Смерть Альбéрта Рудольштадта. История одной вечной любви (гет)

На хорах уже стояли певчие, среди коих были и мальчики — совсем ещё дети — бледные, словно ангелы. Их лица создавали контраст с чёрным, доходящим до пола, закрытым облачением каждого. На их высоких воротниках были те же небольшие белые полоски. Взглянув на них, наша героиня подумала:

"Боже мой! Они же ещё такие маленькие! Некоторым из них, верно, едва исполнилось десять лет... Но все они одеты как взрослые — как отец Августин... Осознают ли они, что произошло? И если да — то в полной ли мере? И, если это так — то как же жаль их... Посильный ли это груз для их хрупких душ?.. Многие дети, даже не зная, не понимая всего, способны чувствовать атмосферу, состояние тех, кто собрался. А те же, что воспитаны на беспрестанном слушании и исполнении религиозных текстов — и тем паче — я знаю это по себе. Они не должны быть здесь — их сердца ещё не готовы... Дай же, Господь, им силы выдержать — ведь они кажутся мне такими хрупкими и беззащитными в сравнении с тем грузом, что сейчас ляжет на их плечи...".

Мальчики стояли на возвышениях, что находились ниже всех других — в самых первых рядах — в стенных нишах со ступенями, с правой и с левой стороны от трёх изваяний, что украшали часовню. И их было так много...

Позади старших певчих — молодых мужчин — горели канделябры, озаряя их лица золотистым светом, а за спинами самых младших были зажжены свечи, создавая полумрак.

Это были первые похороны в жизни Консуэло — и, как понимает читатель, последние. И она чувствовала себя здесь чужой, и окружающие роскошь и богатство лишь усугубляли это ощущение.

Те же четыре помощника, что несли гроб, привычными и ловкими движениями начали расставлять свечи в чёрную, ровную, гладкую, сплошной линией окружавшую гроб погребальную подставку — такую же блестящую, того же траурного оттенка — и пламя их начинало озарять узорный пол.

Отец Августин, наблюдая за нашей героиней, дал ей немного времени, чтобы освоиться в этом новом для неё пространстве. Он понимал, что Консуэло не принадлежит к христианской вере в той степени, как принадлежали родные Альберта Рудольштадта. И священник терпеливо, с пониманием, любовью и состраданием ждал, когда она закончит осматривать убранство часовни.

Через несколько минут, когда священнослужитель заметил, что наша героиня наконец отвела взор от крайнего изваяния и теперь вновь смотрела на застывший лик своего возлюбленного — он, наконец, — чтобы не испугать Консуэло, быть может вновь охваченную печальной задумчивостью — негромко проговорил:

— Садитесь же, дети мои.

И тут Консуэло вновь ощутила неловкость. Но на сей раз это чувство было сильнее — ибо ей предстояло занять место рядом с этой знатной семьёй, коей она была не равна. Наша героиня понимала, что не вправе заставлять родных Альберта ждать, что должна сесть подле них. Но Консуэло мешкала — потому что не могла сделать над собой усилие и опуститься на одну скамью с теми, кто знал Альберта в течение тридцати трёх лет — теми, кто были его отцом, родной тётушкой и дядей — в то время как она... была лишь той, кто любила его. Да, Альберт говорил ей о том, что судьба обвенчала их — но это ничего не значило в глазах света. Эти слова были их тайной — но само обстоятельство того, знал ли об этих словах ещё кто-то кроме них двоих — не меняло ровным счётом ничего.

— Что же вы медлите, дитя моё? — с добротой спросила канонисса, вставая и касаясь плеча нашей героини.

— Я... я..., — она не нашлась, что ответить.

И канонисса, как бы понимая едва выносимую неловкость Консуэло — добавила очень тихо, почти шёпотом:

— Вы имеете право находиться здесь — в этом святилище — более чем все мы — помните это.

После этих слов наша героиня всё же преодолела своё крайнее смущение и села с краю, справа от графини Венцеславы — но сделала это, не глядя ни на кого из присутствующих, очень кротко, и как бы внутренне отделяя себя от всех остальных.

До тех пор, пока не зазвучала речь отца Августина, Консуэло по-прежнему, не знала, куда деть руки и на что направить взгляд. И её взор вновь незаметно для неё самой оказался прикован к земному облику её избранника. Всякий раз, когда наша героиня смотрела на тело своего возлюбленного — она словно бы впадала в какое-то подобие транса, почти совершенно переставая воспринимать действительность.

Но наконец священнослужитель начал:

— Что же, дети, мои... Настала пора...