Смерть Альбéрта Рудольштадта. История одной вечной любви (гет)

— Возлюбленные братья и сёстры! Ныне же пришло время начать чин погребения раба Божия Альберта фон Рудольштадта. Смерть — не конец, но переход души к вечной жизни.

Сегодня мы прощаемся с человеком, чьё сердце было исполнено любви, а душа — стремления к истине. Пусть же песнопения, что прозвучат ныне, станут выражением нашей скорби и одновременно — нашей веры в вечную жизнь. И пусть же вера и надежда станут мостом меж нами и тем миром, куда отошёл раб Божий Альберт фон Рудольштадт. Слушайте же, небеса: мы поминаем Альберта слезами и молитвой. Пред тем, как воспоёт хор, во славу Божию и во упокоение души усопшего прозвучит "Токката и фуга" Иоганна Себастьяна Баха.

И, как только священник произнёс эти слова — раздались торжественно-тяжёлые аккорды органа.

Консуэло не была знакома с этим произведением. Но сейчас можно было быть убеждённым в том, что эти мотивы врежутся в её память навсегда. Наша героиня смотрела в пространство перед собой, и эти звуки наполняли её душу мрачной, суровой печалью, вновь усиливая ощущение того, что время нельзя обратить вспять, и ощущение физического мрака вокруг. Консуэло чувствовала, что на её хрупкие, тонкие, объятые чёрным крепом плечи вновь всей непомерной тяжестью ложится гранитная плита, грозя раздавить. А горящие вокруг тёмного, лакированного гроба свечи, чей золотистый свет ещё более подчёркивал этот траурный фон — лишь усугублял состояние. Лицо её стало совсем бледным, почти прозрачным.

Когда умолкла последняя мелодия, после паузы в несколько мгновений, данной присутствующим — отец Августин тихо провозгласил:

— "Stabat Mater". Авторство папы Иннокентия III. Исполняется без музыкального сопровождения.

— "Stabat mater dolorosa

juxta Crucem lacrimosa,

dum pendebat Filius.

Cuius animam gementem,

contristatam et dolentem

pertransivit gladius.

O quam tristis et afflicta

fuit illa benedicta

mater Unigeniti!

Quae maerebat et dolebat,

pia Mater, dum videbat

nati poenas inclyti.

Quis est homo qui non fleret,

matrem Christi si videret

in tanto supplicio?

Quis non posset contristari,

Christi Matrem contemplari

dolentem cum Filio?

Pro peccatis suae gentis

vidit Iesum in tormentis,

et flagellis subditum.

Vidit suum dulcem Natum

morientem, desolatum,

dum emisit spiritum.

Eia, Mater, fons amoris

me sentire vim doloris

fac, ut tecum lugeam.

Fac, ut ardeat cor meum

in amando Christum Deum

ut sibi complaceam.

Sancta Mater, istud agas,

crucifixi fige plagas

cordi meo valide.

Tui Nati vulnerati,

tam dignati pro me pati,

poenas mecum divide.

Fac me tecum pie flere,

Crucifixo condolere,

donec ego vixero.

Juxta Crucem tecum stare,

et me tibi sociare

in planctu desidero.

Virgo virginum praeclara,

mihi iam non sis amara,

fac me tecum plangere.

Fac ut portem Christi mortem,

passionis fac consortem,

et plagas recolere.

Fac me plagis vulnerari,

fac me Cruce inebriari,

et cruore Filii.

Flammis ne urar succensus,

per te, Virgo, sim defensus

in die iudicii.

Christe, cum sit hinc exire,

da per Matrem me venire

ad palmam victoriae.

Quando corpus morietur,

fac, ut animae donetur

paradisi gloria.

Amen".

("На Голгофе,

Матерь Божья,

Ты стояла у подножья

Древа Крестного, где был

Распят Сын Твой, и, разящий,

Душу Матери скорбящей Смертной муки меч пронзил.

