной родственницы, кому она была небезразлична, кто заботился о ней и защищал.

Люди — даже волшебники и ведьмы — смертны, но для Эйлин сие знание так и оставалось по большей части умозрительным. Она была не в силах представить, что леди Берк, такая несгибаемая, мудрая и сильная ведьма, могла бы так буднично и бесславно погибнуть, просто неудачно упав с лестницы. Не могла вообразить, как могла бы жить дальше, без мудрых советов и защиты со стороны тети Уны. Гибель леди Берк означала для юной Эйлин крах всех надежд на лучшее будущее, и теперь она знала, какой облик примет ее личный боггарт, доведись им встретиться снова.

Эйлин не сразу поняла, когда в зале появился ее отец, только услышала его голос вначале:

- Что здесь происходит?! Что ты делаешь, Уна?! — воскликнул он со смесью недоумения и злости.

- То, что уже давно должен был сделать ты, Октавиус, — с холодным равнодушием ответила леди Берк, не прекращая ударять внучатого племянника “Flagello”. — Кассиус определенно нуждается в воспитании, но еще больше — в порке, чтобы то воспитание пошло впрок. Слишком многое было упущено для твоего сына и наследника, и в этом, Октавиус, не моя вина.

Отец еще пытался спорить, всячески оправдывая Кассиуса, но леди Берк стояла на своем. Впервые Эйлин видела отца… жалким? Упрашивающим, кричащим, топающим ногами… насколько они с Кассиусом были тогда похожи! Только отец был взрослым и не таким толстым. И даже с помощью магии он не смог одолеть леди Берк: резко выбросив левую руку вперед, она произнесла:

- Expelle arma! — и выбила волшебную палочку из рук отца.

Это был не первый раз, когда взрослые волшебники и ведьмы творили беспалочковую магию на глазах Эйлин Принс. Тетя Уна так зажигала светлячки, а директор Диппет — парящие в Большом зале свечи на Приветственном пиру; на Прощальном пиру в последний день учебного года точно так же по слову директора менялись в Большом зале знамена, принимая цвет и герб Дома-победителя, набравшего больше всего очков. Но то, подозревала Эйлин, была особая магия, даруемая Хогвартсом директору. Леди Берк же на ее глазах сотворила беспалочковое колдовство исключительно собственной волей, ради собственной же необходимости, и никакая магия Морканта ей не помогала. Скорее, наоборот рассуждала Эйлин: магия отца должна была помочь отцу как Главе рода — но не помогла.

- О, вижу, Октавиус, ты недалеко ушел от своего сына в сознательности, — леди Берк произнесла вслух то, о чем Эйлин едва осмелилась подумать. — До детей дожил, скоро и внуки пойдут, а ума так и не нажил. Главой рода стал, а сам же тянешь род в могилу — ибо нет порока худшего, чем глупость.

После леди Берк имела долгую беседу с отцом в его кабинете, но, самое главное, пока леди Берк гостила в Морканте, Кассиус сидел в своих комнатах и не отравлял никому жизнь. Увы, леди Берк бывала в Морканте не чаще одного раза в две, а то и три недели и не задерживалась дольше, чем на три или четыре дня.

Нередко Эйлин предавалась мечтам о том, чтобы поскорее вырасти и выйти замуж — тогда у нее будет, наконец-то, свой дом, и ей не придется больше встречаться ни с отцом, ни, особенно, с братом. А еще говорят, замужним леди можно утром поспать подольше и принимать завтрак прямо у себя в комнате. Ах, мечты, мечты!.. Но до совершеннолетия и, тем более, до замужества следовало еще дожить, а Кассиусу уже в ноябре должно было исполниться одиннадцать лет, а, значит, он обязательно получит письмо из Хогвартса.

Эйлин вспоминала, с какой неохотой отец отпустил ее в Хогвартс, как называл школу “свинарником”, как возмущало его то, что в Хогвартсе обучают всех способных к магии детей, независимо от сословия и происхождения. Отец отпустил ее в Хогвартс лишь потому, что на него надавили вместе леди Берк и брат ее покойной матери лорд Розье, и что оплату обучения своей внучатой племянницы полностью взяла на себя леди Берк. За Кассиуса, была уверена Эйлин, тетя Уна точно не станет ни упрашивать, ни платить. Так, может быть, все обойдется, и Кассиуса, как и раньше, ей придется терпеть только на каникулах? А дальше…

На шестом курсе, еще до конца учебного года ей исполнится семнадцать, а, значит, рассуждала Эйлин, она станет менее зависимой от отца в своих решениях. Например, она сможет, не спрашивая разрешения, переехать к тете Уне, и в этом не будет никакого нарушения приличий, ибо леди Берк — ее кровная родственница, уважаемая чистокровная ведьма. Под опекой леди Берк она постепенно начнет выходить в свет, и даже если ей не суждено будет стать женой Абраксаса Малфоя, ей обязательно найдут достойного жениха. Вот только… чтобы заключить помолвку и выйти замуж, ей все равно потребуется согласие отца. Но разве это не будет счастье — просто спокойно жить, не видеть Кассиуса, не ждать пакостей каждую минуту?

* * *

Начало пятого курса отметилось для Эйлин Принс сразу несколькими событиями, которые она поспешила зафиксировать в своем дневнике. Старостами Слизерина были назначены ее одноклассники Абраксас Малфой и Поликсена Яксли. Эйлин не могла не отметить, насколько наследник Малфоев стал еще более красив и статен, и как отливали жемчугом его длинные, завязанные в хвост пряди в пламени свечей.

Назначению Поликсены Яксли на должность старосты девочек в Слизерине громче всех возмущалась Друэлла Розье. Уже давно помолвленная с Сигнусом Блэком, выпустившимся из Хогвартса год назад, Друэлла вовсе не была влюблена в Абраксаса: Ивонна Розье, не льстившая даже родственникам и особенно родственникам, говорила по этому поводу, что ее сестру всегда выделяли в семье, и та усвоила как нечто само собой разумееющееся, что так должно быть везде, в том числе и в школе. В обязанностях же старост, как считала Ивонна, ее сестре, равно как и ее жениху Сигнусу Блэку, нравилась исключительно возможность командовать, чтобы возвышаться за счет других там, где не было их собственных заслуг. К тому же, Поликсена Яксли не отличалась красотой: слишком худая, с вытянутым, как у лошади, лицом, вечно поджатыми губами и бледными тусклыми волосами — такую, как могла бы считать Друэлла, следовало бы задвинуть куда подальше, а вовсе не поощрять, назначая старостой, да еще в пару к такому изысканному юноше, как Абраксас Малфой. Староста-уродина — позор для дома Слизерин!

В Слизерин в том году поступили младшая сестра Дунстана Берка Эрин и младший брат Ивонны Розье Криспин. Дунстан Берк и Белинда МакМиллан объявили о своей помолвке. Дунстан за прошедшие годы сильно вытянулся и возмужал: в нем почти не осталось ничего от того увальня, каким Эйлин помнила его на первом курсе, а заключенная помолвка только прибавила ему уверенности в себе. Белинда хвасталась одноклассницам и подругам тонким ободком из белого золота, украшенным маленьким гранатом в окружении еще более мелких бриллиантов, и выглядела необычайно счастливой. Эйлин же лишь тихо завидовала подруге, гадая про себя, доведется ли и ей встретить свое счастье в жизни.

Эйлин была влюблена в Абраксаса Малфоя, но последний по-прежнему не обращал на нее внимания, и девушка уже почти смирилась с тем, что вместе им не быть. Жениха ей тетя Уна так и не нашла — насколько знала Эйлин, речь шла уже далеко не о лучших, а просто о приемлемых партиях: кого могла бы устроить некрасивая невеста не с самым богатым приданым, всех достоинств которой только древняя родословная. Иными словами, Эйлин могла только надеяться, что любовь придет к ней уже в браке, а потому считала, что Белинде выпала огромная удача, когда Дунстан Берк сделал ей предложение.

Дунстан был сыном младшего сына, и, вероятно, это была лучшая партия, на которую могла рассчитывать Белинда, учитывая ее обстоятельства. Мать Бединды, Фиона МакМиллан, в свое время вышла замуж за Бертрана Трэверса, однако Белинда, первый и единственный ребенок пары, родилась лишь на третий или четвертый год брака своих родителей. Несколько месяцев спустя родились дети у Роджера Трэверса, младшего брата Бертрана Трэверса, женатого на девице из Прюэттов — мальчики-близнецы, поступившие в Хогвартс годом позже Эйлин, тоже в Слизерин. Тардиус Трэверс, о котором Эйлин уже была наслышана благодаря истории с МакГонагалл, окончивший пятый курс этим летом, приходился мальчикам дядей — поздний, самый младший сын у своих родителей. А спустя еще несколько месяцев Бертран Трэверс погиб в горах — говорили, несчастный случай.

Наследование в роду Трэверсов закономерно перешло к младшему брату и его детям. Вдовая невестка в таких случаях, как правило, оставалась под опекой семьи своего покойного супруга, где по истечении срока траура ее снова выдавали замуж за кого-нибудь из неженатых младших членов или ближних людей рода. Могла невестка вернуться и к родной семье, но — в любом случае — ребенка она оставляла в семье покойного супруга. Однако Фиона МакМиллан не только вернулась в родную семью, но и забрала дочь с собой, а Трэверсы будто бы не возражали. Фиону радушно приняли ее родные, а Белинда не просто росла любимой внучкой и племянницей, но была введена в род МакМилланов магически. Тем не менее, одно то, что при наличии живых родственников со стороны отца Белинда воспитывалась в семье матери, не лучшим образом сказалось на ее репутации, поставив ее в глазах общества почти на одну ступень рядом с незаконорожденными.

Уэйн Макнейр, Атреус Кэрроу, Роберт Паркинсон и Тардиус Трэверс, окончившие пятый курс, после получения аттестата СОВ не вернулись в Хогвартс — поговаривали, что таким образом их наказали отцы, которых обязали выплатить огромный штраф в пользу школы за выходку своих сыновей. Мстить за бывших одноклассников и товарищей по квиддичной команде никто не собирался, рассудив, что те сами дураки, раз так глупо попались да еще доверились такому слабаку и трусу, как Эбенизер Смит. Смит, к слову, после СОВ в Хогвартс тоже не вернулся — как и Уизли, а вот МакГонагалл осталась и перешла на шестой курс. К отбору в квиддичную команду, по слухам, ее не допустили, сославшись на рекомендации целителей.

Время летело быстро и неумолимо. Учителя на каждом уроке напоминали о важности СОВ и заваливали бесконечными домашними заданиями. Абраксас Малфой ходил по школе, преисполненный осознанием собственного величия: он был одним из всего двух пятикурсников, кого декан Слагхорн пригласил в свой знаменитый “Клуб слизней”; вторым был некий Дамокл Белби с Равенкло. Избранных декан приглашал к себе на ужин каждую субботу, и Абраксас Малфой не упускал случая похвастаться об этом и в общей гостиной Слизерина, и во время общих трапез в Большом зале. Эйлин понимала, что пятикурсников декан приглашал к себе в клуб лишь в исключительных случаях, и все же ее огорчало, что декан, хотя награждал баллами ее письменные работы, никак не хвалил, не отмечал ее перед всеми. Ее словно не существовало для профессора, а, значит, не существовало и для Абраксаса Малфоя.

Первый в этом учебном году поход в Хогсмид был назначен на субботу за две недели до Самайна. В этот раз Эйлин не пошла вместе с подругами по магазинам с мелочевкой, но попросила проводить ее до чайной Розы Ли, где ее должна была ждать леди Берк. Эйлин была рада встретить любимую двоюродную бабушку, но приличествующая случаю светская беседа в этот раз не складывалась. “Юная леди, волшебница из уважаемой чистокровной семьи должна демонстрировать исключительно сдержанность, никоим образом не подавая окружающим повода для вопросов и пересудов”. Эйлин, как заклинание, повторяла про себя затверженные с детства правила поведения все те дни с момента, как получила от тети Уны письмо с предложением о встрече и намеком на “очень серьезный разговор, который не следует откладывать в долгий ящик”. Но сейчас, когда ее голову не занимали ни уроки, ни домашние задания, ни прочие школьные дела, Эйлин никак не могла сдержать свою нервозность, что, естественно, не укрылось от проницательной леди Берк.

- Я назначила встречу непривычно рано и тем самым дала тебе повод для беспокойства, Эйлин, — первой заговорила старшая ведьма, объясняя чувства своей внучатой племянницы. — И у меня для тебя действительно неприятные новости. Твой отец, Эйлин, отклонил еще одно предложение о твоем замужестве, и, боюсь, оно было последним. Никто не станет просить руки девицы, чей отец грубо отказал и оскорбил Лестранжей, Буллстроудов, Эйвери, Фоули и Флинтов. Наследники же семей, не вошедших в список “Священных 28” — даже таких, как Гроссмонты, Бладуорты, Моркотты и Морхавены — для твоего отца, как ты понимаешь, недостаточно знатны и чистокровны, — леди Берк невесело усмехнулась.

- Твой отец сам своим поведением превратил себя в посмешище в глазах общества, но, подозреваю, ему абсолютно безразлична репутация, которую он создает роду Принс — как и безразлично твое будущее, Эйлин. И дело здесь не только в его жадности, ибо приданое за тебя готова дать я, что было неоднократно обговорено в предложениях о твоем браке. Подозреваю, он вообще не хочет, чтобы ты вышла замуж — и вышла из-под его власти, — понизив голос, холодно произнесла леди Берк. — И здесь ни я, ни твой дядя Фулькран Розье ничего не сможем сделать. Твой отец сделал достаточно, чтобы утянуть род Принс за собой в бездну, но пока еще слишком мало для того, чтобы другие рода посчитали нужным вмешаться. А когда вмешательство со стороны выглядит допустимым, становится уже слишком поздно, — старшая ведьма грустно улыбнулась собственной иронии.

- А потому единственный для тебя выход, Эйлин, это стать свободной ведьмой. Уже в следующем году тебе исполнится семнадцать лет, и ты сможешь провести ритуал. После этого я, к сожалению, не смогу принять тебя в своем доме, но мы сможем тайно видеться и поддерживать связь. Первое время я помогу тебе советом и деньгами, ибо вернуться в Моркант ты тоже не сможешь. Но, думаю, это не самая большая плата за то, чтобы не терпеть больше “шуточки” Кассиуса при полном попустительстве и одобрении твоего отца, — подытожила леди Берк: теперь ее улыбка показалась Эйлин загадочной.

Некоторое время обе ведьмы молчали, грея руки о чашки с чаем: холода в этом году наступили рано. Эйлин казалось, она должна была расплакаться, но то ли заложенное воспитание взяло верх, то ли что-то еще… ей сообщили, что отец испортил репутацию семьи, что отец не собирается давать разрешение на брак, что вряд ли она когда-либо сможет выйти замуж, но отчего-то девушка не чувствовала, что отныне никакого будущего у нее нет, и дальше ждет только тлен и пепел. Или просто еще не осознала? Впрочем, точно так же она не понимала, что может быть хорошего в том, чтобы стать свободной ведьмой…

Но был еще один вопрос… мысль, которая поселилась у нее в голове, наверное, с тех самых пор, как леди Берк пришла в Моркант и начала заниматься с нею, Эйлин, домоводством, готовить к Хогвартсу и рассказывать о традициях родовых магов. Мысль, которую леди Берк подкидывала в своих беседах вновь и вновь, но которую Эйлин только сейчас сумела ухватить и оформить в своей голове.

- Скажите, тетя Уна… — начала Эйлин неуверенно, — если мой отец такой… человек… — она не знала, как сказать иначе, ибо дочери не пристало думать об отце плохо и, тем более, говорить вслух, — то почему моя мать вышла за него замуж?

- Ты сомневаешься, Эйлин. Ты задаешь вопросы. Я рада этому, — ответила леди Берк, улыбнувшись. — Это означает, что ты взрослеешь и начинаешь пользоваться собственным умом, а не просто повторять за окружающими. А теперь скажи, Эйлин, для чего родовые маги заключают браки?

- Ради продолжения рода и преумножения магического наследия, — ответила Эйлин, почти не задумывалась.

- А по каким критериям родовые маги выбирают себе обычно супругов? — леди Берк хитро посмотрела на внучатую племянницу из-за чашки чая.

На этот раз Эйлин думала чуть дольше.

- Древность рода и положение в обществе, богатство, связи и влияние.

- И где среди всего этого ты, Эйлин, видишь магическое наследие? — хитрая улыбка не сходила с губ леди Берк.

- Для некоторых семей важны магическая сила и родовая специализация семьи жениха или невесты, — не слишком уверенно ответила Эйлин, задумавшись.

- Вот именно, что для некоторых… — в голосе леди Берк прозвучал металл; взгляд, в котором только что плясали искорки веселья, вмиг похолодел. — Вот почему свободные ведьмы считают, что мы, родовые маги, в погоне за силой и властью забыли о своем исконном предназначении хранителей магии, не позволяя ей расти и развиваться. Потому что, заключая браки, мы руководствуемся теми же принципами, что и магглы.

- Моркант и сейчас хранит следы былого величия, но в то время, когда твоя мать была юной девушкой, это было несравненно более богатое поместье, пусть и не такое процветающее, как во времена моей юности… — погрузившись в воспоминания, продолжила леди Берк более спокойным тоном. — Список “Священных 28” тогда еще не был опубликован, и Октавиус Принс со всех сторон казался подходящей партией для Эглантины Розье, младшей дочери в своей семье. И даже если некоторые недостатки жениха или невесты известны заранее, это далеко не всегда останавливает родителей от заключения брака между детьми — особенно если брак нужен именно родителям. В таких случаях обычно говорят: “Любовь приходит в браке”, “Как-нибудь договорятся”, “Привыкнут” и тому подобные вещи. Именно так был заключен брак между твоими отцом и матерью. Лорд Септимус Принс, тогдашний Глава рода, мой старший брат и твой дед по отцу соответственно, считал, что его сын непозволительно долго оставался холостяком, не стремясь обеспечить род законными наследниками. А лорд Фредерик Розье, твой дед по матери, считал, что если удача улыбнулась раз, то не следует ждать большего, а потому отдал младшую дочь едва ли не первым, кто к ней посватался. Ибо ко времени окончания Хогвартса Эглантина оставалась непомолвленной: вроде и был у нее какой-то сердечный друг — но не из той семьи, какую одобрили бы родители, особенно отец.

- Вот еще одна причина, из-за чего свободные ведьмы недолюбливают и презирают нас, родовых магов. Потому что мы, матери, жены и дочери, предаем себя, становясь разменными монетами в руках наших мужчин, и жертвуем нашей свободой, нашей любовью, нашими мечтами, а иногда и жизнью за то, чтобы наш род процветал. Мы, женщины, находимся в особо уязвимом положении, ибо несем на себе долг и перед родом отца, и перед родом мужа. Мы должны подчиняться отцам ради блага нашего рода и блага наших будущих детей. И даже когда мы выходим замуж, наша ответственность перед родом отца не прекращается. Если жена не может родить мужу наследника, если мужу не нравится характер жены в браке, он обвиняет в этом не только саму жену, но и ее родителей: что плохо воспитали, что отдали якобы “порченый товар” и тому подобное. Быть послушной воле отца и мужа и умереть, эту волю исполняя, для чистокровной волшебницы — честь. Уйти от мужа жестокого, пьяницы или транжира, чтобы спасти жизнь свою и своих детей — огромный позор. Таких дочерей лишают наследства и всяческой семейной поддержки, отсекают и изгоняют из рода, предают их имена и само их существование забвению. А потому родовые маги воспитывают своих дочерей так, чтобы те справлялись со своими трудностями в браке сами и не позорили своим поведением отцов. Разумеется, не все отцы поступают так, и некоторые не оставляют дочерей своей защитой и поддержкой: им важно, чтобы их дочери были счастливы и благополучны в браке. Но старому лорду Фредерику Розье, насколько я его знаю, были всегда важнее именно внешние приличия. Семейные связи, полагаю, здесь тоже сыграли свою роль, ибо я, урожденная Принс, со школьной скамьи дружила с супругой лорда Фредерика Аделаидой, которая, в свою очередь приходилась сестрой моему мужу Уилфриду.

- Я мало что знаю о семейной жизни твоих родителей, Эйлин, лишь некоторые факты. Ты родилась не на первый и даже не на второй год брака твоих родителей, и вскоре после твоего рождения умерла эльфиха Пеннѐ, личная домовушка твоей матери, перешедшая вместе с ней в род Принс после замужества. А домовые эльфы, как ты знаешь, Эйлин, умирают лишь в двух случаях: или когда магия рода приходит в упадок; или когда эльф отдает все свои силы, в том числе и жизнь, ради спасения своего хозяина. Еще через пять лет родился твой брат Кассиус, сын и наследник рода, а твоя мать умерла. Остальное, Эйлин, ты можешь додумать сама.

- Ты уже достаточно взрослая, Эйлин, чтобы понять: магия — это не божество, не “Матерь всего”, несмотря на то, что именно так зачастую мы обращаемся к ней в наших ритуалах и призываем в свидетели. Магия — это сущность, которая наполняет все в мире, особая энергия, но она не обладает личностью, собственным разумом и волей; ей чуждо сострадание. Она — как солнце, которое светит всем, или как дождь, который падает на всех. Мы же, колдуны и ведьмы, способны чувствовать магию и управлять ею, упорядочивать ее — и магия откликается на нашу волю, наши слова. Именно мы своими словами и действиями превращаем магию в то, чем мы ее воспринимаем, придаем новые свойства нейтральной изначально энергии.

