Смерть Альбéрта Рудольштадта. История одной вечной любви (гет)

Минута в ожидании, когда отец Августин войдёт в спальню Альберта Рудольштадта, прошла в молчании.

И вот, наконец, слуга отворил дверь и священник появился на пороге.

Он был облачён в длинное, чёрное, закрытое одеяние, новое, свежее по своему виду, не надетое ещё ни разу до сего дня (он заказал это облачение портному — ибо старое было заметно изношено и потому не подобало священнослужителю его статуса, чьи встречи с высшей знатью были частыми), доходящее до пола, с воротником, что имел небольшую белую полосу спереди, посередине, и траурную фелонь, на коей серебром были вышиты кресты и свечи. На груди же святого отца покоился настоящий серебряный крест, а в руках он держал книгу псалмов.

Склонившись перед семьёй Рудольштадт и Консуэло, отец Августин вновь выразил своё приветствие и в меру громким голосом обратился ко всем присутствующим, крестя их издалека, одним общим знамением:

— Да пребудет с вами Господь, дети мои! Настала пора нам препроводить душу раба божьего Альберта фон Рудольштадта в жизнь вечную. Так последуем же за ним, пройдя лишь малую его часть рядом с ним, уготованную нам, и тем самым укрепим его пред Богом, что должен принять его на небесах.

"Уже принял — в тот час, когда глаза твои закрылись. Ты заслужил это, — подумала Консуэло со всей искренностью и любовью к человеку, что был ей роднее всех, кто делил и делит с ней эту землю и по сей день. — И тогда ты ушёл от меня навсегда — я знаю — чтобы нам никогда более не встретиться".

Густав Седлак прислал своих помощников — четырёх человек — кои также уже прибыли и, подойдя к комнате, ожидали своего часа. Они должны были нести последнее пристанище земного облика молодого графа в замковую часовню — место, предназначенное для проведения церемоний похорон.

Приоткрыв дверь, священник сделал им знак, и они вошли, одетые в траурные костюмы с позолоченными пуговицами и украшенные строгим и скромным золотым шитьём.

Идя беззвучно, не поднимая взглядов и сохраняя выражения печали на лицах, эти люди медленно приблизились к окончательному приюту бренного тела графа Альберта, подняли крышку, стоявшую прислонённой сбоку, медленно и осторожно взяв с двух сторон, и опустили её на вечное прибежище земной плоти, в кою была заключена эта мятежная душа.

Канонисса издала тихий, словно бы испуганный, краткий вдох и прижала ладонь к губам. Консуэло обернулась к ней. Граф Христиан тут же встревоженно и быстро положил руку на плечо сестры.

— Это ещё не конец. Он ещё не ушёл от нас, — негромко — дабы не нарушать тишины обряда, проговорил он, обращаясь к Венцеславе и почти не поднимая взгляда. — Мы ещё увидим дорогие нашим сердцам черты нашего сына и племянника.

— Да... да, я знаю..., — также тихо произнесла она.

Но пожилая графиня уже видела, как предают земле её любимого племянника. Своим внутренним взором она уже видела, как бросают комья земли на эту безупречно гладкую, ровную, твёрдую, строгую, лакированную поверхность, что навсегда скрыла от неё родное лицо, полное теперь, как ей казалось, лишь прекрасным, холодным, каменным бесчувствием и отрешённостью — не говорившими, однако, об обиде или горечи в отношении близких людей.

Закрыв гроб, работники похоронного дома покрыли его чёрным бархатом, оставив свободным то место, где под толстым, массивным, отражающим белые блики слабых солнечных лучей деревом покоились застывшие навек в душах и сердцах родных в выражении безмятежности совершенные, почти классически правильные черты молодого графа Альберта фон Рудольштадта.

И эта роскошная, почти невесомая ткань, как ощутила несчастная тётушка умершего, стала ещё одной, непреодолимой преградой, отделяющей её от того, кто был и остаётся самым важным человеком в её жизни. Она знала, что ещё увидит невыразимо дорогие сердцу черты, словно высеченные из хрупкого мрамора, но её чувства отчего-то говорили об обратном — что более ни на одно мгновение это лицо не предстанет пред ней. Быть может, она ощущала так оттого, что глаза Альберта более никогда не откроются и она не увидит в них пусть слабый, но всё же существовавший отклик на действительность, на слова, обращённые к нему, но не на те неземные иллюзии, что питали и одновременно губили его чувствительный, тонкий, восприимчивый рассудок.