Смерть Альбéрта Рудольштадта. История одной вечной любви (гет)

Но всё же Консуэло подняла глаза и окинула часовню медленным, однако, как ей казалось, незаметным для близких Альберта взглядом. Наша героиня была поражена красотой, пышностью и роскошью обстановки этого зала.

В самом центре, прямо посередине стены — над тем самым местом, где был установлен гроб, где лежал земной облик Альберта Рудольштадта — над пышным алтарём застланным блистающей тканью, напоминающей золото — была установлена беломраморная статуя Христа, распятого на кресте. Его хрупкие запястья были прибиты к дереву, а тонкие, изящные пальцы рук распростёрты к земле. Глаза Спасителя были закрыты, а голова опущена вниз. Но создавалось ощущение, будто Он присутствует здесь и взирает на алтарь сквозь полуопущенные веки с великой скорбью. Тело и ноги Иисуса Христа были измучены, почти болезненно худы, но оттого не менее прекрасны. Над изваянием располагалась икона "Спаса Вседержителя" (Пантократора).

Слева, на небольшом расстоянии, на низком пьедестале, стояла копия "Пьеты" Микеланджело, и она произвела на Консуэло впечатление сильнее, нежели изваяние страдающего Сына Божьего. Альберт повествовал ей о "Пьете". Черты Девы Марии были исполнены такой печали, что у нашей героини от сострадания сжалось сердце, а на глазах были готовы выступить слёзы. Консуэло смотрела на эти этот вечный памятник материнской любви и печали с какой-то хрупкой растерянностью, тревогой и печалью. Она не могла отвести взгляда от этого ансамбля. Голова Избавителя всех людей безвольно лежала на коленях Матери, повёрнутая в сторону небес, кои Он уже никогда не увидит так, как видят их живущие на земле. Веки Его были сомкнуты, а правая рука, беспомощно свисая вниз, едва касалась длинного одеяния Богородицы.

"Если бы я держала Альберта на своих руках — это бы выглядело именно так, — пронеслось в мыслях нашей героини. — Ведь Мария здесь так молода... Господи, но какое же это кощунство — думать так...".

С другой стороны от статуи Распятого за грехи человечества находился образ Архангела Михаила, держащего щит и меч. За спиной его были огромные крылья. Консуэло была поражена их размерами.

"Но, — подумала она, — ведь им и подобает быть большими и сильными, чтобы держать это крепкое, могучее тело, подобное человеческому, дабы помогать в горних сражениях со злом и покровительствовать всем, кто борется за воплощение своих святых идеалов. А такая борьба — это всегда война. Пусть даже и без оружия — как и хотел Альберт".

Осматривая часовню, наша героиня чувствовала себя неловко — словно невежественный посетитель музея, хранящего великие произведения искусства, оказавшийся в этом святилище в первый раз и ничего не знающий об истории и христианской религии. И Консуэло действительно никогда не была здесь ранее. Но ей были известны некоторые библейские мифы и легенды, что рассказывал ей Альберт. И наша героиня видела, как он верил в них. Когда он говорил Консуэло о святом воине — том самом, коего она лицезрела сейчас — он словно бы и сам становился этим мифологическим (для неё) персонажем — лицо её возлюбленного исполнялось благородной бледности, а глаза загорались тем самым праведным светом, кой она не могла принять ни за какой иной. И именно с этим пламенем в сердце он стал бы сражаться за Свободу, Равенство и Братство во всём мире.