- Замок Хогвартс стоит на самом мощном нейтральном Источнике Силы, в окружении озера, гор и лесов. Природные источники всегда нейтральны. Именно поэтому в замке Хогвартс была устроена самая первая в Европе школа магии, где обучают всех, у кого есть магические способности, независимо от того, к какому роду принадлежит юный волшебник или ведьма: в Хогварте одинаково хорошо всем. Но если бы ты, Эйлин, могла побывать в родовых особняках и замках других волшебных семей, ты могла бы заметить, что где-то тебе не только колдовать, но даже дышать легче, а где-то, наоборот, чувствовала бы седя словно закованной в кандалы и одетой в вериги — так магия рода, на земле которого ты находилась бы, реагировала на твое присутствие, твою сущностью, твою магию, и выражала бы отношение хозяев к тебе лично и твоему роду в целом.

- В семьях, где царит взаимное уважение и доверие, дружба и любовь, магия процветает. Там же, где царят жестокость и гнев, алчность и жадность, уныние и лень, магия может питаться этими пороками, требуя себе все большей жатвы, но рано или поздно захиревает и приходит в упадок, тронутая порчей и тленом, пожирая саму себя, как чума. Это может быть незаметно сразу, ибо происходит постепенно, на протяжении нескольких поколений, когда каждый новый глава или наследник рода, не нарушая напрямую Кодекс рода, становится все более одержим своими пороками, все более безумен. Не обладая собственной личностью и силой воли, магия таким образом сама стремится уничтожить пораженную гнилью ветвь, отравляющую своим ядом само ее существо, эфир. Можно сравнить семьи Уизли и Гонтов: и те, и другие стали предателями крови и лишились родовых особняков, но пришли к этому разными путями. Скажи, Эйлин, в каких случаях маг становится предателем крови?..

Теперь настала очередь Эйлин показать, насколько хорошо она усвоила преподаные ранее наставницей уроки. Немало нового и полезного узнал для себя и Северус. Так, маги, идущие против воли Главы рода, считались всего лишь отступниками: магия их за то не наказавала, наказывал Глава рода — человек. Более того, в редких случаях дети отступников становились наследниками и впоследствии возглавляли, казалось бы, угасший род. Предателями же крови становились маги, выдавшие убежище семьи или приведшие в родовой особняк врагов; те, кто покусились сами или поручили иным лицам убийство Главы или наследника рода; ограбившие родовой особняк, повредившие родовой алтарь или источник. За предательство родной крови карала уже сама магия рода.

Дружба и ведение совместных дел с магглами сами по себе предательством не являлись — при условии, что маг не раскрывал перед ними ни своей истинной сути, ни существования магии в целом, не выдавал ни своих родных, ни других знакомых магов. Последним в эпоху гонений и упадка грешили не только магглокровки и полукровки, но и некоторые чистокровные в надежде на прощение, а то награду от маггловских властей. Предавший родную кровь в таком случае закономерно становился предателем крови, предавший же магов — не кровных родственников — предателем магии.

Что же до брака с магглами, то здесь, по мнению леди Берк, было все просто. Прямые запреты на браки с магглами существовали в Кодексах всех знатных магических родов — и существовали не просто так. Во-первых, в браке с магглами волшебникам и ведьмам необходимо скрывать свою сущность, что означает фактически отказ от нее, отказ от колдовства, то есть, предательство себя. Во-вторых, жена-маггла для мужа-волшебника могла, в лучшем случае, родить одного магически одаренного ребенка — если это был вообще не единственный ребенок пары. Ведьма от мужа-маггла могла родить сильного магически одаренного ребенка-первенца, но при ношении бремени ее некому было бы поддержать своей магией, а потому ведьма-мать становилась все слабее и рожала бы все более слабых детей — вплоть до сквибов — и сама бы тоже прожила очень мало. В любом случае, ношение и рождение ребенка-мага открыло бы природу его матери-ведьмы, причем в самых уязвимых для нее обстоятельствах.

Наконец, последняя причина, по которой маг и его потомки могли стать предателями крови, заключалась в случайном или намеренном нарушении данной предками ранее родовой клятвы либо же в конфликте между старой и новой клятвами. По словам леди Берк, в прежние времена маги нередко прибегали к таким клятвам — от лица всего рода, за самых дальних своих потомков: так они придавали вес и убеждение своим словам. Клялись в вечной дружбе и в вечной вражде, в отказе на веки вечные от претензий к другому роду; скрепляли таким образом брачные обязательства на многие поколения вперед и договаривались о вире.

Магия сама по себе неразумна и не обладает собственной волей, повторяла в очередной раз леди Берк. Огромная сила, наполняющая все вокруг — но именно волшебники и ведьмы, своей волей, своими словами упорядочивают ее, придют ей определенные качества и подобие воли, призывают в беспристрастные свидетели. И магия откликается на слова призвавших ее, жестоко карая за их нарушение. Ибо магии неведомо сострадание и милосердие и абсолютно безразлично, что спустя века жизнь и обстоятельства изменились самым непресказуемым образом, что друзья перестали быть друзьями, и потеряла смысл прежняя вражда, а потомки забыли о данных когда-то предками клятвах — ибо те клятвы перестали быть нужны. Магия же не прощает подобного к себе небрежения, а потому волшебники и ведьмы должны всегда предельно внимательно и осторожно относиться к своим словам — и следовать им.

Уизли о том забыли — за что и поплатились. Их старый дом и родовой алтарь ныне разрушены: магический откат такой силы мог бы убить на месте, подчеркнула леди Берк — но Уизли по-прежнему живут и здравствуют, хотя, разумеется, больше не уважаемы и не процветают, как когда-то. Более того, уже став предателями крови, Уизли родили еще трех сыновей: все их дети уже взрослые и имеют свои семьи. В частности, с Бартоломью Уизли, сыном Квинтуса, Эйлин училась в одно время в Хогвартсе, хотя на разных курсах и разных домах; а первенец Септимуса, ради которого порвала с семьей Цедрелла Блэк, мог уже на следующий год или через год поступить в Хогвартс.⁽²¹⁾

- С Гарретом Уизли, я, к счастью, была знакома лишь поверхностно. Мы учились не только в разных домах, но и на разных курсах, — сказала леди Берк. — Тогда о нем говорили как о волшебнике, бесспорно, одаренном в зельеварении, но не отличавшемся большим умом. Последние два года в Хогвартсе он доучился, с одной стороны, благодаря своей тетке Матильде Уизли, занимавшей в ту пору должности старшего преподавателя трансфигурации, заместителя директора и декана Гриффиндора. С другой стороны, потому что его отец Джеральд Уизли, по слухам, не слишком желал видеть сына дома, тогда как Матильде Уизли удавалось хоть как-то дисциплинировать племянника. После Хогвартса Гаррета Уизли отделили, и он продолжительное время жил холостяком, пока не женился на Мод Блишвик. И если слухи правдивы, то с Гаррета Уизли сталось бы как по глупости нарушить давнюю родовую клятву, так и обокрасть отцовский дом.

Уизли не утратили свой основной дар — плодородие — и выжили, вероятно, именно потому, что на момент, когда все случилось, их было уже немало: ибо разделенное проклятие слабеет — и ослабевает всякий раз, когда в семье появляется новая невестка или зять, когда рождается новый ребенок. А потому магия, будучи неотъемлемой частью, сутью любого волшебника или ведьмы, подтолкивает своего носителя как можно скорее вступить в брак и родить ребенка — и рожать дальше, больше и больше. Считается, что на седьмом поколении проклятие окончательно рассеивается, а на четвертом поколении можно выйти из рода — но стать не свободным колдуном или ведьмой, но всего лишь безродным магом, почти магглокровкой, словно проворачивая вспять ритуал основания рода.

Предательство крови не просто так считается проклятием: это не только позорное клеймо на всю семью, не только жизнь в бедности и разрухе, с ослабленной магией, без доступа к Источнику Силы. В перую очередь, проклятие, полученное как следствие магического отката из-за нарушения родовой клятвы или покушения на родную кровь, разрушает и ослабляет магоэнергетические структуры тела. Потому во всех известых случаях предатели крови, веротно, сами того не осознавая, предпочитали брать в жены или чистокровных волшебниц, способных разделить бремя проклятия и родить магически одаренных детей, или способных магглокровок, несущих в себе новую сильную кровь без каких-либо остаточных проклятий, неизбежных в старых магических семьях. Магическое проклятие можно сравнить с заразной болезнью, плесенью или гнилью, которые, если не убивают сразу, разделяясь, хотя становятся слабее для одного, вместе с тем становятся сильнее вместе, поражая все большее число носителей.

Но, что важно много больше, нежели магия: проклятие воздействует на разум, образ мышления и, как следствие, на образ жизни в целом, порождая в своем носителе новые пороки или усиливая уже имевшиеся, как то: лень, спесь, глупость. “Quos vult perdere, dementat"⁽²²⁾, — повторяла леди Берк старую маггловскую поговорку, продолжая неустанно подчеркивать: магия — неразумна. Она лишь толкает как можно скорее продолжить род, дабы быстрее произошла смена поколений — но не дает подсказок, как разумнее себя вести или как лучше воспитывать детей. Магия неразумна и потому воздействует на такое же неразумное начало в своих носителях, тем самым только способствуя распространению и укоренению проклятия — уже в самой сущности человека, а не одной лишь магической ее составляющей. И к тому времени, как проклятие спадет, что останется от рода? Или, вернее, во что превратятся его потомки?

Впрочем, судьба Уизли — в руках самих Уизли. Уизли лишь послужили наглядным примером: что происходит с родом и его членами при грубом и прямом единомоментном нарушении родового кодекса или клятвы. Гонты же, как могло бы показаться на первый взгляд, поступали правильно: никогда не нарушали свой Кодекс напрямую, не допускали отступничества и вступали в браки исключительно с чистокровныхми ведьмами и волшебниками. Нередко Гонты заключали браки внутри семьи, между собой. В соответствующих идеях они воспитывали и своих детей: не просто превосходства чистокровных, но превосходства именно Гонтов как потомков Слизерина над всеми остальными волшебниками и ведьмами. Однако такое, казалось бы, строжайшее следование традициям чистокровных привело не к процветанию и возвышению рода Гонтов, а лишь к медленной, но его неуклоннй его гибели. Спустя время магия перестала справляться с поломками в крови из-за частых близкородственных браков, а имевшиеся в роду мелкие изначально проклятия только накапливались и усиливались из поколения в поколение.

Обуреваемые собственной гордыней, одержимые идеей собственного превосходства над прочими магами, непоколебимо уверенные в том, что мир им должен только потому, что они Гонты, они позволили всем прочим порокам взять над собой верх, передавая их потомкам в качестве “воспитания”. Постепенно Гонты стали все реже отдавать своих детей (особенно девочек) в Хогвартс и перестали поддерживать связи с другими волшебными семьями. Не преумножали достояние своего рода, но лишь сидели на нем, как дракон на злате, пока оно не превратилось в прах. Не осталось следа не только от их богатства и былого величия — стала слабеть их магия и, что хуже, ум. Так некогда великий род уже к XVIII веку имел стойкую репутацию безумцев, а к началу XX века опустился настолько, что лишился своего родового особняка и Источника Силы. Последние представители Гонтов, по слухам, жили в какой-то грязной и тесной лачуге, почти разучились говорить по-человечески и своим поведением напоминали более зверей, нежели людей, а свой главный смысл жизни — и одновременно развлечение — видели исключительно в том, чтобы нападать на магглов из ближайшей деревни.

Отдельно рассказала леди Берк о так называемых “предателях магии”: оные могли не вредить прямо своим родным, не нарушать клятв, однако их действия приводили к ущербу уже для магического сообщества в целом. А посему наказывала их не магия, а то самое сообщество в лице наиболее уважаемых своих членов. Предателя магии и весь его род до остатка на веки вечные посредством особого ритуала проклинали, изгоняли из магического мира и лишали силы, и ждала после этого предателей магии та же судьба, что и предателей крови. В ходе ритуала волшебники и ведьмы, его проводящие, призывают в свидетели магию и перечисляют грехи предателя — и это должны быть действительно неискупимые грехи, подчеркнула леди Берк, а не личные обиды и даже не кровная вражда, иначе магический откат ударит по самим заявителям. К неискупимым же грехам относились, например, выдача магглам целых магических поселений или множества магических семей, проживавших в разных поселениях; массовое истребление магического населения; выдача магглам или разрушение значимых для магов скрытых мест и строений — в частности, магических школ, таких как Хогвартс; принятие решений, законов и указов, ведущих к разложению и упадку магического сообщества, утрате магии и знаний.

Предатели магии, по словам леди Берк, встречались в истории магического мира намного реже, нежели предатели крови: и потому, что магия не карала таковых сама, но лишь по заявлению и свидетельству других магов; и потому, что историю, как известно, пишут победители. Легко осудить и казнить безродного выскочку, выдавшего магическую деревню магглам или вырезавшего несколько магических семей — их имена, слишком незначительные, теряются в исторических хрониках, покрываясь пылью забвения. Но мало кто способен выступить против сильнейших и влиятельнейших колдунов и ведьм, собравших вокруг себя приверженцев из наиболее влиятельных и уважаемых членов магического общества. Одолеть и, тем более, осудить подобных способны маги не просто сопоставимой силы и могущества, но имеющие за своей спиной не менее влиятельных и многочисленных сторонников. Так, победил небезызвестного Геллерта Гриндевальда Альбус Дамблдор — благодаря чему прославился — но судила Гриндевальда уже Международная Ассамблея магов, ибо свои бесчинства он творил по всей Европе и даже за ее пределами. Гриндевальда подвергли ритуалу и оставили проживать остаток жизни в замке Нурменгард, в котором он был отныне не хозяином, которому подчинялся каждый камень, но узником.

- Магия неразумна, — напомнила в очередной раз леди Берк. — Именно мы, волшебники и ведьмы, своими действиями, своей волей придаем магии те или иначе качества и свойства, усиливаем или ослабляем, определяем направленность. И Гонты… свою магию отравили — пожалуй, так сказать будет наиболее верно. Предательство Гонтов не проявлялось открыто: итоги его видны лишь много поколений спустя — и оттого оно еще более опасно, ибо уже Глава рода здесь предает своих потомков, настоящих и будущих, тем самым обрекая на гибель весь род. И Принсы, к сожалению, пошли именно по пути Гонтов, по пути безумия и разрушения, — подвела печальный итог леди Берк.

- Смотри, Эйлин. Ты видишь, как твой отец воспитывает твоего брата — наследника рода. Будь магия действительно разумной, она не допустила бы подобного, равно как и того, чтобы Главой или наследником рода стал недостойный маг. Твой брат мог бы убить тебя в прошлый Йоль — и не стал бы после этого предателем крови, ибо ты не наследница и не носила в себе наследника. Твой отец, не сомневаюсь, только обрадовался бы моей смерти — и даже если бы он убил меня лично, он тоже не стал бы предателем крови, несмотря на то, что я старшая родственница и Принс по крови. Ибо я давно Берк по браку и не регент рода Принс. Тем не менее, для магии рода Принс подобные деяния не прошли бы бесследно. Смерть одного из членов рода, особенно преждевременная и насильственная, равно как и изгнание, ослабляет магию рода. Смерть от руки родича — отравляет магию рода. Магия же, пусть и неразумна, но именно жизнь для нее — естественное состояние. Жизнь, а не тлен. И для тебя, Эйлин, единственный путь избежать погибели до того, как род окончательно прервется — это добровольно из него выйти и стать свободной ведьмой.

На некоторое время воцарилось тягостное молчание. Эйлин первая его нарушила, спросив:

- Но ведь у вас был еще один брат, тетя Уна. Что стало с ним?

- Эмилий Август? — леди Берк невесело усмехнулась. — Из него вышел бы, возможно, лучший хозяин и Глава рода, чем из Септимуса Приска. Но Эмилий был, к сожалению, младший сын — младше почти на одиннадцать лет. К тому времени, как Эмилий поступил в Хогвартс, Септимус уже успел жениться на своей троюродной сестре Лорне Ферманции Принс, объединив тем самым старшую и младшую ветви, и породить наследника, а потому ни о каком соперничестве между братьями не могло быть речи, даже если бы оное было допустимо Кодексом. В семьях достаточно влиятельных и богатых младшему сыну после совершеннолетия или женитьбы могут выделить небольшое поместье, определить на ответственную должность в семейном предприятии или в Министерстве магии — при наличии связей. Но Принсы к тому времени уже давно утратили большую часть своего влияния и богатства — и продолжали терять. Если твой дед Септимус смог вслед за своим отцом и твоим прадедом Квинтом Северусом смог унаследовать место в Визенгамоте, то твой отец Октавиус — уже нет.⁽²³⁾ Поэтому Эмилий получил лучшее, на что мог бы рассчитывать как младший сын: свою долю в наследстве — надо заметить, не слишком большую — и право устраивать жизнь по своему усмотрению с главным условием: не нарушать Кодекс и не позорить род. Не могу сказать, что мы были близки с Эмилием: все-таки разница пять лет в возрасте имеет огромное значение в юности — но пока мы жили в одном доме, отношения между нами оставались доброжелательные и теплые, как то положено между братьями и сестрами. Но к тому времени, как Эмилий окончил Хогвартс, и мы могли бы общаться уже на равных, я была уже замужем за Уилфридом Берком и родила своего первенца — Уильяма. Тогда наши пути с Эмилием окончательно разошлись. Последнее, что я о нем знаю — что он уехал в Ирландию и счастливо женился там. У него должны быть уже давно взрослые дети и внуки — примерно твоего возраста, Эйлин.

* * *

Приближались Рождественские каникулы. Абраксас Малфой хвастался, что декан пригласил его на вечеринку “Клуба слизней”, куда должны были прийти выпускники прошлых лет, уже добившиеся успеха. Состоявшие в клубе старшекурсники собирались пойти на вечеринку с парами: в общей гостиной Слизерина среди девушек то и дело возникали разговоры — вначале о том, кто, кого и когда пригласил, а затем о цветах и фасонах мантий, тканях, украшениях и прическах.

Абраксас Малфой еще не был помолвлен, и любая из девочек с первого по пятый курс могла бы стать его невестой, но он не торопился делать свой выбор. Девочки же смотрели на него с интересом — Абраксас был чудо, как хорош собой — но, казалось Эйлин, так смотрят не на самого прекрасного в мире юношу, которому желают понравиться всем своим существом, а, например, на интересную безделушку в магазине. Такую потрогают, повертят в руках, осмотрят со всех сторон и положат обратно на прилавок, решив, что не очень-то она и нужна — Эйлин и сама так делала нередко ради удовольствия, посещая вместе с подругами лавки в Хогсмиде.

Или на статую Брана Балдуина во дворе перед Часовой башней.⁽²⁴⁾ По слухам, это был невероятно талантливый студент и самый молодой преподаватель в истории Хогватса, живший в XVIII веке и трагически погибший в возрасте 21 года. Говорили, что он ценой своей жизни спас учеников не то от нашествия гоблинов, пробравшихся в замок тайными ходами, не то от некоего страшного чудовища, которое вдруг завелось то ли в подземельях замка, то ли в Черном озере, то ли в Запретном лесу. Красавец и герой, бесспорно, но только каменный и мертвый: любоваться им можно, но не замуж за него идти. Это только в сказках окаменевший герой возвращался обратно к жизни благодаря поцелую любви и самопожертвованию юной девы.

Эйлин могла только мечтать, что прекрасный Абраксас Малфой обратит на нее свое внимание. А потому, когда однажды он сам подошел к ней и сказал: “Пойдешь со мной на вечеринку к Слагги” — не спрашивая даже, но утверждая как нечто само собой разумеющееся, она смогла только еле слышно прошептать в ответ: “Да” — настолько сильно трепетало ее сердце и было тесно в груди. Позже Эйлин вспомнила, что по правилам этикета Абраксас должен был вначале спросить ее согласия, а перед этим еще и церемонно поклониться — но разве это имело значение, когда Абраксас обратил свой взор именно на нее, Эйлин Принс? Именно ее выбрал из двух десятков других девушек, среди которых встречались настоящие красавицы — например, Каллиопа Гринграсс?

Подруги, однако, к вящей досаде Эйлин, ее радостного настроения отнюдь не разделяли. Так, Ивонна Розье, расспросив Эйлин о том, как именно Малфой пригласил ее на вечеринку к Слагхорну, сказала осуждающе и строго, что Малфой тем самым показал, что совсем не уважает Эйлин: ни как отдельную личность, ни как волшебницу из рода Принс. И что Эйлин своей несдержанностью и, как следствие, столь быстрым и легким своим согласием на столь небрежное обращение показала, что не уважает, в первую очередь, сама себя; что позволяет себя использовать; что готова бросить свою честь и достоинство к ногам любого мужчины, лишь поманившего ее пальцем.

Белинда МакМиллан, собиравшая всевозможные слухи и сплетни, поделилась новостями о том, что Малфою родители уже подыскали невесту. “Это кто-то из ваших, — сказала она, — со второго или третьего курса”. Подробностей Белинда узнать еще не успела, только слышала о том, что то ли невеста не понравилась жениху, то ли жених невесте, поэтому помолвка до сих пор не состоялась. Но это не имело никакого значения, если семьи уже обо всем договорились: просто выберут такую форму помолвки и брака, где чувства жениха и невесты не будут важны для подтверждения.