Как Он умер,

Сын Твой нежный,

Одинокий, безнадежный,

Очи видели Твои…

Не отринь меня, о, Дева!

Дай и мне стоять у Древа,

Обагренного в крови,

Ибо видишь — сердце жаждет

Пострадать, как Сын Твой страждет.

Дева дев, родник любви,

Дай мне болью ран упиться,

Крестной мукой насладиться,

Мукой Сына Твоего;

Чтоб, огнём любви сгорая,

И томясь, и умирая,

Мне увидеть славу рая

В смерти Бога моего").

Наша героиня знала этот текст. Она не однажды пела его в школе при церкви Мендиканти, вот так же, стоя на хорах среди прочих учениц — на праздниках и воскресных службах. И потому — лишь только послышались высокие детские голоса — самых младших певчих — Консуэло подумала:

"За что такая тяжесть ложится на их плечи?.."

Но в этих звуках было столько понимания и наивного, незамутнённого, чистого восприятия, что сердце её вновь сжалось.

Но вскоре наша героиня забыла о том, кто исполняет эти стихи — теперь они звучали для неё лишь своей сутью — и прониклась описанием Матери, рыдающей у Креста Спасителя.

Слыша эти слова, она видела не Иисуса Христа и не Пресвятую Деву Марию, поднявшую глаза к небесам — туда, где в муках умирал Её сын — она видела Альберта. И на этом кресте была распята его душа, а черты лица, что были так странно похожи на черты Мессии — были так же искажены мукой — но мукой сердца, разбитого жестоким обманом. В какое-то мгновение Консуэло случайно перевела взгляд на статую Искупителя, и всё её состояние было лишь усилено вновь пришедшей волной мистического чувства на грани благоговейного ужаса.

Постепенно к детским голосам присоединились контратеноры тех, кто были отроками — им было от четырнадцати до семнадцати лет, и затем теноры — тех, кто уже дожил до восемнадцати и старше — в пределах до двадцати одного года.

"А последние из них, быть может, уже знакомы с невозвратной потерей. Быть может, кто-то из них лишился отца или матери... Но дай Господь, чтобы ещё немногие... Если так, то, всего скорее, она коснулась их душ впервые. И пусть они не винят себя в том — ибо чистота, что блестит в их почти прозрачных глазах Но их души всё равно ещё прозрачны как горные ручьи — они не замутнены неискупимой виной, страхом и сомнениями. И быть может, оттого их пение так искренне и глубоко.", — продолжали течь мысли нашей героини, в то время как сердце её было наполнено всё той же тяжёлой горечью.

"Эти слова не о Богородице, а о Ванде фон Рудольштадт. Я вижу, как она стояла бы у гроба, словно у креста... Она бы спрашивала Бога: "За что?..". Она бы не выдержала горя и ушла вслед за ним. Она пережила столько утрат, что я знала бы — её сердце не справилось бы с ещё одной, эта смерть стала бы для неё... Я не знаю, испытывала ли она физические муки, умирая в летаргии, но эти страдания были бы страшнее любой боли, любых судорог. Они убили бы её очень быстро, став агонией души, но не тела..., — думала канонисса. — Я всегда относилась к ней холодно и чуть отстранённо — как к чужой. Мы не понимали её — она была другой. Как и наш Альберт. Они были родственными душами друг другу. Они ощущали себя изгоями в собственной семье. Господи, как же было им одиноко... Сначала — ей. А в ту пору когда появился мой племянник — ей оставалось жить всего лишь три года. И ей не суждено было узнать родство их сердец. Сына и матери. Но... сколько же ей пришлось перенести до того, как увидела, как очередной её сын не умер сразу после рождения, а остался жив на следующий, и на следующий день... Но она боялась привязаться к нему... Ванда больше не верила Богу, но она верила в Него, душа её тянулась к Создателю. У неё не было иного пути. Только это держало её на земле. После первого года жизни Альберта надежда стала поселяться в её сердце. Но... до этого... Я благодарная Всевышнему, за то, что Он подарил ей эти счастье, радость и спокойствие хотя бы в последние годы её жизни. За то, что пятикратное горе не выжгло всё живое в её сердце и душе и не заставили уйти вслед за одним из своих сыновей... У меня бы не нашлось такой силы духа и упорства. Я прекратила бы все попытки стать матерью тотчас же — после первой смерти... Сколько же слёз она проливала по ночам, не понятая в полной мере никем... как же невыносимы были страдания её сердца... Я видела, что год от года, с каждой смертью она всё дольше не выходила из своей спальни. Но я никогда не входила в её комнату, не справлялась о её самочувствии. Но сейчас моя тревога за неё была бы сильнее, и я непременно говорила бы с ней, пытаясь утешить, успокоить — только вот смогла ли бы — я сомневаюсь в этом... Господи... я понимаю в полной мере и так ясно вижу всё это только сейчас... Каких сил ей стоило жить дальше... Прости меня, прости нас всех, Ванда... Да благословит Господь твоё пребывание в райских кущах, и да встретишься ты со своим сыном... Какой же долгожданной будет эта встреча...", — продолжала думать графиня Венцеслава.

