Смерть Альбéрта Рудольштадта. История одной вечной любви (гет)

— Благословен Бог наш, всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь, — произнёс отец Августин предваряющие слова.

— Аминь, — повторили за ним тихо хором близкие Альберта, а с ними и Консуэло.

Затем священник 12 раз промолвил:

— Господи, помилуй..., — и, перешёл, наконец, к псалмам.

Эти слова подействовали на Консуэло, словно маятник на сеансе гипнотизёра, успокаивая и в некотором роде даже почти усыпляя.

— ...Блаженны непорочные в пути, ходящие в законе Господнем.

Блаженны хранящие откровения Его, всем сердцем ищущие Его.

Они не делают беззакония, ходят путями Его..., — читал священник.

"Таков был наш Альберт", — думала канонисса.

"Таков был мой возлюбленный".

— О заповедях Твоих размышляю, и взираю на пути Твои. Уставами Твоими утешаюсь, не забываю слова Твоего..., — продолжал священник. — Душа моя будет жить и славить Тебя... Я заблудился, как потерявшаяся овца: отыщи раба Твоего, ибо я заповедей Твоих не забыл..., — звучал в тишине голос отца Августина.

"Мы все здесь — как заблудшие овцы — не ведали, что творим...", — сокрушённо подумала графиня Венцеслава.

"Да, все..., — пронеслось в мыслях Консуэло. — Они убеждены в том, что меня не касается подобное, но это не так...".

— Вечный покой даруй ему, Господи, и да сияет ему свет вечный. Да покоится в мире. Аминь.

"Этот свет Альберт хранил в себе и при жизни. И этот свет ослепил меня. Он был слишком ярким для меня. Он сам был этим светом... И я... испугалась его... своего избранника... Альберта... В моих чувствах было больше страха, нежели любви...", — невольно подумала Консуэло. Для неё только теперь словно бы открылась вся степень её мнимого испуга, а оттого — малодушия.

— Отче наш, Который на небесах! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твоё; да будет воля Твоя и на земле, как на небе... изба́ви нас от лукаваго. Яко Твое есть Царство и сила, и слава, Отца, и Сына, и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

"Твоя воля исполнится, — думала Консуэло. — Ты поместишь меня в лимб и отгородишь от Альберта вечной стеной — чтобы я видела его счастье, но не могла говорить с ним. Он же не будет видеть меня...".

— Со духами праведных, скончавшихся,

душу раба Твоего, Спаситель, упокой, сохраняя её в блаженной жизни, той, что у Тебя, Человеколюбец. В месте упокоения Твоём, Господи, где все святые Твои обретают покой, упокой и душу раба Твоего, ибо Ты Один — Человеколюбец. Ты — Бог наш, сошедший во ад и муки узников прекративший, Сам и душу раба Твоего упокой.

"Альберт был свят и остаётся свят на небесах и в наших сердцах, — подумали близкие Альберта и Консуэло как бы все вместе, — так, что Иисусу не придётся просить за него. Он встанет подле Него и оба они станут в сиянии своих душ прославлять Господа вечность и после неё".

— Живущий помощью Всевышнего под кровом Бога небесного водворится... Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде вечной жизни новопреставленного раба Твоего Альберта фон Рудольштадта...

Произнося эти слова, священник смочил пальцы в небольшом сосуде со святой водой и окропил земной облик молодого графа, а затем окунул их в ёмкость, наполненную елеем и лёгкими, почти невесомыми движениями, своим рисунком повторяющими крест, на коем был распят Иисус Христос — и, если бы Альберт был жив, то, вернее всего, даже не ощутил бы их — коснулся лба, щёк и подбородка умершего.