За Белиндой снова подхватила Ивонна: если Малфой и впрямь не поладил с выбранной для него невестой, то у него вполне могло возникнуть желание позлить родителей или саму невесту, но так, чтобы формально придраться было не к чему. Например, пойти на вечеринку к Слагхорну с девушкой из старинного чистокровного рода, но которую он ни в коем случае не стал бы рассматривать как свою невесту. Потому что, во-первых, она не соответствует малфоевским представлениям о красоте; во-вторых, ее семья давно утратила свое богатство и влияние и не сможет принести никаких выгод Малфоям; наконец, в-третьих, отец девушки за последние годы создал себе репутацию посмешища и самодура. И даже если с выбранной родителями невестой Абраксас Малфой так и не обручится, на Эйлин Принс он все равно не женится — по указанным выше причинам. Эйлин Принц он просто использует, чтобы потешить свое мужское самолюбие — потому что она еще на первом курсе показала, что готова ловить каждый его вздох, каждый взгляд. А недавно показала снова, что с тех пор ничуть не повзрослела, не поумнела и не научилась себя уважать.

В тот день Эйлин едва не поссорилась со своими подругами. Она искренне не понимала, почему они обе так резко настроены против Абраксаса. Ведь он такой красавец… а какой волнующий у него голос! Разве может юноша столь совершенной наружности быть порочен? Белинда, верно, ошиблась и перепутала с кем-то: не может быть у Абраксаса невесты — иначе он ту самую невесту позвал бы с собой на вечеринку к декану, а не ее, Эйлин Принс!

Когда до вечеринки у Слагхорна оставалось три дня, Белинда поделилась новой порцией слухов, что ей удалось узнать. Невесту Абраксаса Малфоя звали Феба Яксли: она училась в Слизерине на третьем курсе, пепельная блондинка. Первоначально Малфою прочили в невесты старшую сестру Фебы, Поликсену, с которой они вместе сейчас старосты. И не поладил Малфой именно с Поликсеной. Тогда обе семьи решили, что со свадьбой можно подождать пару лет, что так даже лучше, если жених будет немного старше невесты; к тому же, Феба, в отличие от старшей сестры, более хозяйственна, скромна и послушна. Поликсену же пытались обручить потом с Торквилом Ноттом, но тот сам успел сговориться с Эльфридой Селвин, хотя официального объявления о помолвке их семьи пока не давали.

Под конец Белинда даже шутливо возмутилась: кто из них — она или Эйлин — учится в Слизерине? Почему она, Белинда, у себя в Хаффлпаффе знает то, что Эйлин не замечает буквально у себя под носом? И вспомнила, что слышала еще о пари: вроде заключил его Малфой, но о подробности — о чем это пари, на что и с кем спорили — Белинде узнать не удалось.

Ивонна же от себя заметила, что идти даже на такой неофициальный прием, как вечеринка “Клуба Слизней”, с чужим женихом со стороны Эйлин весьма неосмотрительно. Пусть лорд Принс своей жадностью и самодурством изрядно испортил репутацию семье, но у Эйлин есть своя личная репутация, свои честь и достоинство — их необходимо беречь. А потому, пока есть возможность, следует публично — хотя бы при своих одноклассниках в общей гостиной Слизерина — отказаться идти на вечеринку к профессору Слагхорну с Малфоем. А затем так же публично принести извинения Фебе Яксли, честно признавшись в своем незнании. Да, гордость при этом пострадает, зато сохранится достоинство — что должно быть для любого чистокровного волшебника или ведьмы дороже всего. А мир, к сожалению, устроен таким образом, что именно женщинам и, особенно, юным девушкам потеря репутации обходится намного тяжелее — часто настолько, что даже из-за одного необдуманного проступка невозможно потом оправиться и восстановить свое доброе имя. Малфой первый повел себя недостойно — и не стоило ему потакать, не нужно за ним дальше слепо шагать в пропасть. Пусть он дальше сам оправдывается и сам отвечает за свое поведение перед своей невестой, своими и ее родителями.

Эйлин внимательно выслушала своих подруг, но не могла им поверить. Почему они наговаривают на красавца Абраксаса?! Эйлин не могла бы даже сказать, что подруги ей завидуют: обе уже помолвлены, и у Ивонны жених уже совсем взрослый — летом Хогвартс окончил с отличием. Нет, им просто не нравится Абраксас Малфой — и все!

Эйлин так долго ждала, так мечтала — еще с первого курса, что однажды Абраксас Малфой обратит на нее свое внимание! Ради него она так старалась заслужить одобрение декана и попасть в “Клуб слизней”, чтобы иметь лишнюю возможность находиться рядом! Отказаться от мечты, когда до нее осталось всего полшага? Никогда!

Пользуясь нечастыми минутами уединения, Эйлин доставала из шкафа и любовалась парадной мантией, которую сшила себе летом под руководством тети Уны. Она могла только мечтать, только надеяться… и наконец-то! Основной слой — атлас благородного изумрудного цвета, покрытый сверху черным паутинным кружевом, и подкладка из серебристо-серого шелка. Серебряная кайма вьется по краю длинных, расширяющихся к низу рукавов и подолу. Черный, изумрудный, серебряный — цвета рода Принс… и цвета Слизерина!..

Пока она юная девушка, мантия должна быть закрытой, запахнутой наглухо — лишь ямку у основания шеи видно в просвет жесткого стоячего воротничка. Позже, когда она достигнет совершеннолетия и будет считаться уже взрослой девушкой, можно будет позволить себе мантию с неглубоким вырезом, открывающими ключицы: в таком вырезе будет очень красиво смотреться жемчужное ожерелье или кулон на цепочке. От матери в наследство Эйлин достались дорогие, изысканные украшения, но носить такие пока рано, а потому она надевает свои девичьи украшения, подаренные тетей Уной. Небольшая брошка в виде соцветия лунного вереска из черненого серебра с очень маленькими белыми жемчужинами в пазухах. Аккуратные серебряные сережки-гвоздики в виде маленьких цветков с миниатюрными изумрудными лепестками и костяной гребень с узорным навершием.

Эйлин уже не в первый рассматривала свое отражение в большом ростовом зеркале в их общей с Буллстроуд спальне. Эйлин знала, что некрасива — но до чего же она сама себе нравилась в сшитой своими руками изумрудно-зеленой мантии и подаренных тетей Уной украшениях! Изумрудный атлас, покрытый черным кружевом, красиво оттенял ее кожу, делая ее аристократически бледной, но не придавая болезненного вида, что было бы неизбежно со всеми остальными цветами: белым, слоновой кости, кофейным, оливковым, лиловым. Черные глаза и брови ярко выделялись на бледном узком лице — ах, если бы только губы были чуть более алыми!.. Длинные черные волосы, уложенные надо лбом полумесяцем в виде двух утолщающихся валиков, были собраны у висков и свернуты на затылке в ракушку, закрепленные гребнем — такая прическа вынуждала держать голову высоко и смотреть прямо и даже несколько надменно.

Разглядывая себя в зеркале, Эйлин ощущала себя самой настоящей леди, коей никогда не чувствовала себя, даже несмотря на рождение в знатной и древней чистокровной семье. И тут Ивонна предлагает ей отказаться от минуты собственного триумфа? От мечты, которую она тщательно лелеяла с самого первого курса? И ради кого? Какой-то бледной моли?! Эйлин не была знакома с Фебой Яксли лично, но, уже зная, что это младшая сестра их старосты Поликсены, быстро поняла, о ком шла речь и очень удивилась: как это почти привидение могут вообще прочить кому-то в невесты? Да она, Эйлин Принс, в сотню раз красивее! Умрет младшая Яксли — и никто не заметит разницы, разве что в одной из уборных для девочек станет одним привидением больше.

20 декабря 1947 г.

Сегодня самый счастливый день в моей жизни! Сегодня сбудется моя мечта! Ведь я иду на вечер к профессору Слагхорну с сами Абраксамом Малфоем! Тем, кого я уже давно люблю. Да благословит меня в сей вечер волшебница Моргана из туманных далей!

21 декабря 1947 г.

Уже завтра начнутся Рождественские каникулы, и “Хогвартс-экспресс” отвезет нас… не домой, конечно, а всего лишь в Лондон. Я же пытаюсь упорядочить свою память, собрать осколки воспоминаний воедино и понять… что и когда пошло не так? Ведь вчера должен был случиться лучший, самый счастливый день в моей жизни! И вначале мне действительно так казалось…

И все же я попытаюсь описать все события по порядку — что помню сама и что знаю только с чужих слов.

Абраксас встретил меня в общей гостиной в половине седьмого. Мы поприветствовали друг друга, и он посмотрел на меня так, что я сразу же почувствовала себя неловко, и моя изумрудная мантия в черном кружеве, которой я так гордилась, не казалась мне больше такой красивой, как прежде. Ведь Абраксас пригласил меня на вечер к Слагхорну (о, Моргана!) еще в прошлую пятницу, и с тех пор мы не сказали даже пары слов друг другу. Я так хотела надеть свою любимую изумрудную мантию с черным кружевом, настолько в ней нравилась самой себе, что даже не догадалась спросить у Абраксаса, в чем он собирается пойти на вечер к декану, чтобы подобрать свою мантию в тон к его. Я поступила неосмотрительно и глупо!

О, Абраксас был великолепен! Его жемчужные пряди переливались белым золотом в блеске факелов! Его серебристо-серая мантия подчеркивала его великолепную осанку и так подходила к его светло-серым глазам! А насколько идеален и горделив его профиль! Абраксас был идеален в своей холодной, зимней гармонии! А я выглядела, как сорока, по недоразумению оказавшаяся подле лебедя! Или… возле павлина! Да, я слышала, что в имении Малфоев обитают белые павлины.

Абраксас отнесся ко мне снисходительно и не стал выговаривать за неподобающий внешний вид. После приветствия он мне вообще ни слова больше не сказал, лишь подал руку, и мы пошли к профессору Слагхорну.

Когда мы пришли к декану, у него в гостиной собралось уже немало волшебников и ведьм. Разговаривали, смеялись, играла музыка, несколько пар танцевали внутри колоннады посреди комнаты. Вдоль стен стояли столики с закусками и прохладительными напитками, услужливые эльфы сновали посреди гостей с подносами. В лицо я узнала лишь некоторых — кто учился на шестом и седьмом курсах Слизерина, кого я видела в общей гостиной. Нас поприветствовал декан: Абраксаса он был рад видеть, но меня… как будто он не ожидал меня увидеть вовсе, и мое присутствие было ему крайне неприятно. Наконец, декан сделал вид, будто не заметил меня вовсе!

Абраксас повел меня дальше в гостиную, приветствовал знакомых, но меня ни с кем не знакомил и никому не представлял. Наверное, это с непривычки: в Морканте не принимали гостей еще с похорон моей матери, к родственникам и подругам отец меня тоже не отпускал, поэтому я никогда не была не только на званых приемах, но на и таких “вечерах для друзей”, как сейчас. Я знаю, я не должна была так чувствовать себя рядом с Абраксамом. Он держал меня под руку, но я чувствовала себя потерянной и одинокой. Мне до сих пор за это стыдно. А еще мне казалось, что все эти волшебники и ведьмы, знакомые Абраксаса Малфоя и профессора Слагхорна, смотрели на меня… как на какое-то недоразумение. Как… вероятно, если бы я была живым пособием для урока трансфигурации или защитной магии, и меня вдруг выпустили из клетки и прогуляли по классу на поводке.

Я ожидала… не знаю чего именно. Быть может, все-таки, что Абраксас со мной потанцует, поговорит, расскажет что-нибудь остроумное и интересное, скажет, что именно ему во мне понравилось, и даже признается в любви. Я надеялась, что этот вечер станет самым счастливым в моей жизни!.. Но прошло не более часа, даже меньше, а я уже чувствовала себя невыносимо запутавшейся и подавленной. Я не понимала, ни что я делала на этом вечере, в окружении совершенно незнакомых мне волшебников и ведьм, которые смотрели на меня, как на пустое место, ни почему Абраксас вообще позвал меня с собой и таскал за собой, как дамский ручной сундук.

Я уже подумывала о том, чтобы тихо уйти. Надо было только дождаться, когда Абраксас чуть ослабит руку или, еще лучше, отпустит меня, и тогда я могла бы уйти. Я была уверена, что мой уход никто бы не заметил. Подумать только! Я, еще днем ранее мечтавшая, как проведу незабываемый счастливый вечер в обществе Абраксаса Малфоя, сама же стремилась от него сбежать! Да, именно сбежать! Наконец, Абраксас отпустил меня, и я уже продвигалась к выходу, как неожиданно меня окликнул голос, который я совершенно не ожидала там услышать.

Ивонна Розье пришла на вечер к Слагхорну вместе со своим женихом Уолтером Селвином, приглашенным в свое время в “Клуб Слизней”. Ивонна нас представила друг другу, и ее жених оказался первым посторонним человеком здесь, кто со мной заговорил, кто сделал мне комплимент, что я не надеялась уже услышать. Он сказал, что мне очень идет моя изумрудно-зеленая мантия, и похвалил мой талант рукодельницы, когда я сказала, что сама ее шила, упомянув, естественно, леди Берк как мою наставницу. Селвин сказал, что леди Берк делает для меня больше, чем кто-либо, и я согласилась, что очень многим ей обязана. Было похоже, что в светском обществе всем было давно известно, что леди Берк принимает во мне огромное участие

Еще Селвин сказал, что мы с Ивонной оделись сегодня в цвета наших Домов в Хогвартсе. Мне показалось, он находил это очень милым и символичным. Да, на Ивонне была шелковая мантия лазорево-сиреневого цвета с редкими золотыми блестками, оттого еще более напоминавшая небо в вечерних сумерках, и изящная брошка в виде белой розы из золота и жемчуга, а в кудрявых ее волосах виднелся изящный позолоченный гребень. Ивонна и Селвин выглядели очень красивой и гармоничной парой. На нем была мантия сиреневого цвета, как небо в утренних сумерках, и сам он был красив, высок и статен, с темно-каштановыми волосами и выразительными, четко очерченными бровями. И ведь мне когда-то раньше нравился именно такой тип внешности у юношей — до того, как я увидела Абраксаса Малфоя…

Я была очень рада увидеть Ивонну с ее женихом и, чтобы поддержать беседу, сказала очевидное: что он уже окончил Хогвартс. Селвин, конечно же, согласился и рассказал в ответ, что продолжает обучаться магическим искусствам у разных мастеров и ученых магов, но, прежде всего, он никогда не упустит возможность лишний раз повидаться со своей невестой. На этих словах Селвин поцеловал Ивонне руку, посмотрев на нее с нежностью, но будто сообщая взглядом нечто большее, а Ивонна счастливо улыбнулась в ответ. Я же, наблюдая за их счастьем, могла только про себя гадать: посмотрит ли кто-нибудь однажды так на меня? Посмотрит ли так на меня когда-нибудь Абраксас?

Я не заметила, как к нам подошел декан — а ведь он очень крупный мужчина. Заметив, что “два юных создания могут пока пообщаться друг с другом”, профессор Слагхорн увел жениха Ивонны к группе стоявших поодаль молодых волшебников. Мы с Ивонной взяли по бокалу лимонада, и Ивонна, обведя взглядом собравшихся, мне сказала:

- Уолтер не очень любит эти сборища и пришел сюда только из-за меня, а я пришла ради него. Уолтер очень занят по учебе, и у нас очень мало возможностей, чтобы видеться. На свидание со мной в Хогсмиде наставники его точно не отпустят, — усмехнулась недовольно. — Но пройдет два с половиной года, я окончу Хогвартс, мы с Уолтером поженимся и будем жить вместе. Тогда все будет по-другому…

Я не придумала ничего лучше, кроме как кивнуть в ответ. И все-таки мне стало легче и оттого, что я встретила здесь Ивонну, и оттого, что, оказывается, не мне одной здесь не нравилось. Ивонна тем временем заговорила совсем о другом, не очень для меня приятном.

- Ты все-таки пришла сюда с Малфоем… — она не спрашивала, утверждала.

Я снова кивнула. Я знала, что Абраксас не нравился Ивонне, но все же надеялась, что сейчас она обойдется без своих нравоучений.

- Будь осторожна, Эйлин, — понизив голос, предупредила меня Ивонна. — Помни, что говорила Белинда о пари. Ничего не бери у него из рук, не ешь и не пей. Здесь… вечеринка для взрослых… со своими правилами… — добавила она неопределенно. — И если за мою честь ручается Уолтер, мой жених, то блюсти твою нравственность здесь никто не будет. Уж точно не ваш декан. И, тем более, не Малфой. Мы с Уолтером не собирались здесь задерживаться: еще раз потанцуем, если ему удастся быстро освободиться из меда вашего декана, и пойдем отсюда. И тебе будет лучше пойти с нами: мы проводим тебя до вашей общей гостиной. И помни: ничего не бери у Малфоя из рук, не ешь и не пей…

Я вновь кивнула. Я действительно была бы не против уйти. И, наверное, мне тогда же и следовало покинуть вечеринку, никого не дожидаясь. Но вместо этого мы еще немного поговорили с Ивонной о ничего не значащих мелочах, потом вернулся Селвин, и они ушли с Ивонной танцевать. Я снова почувствовала себя заброшенной и одинокой, будто мне не место на этом празднике чужого веселья…

Я не заметила, когда ко мне подошел Абраксас. В руках он держал два бокала с желтым игристым напитком. Он сказал:

- Нехорошо убегать, Эйлин…

Я взрогнула и пробежалась невидящим взором по фигурам людей в зале. Никогда бы не подумала, что рядом с Абраксасом мне окажется так… тревожно?

- Я… тут… тут так много людей, так легко потеряться… — не смогла я придумать ничего лучше в оправдание.

Абраксас лишь на полгода старше меня, но отчего-то рядом с ним я почувствовала себя маленькой девочкой, которую старший брат отчитывает за какой-нибудь мелкий проступок или страх перед пикси, бундимунами и пауками.

- Я принес тебе напиток, Эйлин… — Абраксас вложил мне в руку один из бокалов.

Ивонна предупреждала меня ничего не брать у Абраксаса, не пить. Я украдкой осмотрела гостей в зале, но почему-то не увидела среди них ни Ивонны, ни ее жениха.

- Я позаботился о тебе, Эйлин. Теперь ты сделай приятное мне, — настаивал Абраксас.

Он с силой, до боли сжал мои пальцы на бокале, так что не смола бы выронить его даже случайно. Наверное, если бы я увидела рядом Ивонну, я бы не послушала Абраксаса, но он смотрел мне прямо в глаза, и я не могла оскорбить его своим недоверием. Действительно, разве так трудно мне ему угодить? Так трудно сделать приятное? Ведь я сама этого хотела еще совсем недавно.

Я сделала несколько маленьких глотков. Этот напиток был не похож ни на лимонад, который мы с Ивонной уже пили здесь, ни на сливочное пиво, которое мы покупали в Хогсмиде. Пряно-сладкий, с терпким послевкусием — я даже не смогла полностью осушить бокал: настолько быстро у меня зашумело в голове, а все мысли, напротив, замедлились. Я будто провалилась в полусон и не до конца воспринимала реальность вокруг.

Абраксас повел меня на танец, и я послушно пошла за ним. Это был незнакомый мне танец, мы не разучивали его на наших занятиях. Абраксас вел меня, прижимая к себе близко-близко, как было невозможно даже в вальсе, который допустимо танцевать лишь с супругами, нареченными, близкими родственниками и почетными гостями. Но в тот момент мне было почему-то все равно — весь мой мир, все мое существование были сосредоточены на Абраксасе, который смотрел мне в глаза.

Потом Абраксас куда-то меня повел — я все хуже понимала происходящее и оттого помню последние события того вечера лишь урывками. Мы прошли мимо каких-то людей, обошли колонну и оказались в каком-то пространстве, отгороженном занавесками. Музыка и смех слышались где-то позади. Абраксас что-то говорил, стоя совсем близко ко мне, и его горячее дыхание опаляло мне лицо и шею. Не помню, что именно он мне говорил, но помню, что отвечала: “Да”, помню жар во всем теле.

Абраксас поцеловал меня — это должно было стать самым счастливым, самым желанным в моей жизни, но вместо этого запомнила почему-то лишь унижение и боль. Мои губы до сих пор болят, и, стыдно признаться, не только губы. Я чувствую себя грязной везде, где Абраксас касался меня своими руками и губами. Почему так? Почему?!

Последнее, что помню, как свет для меня померк. Пришла в себя я лишь сегодня поздно утром, когда завтрак уже закончился. Мантии на мне уже не было, только нижнее платье и нательная сорочка. Голова гудела, как колокола в наших замковых башнях, хотелось пить — простой и чистой воды — и одновременно прочистить желудок. Но, что хуже всего, я чувствовала, будто искупалась в нечистотах, и ощущение это не прошло до конца даже после того, как я почти целый час стояла под горячим душем и тщательно терла себя мочалкой. Буллстроуд смотрела на меня со смесью презрения и злорадства. Взгляды других одноклассников, когда я решилась выйти в общую гостиную, были не лучше. Будто все знали какую-то грязную, постыдную тайну обо мне. Тайну, которую не знала я сама, но которая превращала меня в изгоя, прокаженную. Абраксас же, напротив, пребывал в прекрасном настроении, и никто его не сторонился.