Мотив "Stabat mater" угас, становясь тишиной, сливаясь с ней — он затих так скромно и незаметно, словно стесняясь своего собственного существования. Но в этом стыде не было ничего уничижающего.

А после вновь заговорил священнослужитель:

— Ныне же прозвучит мотет "Beati mortui". Исполняется а капелла.

— Beati mortui in Domino morientes deinceps. Dicit enim spiritus, ut requescant a laboribus suis et opera illorum sequuntur ipsos. ("Блаженны мёртвые, умирающие в Господе. Ибо говорит Дух, чтобы они покоились от трудов своих, и дела их последуют за ними").

"Каковы были дела твои, Альберт?.. Ты раздавал деньги нищим. Ты уходил в подземелье, чтобы мы не видели твоих страданий и чтобы ненароком не причинить вред кому-нибудь из нас. И только ты сам и Господь знали, что ты переживал там. А потом — узнала и она — эта странная девушка — Консуэло. Это было вашей общей страшной тайной, кою мы узнали из тех писем, что перехватывали. Ты любил её — ангела во плоти. Ты спас её от смерти в нервной горячке, когда мы все уже потеряли надежду. И ты был готов бороться за эту любовь. Ты защищал её перед нами, переступая через мягкость твоего сердца. И я полностью оправдываю тебя в этом. Теперь — оправдываю. Ты встанешь одесную Иисуса Христа — рядом с троном Вседержителя", — думала канонисса.

— Мотет "Salva nos, Domine". Исполняется а капелла.

— Спаси нас, Господи, пока мы бодрствуем, охраняй нас, пока мы спим, чтобы мы бодрствовали со Христом и покоились в мире.

— Мотет "Requiem aeternam". Музыка Вольфганга Амадея Моцарта.

Музыканты, сидящие позади хористов, взяли скрипки, смычки и обратили взгляды на ноты, что были поставлены на чёрные пюпитры с изящными, тонкими, резными подставками.

— "Покой вечный даруй им, и свет вечный да воссияет им. Да почиют в мире".

И хор из восьми мальчиков-певчих своими хрустальными, серебряными, хрупкими голосами, которые, казалось, вот-вот рассыплются на сверкающие тонкие осколки, пропел:

— Аминь.

— Мотет "O bone Jesu". Исполняется а капелла.

— О, благой Иисусе, Царь славы, даруй им покой. Господи, даруй им вечный покой.

— "Agnus Dei". Молитва. Музыка Вольфганга Амадея Моцарта.

— "Агнец Божий, берущий на Себя грехи мира, помилуй нас. Агнец Божий, берущий на Себя грехи мира, помилуй нас. Агнец Божий, берущий на Себя грехи мира, даруй нам мир."