За обедом Ивонна знаками показала мне, что нам надо поговорить. Мы уединились в одной из пустых гостиных в восточном крыле замка, недалеко от Большого зала. Само собой, к нам присоединилась Белинда, которая была в курсе всех последних слухов и еще вчера знала, что я пошла с Абраксасом на вечеринку к декану. Ивонна поведала мне о том, что выпало из моей памяти. Малфоя вовремя отвлекли, не позволив ему “совершить непоправимое”. Я же, по словам Ивонны, хотя “почти не пострадала”, была совершенно не способна даже прямо стоять — не то что сама идти — и связно говорить. Жених Ивонны донес меня на руках до общей гостиной Слизерина, Ивонна прикрывала. Нас никто не заметил: ни смотритель, ни дежурные учителя, ни другие ученики.

Хорошо, что мы бывали ранее друг у друга в общежитиях и что паролей существует ограниченное количество: Селвин, окончивший Слизерин, подобрал-таки подходящий. От входа же в женское общежитие и до спальни Ивонна была вынуждена тащить меня на себе, чем была особенно недовольна. Впрочем, Ивонна с самого начала смотрела на меня с укоризной — как смотрела иногда леди Берк, когда я не оправдывала ее ожиданий, ее доверия. Закончила Ивонна словами, что никакие артефакты не заменят собственный ум и сознательность; что в следующий раз добрых друзей и просто неравнодушных людей может не оказаться рядом, а до совершеннолетия мне осталось лишь немногим более года.

Белинда, похоже, решила меня пощадить и не стала пересказывать слухи, которые ходили обо мне в Хогвартсе в связи с вечеринкой у профессора Слагхорна. Зато рассказала о Малфое — будто бы он хвастался, что выиграл пари, но были те, кто сомневались или считали, что Малфой выполнил не все условия.

Я пишу эти строки и думаю… Моя репутация уничтожена, в глазах подруг я тоже потеряла уважение — потому что глупая, так и не возрослевшая с первого курса, потому что сама же испортила себе жизнь. Я перечитываю эти строки, свои воспоминания, которые записала чернилами на бумаге… на душе тоскливо и муторно. Я любила Абраксаса — даже боготворила — но он лишь растоптал мои чувства, а я позволила. Права была Ивонна: я дура, хотя она не говорила этого вслух. Но, что хуже всего, несмотря на предательство, мои чувства не умерли, и я по-прежнему люблю Абраксаса, по-прежнему желаю, чтобы он посмотрел на меня и поцеловал — но не грубо, как в первый раз, а нежно и страстно. Моя любовь — с привкусом горечи.

* * *

Северус с силой бросил дневник на пол, чтобы не сжечь, и принялся мерить подвальную лабораторию быстрыми шагами. Затем подошел к раковине, по-маггловски набрал из-под крана стакан воды и вылил себе на голову. Глубоко вдохнул и выдохнул. Первый гнев прошел, и уже ничто не мешало мужчине вновь рассуждать адекватно и здраво.

Северус мысленно похвалил себя, что еще раньше додумался разделить у себя в голове образ матери и образ Эйлин из дневника. Ох, как ему хотелось наорать — не меньше, чем на Поттера — на глупую девчонку, которая упорно продолжала жить иллюзиями, не желая смотреть в глаза объективной реальности! И ведь у этой Эйлин было если не все, то многе из того, о чем Северус в юности мог только мечтать!

Не повезло с отцом и братом — зато была мудрая наставница — двоюродная бабка. Были хорошие школьные подруги, которым ее судьба была не безразлична, которые действительно желали Эйлин добра, помогали дельными советами и выручали по мере своих возможностей и сил. Пусть род Принс утратил к тому времени большую часть влияния и богатства, но Эйлин училась в Хогвартсе среди равных, и никто не попрекал ее недостаточно чистокровным происхождением и нищетой. Ей не приходилось заслуживать расположения более сильных “друзей”, не приходилось думать о том, на чем можно сэкономить и где взять деньги на оплату последних годов обучения в Хогвартсе. Не приходилось терпеть насмешки из-за мешковатых поношенных мантий, призванных скрыть отсутствие под ними прочей одежды, или старых потрепанных учебников.

Северус даже недолго порадовался за Эйлин, когда к четвертому курсу она перестала, наконец, плыть по течению и лениться, втянулась в учебу и взялась за ум — ведь у нее были способности. Сочувствовал ее тяжелому положению в родной семье, где она была вынуждена терпеть издевки отца и брата, где постоянно чувствовала себя в опасности. И в то же время испытывал глубочавшее презрение и неприязнь к глупой девчонке, мелочной и завистливой, склонной к злорадству, но готовой броситься с головой в омут под названием “любовь”, несмотря на мудрые наставления двоюродной бабки и все предупрежедения умных и верных подруг — чтобы потом страдать.

Эйлин Принс сама придумала любовь к Абраксасу Малфою — которому была глубоко безразлична и который лишь намеревался самоутвердиться за ее счет — и сама же в эту любовь поверила. Но, что много хуже, Эйлин заболела этой “любовью” на всю жизнь и много позже, когда она стала уже матерью Северуса Снейпа, она искренне и горячо одобряла его знакомство с Люциусом, сыном Абраксаса Малфоя, призывала во всем того Малфоя слушаться и не раз мечтала вслух, что в иных обстоятельствах, если бы жизнь сложилась лучше, то Северус и Люциус родились бы братьями.

Впервые Северус задумался о том, что словосочетание “вечная любовь” только звучит красиво, но, если смотреть со стороны, есть в этом что-то нездоровое и даже извращенное — особенно когда эта “любовь” придуманная, лишающая человека разума и заставляющая страдать. Эйлин считала Абраксаса Малфоя воплощением совершенства, однако даже не пыталась заглянуть за красивый, идеальный с ее точки зрения фасад, не прислушивалась к собственным ощущениям — что ей рядом с ним неловко, тревожно и даже страшно. Потому что это значило признать ошибочность своих идеалов и чуств, признать, что прежде жила самообманом — чего Эйлин не могла и, вероятно, не хотела допустить в своей гордыне. И Северус в полной мере впитал в себя эту черту от своей матери.

Другое, о чем подумал зельвар, было: а знал ли Люциус? Было ли в его истинном отношении к “нищему полукровке Снейпу”, о котором тот узнал совсем недавно, еще и глубоко личное презрение, помноженное на личное самодовольство? Нечто вроде: “Мой отец имел твою мать, но она оказалась насколько шлюхой, что легла потом под маггла!”

Нет, о некоторых вещах лучше не знать! Северус, сжал челюсти, помотав головой: даже думать о таком было противно! Намного важнее было то, что еще каких-то полчаса назад он даже не подозревал, что в роду Малфоев могли иметься способности к ментальной магии. Не то чтобы о подобном было принято говорить открыто, но ни за Люциусом, ни, тем более, за Драко Северус не замечал никаких способностей к менталистике.

Люциус умел располагать к себе без всякой магии, используя, в зависимости от ситуации, лесть, имя и деньги семьи, давя авторитетом там, где считал это возможным. Драко же и вовсе рос избалованным, капризным ребенком, который привык, что все ему должно доставаться даром, без малейших усилий с его стороны — потому что отец для него разве что с неба луну достать не пытался. Неужели Абраксас оказался самородком, который, однако, не передал потомкам свои способности в явном виде, предпочитая их использовать лишь для того, чтобы морочить головы доверчивым и глупым девчонкам?

* * *

В тот год леди Берк осталась на Йоль в Морканте — Эйлин понимала, почему. Отец и брат ничего не знали, иначе не вели бы себя по отношению к дочери и сестре столь естественно-равнодушно, не смотрели бы, как на пустое место: когда рядом была леди Берк, Эйлин сразу же переставала быть удобной мишенью для издевок и всевозможных “шалостей”. Вот только сама леди Берк смотрела на внучатую племянницу холодно и строго. Эйлин делалось не по себе от молчаливого, осуждающего взгляда двоюродной бабки как бы говорившего: “Ты меня разочаровала!”, “Ты недостойна любви!”

И позже леди Берк действительно высказала внучатой племяннице, что очень… очень ею недовольна. Что пятнадцать лет — это возраст, когда уже пора научиться осознанности и ответственности за свое поведение и принимаемые решения: Эйлин уже год, как могла быть официально помолвлена; через полгода ей сдавать СОВ; а еще менее чем через полтора года она станет совершеннолетней. Но что в действительности? Эйлин Регана, волшебница из древнего рода Принс, напрочь забыла о чести, достоинстве и самоуважении, раз пошла на вечеринку к декану с наследником Малфоев — уже сговоренным, о чем ее предупреждали ранее. Пошла с Малфоем, от отношений с которым ее предостерегали еще с первого курса — и, если бы не удачное стечение обстоятельств, то окончательно бы опозорилась!

Эйлин никогда еще не было так тяжело на душе, так обидно и горько. Не то чтобы тетя Уна никогда не укоряла ее прежде — было, и не раз — но именно сейчас наставница в ней по-настоящему разочаровалась, разглядев вдруг то, что Эйлин до недавнего времени благополучно скрывала. Но разве это преступление — любить, пусть даже невзаимно? Тетя Уна говорила, что у них в браке с мужем было взаимное уважение, но не было любви, о которой пишут в романах. Может ли тетя Уна понять? Абраксас… стоит встретиться с ним глазами — и невозможно отвести взгляд, не слушать его чарующий голос, не сделать того, о чем он говорит…

Эйлин не сразу поняла, что произнесла вслух последне слова, но леди Берк они заставили насторожиться и на время отложить свой гнев. “Однажды предок нынешних Малфоев женился на вейле ради увеличения магической силы и прочих даров…” — припомнила леди старую молву. Доподлинно не известно, правда то или нет, ибо браки с нелюдями не одобрялись в магическом сообществе, но все знали, вейлы рожали от человеческих мужчин только девочек — а ведь когда-то у Малфоев было в каждом поколении детей немногим меньше, чем у Уизли. Наследие в роду Малфоев — в отличие от Принсов и Блэков⁽²⁵⁾ — передавалось исключительно по мужской линии, и чтобы получить сына, тот предок провел особый ритуал. Говорят, после того (в том числе, стараниями матери той вейлы) на род Малфоев пало проклятие одного ребенка.

К подобному ритуалу, была уверена леди Берк, Малфои вынуждены прибегать каждый раз, из поколения в поколение, чтобы получить себе сына и наследника, тем самым лишь усиливая свое проклятие. Ибо ритуалы, нарушающие естественное равновесие, никогда не проходят бесследно, и магия берет слишком большую плату за их исполнение. Рано или поздно род Малфоев исчезнет, не выдержав очередного магического отката. Разве Эйлин настолько безумна, чтобы доброй волей обречь на подобное своих будущих детей? Более того, всех своих возможных потомков?

Эйлин молчала. О давнем проклятии одного ребенка, постигшем род Малфоев, она, конечно же, слышала не раз — прежде всего, от своей подруги-сплетницы Белинды — но не придавала тем слухам большого значения. Малодетность в то время уже не считалась явлением неестественным, уникальным в магическом мире: по одному-двое детей было во многих волшебных семьях, как знатных, так и безродных. Малфои выделялись из этой череды лишь тем, что вот уже на протяжении многих лет из поколения в поколение в их семье рождался только один ребенок, и это всегда был мальчик. Белинда рассказывала вовсе небылицы: будто те леди Малфой, что все-таки пытались родить снова, вскоре умирали, так и не доносив ребенка. Эйлин же была уверена: это не что иное, как наговоры завистников и клеветников. Ведь если бы проклятие существовало в действительности, разве считался бы Абраксас таким завидным женихом? “Только в твоем воображении, Эйлин”, — подводила итог подобным рассуждениям Ивонна.

На следующий день леди Берк отбыла домой, но за пару дней до Нового года вернулась снова — Эйлин все это время была предоставлена самой себе, и отец с братом игнорировали ее существование. Вернулась леди Берк не просто так, но для того, чтобы передать внучатой племяннице одну книгу с наказом внимательно ее изучить и опробовать самостоятельно простейшие из описанных там методик.

- О способностях к ментальной магии не принято говорить открыто; тем не менее, это одна из наследуемых способностей рода Принс, пусть и проявляющаяся не в каждом поколении, — сказала леди Берк. — Пятнадцать лет — вполне подходящий возраст для обученя окклюменции. Умение закрывать разум позволит тебе, Эйлин, не только противостоять врожденному очарованию Малфоя, но и сопротивляться другим ментальным воздействиям, как то заклятие подвластия “Imperium”, рассеивающее внимание заклинание “Confundo”, чары забвения и изменения памяти “Oblivio” и, наконец, легилименция — умение проникать и воздействовать на чужое сознание.

Темный кожаный переплет, внушительный объем, золотое тиснение — принесенный леди Берк том, на первый взгляд, почти не отличался внешне не только от книг в библиотеке Принсов, но даже от обычных школьных учебников. Эйлин прочитала на обложке: “HORTUS SAPIENTIAE PROFUNDAE VEL MENTIS COMPREHENDI ARS” — и тут же перевела вслух: “Сад мудрости глубокой, или Искусство постижения разума”. Ниже было указано имя автора: Adélaïde d’Île-Noire — и год: 1891.

- Аделаида д’Иль-Нуар, — подсказала леди Берк.

Книга была изначально издана на континенте, на французском и немецком языках одновременно; английский перевод бы издан весьма ограниченным тиражом, и, по словам леди Берк, это была огромная удача, что в лавке у родича ее супруга отыскался один экземпляр.

Эйлин очень хотела угодить тете Уне, чтобы та вновь была ею довольна, а потому честно прочитала переданную ей книгу, которая была написана хоть и понятным, но слишком заумным и скучным языком — вот Ивонне такое бы точно понравилось. Впервые предоставленная на зимних каникулах самой себе, когда отец и брат наконец-то перестали донимать ее своим каверзами, Эйлин осознала вдруг, что скучала по своим школьным подругам. Ах, прогуляться бы сейчас втроем по занесенному снегом Хогсмиду, никуда не торопясь, полюбоваться издалека возвышающимся над озером величественным замком Хогвартс, а под конец зайти в “Три метлы”, чтобы выпить горячего шоколада!..

Бессмысленные мечты! Всего через несколько дней каникулы закончатся, и они снова увидятся вместе — уже в школе. Написать и отправить письма? В первый и последний раз Эйлин обменивалась рождественскими открытками с подругами еще на первом курсе, но после, из-за поведения ее отца, Принсы в магическом обществе стали изгоями, и дружба с ними больше не поощрялась. Да и после всего случившегося…

Эйлин честно пыталась разобраться в себе и своих чувствах к Абраксасу Малфою. Она была влюблена в него — это несомненно. Более того, она бы даже хотела родить Абраксасу ребенка, а что он будет единственным — пусть: главное — сразу родить сына. В наличии братьев или сестер Эйлин пользы никакой не видела, а проклятие… не завтра же род Малфоев вымрет и не через год. И не убьет ее саму как мать единственного сына и наследника, правда же? Но почему тогда рядом с Абраксамом она чувствовала себя ненужной вещью, грязью у него под ногами? Разве любовь не должна окрылять и возносить в небеса? Ее двоюродная бабка Уна Пруденция, преуспевшая в мудрости, отличавшаяся глубиной и широтой мышления, возможно, могла бы дать ответ на этот вопрос, но именно с ней Эйлин опасалась советоваться — ведь тетя Уна не любила Малфоев и прямо говорила держаться от них подальше.

В очередной раз леди Берк навестила свою внучатую племянницу и поместье Моркант на следующий день после Нового года. Книгу Эйлин к тому времени прочитала, чем “тетя Уна” была очень довольна: Эйлин необходимо научиться закрывать сознание и сопротивляться внушению извне, для чего, в свою очередь, необходимо познать легилименцию на личном опыте, открыто. Сама же Уна Пруденция Берк, урожденная Принс, по ее словам, была легилиментом слабым, однако ее способностей и умений достаточно, чтобы научить внучатую племянницу основам.

Первое воздействие легилименцией Эйлин едва почувствовала — будто легкий ветерок коснулся ее головы: неуловимо, на грани восприятия, что не можешь даже с уверенностью сказать, было оно или нет. С невербальной магией в столь явном виде девушка столкнулась впервые, но, как пояснила ей двоюродная бабка, настоящий легилимент — не в рамках занятий — никогда не станет изобличать себя, громко произнося заклинание и взмахивая палочкой. А применять заклинания невербально волшебников и ведьм учат уже в Хогвартсе, на шестом и седьмом курсах, и, чтобы успешно сдать ТРИТОН, нужно продемонстрировать уверенное владение невербальной магией.

В следующий подход леди Берк советовала Эйлин быть более внимательной и, прежде всего, для себя тщательно описать и запомнить свои ощущения при легилименции. Эйлин последовала совету своей двоюродной бабки: и впрямь, легкий ветерок, касание перышком — ничего неприятного. Но, что удивило Эйлин много больше, ощущение было очень знакомым: она его испытывала часто, но прежде не обращала внимания. В Хогвартсе… да, точно в Хогвартсе!..

- Значит, в Хогвартсе есть легилимент… сильный, умелый и осторожный. Это кто-то из преподавателей, — озвучила леди Берк свой вывод после того, как Эйлин описала детали. — Смотри сама, Эйлин. На уроке учителю применить активную легилименцию было бы легчего всего: вы, ученики, смотрите на него — но таким действием он только бы изобличил себя как легилимента. На уроке учитель полностью сосредоточен на преподавании, следит за порядком и дисциплиной, проверяет знания учеников — это не разговор по душам за чашкой чая, которым как раз очень легко прикрыть легилименцию. Во время же общих трапез в Большом зале многолюдье надежно прикрывает легилимента от изобличения — но оно же существенно затрудняет ему работу. Применять свои способности в толпе, под давлением множества посторонних эмоций и мыслей одновременно, без ущерба для себя может далеко не каждый легилимент.

- Зачем ему или ей это надо? Веротно, для тренировки своих способностей. Если бы ты, Эйлин, читала “Сад мудрости” действительно вдумчиво и внимательно, как требует того подобная литература, то должна была бы помнить, что это насущная практика для легилимента: аккуратно выпускать свою силу наружу, скользя по поверхности сознания окруюжающих людей, одновременно закрываясь от толпы, отделяя посторонние, мешающие шумы. Кто-то мог бы сказать, что учителям важно знать, чем живут ученики, о чем помышляют, что это для блага самих же учеников — знай, Эйлин, что так говорят лицемеры и лжецы, которые стремятся всегда и перед всеми быть в белых мантиях. Иначе почему тогда в Хогвартсе допустили, не предотвратили гибель ученицы почти пять лет назад? Да, в случившемся обвинили потом какого-то нелюдя-полукровку — но исключительно потому, что так было проще и удобнее для всех, кроме самого полукровки, разумеется.

- А недавний случай с девочкой из Гриффиндора, что играла в квиддич, внучкой Минервы Росс?.. Все ведь было спланировано заранее и сыграно, как по нотам. Но директору и учителям — будь среди них даже трое легилиментов единовременно — было не до установления истины, и если бы не принципиальная честность хаффлпаффцев, среди которых очень кстати оказались дети и внуки членов Попечительсткого совета, то прихвостням Малфоя содеянное так и сошло бы с рук. Сам же Абраксас оказался достаточно умен и хитер, чтобы не пачкать руки самому — вывернулся, как скользкий змей, вышел сухим из воды. Вот тебе главный урок, Эйлин: учись видеть самого человека, его суть, а не только лишь внешний образ. Не поддавайся иллюзиям...

Это был не первый раз, когда леди Берк в личных разговорах или в переписке с внучатой племянницей касалась школьных событий. Эйлин обычно молча выслущивала двоюродную бабку, иногда поддакивая, а после всегда благодарила за полезное наставление — но никогда не пыталась высказать свое мнение, возразить и, тем более, спорить: подобное не просто невежливо — недопустимо по отношению к старшим. Эйлин усвоила это очень давно, еще благодаря Имельде Крэбб, учившей девочку приличным манерам, магической генеалогии и традицяим. Эйлин считала себя умной, оставляя свое мнение исключительно при себе — так никто не упрекнул бы ее в мыслях, не подабающих юной чистокровной волшебнице, не запретил бы любить Абраксаса Малфоя.

Эйлин предчувствовала: теперь ей не удастся отмолчаться, как прежде. Она больше не равнодушный сторонний наблюдатель, но участница — и “поучаствовала” так, что впервые сама не захотела оставаться в школе на каникулы. Однако леди Берк не торопилась заводить очередную нравоучительную беседу, но вместо этого устроила своей внучатой племяннице испытание, суть которого стала ясна девушке далеко не сразу.

Эйлин услышала голос у себя в голове, почти на грани восприятия. Голос — похожим говорила тетя Уна — велел вначале подойти к столу, затем к окну. Принести перо и бумагу. Покружиться на месте. Подпрыгнуть вверх. Выпустить искры. Снова пройти из одного конца комнаты в другой. Выйти на середину и станцевать суперанцу.⁽²⁶⁾ Эйлин ни разу не подумала о том, чтобы воспротивиться, не задалась вопросом, для чего, зачем она делала то, что делала. Разве что мимоходом отметила про себя, что суперанцу исполнила несколько неуклюже — танцы ей в принципе удавались не слишком хорошо. Но когда голос в голове велел: “А теперь иди, обними и поцелуй твоего брата, и скажи, как крепко ты его любишь” — с Эйлин, уже сделавшей несколько шагов к двери, вдруг спало наваждение.

- Нет! Ни за что! — она не заметила, как прокричала это вслух.

Тишина вокруг стояла оглушительная. Эйлин поймала себя на мысли, что потеряля счет времени. О чем был недавний урок с тетей Уной? “Пойди — принеси — снова пойди”: ерунда какая-то! И причем здесь Кассиус?!

Леди Берк же была весьма недовольна внучатой племянницей:

- Ты не можешь ничего вспомнить, Эйлин, потому что не привыкла задумываться ни над своими действиями, ни над словами других! Иначе с тобой не случилось бы то, что случилось! — сказала она непривычно резко и строго. — Подобное недопустимо для волшебницы твоего возраста. Уже следующей весной тебе исполнится семнадцать лет, а это означает зрелость не только физическую и магическую, но и полную ответственность за свои слова и поступки.

- Ты слышала будто бы мой голос у себя в голове? Естественно! Ибо это я вела легилименцию. Ты без раздумий подчинилась потому, что старших необходимо уважать, а уважение показывать посредством послушания? Но подумай вот о чем, Эйлин… да, ты еще слишком молода, однако прожила и видела достаточно… не только в школе, но и в своей родной семье — чтобы усвоить: люди преследуют, прежде всего, свои собственные цели. Много ли ты видела взрослых, уважамых в обществе, наделенных властью людей, которые бы в действительности, а не только на словах желали бы тебе добра? Кому ты могла бы доверять? А послушание… оно необходимо ребенку, который только начинает осваиваться в этом мире, но, взрослея, человек должен учиться различать, где есть истинная неоходимость, а где чужая блажь. Должен понимать и сознавать не только, что, но и почему, и, главное, для чего он или она делает.

- Разве ты, Эйлин, до сих пор не уяснила для себя главный смысл нынешнего урока? Ни легилименция, ни очарование не способны заставить тебя сделать то, что не свойственно, противно твоей натуре. Такое подвластно лишь заклятию “Imperium” — и потому оно является Непростительным. Перечитай еще раз соответствующие главы в “Саде мудрости”, Эйлин. Перечитай внимательно…

На следующий день занятия продолжились. Теперь задачей Эйлин было не только отследить ментальное вторжение, но и воспрепятствовать ему. Однако, несмотря на прочитанную книгу и мудрые слова наставницы, девушка по-прежнему не понимала, зачем ей нужно этому учиться, зачем уметь сопротивляться чужой воле. И только слышала… не просто отголосок чужих эмоций, но четко оформленную мысль у себя в голове — ею разочарованы.

Легилименция усилилась и не ощущалась больше легким, едва заметным касанием, но уже как давление — терпимое, но уже не слишком приятное. Однако даже теперь Эйлин не думала сопротивляться. Если прежде она ощущала себя рекой — спокойной и неглубокой, послушно текущей там, где проложили русло — то теперь лишь осенним листочком, который кружит ветер и подхватывает то одна волна, то другая…

* * *

Водоворот — и Эйлин оказывается в общей гостиной Слизерина. Эйлин здесь две. Одна, которой она ощущала себя-настоящей, парит в стороне бесплотным духом, безучастным свидетелем. Вторая — Эйлин-из-прошлого — слушает Абраксаса Малфоя, и сердце ее радостно трепещет в груди: ее мечта сбылась! Абраксас Малфой обратил на нее свое внимание и именно ее пригласил на вечер к профессору Слагхорну! А Эйлин-из-настоящего снова слышит чужой, но очень знакомый голос в пространстве: “Мои худшие опасения подтвердились…” — и ей представляется, как тетя Уна удрученно качает головой.

Снова водоворот — теперь Эйлин увидела себя первокурсницей. Вот она-из-прошлого засматривается на черноволосого красавца-пятикурсника Фалько Розье, который кажется ей тогда совсем взрослым. Затем предметом ее девичьих грез становится староста-шерстикурсник, еще один черноволосый красавец Том Риддл. Совет же обратить внимание на несговоренных пока ровесников Эйлин-из-прошлого понимает превратно и выбирает себе в “женихи” самого неподходящего юношу — наследника Малфоев. Эйлин-из-настоящего понимает: это не ее собственные мысли — так думает тетя Уна.

Письма, личные беседы на летних каникулах… Эйлин-из-прошлого, как и положено почтительной внучатой племяннице и воспитанной юной чистокровной волшебнице, послушно внимает доводам двоюродной бабки — но извлекает для себя лишь одно: леди Берк не нравятся Малфои и демонстрировать открыто чувства к Абраксасу недопустимо. Почему — для Эйлин неважно: Абраксас для нее воплощение всех мыслимых добродетелей — прежде всего, чистокровности и красоты.

Еще до Хогврартса — и даже до знакомства с леди Берк — Эйлин усвоила: старшим можно говорить только то, что они хотят услышать. Поэтому год спустя, когда тетя Уна спрашивает ее о возможных сердечных привязанностях, Эйлин-из-прошлого говорит: “Нет” — заранее зная, что двоюродная бабка ничего не захочет слышать о Малфоях. А Эйлин-из-настоящего слышит в пространстве: “Неблагодарная лгунья!..” — и улавливает отголосок чувств леди Берк. Последняя искренне верила, что все ее наставления и благодеяния идут на пользу внучатой племяннице, что та растет достойной и разумной молодой волшебницей и сможет в будущем жить самостоятельно свободной ведьмой, раз отец своим поведением и своими решениями лишил ее будущего, приличного знатной чистокровной волшебнице. А потому не просто рассержена на внучатую племянницу, но оскорблена и возмущена до глубины души — Эйлин предала ее доверие и продолжала обманывать вплоть до нынешнего дня.

Очередной водоворот — Эйлин на четвертом курсе. Декан профессор Слагхорн, который ведет теперь зельеварение, выделяет и хвалит Абраксаса Малфоя. Ходят разговоры о “Клубе слизней” — особом обществе, куда декан приглашает своих любимчиков из старшекурсников: никто не сомневается, что туда пригласят Абраксаса. И Абраксаса действительно приглашают — уже на пятом курсе, в порядке исключения. Эйлин налегает на учебу — с таким усердием она никогда не училась раньше: ни ради одобрения тети Уны, ни, тем более, ради собственной пользы. Все для того, чтобы декан ее заметил и тоже позвал в свой клуб — там была уверена Эйлин, у нее будет возможность понравиться Абраксасу. Но все ее усилия пропадают втуне: декан никак не выделяет ее среди учеников. И потому Эйлин так радуется приглашению Абраксаса: он сам обратил на нее внимание и именно ее позвал на вечер к профессору Слагхорну!..

Эйлин-из-настоящего стоит у себя-из-прошлого за спиной. Общая гостиная Слизерина отчего-то пуста, хотя Эйлин точно помнит, что в тот вечер, как и всегда, в гостиной было много людей — и тут же повсюду появляются фигуры в школьных мантиях: сидящие на диванах и креслах или за письменными столами, стоящие у стен. Их лица схематичны, силуэты размыты: они лишь фон, их главная и единственная задача в этом воспоминании — присутствовать.

Абраксас смотрит надменно, свысока и презрительно цедит слова. Он не спрашивает, как положено, ее согласия, но лишь небрежно ставит перед фактом: она пойдет с ним с ним на вечер к декану. Не то чтобы Эйлин не замечала всего этого раньше — ведь подруги выспросили у нее подробности того приглашения, а после высказали свое мнение, да такое, что Эйлин едва не поссорилась с ними. Но теперь, понимала Эйлин-из-настоящего, тетя Уна намеренно заставила ее задержать внимание на манерах Абраксаса.

Следующее воспоминание — тот самый разговор с подругами. Затем еще один, где Белинда сообщает, что у Абраксаса Малфоя уже есть невеста — Феба Яксли с третьего курса, а Ивонна советует прилюдно перед той Фебой извиниться. Эйлин-из-прошлого ни перед какой Фебой извиняться не думает, а Эйлин-из-настоящего с нею полностью согласна: этой бледной моли самое место по соседству с призраком Миртл!

Тот самый вечер, который должен был стать самым счастливым в жизни Эйлин — но не стал. Эйлин не хочет о нем вспоминать, но леди Берк заставляет. Эйлин желает, чтобы все прекратилось, но у нее нет умений и не осталось сил сопротивляться, а потому она послушно продолжает плыть по течению дальше. Особенное внимание леди Берк задерживает на неприятных чувствах и мыслях, что возникают у Эйлин рядом с Малфоем, словно толкая в спину и говоря: “Смотри!..” И Эйлин снова чувствует себя жалкой дурнушкой под презрительным и надменным взглядом Абраксаса Малфоя. Чувствует себя ничтожной и неуместной под многочисленными взглядами гостей на вечере у профессора Слагхорна, смотрящими на нее, как на зверушку, по недоразумеюнию выбравшуюся из клетки. Чувствует страх, когда Абраксас снова находит ее в толпе и едва ли не с силой вкладывает в руку бокал с прозразно-золотистым игристым напитком — теперь Эйлин знает, что это белое эльфийское вино. Ивонна предупреждала: ничего не брать, не есть и не пить из рук Малфоя — но Эйлин не может сопротивляться его вкрадчивому, обволакивающему голосу и властному взгляду серых глаз, не может оскорбить его своим отказом…

Темнота… и мысль в конце: “Моя любовь — она с привкусом горечи…”

* * *

Эйлин казалось, она снова вернулась в то утро после злосчастной вечеринки у декана. Болела голова, пространство вокруг кружилось и качалось, к горлу подступала дурнота. Тело ощущалось непослушным и будто налитым свинцом. Осознание окружающей реальности возвращалось медленно. Она не блуждала больше, как пленница, в глубинах собственной памяти, но снова находилась в Морканте, в комнате для занятияй. Леди Берк возвышалась над ней черной скалой и смотрела… Эйлин не помнила, чтобы когда-либо раньше тетя Уна гневалась на нее столь сильно, захлестывая волнами молчаливой холодной ярости.

Леди Берк позволила внучатой племяннице подняться на ноги и лишь после этого заговорила вслух:

- Ты выдумала себе глупую любовь, Эйлин, и сама же в нее поверила, позволив затмить себе разум. Ты не послушала меня. Не послушала своих на редкость благоразумных подруг. Не послушала даже себя!.. Именно поэтому с тобой случилось то, что случилось! — леди Берк не касалась внучатой племянницы и даже отстояла на несколько шагов от нее, не воздействовала заклинаниями, но слова ее били, точно хлесткие пощечины: унизительно и больно. — Хотела бы я, чтобы происшедшее послужило тебе крепким уроком на всю оставшуюся жизнь, но уже не смею на это надеяться…

- Ты не любознательна, Эйлин, и не стремишься к самостоятельности, ибо такие понятия, как сознательность и ответственность, самоуважение и достоинство, тебе по-прежнему неведомы, несмотря на все приложенное к тебе воспитание. Которого, как, увы, стало ясно только теперь, оказалось недостаточно. Я смогла подготовить тебя к Хогвартсу, но не имела досточно времени на то, чтобы научить тебя разбираться в людях, — нехотя признала леди Берк. — Если бы только твой отец позволил забирать тебя на каникулы… если бы твоим опекуном перед магией и людьми была я, то я, безусловно, смогла бы уделить достаточно внимания твоему воспитанию, — пристально посмотрела на внучатую племянницу. — И с этим определенно необходимо что-то делать, ибо ты, Эйлин, при своем нынешнем характере и рассуждении, не сможешь быть свободной ведьмой. Более того, даже после совершеннолетия ты все еще будешь нуждаться в опекуне — разумеется, не таком, как твой отец.

* * *

Последовавшие затем дни в Хогвартсе не были богаты на события. Злополучная вечеринка у профессора Слагхорна имела место в самом конце семестра, перед каникулами — и с тех пор немало воды утекло. На Эйлин больше не показывали пальцами, не смеялись, не кривили демонстративно лица в ее присутствии, не высказывали гадкие намеки в ее адрес — ее существование просто не замечали. Об Абраксасе Малфое девушка старалась лишний раз не думать и перестала рисовать на каждой странице его портреты и писать дифирамбы “жемчужно-серебристым прядям” — к вящему облегчению Северуса Снейпа, читавшего впоследствии ее дневник.

Попасть в “Клуб слизней” Эйлин больше не стремилась — не видела больше смысла, придя, наконец, к выводу, что если бы декан предполагал пригласить ее в свой клуб в будущем, то уже давно бы отметил — как ту же уродину-старосту Яксли, Руквуда, Флинта или близнецов Гринграсс. А Абраксас… что Абраксас? Эйлин Принс, увы, вероятно, никогда не будет для него достаточно хороша. Намного важнее для девушки было вернуть расположение и доверие тети Уны, и самое меньшее, что она могла сделать — это хорошо сдать СОВ, для чего нужно было учиться еще более усердно, чем прежде.

Еще перед отбытием “Хогвартс-экспресса” Леди Берк предупредила внучатую племянницу, намекнув на возможные глобальные изменения в жизни последней, что напишет сама. До того же Эйлин было велено “не беспокоить по пустякам” двоюродную бабку. Это тоже было частью наказания: на своем личном опыте познать, что значит лишиться общения с близкими людьми, чье доверие предано. И если Эйлин не хочет следовать добрым советам значимых для нее людей, то пусть тогда и дальше обходится без них, попробует пожить своим умом — сама.

Вероятно, одиночество и тоска, чувство потерянности и неприкаянности, пожалуй, даже в большей степени подталкивали Эйлин уйти с головой в учебу, ведь подруги тоже от нее отдалились. С ней здоровались при встречах, разрешали сесть рядом за стол в библиотеке — но делали это нехотя, через силу, не особенно скрывая, что ее общество им неприятно и они хотели бы его избежать. Эйлин видела: подругам совсем без нее не скучно. Дунстан Берк на правах жениха проводил теперь все свободное время с Белиндой: вместе они готовили уроки в библиотеке и гуляли вдвоем в окрестностях Хогвартса. Ивонна, чей жених находился далеко, тоже не страдала от одиночества: не будучи от природы слишком общительной и, тем более, болтливой, она сумела наладить дружественные отношения и с некоторыми из одноклассников, с товарищами по общим факультативам и кружкам — и, конечно же, с охотой проводила время в обществе книг.

Подобное затишье в безрадостном существовании, лишенном, однако, значительных неприятностей, продолжалось вплоть до самого апреля, пока однажды Эйлин не получила записку, приведшую ее в изрядное смятение: инициалы А.Б.М. могли принадлежать только одному известному ей человеку — Абракасу Брутусу Малфою. Абраксаса Эйлин по-прежнему любила, но помнила и о том, что любовь эта — “с привкусом горечи”, ибо Абраксас не любил ее в ответ и совсем не уважал, но лишь потешался над нею. Эйлин слишком хорошо помнила урок, преподанный ей тетей Уной, и не могла пойти на поводу у своих чувств так же легко, как прежде.

В первой записке, которая сгорела сразу же после прочтения, Абраксас предлагал задержаться на лестнице после ночного практикума по астрономии. Для Эйлин подобное было немыслимо: это же вопиющее нарушение школьных правил! Она, Эйлин Принс, правила никогда не нарушала, отработки никогда не получала и дом Слизерин не подставляла! Написать ответ девушка так и не решилась, но, похоже, он был и не нужен: за день до предполагаемого урока астрономии пришла еще одна записка — на сей раз с предложением пойти вдвоем на последнюю в том году прогулку в Хогсмид.

Вторая записка сгорела так же быстро, как и первая, вызвав в Эйлин еще большую тревогу: она не понимала, что за игру вел с ней Абраксас — и зачем. После зимних каникул во время общих трапез в Большом зале или вечерних посиделок в гостиной Слизерина Абраксас начал демонстративно усаживать рядом с собой бледную моль и тощую жердь Фебу Яксли. Казалось бы, очевидное заявление о намерениях — вот только ни в “Ежедневном пророке”, ни в “Ведьминском еженедельнике”, ни в “Оракуле магической знати” Эйлин так и не нашла объявление об уже совершившейся или только предстоящей помолвке.

Написать письмо, обратиться за советом к тете Уне? Та наказывала не беспокоить ее по пустякам, и Эйлин не хотелось лишний раз гневить двоюродную бабку. По той же причине Эйлин не решалась обратиться за советом к подругам, отношения с которыми к тому времени не то чтобы совсем наладились и стали прежними, но, по меньшей мере, ей не выказывали больше открытой неприязни и открыто принимали в общих компаниях. Ведь один раз она уже пренебрегла их советами, поступив по-своему, показав, что в них не нуждается — значит, теперь и дальше должна справляться сама.

Пока Эйлин терзалась сомнениями и раздумывалась, написать ли о случившемся леди Берк или все же не стоит, пришла третья записка, где говорилось о встрече непосредственно уже в Хогсмиде. Никаких “Не изволили бы Вы…”, “Не согласились бы Вы…” — как и тогда, “приглашая” на рождественскую вечеринку к декану, Абраксас лишь указывал, что она, Эйлин, должна для него сделать: наученная горьким опытом, девушка теперь обращала внимание на подобные “мелочи”.

В четвертой записке, пришедшей вечером за три дня до прогулки в Хогсмид, уточнялось место встречи: тупик за Поворотом Вепря. Абраксас более не скрывал своего авторства, но, напротив, лукаво улыбался и подмигивал Эйлин; Феба Яксли в то время куда-то исчезла — впрочем, ее судьба Эйлин не заботила. “Ты будешь моей…” — словно говорил взгляд Абраксаса, который ей больше не нужно было ловить: он находил ее везде: Эйлин не могла ему противиться — и не особенно стремилась.

Пятую записку девушка получила накануне предстоящей прогулки в Хогсмид, уже поздно вечером: как и все предыдущие, она тоже сгорела сразу после прочтения. В своей последней записке Абраксас напоминал, что и как она должна сделать, предупреждая, что не стоит прятаться — он ее везде найдет. Эйлин испугалась: к чему эти угрозы и тайны? Почему Абраксас так странно — и страшно — с ней шутит? К чему, действительно, вся эта игра? И почему именно с ней? Увы, было уже слишком поздно, чтобы обратиться за помощью к Мойре Монаган, обладавшей прорицательским даром. Впоследствии же Эйлин так и не смогла объяснить себе, что именно заставило ее подчиниться: то ли сон, где Абраксас делал с ней нечто запретное, но очень приятное и волнующее; то ли поселившийся где-то внутри подспудный страх перед тем же Абраксасом, обещавшим “найти ее везде”.

Как было ей велено в полученных записках, Эйлин уже в Хогсмиде отделилась от подруг: Белинда МакМиллан сразу после обеда в “Трех метлах” отправилась на прогулку со своим женихом Дунстаном Берком. Ивонна Розье, будто подозревая что-то неладное, сопроводила Эйлин до чайной Розы Ли под предлогом, что тоже хотела бы поздороваться с леди Берк; не укрылся от ее внимательного взгляда и странный интерес Абраксаса Малфоя к Эйлин в последние дни. Без сомнения, если бы Ивонна задержалась у чайной, то естественным путем раскрыла бы ложь подруги, и тогда Эйлин — как думала она позже — во всем бы Ивонне созналась, и, кто знает, какое продолжение получила бы тогда вся эта история с Малфоем и его записками...

Однако события того дня словно благоволили затее Абраксаса: Ивонну отвлекли одноклассницы с Равенкло, увязавшиеся за ними следом; Эйлин же, зайдя в чайную, сразу поспешила в уборную, где, как она знала, было окно, позволявшее выбраться на задний двор, примыкавший к общественному саду. Неприметная калитка, расположенная в увитой плющом стене, не позволила бы зайти посторонним снаружи — но легко позволяла выйти изнутри. Так, никем не замеченная, Эйлин выбралась в общественный сад, обойдя который, вышла на площадь Хогсмида и повернула на улицу, противоположную Замковой дороге, ведущей к Хогвартсу. Магазинов и таверен, популярных среди учеников, в этой части деревни не было, и никто из знакомых не встретился Эйлин по пути, не окликнул, не задержал для разговора, не задал неудобных вопросов, которые могли бы заставить ее передумать. Не было никого, кем Эйлин могла бы закрыться от Абраксаса, как щитом.

На месте, однако, радость и облегчение оттого, что ей все удалось, она добралась, и никто ее не заметил — ведь Эйлин изрядно рисковала пробираясь через чужой задний двор — быстро сменились разочарованием и сомнениями. Тупик за Поворотом Вепря оказался ничем иным, как задворками бара “Кабанья голова”, известного своей дурной репутацией в округе. Устав Хогвартса не запрещал ученикам посещать “Каюбанью голову”, но тех, кого там видели, в первую очередь подозревали в совершении всяких неприятностей, а после завершения обязательной части обучения и, по слухам, сдачи СОВ не желали больше видеть в школе. Никто в здравом уме не стал бы приглашать девушку в грязный бар на окраине деревни, где собирались жулики всех мастей. А если тебя туда звал друг, то это был повод задуматься: а так ли этот друг хорош? Не пытается ли он тебя подставить, втягивая во что-то противозаконное или, по меньшей мере, весьма неодобряемое обществом?

В очередной раз, имея при себе не только лишь чужие слова, но уже личное наблюдение действительности, Эйлин задумалась о том, что Абраксас вел с ней какую-то странную игру; что, назначив встречу в таком месте, да еще потребовав прийти одной, без подруг, Абраксас будто нарочно ее подставлял и совсем не заботился и о ее репутации. И тут же находила ему оправдание: ведь Белинде и, особенно, Ивонне, как и леди Берк, Абраксас не нравился — они всегда говорили об этом прямо, а потому в присутствии подруг Абраксас не смог бы объясниться в чувствах. После вспоминала о том, что Абраксас вовсе не отличался робостью и стеснительностью, а, значит, присутствие подруг его не должно было смутить.

Так, мысленно споря сама с собой, девушка прождала больше часа, меряя шагами пыльную дорогу и чувствуя себя все более тревожно. Эйлин не могла понять, что именно ее держало, почему она не могла просто вернуться в замок, почему она продолжала надеяться… что Абраксас придет? В конце концов, желая дать отдых натруженным ногам и не найдя места лучше, она устроилась на толстой, изогнутой низко у земли ветке росшей неподалеку могучей раскидистой ивы, окруженной молодой порослью со всех сторон. Эйлин не задремала, но потеряла счет времени, продолжая гадать про себя, что могло понадобиться от нее Абраксасу Малфою и к чему была вся эта игра с тайнами и записками, а потому словно очнулась, услышав снаружи голоса. Эти голоса не были совсем незнакомыми: Эйлин точно слышала их в гостиной Слизерина ранее, но не могла вспомнить, кому именно они принадлежали. Ведь за прошедшие почти пять лет обучения она не присматривалась толком к своим однокурсникам, даже слизеринцам (за немногими исключениями), и, тем более, ученикам младше или старше, а потому не могла бы сказать, кто из них как двигается, как говорит и прочее тому подобное.

Остатки разумности и осторожности не вовсе покинули дочь Принсов: едва услышав чужие голоса, девушка тут же наложила на себя чары Отвода глаз и Заглушающие чары. Некстати подумала о том, что на уроках указанные залинания никогда не удавались ей так хорошо, и если бы видели ее сейчас, преподаватели чар и, особенно, защитной магии непременно поставили бы ей высший балл. Спустя еще несколько минут Эйлин окончательно убедилась в верности своего решения: пришедшие в тупик парни явно что-то или кого-то искали. Разговаривали они достаточно громко, не таясь, и Эйлин особенно встревожило, когда один из них сказал о “о девке, что должна ждать их тут ”, сославшись при этом на Малфоя. Другой небрежно заметил, что “если девка не полная дура, то уже давно ушла или вообще не приходила сюда”. Третий (или снова первый?), вновь сославшись на Малфоя, сказал, что “девка не посмеет его ослушаться”. Четвертый (или третий?), обладавший низким гнусавым голосом, принялся жаловаться, что зря тащил с собой колдофотоаппатат — “а его, между прочим, непросто было добыть” — и что, значит, они останутся без развлечений и, самое главное, без денег.

Не хотелось верить в то, что незнакомцы говорили о ней, но еще больше в то — что их надоумил Абраксас, а ее просто подставил, воспользовавшись ее чувствами к нему. Эйлин и не поверила бы, если бы ее заранее предупредили о том подруги, но теперь было глупо отрицать очевидное. Впоследствии, описывая у себя в дневнике события того дня, Эйлин пришла к выводу, что судьба в тот день к ней странным образом благоволила: в очередной раз она глупо подставилась, пойдя на поводу у Малфоя и рискуя своей репутацией, но не попалась ни разу. Ни жителям Хогсмида, убегая от бдительных подруг чужими огородами и задворками. Ни тем парням, пришедшим в тот же тупик и искавшим ее явно не с добрыми намерениями. А ведь стоило им проявить больше внимательности и искать не только на дороге, как ее легко могли бы обнаружить: листва в середине апреля еще совсем мелкая и тонкая, и кусты ивняка просвечивали достаточно, если присмотреться. Эйлин могла бы похвалить себя за качественно выполненный “Отвод глаз”, но в том, что таинственные недоброжелатели не додумались воспользоваться для ее поиска заклинаниями, уже ее заслуги никакой не было.

Неизвестные ушли, но Эйлин так и не решилась покинуть свое ненадежное укрытие ни через полчаса, ни час спустя, ни даже тогда, когда ощутимо похолодало (а весенняя погода бывает очень переменчивой), а организм напомнил о потребности в пище. Эйлин казалось: стоит ей вновь появиться в том проулке или выйти на дорогу к замку, как ее тут же обнаружат, и тогда ей несдобровать. Очень неприятно было осознавать себя никчемной и слабой, неспособной защититься и дать отпор возможным обидчикам — а ведь прежде Эйлин была уверена, что ей, девочке, это ни к чему вовсе. Но, что много хуже, Эйлин Принс, которая всегда была тише воды, ниже травы, никогда не нарушала школьные правила и не получала отработки, и вплоть до недавнего времени не попадала ни в какие сомнительные истории, понимала: случись ей столкнуться со своими недоброжелателями лицом к лицу, и скандала не избежать. Сейчас, когда до конца учебного года оставалось более двух месяцев, такое не забудут, и директор Диппет, поборник строжайшей дисциплины, обязательно ее накажет, стоит ей попасться.

Эйлин не задумывалась тогда, что своим бездействием делала только хуже себе; что если бы она не вернулась в общежитие до отбоя, то ее отправились бы искать уже преподаватели, и тогда ее однозначно ждала бы выволочка у директора — и у декана заодно. За годы ее учебы в Хогвартсе еще не случалось такого, чтобы студент пропадал в Запретном лесу, задерживался допоздна в Хогсмиде или по еще какой-либо причине не возвращался в замок до отбоя, не имея на то специального разрешения. Она привыкла к тому, что взрослым, за исключением тети Уны, нет до нее никакого дела, но мысль, что о ней могут беспокоиться подруги — которые, если подумать, и прежде никогда не отказывали ей в помощи и добром совете и вытаскивали из неприятностей, рискуя собственной репутацией — ее не посещала. Однако именно подруги пришли к ней на выручку и в этот раз.

Белинда МакМиллан и Ивонна Розье разыскали Эйлин незадолго до заката, когда тень от окружающих долину гор уже накрыла деревню, и только возвышающийся на скале над озером замок Хогвартс по-прежнму сиял золотом в лучах заходящего солнца. Что еще больше удивило Эйлин, подруги посвятили в проблему и привели с собой немало посторонних людей, ставших в итоге свидетелями ее позора. Вернее, первой Эйлин разыскала Ивонна, которая не только додумалась — в отличие от тех парней, надоумленных Малфоем — применить происковые и распознающие магию заклинания, но, самое главное, приходилась ей двоюродной сестрой по матери, а потому могла настроить поиск намного точнее.

- Как это понимать, Эйлин?! — в гневе воскликнула Ивонна, взломав “Отвод глаз” и обнаружив подругу, зябко кутавшуюся в слишком тонкую для такой погоды и времени суток мантию.

- О, наша пропажа нашлась! — с радостным облегчением произнес сопровождавший Ивонну Эдвард Боунс, сменивший Эгла Лонгботтома на посту старосты Хаффлпаффа.

Ивонна тем временем достала из внутреннего кармана мантии небольшой продолговатый футляр и стилус, что-то написала внутри. Вспыхнул на мгновение и погас золотисто-белый огонек, Ивонна удовлетворенно кивнула и пояснила уже спокойным, уверенным тоном — не столько Эйлин, сколько Боунсу:

- Сообщила остальным, где нас искать.

- Хорошо, когда под рукой имеется такой полезный артефакт, — согласился староста Хаффлпаффа. — Если можно избежать неприятностей, их следует избегать. А открыто колдовать на улицах деревни, выпуская сигнальные искры, это путь к неприятностям. Впрочем, если бы не оставалось другого выбора, я бы рискнул: нехорошо бросать товарищей одних.

Эйлин, едва передвигающую ноги и дрожающую от холода и усталости, взяли под руки и повели по направлению Замковой дороге. Увидев, как Ивонна безуспешно пыталась наложить на подругу согревающие чары, Боунс с умными видом, как если бы был прожившим жизнь человеком, заметил:

- Магия здесь не поможет, а только теплое одеяло и кружка горячего шоколада. Или горячий чай и пирог с патокой. И, конечно же, живое тепло очага.

Ничего из перечисленного ни у Боунса, ни у Ивонны с собой не было, и все, что они могли — это растереть Эйлин ладони, заставляя заодно двигаться и переставлять ноги дальше. Навстречу им быстрым шагом шли Белинда МакМиллан и Дунстан Берк, пара одноклассниц Ивонны с Равенкло и еще одна старшекурсница с Хаффлпаффа.

- Эйлин, наконец-то мы тебя нашли! Мы так переживали, когда ты пропала! — зачастила Белинда, подбежав к подруге. — Да ты жезамерзла! Вот, держи! — и, сняв с себя, накинула на плечи Эйлин клетчатый шерстяной плед.

- Да, это то, что нужно, — сказал Эдвард Боунс, кивнув.

- Ты заставила нас всех изрядно поволноваться за тебя, Эйлин, — с укоризной прознес Дунстан Берк, как если бы был ее старшим братом. Впрочем, что она, Эйлин Принс, знала о том, какие бывают отношения в семьях?

Равенкловки промолчали, зато старшекурсница с Хаффлпаффа, взяв Боунса за руку и с улыбкой посмотрев ему в глаза, сказала, обращаясь ко всем сразу:

- Хорошо, что все нашлись. Теперь необходимо как можно скорее вернуться в замок: после того, как солнце скроется за горизонтом и упадут сумерки, ворота закроют.

Благодаря переданному Белиндой пледу Эйлин действительно согрелась и вскоре чувствовала себя уже достаточно бодро, чтобы идти без поддержки, однако Боунс и сменивший Ивонну Дунстан продолжали держать ее под руки: идти нужно было очень быстро. Последние несколько десятков ярдов бежали едва ли не бегом и к воротам успели буквально в самый последний момент, когда завхоз Прингл уже почти сомкнул створки. Побурчал на “несносную молодежь” и пообещал розги, которые им непременно назначит директор.

- Однако же мы успели, а, значит, нарушения правил нет, — уверенно и твердо возразил Эдвард Боунс, взявший на себя ответственность на правах старосты. — Доброго вечера, мистер Прингл.

На мгновение все обернулись назад: солнце только опустилось за горы, продолжая освещать небо вокруг себя мягкими золотистыми лучами. Коротко кивнув завхозу, студенты поспешили в замок, который уже утопал в тени, и только верхушек башен еще касались лучи догорающего солнца. В Длинной галерее равенкловки — одноклассницы Ивонны — попрощались и побежали по лестнице наверх в себе в общежитие: так им было идти короче всего. Оставшимся же Боунс пояснил:

- На ужин мы опоздали, но сегодня день Хогсмида, так что многие пропустили обед и опоздали к ужину. Лишнее внимание нам сейчас ни к чему, а потому предлагаю пойти к нам в гостиную. У нас тепло, и мы находимся возле кухни, — добавил он улыбнувшись.

В гостиной барсуков было и впрямь тепло. Эйлин внезапно для себя отметила, что, несмотря на отсутствие привычной мрачной роскоши, присущей гостиной Слизерина, гостиная Хаффлпаффа вовсе не выглядела бедно и убого, но, напротив, очень мило и уютно, и даже светло — несмотря на вечер. Ей поставили кресло у горящего камина, принесли взамен пледа теплое покрывало. Боунс таки заказал у дововиков для нее кружку горячего шоколада, не обделив, впрочем, угощением и всех остальных членов их временной компании. Когда же все отпили — кто чай, кто кофе, а кто горячий шоколад — и съели по маленькому заварному пирожному, Боунс заговорил, пристально глядя на Эйлин:

- А теперь скажи, Принс, что ты забыла в том тупике за “Кабаньей головой”? Должна быть наслышана, что там собирается всякий сброд и прочие сомнительные личности, живущие по ту сторону закона.

Эйлин, держа кружку в руках, нервно оглядела своих собеседников: никто из них не посмел указать Боунсу, что его вопрос бестактен и неуместен или что он вмешиваетя не в свое дело — напротив, все ждали ее ответа. В итоге она не нашла ничего лучшего, как сказать правду, но не вдаваясь в подробности: ей была назначачена встреча.

- И не запиской ли тебе была назначена встреча? — поинтересовался Боунс с каким-то странным, как показалось Эйлин, ехидством в голосе.

- Д-да, — неуверенно подтвердила Эйлин и поспешила допить оставшийся горячий шоколад, а у самой в голове отчаянно билась мысль: “Как он догадался?!”

- И эта записка пришла к тебе не в единственном экземпляре, и все они сгорели сразу же после прочтения? — проницательно уточнил Боунс.

- Д-да…

- О, узнаю старину Малфоя!.. — невесело усмехнулся Боунс, но тут же его тон и выражение лица стали предельно серьезными:

- Считай, Принс, ты легко отделалась, — сказал он, подводя итог. — И очень жаль, что ты никому не сказала о записках прежде. МакГонагалл — полукровка из бедной семьи, и уже только поэтому мнение большинство членов Попечительского совета было не на ее стороне. Но ты — чистокровная волшебница из древнего рода. И покушение на твою честь Попечительский совет уже не смог бы проигнорировать так просто.

После Эйлин поведали как проходили ее поиски. Первой пропажу обнаружила Ивонна, которая сопровождала Эйлин до чайной Розы Ли. Но пока Ивонна и ее одноклассницы осмотрели обеденный зал и дошли до уборной, след Эйлин уже успел остыть. То, что воспитанная чистокровная волшебница, слизеринка, примерная ученица, никогда не нарушавшая правил, будет прятатья и убегать по чужим задворкам, никому даже в голову не могло прийти, а Эйлин о том благоразумно молчала. Ивонна и ее одноклассницы, а затем встретившиеся им Белинда и Дунстан Берк заглянули в “Три метлы” и “Сладкое герцогство”, почтамт и аптеку, рукодельческие и сувернирные лавки — словом, во все популярные и школьников и, особенно, школьниц места Хогсмида, но Эйлин Принс нигде не было. Не видел ее и никто из встреченных по пути знакомых. То, что Эйлин Принс, чистокровная волшебница, с риском для репутации в одиночку слоняется где-то в окрестностях “Кабаньей головы” — известного на всю округу криминального притона — никто не мог бы даже помыслить, будучи в здравом рассудке.

Одна из одноклассниц Ивонны — ее имя Эйлин не запомнила — предположила, что “Принс могла сама вернуться в замок”: днем дорога между Хогвартсом и Хогсмидом была безопасна. На эти тупиковые и бесполезные поиски ребята тоже потратили немало времени: Эйлин не оказалось ни в общежитии (тут пришлось полагаться на слова Уинифред Буллстроуд, которая с недовольным видом сообщила, что “Принс не возвращалась”), ни в Большом зале, ни в библиотеке, ни в привычных общих гостиных, где собирались для посиделок и совместного досуга ученики из разных Домов. В конце концов, Белинда не придумала ничего лучше, как обратиться за помощью к старостам родного Хаффлпаффа: отзывчивость барсуков была всем известна. Эдвард Боунс и его невеста вызвались помочь, а вторая староста осталась следить за порядком в общежитии. Боунс же и предположил, что Эйлин в Хогвартс, скорее всего, не возвращалась — и хорошо, если не покидала все это время Хогсмид.

Привлекать к поискам пропавшей ученицы большее число людей Эдвард Боунс опасался: деканы и, особенно, директор очень не любили лишний шум, когда ученики доставляли лишние проблемы, над которыми приходилось думать и принимать решения, проявлять ответственность — то есть, все то, что нарушало привычное и компортное течение жизни в их положении. И виноватым, а, значит, подлежащим наказанию у них по умолчанию был бы назначен тот, кто стал причиной их вынужденного беспокойства, а потому, пока можно было обойтись своими силами, следовало обойтись своими силами. Ивонна Розье провела поиск по крови — сам ритуал и подготовка к нему тоже заняли некоторое время: еще до знаменательной победы профессора Дамблдора над Гриндевальдом, а после нее особенно все связанное с темной магией (а ритуалы с использованием магии крови относились именно к таковым) стали постепенно запрещать и объявлять вне закона, и потому было необходимо соблюсти определенные предосторожности. Зато после ритуала все участвовавшие в поисках вздохнули с облегчением: Эйлин определенно находилась в Хогсмиде. Но теперь предстояла куда более сложная задача: обойти всю деревню — даже самые сомнительные и невероятные места или улицы исключительно с частными владениями — разыскать Эйлин и успеть вернуться в замок до захода солнца — с чем, к счастью, они благополучно справились.

Из гостиной Хаффлпаффа разошлись незадолго до отбоя. Эдвард Боунс на правах старосты вызвался проводить учеников и учениц других Домов до их гостиных. От горячего шоколада и тепла Эйлин разомлела и была готова уснуть прямо в кресле: возвращение в стылые коридоры подземелий оказалось для нее сродни холодной порции “Aquamenti”, как пробуждение от приятной красочной дремы обратно в унылую и серую юдоль. Ивонна Розье, вместе с Эдвардрм Боунсом провожавшая родственников и друзей до общей гостиной Слизерина, на прощание посмотрела так выразительно, что даже без слов было понятно: разговор еще не окончен. В гостиной же Слизерина, прежде чем разойтись по спальням, Дунстан Берк, свысока глянув на троюродную сестру, сказал поучительным тоном:

- Тебе пора взрослеть, Эйлин. Твоя по-детски глупая ложь едва не закончилась трагедией для тебя и большими неприятностями для всех нас. Помни о том, что ты не одна; что рядом с тобой люди, которым ты не безразлична. И только от тебя зависит, останется ли так же впредь.

На следующий день подруги и впрямь собрались для разговора в одной из общих гостиных замка, но, что весьма неприятно удивило Эйлин, к ним присоединился Дунстан Берк: и на правах жениха Белинды, и потому что днем ранее едва ли не с самого начала принимал полноценное участие в поисках Эйлин Принс.

- Вот, объясни, Эйлин, пожалуйста, нам, таким непонятливым, разве тебе мало было одного раза? Разве не послужило тебе это уроком? — проговорила Ивонна самым суровым и холодным тоном, какой Эйлин никогда не слышала от нее прежде. — Ради предполагаемой встречи с Малфоем, который один раз уже протоптался по твоей репутации, ты солгала нам, твоим подругам, которые всегда тебе помогали и беспокоились о тебе. Но, что много хуже, ты самым бесчестным образом использовала в своей лжи имя леди Берк, которая столько для тебя сделала и больше всех заботилась о твоем благополучии!

- Благодарю, мисс Розье, — важно кивнул Дунстан Берк. — Эйлин, ты действительно поступила не только неосмотрительно, но и крайне бесчестно. И по отношению к нам, твоим друзьям, и по отношению к леди Берк, нашей общей родственнице, — подчеркнул он последнее. — Родным и друзьям лгать недопустимо — это непреложнй закон: иначе кому тогда мы можем доверять? И тем более недопустимо родных и друзей подставлять. Или, быть может, зря леди Берк ради тебя старается, и вся ваша ветвь прогнила насквозь?

- Мне нечего добавить к тому, что сказали Дунстан и Ивонна, — сказала Белинда, прямо посмотрев на Эйлин. — Я полностью с вами согласна, — кивнула по очереди вначале жениху, потом затем подруге. — Но вот что я узнала. Малфой в очередной раз заключил пари, и оно касалось именно тебя, Эйлин. Малфой был уверен, что выиграет, и теперь весьма раздосадован, что проиграл.

- А ведь они говорили, что не получат деньги… — вспомнила вдруг Эйлин вслух, ни на кого не глядя.

- Кто они? — поинтересовался Дунстан строгим, не терпящим возражений тоном.

В ответ Эйлин пришлось рассказать о подслушанном разговоре, пока она пряталась в зарослях ивняка.

- Эйлин, ты только чудом избежала худшей участи! — в сердцах воскликнула Белинда.

- Верно, — заметил Дунстан. — Если бы им удалось осуществить задуманное, то ты, Эйлин перестала бы существовать для нас всех как личность. Эйлин Принс, чистокровная волшебница из древнего рода, умерла бы, не допустив позора.

Более сдержанная Ивонна покачала головой.

- Скажи, Эйлин, если я верно поняла эту историю с записками, о которой догадался Боунс, то почему ты вообще повелась на провокацию Малфоя? — перевела она разговор в более конструктивное русло, проявив в том свою равенкловскую натуру, которой, в первую очередь, важно докопаться до первопричины, до сути. — Почему ничего не рассказала нам?

- Вы же сами меня едва терпели… после той, первой истории с Малфоем… — обиженно заявила Эйлин в ответ. — Значит, я должна была справляться сама, доказать, что достойна…

- Самоуверенность еще никого не доводила до добра, — заметил Дунстан глубокомысленно.

- Друзья существуют для того, чтобы поддержать в трудную минуту, а не только весело и интресно проводить время вместе, — несвойственным ей поучительным тоном проговорила Белинда. — А ты, Эйлин, должна была видеть, что в последние недели мы относились к тебе так же тепло, как прежде, и помнить, что мы никогда не отказывали тебе в помощи и добром совете.

- И в следующий раз думай заранее, кому и что ты, Эйлин, собираешься сказать. И помни о том, что твои слова всегда могут проверить, — назидательно произнесла Ивонна. — Потому что я действительно была бы очень рада засвидетельствовать свое почтение леди Берк. И Дунстан, внук, думаю, тоже не отказался бы встретиться с родной бабушкой, — добавила она, грустно улыбнувшись.

Эйлин казалось, кроме этого тяжелого и неприятного для нее разговора, ее собственная недавняя глупость никаких больше последствий не имела. О ней не сплетничали, не смеялись за ее спиной, не провожали презрительными взглядами, не выказывали демонстративно отторжения. Абраксас не слал ей больше никакие провокационные записки, не смотрел в ее сторону и будто бы вообще забыл о ее существовании, что Эйлин, с одной стороны, печалило, а, с другой, успокаивало: больше никаких угроз. Это было новое, противоречивое чувство, которое девушка не могла себе объяснить.

Подруги, похоже, тоже сделали свои выводы и не оставляли Эйлин одну ни на минуту; вечером же ее сопровожал до гостиной Слизерина Дунстан Берк. Такая нарочитая забота слегка раздражала (особенно необходимость проводить часть времени в обществе зануды Берка), однако девушка понимала: подруги беспокоились о ее безопасности и репутации. Эйлин и сама опасалась оставаться одна: люди, что в прошлый раз искали ее в тупике за “Кабаньей головой”, могут разыскать ее снова, и тогда ей несдобровать — в замке было немало укромных, темных и тихих уголков. Некстати вспомнилась история с той девочкой, что погибла где-то в замке незадолго до ее поступления в Хогвартс: неожиданно для себя Эйлин осознала, сколь тонкая грань отделяет “со мной такого никогда не случится, потому что я не такая” от “так ей и надо, туда ей и дорога!” Просто потому, что каждый может оказаться однажды не в то время не в том месте.

* * *

Затишье длилось всего пару дней, пока во вторник после уроков Эйлин не вызвали к директору. Директора Диппета она побаивалась — как и подавляющее большинство учеников Хогвартса — и в кабинет директора, в ее представлении, вызывали лишь самых отъявленных нарушителей правил: тех, с кем не могли справиться старосты и деканы. Эйлин испугалась: неужели ее таки кто-то видел, пока она пробиралась по чужим огородам в Хогсмиде? Но если видели, пыталась успокоить она сама себя, то почему сообщили так поздно в Хогвартс? Слухи же о том, что она болталась где-то на задворках “Кабаньей головы”, не успели расползтись по Хогвартсу, но, во-первых, несмотря на дурную репутацию, ученикам не было запрещено посещать этот бар. Во-вторых, происшествие, имевшее место ранее, накануне зимних каникул, причем прямо в Хогвартсе, буквально под носом у декана, ударило по Эйлин намного сильнее, но не имело никаких последствий в плане дисциплинарных взысканий. Не прояснил ситуацию и сам профессор Слагхорн, сопровождавший девушку к директору: всю дорогу он только и делал, что, не обращаясь к ней напрямую, читал нотации о том, что приличные ученики не ищут неприятностей и не подставляют свой Дом и своего декана.

Директор Диппет ожидаемо сидел за рабочим столом: сухо и, как показалось Эйлин, неодобрительно приветствовав вошедших, он велел им садиться на свободные места. За спиной директора Диппета, по правую руку, возвышался его заместитель и декан Гриффиндора профессор Дамблдор. В кабинете директора Эйлин была впервые, но волновалась настолько сильно, что ей было совсем не до разглядывания богатого убранства. Разве что мимоходом про себя она отметила, что стол директора был старинным, резным, сделанным из красного дерева и находился на некотором возвышении. Позади директорского стола располагалась широкая ниша, прикрытая тяжелыми бархатными портьерами винно-красного цвета с золотой вышивкой; слева и справа — книжные полки, заставленные многочисленными старинными фолиантами, и кованые винтовые лестницы, ведущие куда-то наверх.

Большой неожиданностью для Эйлин оказалось увидеть в числе присутствующих своих дальних родичей: лорда Фулькрана Розье, лорда Уильяма Берка и его младшего брата Этельреда, отца Дунстана. Дядья, однако, в ответ на приветствие девушки даже не кивнули, что было бы уместно в той ситуации, но лишь равнодушно мазнули по ней глазами. Вновь о себе напомнило затаившееся было предчувствие беды, чего-то нехорошего.

Директор Диппет сообщил тем временем, что все заинтересованные лица в сборе и что “у господ Берков и Розье есть к мисс Принс несколько вопросов”; он же, на правах директора, проконтролирует ход беседы, чтобы все было строго по правилам и в рамках закона. И первый вопрос задал лорд Уильям Берк:

- Мисс Принс, когда вы в последний раз видели свою двоюродную бабку, леди Уну Пруденцию Берк?

Эйлин сидела отдельно от остальных, так, чтобы ее было видно сразу всем присуствующим, отчего ей было особенно неуютно. И только теперь, после услышанного вопроса, она поняла, что именно в происходящем казалось ей неправильным: среди присутствующих недоставало тети Уны, которая не оставила бы без своего внимания столь важное обсуждение, касавшееся ее любимой внучатой племянницы

Эйлин честно ответила, что не виделась с двоюродной бабкой с тех пор, как та провожала ее на “Хогвартс-экспресс” в начале семестра.

- Писала ли вам недавно леди Берк? Назначала ли встречу? Например, на прошедшие выходные в Хогсмиде.

Эйлин почувствовала, как против воли ее глаза широко распахнулись и взлетели вверх брови. Тем не менее, она ответила, отрицательно покачав головой:

- Нет, леди Берк мне уже давно не писала и никакой встречи не назначала.

- Тем не менее, некоторые ваши однокурсники утверждают, что вы собирались встретить с леди Берк в минувшую субботу в Хогсмиде, — ехидно заметил лорд Фулькран Розье.

“Ивонна, предательница!” — тут же пронеслось в голове у Эйлин.

- Так это правда, мисс Принс? — подал голос молчавший до этого Этельред Берк.

- Нет…

Эйлин кольнула тревожная догадка: с тетей Уной случилось на днях что-то плохое, и виноватой в этом, по меньшей мере, косвенно, считают ее — Эйлин Принс. По сравнению с этим ее вранье подругам и сомнительное для репутации “свидание” могло бы показаться если не совсем безобидным проступком, то уж точно меньшим злом — особенно если не говорить всей правды. А то, что в своих словах она ссылалась на леди Берк, отрицать бессмысленно: от взрослых ничего не скроешь, а Ивонна и так все рассказала отцу.

- То есть, я действительно сказала тогда подругам, что леди Берк хотела бы со мной встретиться. Но я солгала, потому что один юноша назначил мне свидание, — проговорила она, потупясь в пол, чувсвуя, как щеки заливает краска.

- И как прошло свидание? — с глумливой усмешкой поинтересовался лорд Розье.

Эйлин была готова провалиться сквозь землю от стыда, но ни декан, ни директор, ни его заместитель, ни даже родичи Берки не сказали ни слова в ее защиту. Пришлось признаться:

- Т-тот м-мальчик н-не п-приш-шел, — сказала она, заикаясь.

Потупившись в пол, она могла лишь догадываться, что лорд Розье неслышно над ней смеялся, но, похоже, в этот раз “союзники” его не поддержали, потому что вскоре свой вопрос задал Этельред Берк:

- Скажите, мисс Принс, а писал ли вам недавно ваш отец? Сообщал ли что-нибудь о леди Берк?

- Нет, отец ни разу не писал мне с тех пор, как я поступила в Хогвартс…

Сейчас, в отличие от первого курса, ее не задевало равнодушие отца, и после перенесенного только что унижения эта тема казалась девушке более безопасной.

- Мисс Принс, желал ли ваш отец смерти леди Берк? — наконец, прямо спросил лорд Уильям Берк.

Эйлин нервно сглотнула застрявший в горле ком, нервно пробежавшись глазами по низу кабинета из стороны в сторону. Так дело в ее отце?! О да, он нередко говорил что-нибудь вроде: “Хоть бы эта старая карга сдохла!” и прочие тому подобные вещи. А на прошлый Йоль Кассиус с одобрения отца с помощью эльфов подлил тете Уне зелье, от которого у Эйлин до этого вся кожа покрылась ужасными и очень болезненными волдырями. Но мог ли отец решиться на убийство всерьез? В это Эйлин никак не могла поверить, несмотря на то, что знала о нем не самые хорошие вещи.

- Очевидно, желал, — язвительно ответил за Эйлин лорд Розье. — Это по ее глазам видно, — добавил он снисходительно.

- Никаких домыслов! — вмешался директор Диппет. — Мисс Принс должна сама ответить на вопрос. Мисс Принс, отвечайте! И говорите только правду! — пригрозил он Эйлин.

- Ж-желал… но это только слова! — воскликнула она в оправдание, чувствуя, как по щекам потекли предательские слезы.

- Это магглы могут, не задумываясь, бросать свои слова на ветер, ибо их слова не имеют силы, а потому ничего не значат, — нравоучительно заметил Этельред Берк. — Маг же в свои слова, в особенности, сказанные в серцах, вкладывает и силу, и намерение.

- Итак, господа, вы выяснили то, что хотели? — хозяйским тоном поинтересовался директор Диппет.

Лорды встали со своих мест, принялись благодарить директора “за содействие” и прощаться. Об Эйлин как будто все забыли. Рассеянно оглянулась по сторонам, но встретила в ответ лишь равнодушный взгляд декана, который явно намеревался обсудить что-то с директором и его заместителем.

- Идите, мисс Принс, — небрежно бросил профессор Слагхорн и вернулся к прерванной беседе.

Эйлин оставалось лишь послушаться. Прежде она никогда не бродила по замку в одиночестве и, как положено прилежной и благовоспитанной ученице, не бывала нигде, кроме общежитий, Большого зала, учебных классов, общих гостиных, библиотеки и примыкающих к ним коридоров и галерей. Наверное, это можно было бы сравнить с практическим заданием на экзамене по защитной и боевой магии, где нужно было преодолеть полосу препятствий и добраться до финиша — с той разницей, что в замке все-таки не водилось темных существ (не считая тех, что держали в качестве учебных пособий для уроков). И ограничений по времени для Эйлин сейчас тоже никто не ставил.

Благополучно добравшись до седьмого этажа, девушка испытала даже некое подобие гордости за себя: дальше вниз по лестничному колодцу все было уже знакомо. Эйлин мимоходом отмечала про себя: вот проход в сторону Зала наград, а вот — в сторону Гриффиндорской башни. В гостиной Гриффиндора Эйлин не была ни разу, но рядом находился танцевальный класс, а если пройти еще дальше, то можно было попасть в Больничное крыло, а еще дальше находился переход в Часовую башню. Правда, если из Главной башни, которая располагалась в южном углу, перейти в соседнюю галерею, то вместо седьмого этажа там был четвертый.

Еще пролетом ниже находился старый, давно заброшенный коридор — ученики называл его между собой “коридор третьего этажа”. По слухам, именно там находился карцер, где держали в наказание особенно злостных нарушителей дисциплины. Если же верить другим слухам, то именно в коридоре третьего этажа некоторые особенно отчаянные ученики тайно устраивали после отбоя магические дуэли (что было строжайше запрещено правилами!), рискуя быть пойманными и наказанными.

Двумя пролетами ниже располагался коридор, где находились многочисленные учебные классы и общие межколлежские гостиные: в частности классы бытовой магии, маггловедения и основ целительства, которые посещала Белинда. В одной из общих гостиных второго этажа Эйлин нередко любила посидеть с подругами; в других свободных помещениях собирались любители шахмат и прорицаний — к последним Эйлин тоже иногда присоединялась. Правда, чтобы попасть в коридор второго этажа с четвертого этажа Главной башни, нужно было, как и везде, преодолеть пыльные темные комнаты, опоясывающие лестничный колодец по кругу.

Если спуститься еще на два пролета ниже, то можно было попасть либо в коридор первого этажа, где проходили занятия (кроме зельеварения) у младших курсов, либо в кабинет к школьному завхозу — вот уж где никто из учеников не захотел бы оказаться по доброй воле. Еще двумя пролетами ниже находился полуподвальный этаж, где располагались кухня, проход к гостиной Хаффлпаффа и неприметный выход наружу. А если открыть еще более неприметную дверь под лестницей, то можно было спуститься в подземный коридор, самой короткой дорогой ведущий к учебным зельварням и общежитию Слизерина.

Эйлин, однако, спустилась всего на один пролет — на площадку, ведущую в коридор, откуда по широкой мрамоной лестнице можно было попасть в вестибюль около главного входа и Большой зал. Заканчивались последние уроки, и многие ученики стекались в Большой зал, чтобы подкрепиться до ужина: в пять часов подвали чай, к которому полагался десерт — осенью в виде яблочного или тыквенного пирога, сейчас весной — с вареньем. На Эйлин никто не обращал внимания, и она, будто растворяясь в общем шуме, позволяла нести себя людскому потоку — пока не услышала вдруг голоса, которые вовсе не ожидала услышать здесь и сейчас.

Лорды Берк и Розье еще не успели покинуть Хогвартс и, почти не таясь, стояли в нише у мраморной лестницы и разговаривали. Эйлин притаилась за колонной у стены, стараясь не упустить ни слова.

- … моя мать действительно принимала в ней огромное участие: родная кровь как-никак, — говорил лорд Уильям Берк. — До последнего надеялась вырастить достойную чистокровную волшебницу…

- Разумеется, если бы нашей матери удалось задуманное, мы бы взяли девочку в семью и обеспечили ей подобающее приданое и, самое главное, воспитание, — с уже знакомыми поучительными интонациями добавил его младший брат Этельред.

- Но нашей матери, увы, больше нет в живых, — глухо сказал лорд Берк. — Мне же девчонка безралична. Была бы она наследницей или обладала бы хоть сколько-нибудь выдающимися способностями, еще можно было бы побороться за опеку над ней — и заодно публично уличить Принса в несостоятельности в качестве Главы рода. Но посредственность… не будет стоить затраченных на нее времени и сил…

- Однако тебе, Берк, девчонка тоже не чужая по крови, — заметил лорд Фулькран Розье, глумливо усмехнувшись.

- Тебе тем более, Розье, — парировал старший из братьев Берков. — Отчего же ты не хочешь оспорить у Принса опеку над родной племянницей?

- Как ты сам, Берк, сказал, посредственность — к тому же, посредственность невоспитанная, — с небрежной снисходительностью ответил Розье. — Не имеет ни малейшего понятия об ответственности. Не заботится о репутации своей и своих близких. Не способна думать хотя бы на два шага вперед. Ведется на простейшие провокации, когда могла бы молчать и не позориться…

Они говорили о чем-то еще, но Эйлин не стала слушать дальше и побежала, не разбирая дороги, прочь. Пожалуй, только натренированной телесной памятью можно было объяснить то, что ноги привели ее прямо к ставшей уже почти родной комнате в Слизеринском общежитии, где она упала на кровать, окончательно дав волю слезам.

Плакала Эйлин долго — плакала о том, что осталась совсем одна на свете, никому она не нужна и никто ее не любит — а как немного успокоилась, вспомнила о том, как в одиночку преодолевала верхние этажи Главной башни. Она не думала об этом тогда, сосредоточенная на достижении цели — вернуться в хорошо знакомое место — но подумала теперь, и память всколыхнули легенды, услышанные еще на первом курсе: о дверях, открывающихся только в определенные дни и часы и только если их очень хорошо попросить; о загадочных комнатах-лабиринтах и проклятых картинах, куда можно случайно войти — и назад уже не вернуться. Эйлин на мгновение представила, как могла бы ступить не на ту лестницу и после блуждать кругами по комнатам, опоясывающим лестничный колодец, пока, наконец, не упала бы от голода и усталости, и ее тело осталось бы навеки лежать среди всякого хлама, потому что о ней бы никто не вспомнил — и ей стало так жалко себя, что слезы полились градом вновь.

Следующий день Эйлин провела, как в прострации, механически выполняя привычные действия, но не осознавая толком происходящее вокруг. Она будто перестала существовать для всех разом: и для учителей, и для одноклассников, и для подруг — но чувствовала теперь себя не всеми брошенной и одинокой, но странно спокойной, будто замороженной. Однако еще через день ледяная корка дала трещину, и все чувства обрушились на нее разом: Эйлин словно очнулась после долгого сна наяву и поняла, что упустила нечто важное.

Попытавшись как можно тщательнее воссоздать в своей памяти и зафиксировать в дневнике все события последних дней, все свои чувства и мысли, Эйлин сделала сразу два весьма неприятных для себя открытия. Первое состояло в том, что тетя Уна умерла, и к этому был как-то причастен ее, Эйлин, отец, который неоднократно желал своей тетке смерти. Второе, была вынуждена признать Эйлин, она своим недавним поведением, вероятно, оттолкнула от себя подруг, а Ивонну и вовсе сочла предательницей. И если в смерть любимой двоюродной бабушки девушка не могла пока окончательно поверить, и потому в душе ее поселилось лишь смутное чувство тревоги, но не всепоглощающее горе и осознание потери, то обнаруженные неприятности в отношениях с подругами задевали ее намного сильнее.

Эйлин пыталась рассуждать здраво: если отец спросил Ивонну прямо, она, наверное, не могла проявить непочтительность и не рассказать ему, как все обстояло тогда, в Хогсмиде. К тому же, их могли слышать посторонние — например, те две равенкловки, что вначале увязались за ней с Ивонной по дороге к чайной Розы Ли, а затем помогали искать ее в Хогвартсе и Хогсмиде. И, самое главное, лорд Розье говорил о “простейшей провокации”: то есть, он мог где-то услышать, а мог просто предположить наугад, а Эйлин, испугавшись, что взрослые и так все знают, что будет только хуже, если она продолжит запираться, выдала себя с головой, получив по итогу котел унижения себе на голову.

Присмотревшись на следующий день к Ивонне и обнаружив, что та выглядела подавленной и мрачной, Эйлин окончательно убедилась в необходимости извиниться. Намного сложнее было сделать так, чтобы Ивонна ее выслушала: хотя в последние дни Эйлин нигде не ходила одна, но ее окружали случайные люди, чьих имен и лиц она не запоминала и с которыми едва ли перемолвилась парой слов. Подруги же, напротив, от нее отдалились и не звали ни делать вместе домашние задания, ни просто вместе посидеть и поболтать.

После уроков Эйлин проследила за Ивонной и Белиндой издалека до самого входа в библиотеку. Немного задержалась, чтобы встреча выглядела случайно, а после еще продолжительное время блуждала в царстве книг, опасаясь разминуться: библиотека Хогвартса была поистине огромной, занимая полностью второй и третий этажи над Длинной галереей и в западном крыле, примыкающем к Длинной галерее со стороны Колокольных башен.

Спустя время Эйлин удалось разыскать подруг; она даже едва не прошла мимо: учеников в этой части библиотеки почти не было, что, впрочем, только благоприятствовало планам Эйлин. Белинда и Ивонна расположились за столом у книжного шкафа рядом с окном и не столько готовили уроки, сколько секретничали. По другую сторону от окна, как и везде в библиотеке, стоял еще один книжный шкаф со встроенным письменным столом. Эйлин быстро сообразила, что если встать напротив окна между двумя столами, заградив тем самым проход, то подруги не смогут уйти тихо, не устроив потасовку, а на крики и, особенно, всполохи заклинаний тут же прибежит библиотекарша Гонория Гасхок.

- Здравствуй, Ивонна. Здравствуй, Белинда, — произнесла Эйлин, как только девушки обратили на нее внимание. — Я бы хотела извиниться за то, что не разговаривала все это время с вами. И особенно перед тобой, Ивонна, за то, что думала о тебе плохо.

- Здравствуй, Эйлин, — ответила Ивонна, встав со стула. Сейчас, вблизи, ее уставший и подавленный вид особенно бросался в глаза, а под глазами залегли темные круги. — Я тоже прошу прощения, что думала только о себе и своем горе… меня поддерживает Белинда, хотя ей тоже нелегко сейчас, — грустно улыбнулась подруге. — Но самое большое горе из нас троих постигло именно тебя, и ты была все это время совсем одна. Прости меня, пожалуйста, Эйлин…

Наверное, впервые за все время обучения в Хогвартсе Эйлин видела, чтобы Ивонна Розье — прежде всегда уверенная в себе, держащая голову высоко и все знающая — смиренно просила и признавала себя неправой.

- Также я хотела бы попросить прощение за своего отца, — добавила Ивонна сдержанно. — Я знаю, что он был недавно в Хогвартсе и виделся с тобой. Моему отцу, к сожалению, очень сложно понравиться — особенно когда он заранее предубежден.

- Я… хорошо, что мы снова можем общаться, как прежде, — ответила Эйлин после некоторой заминки. Отодвинула стул у соседнего стола и села рядом с подругами. Ивонна и Белинда взамен развернули свои стулья так, чтобы смотреть в лицо Эйлин. — Но о каком большом горе ты говоришь, Ивонна? Прости, пожалуйста, но я не понимаю.

- Разве ты не знаешь?! — удивленно прошипела Ивонна: ее красиво изогнутые черные брови подскочили вверх. — Разве они тебе ничего не сказали?! Леди Уна Пруденция Берк умерла! Твоя двоюродная бабка и лучшая подруга моей бабки мертва! Ее больше нет! — восклицала она с совершенно несвойственным ей отчаянием и возбуждением.

- Дунстана отпустили на похороны, его не будет до конца недели, — в противоположность Ивонне спокойно проговорила Белинда. — Мы с леди Берк виделись всего несколько раз, и мне очень жаль, что я не успела познакомиться ближе с этой, безусловно, мудрой женщиной и выдающейся ведьмой. Нас с Ивонной не отпустили, к сожалению, даже на один день, только на похороны — ведь мы не кровные родственницы. Не посмотрели, что мы с Дунстаном обручены. И даже твое родство, Эйлин, сочли слишком далеким — иначе ваш декан был бы вынужден тебя сопровождать как представитель Хогвартса…⁽²⁷⁾

Эйлин лишь механически кивнула в ответ. Она даже не подозревала, что похороны уже состоялись, и она могла хотя бы попытаться туда попасть, чтобы попрощаться с тетей Уной — уже навсегда. Все прошло как-то мимо, как в тумане… И даже если бы она имела право, вряд ли бы профессор Слагхорн стал заботиться о его соблюдении: Эйлин уяснила уже, что хорошие студенты не доставляют лишнего беспокойства своим преподавателям. А ведь если бы декан предупредил ее заранее, еще по дороге в кабинет директора о смерти тети Уны, то, подумала Эйлин, тогда и разговор с лордами Берком и Розье мог бы пройти совсем иначе: например, к ней могли бы отнестись благосклоннее, если бы она сразу по приветствии выразила свои соболезнования.

- Я знала леди Берк с детства… Она была лучшей подругой моей бабушки Аделаиды, став впоследствии ее невесткой… — отведя взгляд, будто заглянув внутрь себя, сказала Ивонна уже более привычным для нее сдержанным тоном, хотя нервное возбуждение еще не оставило ее до конца. — Бабушка Аделаида всегда восхищалась своей школьной подругой, твердостью ее характера, стойкостью и решимостью — качествами, которых, как она считала, недоставало ей самой. И мне леди Берк тоже стала, как родная. Это была поистине мудрая наставница, с которой можно было поговорить обо всем, не опасаясь услышать в ответ: “Ты еще слишком юная” или “Девочке не пристало думать о таком” — как то могли мне сказать отец и мать, дедушка и бабушка и даже старший брат Фалько. Я, безусловно, благодарна своим родным за все, что они мне дали, но именно леди Берк научила меня мыслить независимо, искать свой путь, не идя на поводу у других, всегда поддерживала и не оставляла добрым советом… А теперь леди Берк нет! — вновь исступленно воскликнула Ивонна. — В субботу, когда у нас был выходной в Хогсмиде, леди Берк отправилась в дом твоего отца, Эйлин — свой некогда родной дом — и не вернулась оттуда! А нам даже не позволили проститься с ней и проводить ее в последний путь!..

* * *

Эти слова юной ведьмы, учившейся когда-то в Хогвартсе, записанные лишь чернилами на бумаге, звучали, как живые, даже полвека спустя, когда записавшей их Эйлин Принс уже давно не было в живых, и дневник ее читал уже сын-полукровка.

“Леди Берк мертва! Ее больше нет!” — вот главная мысль, которую доносила со страниц дневника школьная подруга матери Ивонна Розье; подруга, для которой леди Берк была не менее близким человеком, а потому ее смерть оказалась особенно тяжелым ударом.

Леди Уна Пруденция Берк, урождення Принс, умерла — вероятно, не без помощи своего родного племянника — и именно с тех пор, предположил Северус Снейп, в жизни его матери все пошло под откос. Или еще нет?

За маггла Тобиаса Снейпа Эйлин Принс выходила замуж, будучи уже взрослой женщиной, давно оставишей школу позади. Северус вспомнил, что одна равенкловка, обладавшая даром прорицания, предсказывала его матери еще раньше потерю и последующую затем череду развилок и выборов.

Мать ошибалась в своей жизни, очевидно, не раз — иначе почему она в итоге была вынуждена оставить магический мир и выйти замуж за маггла, о чем впоследствии сожалела? Тем не менее, каждый раз судьба давала ей шанс, и лишь последний ее выбор оказался роковым — когда одним морозным зимним утром Эйлин Снейп отправилась вместе с сыном в Моркант просить о милости своего отца Октавиуса Принса.

Просить не для себя-отступницы, но для волшебника-сына, в котором, несмотря ни на что, продолжала течь древняя кровь Принсов; который в свое время мог бы принять наследие предков и вернуть себе место, причитавшееся по праву рождения.

Просить человека, который не был к ней снисходителен и ласков, даже когда она была маленькой девочкой и почтительной дочерью (которой оставалась, впрочем, до смерти). Которому ее жизнь и здоровье были всегда безразличны. Для которого даже родная кровь не значила ничего. Который бы только радовался смерти дочери, которая была ему не нужна, которую он никогда не любил.

1) Агат — непрозрачный слоистый минерал вулканического происхождения, разновидность халцедона, твердость 6.7-7.0 по шкале Мооса. По химическому составу представляет собой кварц SiO2 с примесями железа и/или хрома. Применяется как полудрагоценный и поделочный камень.

Агат в природе: https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/8/83/Agate_Braziilia.jpg

Чаша из агата: https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/8/83/Agate_Braziilia.jpg https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/f/fd/Coupe_en_agate_(Louvre%2C_OA_21).jpg

Вернуться к тексту

2) Леди Уна Пруденция Берк, урожденная Принс, какой Эйлин увидела ее впервые:

Вернуться к тексту

3) К классу опасности XXXXX (“Смертельно опасные для волшебников” / “Не поддаются приручению”), согласно классификации британского Министерства магии, относятся существа: оборотень, акромантул, дракон, василиск, нунду, мантикора, пятиног, химера, смеркут (живой саван, мортилья).

Вернуться к тексту

4) Эйлин и леди Берк во время домашних занятий в библиотеке:

Вернуться к тексту

5) Эйлин и леди Берк во время домашних занятий в библиотеке:

Вернуться к тексту

6) Несмотря на отсутствие видимой религиозности в каноне, для волшебников характерно (очевидно) магическое/мифическое мышление с верой в обряды, приметы и т.п., берущее начало из древних языческих времен. Так, у волшебников не вызывает сомнений существование души и ее дальнейшей жизни после смерти (отдельные формы посмертной жизни представлены в каноне призраками и оживленными портретами). Посему можно предположить, что для волшебников также естественно верить в существование неких высших сил, запустивших развитие мира и наблюдающих за ним откуда-то издалека. Возможно, эти же силы осуществляли воздание душам после смерти за их дела в земной жизни, поскольку не каждый был “готов пойти до конца” (таковым оказался, например, Почти Безголовый Ник, он же сэр Николас де Мемси-Порпингтон). Таким образом, можно видеть, что религиозные воззрения магов содержат общие элементы многих верований, но в то же время слишком неупорядочены и лишены какого-либо догматизма.

Живя в средневековье бок о бок с магглами, мимикрируя под окружающую среду, волшебники крестились и посещали церковь, перенимая религиозные традиции магглов (в которых христианский смысл нередко смешивался с древними языческими обрядами). Здесь следует отметить, что в средневековье церковь, хотя не одобряла занятия колдовством и суеверия, но наказывала только за зловредное колдовство. Таким образом, если некто творил волшбу и готовил зелье, но при этом исправно ходил к мессе и творил другие добрые дела, то и совершаемое колдовство считалось если не угодным, то, по меньшей мере, не противоречащим Божественной воле, а с могуществом Божьим ни что на земле не могло сравниваться (разумеется, если в дело не вмешивались корыстные мотивы вроде того, чтобы убрать слишком мешающего соперника или зажившуюся на свете тетушку, из-за которой не удается получить наследство). В каноне как доказательство того, что в средневековье волшебство (относительно) мир уживалось с христианством, мы видим призрак Толстого Монаха, покровительствующего дому Хаффлпафф, а также семью Эббот, уходящую корнями в глубокое средневековье и также происходящую из священства: англ. Abbot — аббат, настоятель храма или монастыря. Здесь следует отметить, что в Католической церкви белое (т.е. семейное) духовенство существовало примерно до XI в. В Православной церкви священник вынужден стать целибатом, если не успел жениться до рукоположения, будучи еще семинаристом; в западной же традиции студентам не только духовных, но и светских учебных заведений запрещалось вступать в брак вплоть до рубежа XIX-XX вв. Упоминаются и некоторые маги-святые: например, святой Мунго, святая Медана.

Преследование же за колдовство, как таковое, признание его таким же опасным, как и ереси, и берущим свое начало из сношений с дьяволом начинается лишь в конце XV в. (т.е. на закате средневековья), после издания папской буллы “Всеми силами души” (“Summis desiderantes affectibus”), случившегося не без содействия Генриха Крамера, автора одиозного трактата “Молот Ведьм”. Дела о колдовстве вела преимущественно не инквизиция, а светские городские суды, и охотились за ведьмами также вовсе не монахи; тем не менее, начало конфликту между магами и христианством было положено. Пик ведовских процессов пришелся на XVI-XVII вв. (эпохи Возрожденрия и рационализма), а в 1689-м году был принят международный Статут о Секретности. Теперь, когда волшебники скрывали свое существование от магглов, не было больше нужды слыть и “добрыми христианами” — магглы сами изрядно постарались над тем, чтобы подобное более не было возможно. Волшебники (не считая отдельных семей) перестали массово посещать церковные службы и не принимать участие в христианских таинствах и, хотя продолжали по устоявшейся традиции крестить детей, венчаться, праздновать Рождество Христово и Пасху, это была уже просто дань устоявшимся традициям со своими атрибутами и символикой.

К XX в. волшебники сохранили подобный синкретизм в мышлении, ведя при этом преимущественно светский образ жизни. Так, крещение могло проводиться как ритуал имянаречения или восприемничества без участия священника и упоминания имени Христа вообще; смысл ритуала заключался в принятии волшебником или ведьмой, выбранными крестными, на себя обязанностей защитника и опекуна маленького мага в случае смерти или недееспособности родителей. Рождество же превратилось в тихий праздник для семьи и близких друзей. Волшебники, хотя могут по привычке слушать или напевать известные рождественские гимны, уже не вникают в их смысл, не вспоминают рождение младенца Христа, пришедшего спасти мир, а просто украшают свои дома, устанавливают и наряжают елку, собираются всей семьей за праздничным столом и дарят друг другу подарки. Постепенное обмирщание праздника Рождества Христова, придание ему семейного характера привели к отмиранию негативных ассоциаций, возникших в прошлые века в связи с ведовскими процессами.

В старых волшебных семьях отмечают древний праздник Йоль — день зимнего солнцестояния, перелом года, знаменующий конец тьмы и возрождение после смерти. В ночь Йоля с 21-го на 22-е декабря проводят положенные ритуалы у родового алтаря, сжигают полено из ясеня и т.п. В силу близости по времени оба праздника нередко объединяют (в современном английском языке слово “Yule” означает не только Йоль, но также “рождественский”, “святочный”). По устоявшейся же с достатутных времен традиции учебный семестр в школах пансионного типа, как Хогвартс, привязан именно к Рождеству Христову: если на Йоль дети еще остаются в школе, то к Рождественскому сочельнику (24-е декабря) обязательно приезжают домой. Поэтому леди Уна Пруденция Берк, волшебница из старой чистокровной семьи, считает вполне уместным поздравить вернувшуюся из школы внутчатую племянницу именно с Рождеством, хотя далеко не все волшебники ее круга сочли бы допустимым положительное отношение к каким-либо маггловским традициям в принципе.

Вернуться к тексту

7) Шипастая гусеница — крупная мохнатая гусеница родом из Африки. В естественном состоянии избегает людей. После смерти тело гусеницы очень быстро деревенеет, а щетинки превращаются в острые хрупкие шипы, которые могут больно ранить того, кто неосторожно возьмет останки голыми руками, наступит голой ногой или сядет сверху.

Вернуться к тексту

8) Глизень, он же калейдотласт (англ. Streeler) — крупная улитка родом из Африки. Относится к классу XXX (“Справится любой квалифицированный волшебник”). Глизень отличается способностью менять цвета каждый час (за что некоторые волшебники держат их как домашних животных) и чрезвычайно ядовитой слизью (убивает всю живую растительность там, где проползает глизень). Ядовиты также рожки и раковина глизня.

Внешний вид: https://static.wikia.nocookie.net/harrypotter/images/a/a5/Streeler.jpg/revision/latest?cb=20170705165705, https://static.wikia.nocookie.net/harrypotter/images/7/7a/Streeler-shells-lrg.png/revision/latest?cb=20210413144701

Вернуться к тексту

9) Бундимун, он же мерзопак (англ. Bundimun) — существо класса XXX (“Справится любой квалифицированный волшебник”), в состоянии покоя напоминающее зеленую плесень с глазами. Обитает повсеместно, предпочитая селиться под половицами, в щелях под плинтусом и т.д. Питается грязью, однако же сам выделяет вещества, под действием которых сгнивает основа жилища. Выдает бундимунов сильный запах разложения и гнили. От бундимунов в малом количество можно избавиться с помощью чистящих чар.

Внешний вид: https://static.wikia.nocookie.net/harrypotter/images/9/99/Bundimun.png/revision/latest?cb=20200812011226

Вернуться к тексту

10) Чизпурфл, он же кружавец (англ. Chizpurfle) — существо класса XX (“Безвредное / поддаётся приручению”). Мелкий паразит размером до 1 мм, внешним видом напоминающий краба. Чизпурфлы питаются магией, а потому поселяются исключительно в домах волшебников, намного чаще — в шкуре или оперении магических зверей и птиц. Вытягивают магию из окружающего пространства, поедают волшебные палочки, зелья и другие магические предметы. Несмотря на класс XX, разбухший от магии чизпурфл представляет угрозу для неквалифицированных волшебников. Клыки, панцирь и клешни чизпурфла используются как ингредиенты в некоторых зельях.

Внешний вид: https://static.wikia.nocookie.net/harrypotter/images/9/9b/Chizpurfle.png/revision/latest?cb=20161130204348

Вернуться к тексту

11) Докси, они же кусачие пикси (англ. Doxy) — крылатые существа-паразиты класса XXX (“Справится любой квалифицированный волшебник”). Внешне напоминают крохотных человечков с синей кожей, покрытой густой черной шерстью; у них по две пары рук и ног. Обитают преимущественно в умеренно-холодном климате, предпочитают темные места. Охотно селятся в заброшенных домах волшебников и очень быстро размножаются (самка откладывает до 500 яиц в кладке, через 2-3 недели вылупляются личинки). Помимо прочего, докси отличаются наличием ядовитых зубов (в два ряда); их яйца также ядовиты. Питаются докси веретенницами; сами же являются пищей для лукотрусов и ядовитой тентакулы. Яд докси используется в некоторых зельях. Для избавления от докси используется средство доксицид.

Внешний вид: https://static.wikia.nocookie.net/harrypotter/images/1/1c/%D0%94%D0%BE%D0%BA%D1%81%D0%B8.png/revision/latest?cb=20170129163721&path-prefix=ru, https://static.wikia.nocookie.net/harrypotter/images/a/a7/Doxies_Jim-Kay.jpeg/revision/latest?cb=20241230043351

Вернуться к тексту

12) Минерва МакГонагалл в годы учебы в Хогвартсе:

Вернуться к тексту

13) Генеалогическое древо семьи Прюэтт:

Вернуться к тексту

14) Генеалогическое древо семей Лонгботтом-Крауч-Блэк:

Вернуться к тексту

15) Генеалогическое древо семьи Эббот:

Вернуться к тексту

16) Генеалогическое древо семьи Боунс:

Вернуться к тексту

17) Генеалогическое древо семьи Фоули:

Вернуться к тексту

18) Минерва МакГонагалл вскоре после приема на работу в Хогвартс: https://static.wikia.nocookie.net/harrypotter/images/5/5a/YoungMcGonagall.jpg/revision/latest?cb=20150810172122

Минерва МакГонагалл в годы учебы Северуса Снейпа, Лили и мародеров в Хогвартсе: https://disk.yandex.ru/i/C-9jfK8-qfb7bA

Вернуться к тексту

19) Виндиктус Виридиан (Vindictus Viridian) — знаменитый волшебник и зельевар XVII-XVIII вв., профессор зельеварения и впоследствии директор Хогвартса, автор популярных книг “Как наслать проклятие и защититься, если проклятие наслали на вас” (“Curses and Counter-Curses”) и “Как приручать тигров” (“How to Tame Tigers”). Перед первым курсом Гарри очень хотел купить книгу “Как наслать проклятие и защититься, если проклятие наслали на вас”, чтобы опробовать тамошние заклинания на Дадли, но его отговорил Хагрид под предлогом, что колдовать несовершеннолетним волшебникам вне Хогвартса нельзя, и вообще первокурсникам не под силу заклинания из той книги. Тем не менее, заклинание склеивания ног (“Locomotor Mortis”) еще на первом курсе неоднократно применял Драко Малфой против Невилла Лонгботтома, а заклинание полной парализации тела (“Petrificus Totalus”) против, опять же, Невилла Лонгботтома применяла Гермиона Грейнджер.

Вернуться к тексту

20) Смеркут, он же смертофалд, он же мортилья или живой саван (англ. Lethifold) — редкое магическое существо родом из тропических стран. Внешним видом напоминает широкий черный плащ, стелющийся над землей. Относится к классу XXXXX (“Смертельно опасные для волшебников” / “Не поддаются приручению”), предположительно родственен дементору. Ведет ночной образ жизни; при охоте плотно обволакивает, душит и высасывает жертву, не оставляя после никаких следов. “Exspecto Patronum!” — единственное известное заклинание, с помощью которого можно прогнать смеркута.

Вернуться к тексту

21) Генеалогическое древо семьи Уизли:

Вернуться к тексту

22) (лат.) “Кого хочет погубить, того лишает разума”.

Вернуться к тексту

23) Генеалогическое древо семей Принс-Берк-Розье:

Вернуться к тексту

24) Статуя Брана Балдуина во дворе перед Часовой башней:

Вернуться к тексту

25) В роду у Блэков и Принсов принято т.н. полусалическое наследие, т.е. мужчины всегда имеют преимущество перед женщинами. Старшая женщина получает право возглавить род, полностью принимая на себя все причитающиеся обязанности и привилегии, лишь в том случае, когда в роду не остается мужчин. Как пример, в каноне Сириус унаследовал скрытый особняк на площади Гриммо, даже будучи изгнанником, лишь на том основании, что являлся последним мужчиной из рода Блэк, который еще мог бы жениться и породить наследников. После гибели Сириуса Дамблдор опасался, что и дом на Гриммо, и живущий в нем домовой эльф Кричер перейдут в распоряжение его старшей кузины Беллатрисы Лестранж, т.к. Сириус все-таки был изгнанником и прямых наследников после себя не оставил. Тем не менее, воля последнего мужчины из рода Блэк для магии оказалась важнее, и вот уже Гарри Поттер, крестник Сириуса и назначенный им наследник, получил право распоряжаться и домом, и живущим в нем домовиком, вызывая и отдавая ему приказы по своему усмотрению.

Важно, однако, отметить, что Гарри не стал при этом главой рода Блэк: он получил в свою собственность лишь дом на площади Гриммо и некоторые связанные с этим домом возможности, но не имеет права распоряжаться прочим имуществом рода Блэк, о существовании которого можно предположить по косвенным данным из канона. Так, после смерти Вальбурги Блэк в 1985 г. оставались в живых ее брат Сигнус с супругой Друэллой Розье (родители Беллатрисы, Андромеды и Нарциссы), ее отец Поллукс Блэк и незамужняя тетка Кассиопея, а также двоюродный дядя (и, по совместительству, отец ее умершего ранее супруга Ориона) Арктурус Блэк с супругой Меланией МакМиллан. Все эти люди умерли в период 1990-1992 гг., однако дом на площади Гриммо, когда Орден Феникса разместился там летом 1995 г., выглядел заброшенным намного больше, чем в течение 4-5 лет; кроме того, именно Вальбурга отличалась большой склонностью выжигать имена неугодных родичей с семейного гобелена. Из этого можно сделать вывод, что в доме площади Гриммо постоянно проживал только Орион Блэк со своей семьей: супругой (и, по совместительству, троюродной сестрой) Вальбургой и сыновьями Сириусом и Регулюсом. Позже, лишившись и мужа, и сыновей, Вальбурга доживала свои последние годы в одиночестве, утратив всякий смысл жизни и, вероятно, постепенно сходя с ума. Прочие же Блэки проживали отдельно, и после их смерти дома тоже остались заброшенными или, в лучшем случае, были законсервированы либо перешли в собственность связанных родов.

Вернуться к тексту

26) Суперанца (Superanza) — вымышленный танец в мире волшебников. Танец на шагах, с фигурами и нотированным положением рук, как в менуэте и других барочных танцах. Может исполняться соло, парами или колоннами. Важными участниками в суперанце, помимо, собственно, танцоров являются их волшебные палочки, которыми соприкасаются в фигурах, выпуская силу, искры и даже полноценные заклинания. Таким образом, в суперанце танцоры демонстрируют не только грацию, пластику и отточенность движений (словом, превосходное владение своим телом), но также, что не менее важно в мире волшебников, владение магией и умение ее контролировать, способность к чарам. При парном исполнении суперанца дает партнерам возможность показать свои чувства друг к другу.

Вернуться к тексту

27) Формально директор Хогвартса, деканы и их помощники отвечают за здоровье и безопасность учеников в течение учебного года. Соответственно, если посреди учебного года у ученика возникают форс-мажорные обстоятельства семейного характера (тяжелая болезнь либо смерть родственника), декан, его помощник или хотя бы староста-семикурсник по поручению декана обязаны сопроводить ученика в больницу св. Мунго или домой. Разумеется, ни деканы (особенно такие, как Гораций Слагхорн), ни, тем более, директор не хотят брать на себя лишние обязательства и связанные с ними трудности, а потому предпочитают игнорировать обстоятельства учеников, покуда это возможно. Например, под предлогом, что больной или умерший родственник — дальний, а потому ученик не заслуживает права пропустить уроки и покинуть на время Хогвартс, чтобы того родственника навестить или проводить в последний путь. Если же ученик самовольно отлучится из Хогвартса посреди учебного года и будет в том уличен, то его будет ждать суровое наказание. Более того, если какая-либо неприятность (вплоть до смертельного исхода) случится с учеником в Хогсмиде — на посещение которого родители или опекуны подписывают отдельное разрешение — или в “Хогвартс-экспрессе” (который формально является отдельным подразделением и подотчетен Департаменту транспорта британского Министерства магии), руководство Хогвартса никакой ответственности за это нести не будет.

Вернуться к тексту