— Хорал "Sanctus". Музыка Иоганна Себастьяна Баха.

— Свят, Свят, Свят Господь Бог Саваоф,

Полны небеса и земля славы Твоей.

Осанна в вышних.

Благословен грядущий во имя Господне.

Осанна в вышних.

— "Kyrie eleison". Музыка Франца Шуберта.

— Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи, помилуй... Христе, помилуй, Христе, помилуй, Христе, помилуй... Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи, помилуй...

Слыша эти песнопения, Консуэло словно бы душой перенеслась в те, такие далёкие сейчас для неё времена — в свою прошлую жизнь — когда, она была ещё почти девочкой, и её голос звучал в церковном хоре музыкальной школы Мендиканти на утренних и вечерних службах, . Она помнила наизусть всё — каждое слово.

"Ах, как же тогда я была чиста и невинна... Моё сердце не знало тех страданий, что знает сейчас, не знало сомнений... Ах, если бы тогда вместо Андзолетто я встретила Альберта, и он был бы тем самым мальчиком, что увидел меня ставящей свечи у иконы Пресвятой Богородицы — моя — наша жизнь — могла бы сложиться совершенно иным образом, и мы были бы счастливы...".

— Ныне же прозвучит антифон "In Paradisum" — заключительное песнопение, пред тем, как тело нашего любимого сына и племянника, раба Божьего Альберта фон Рудольштадта будет погребено в фамильном склепе семьи Рудольштадт.

"Как?.. Уже сейчас?.. Уже через несколько минут тебя навсегда унесут от меня?..", — слова священника ввергли нашу героиню в смятение и страх. Она поняла, что, невзирая на все приготовления, все слёзы, что она пролила, на ночь, что провела она рядом с земным обликом своего возлюбленного, на обряд омовения — она не была готова отпустить его, навек попрощаться с ним прямо сейчас — с последними аккордами священного гимна.

Но время было неумолимо. Вновь тихо зазвучали скрипки.

— In paradisum deducant te angeli; in tuo adventu suscipiant te martyres, et perducant te in civitatem sanctam Jerusalem. Chorus angelorum te suscipiat, et cum Lazaro quondam paupere æternam habeas requiem. ("Пусть ангелы приведут тебя в рай; пусть мученики примут тебя по прибытии и отведут в святой город Иерусалим. Пусть хоры ангелов примут тебя, и вместе с Лазарем, некогда бедняком, да обретёшь ты вечный покой".)

"Ты отправишься в рай, твоя душа будет счастлива, а я останусь здесь — медленно умирать от чувства вины и ждать наказания, что непременно последует...", — Консуэло не знала, чего было больше в этих мыслях — самолюбия, обиды за себя или же — на саму себя — за то, что она не смогла вовремя разобраться в своих чувствах и тем самым предотвратить страшную смерть своего возлюбленного, что обрекла теперь её на эти муки.

Вначале по её бледному лицу потекли слёзы. Но не те тихие, что только и лились украдкой из её глаз после той страшной истерики, что пережила наша героиня, когда дыхание Альберта остановилось навсегда — нет. Они были неудержимы. Это был приступ тоски, скорби, что были больше, сильнее, нежели могла вместить и пережить душа Консуэло. Он застлал пред ней весь мир, всю действительность, пронзив душу нашей героини насквозь. Где-то на краю сознания Консуэло понимала, что теперь всё не закончится лишь тем, что канонисса возьмёт её за руку, желая утешить.

За какую-то минуту эти беззвучные потоки перешли в стремительно усиливающиеся рыдания. В течение минуты она ещё пыталась сдерживаться, чтобы не зарыдать в голос, но сила воли скоро изменила нашей героине, и стоны Консуэло уже звучали наравне с мелодией скрипок и голосами певчих. Она не ощущала того, как тётушка Альберта Рудольштадта и впрямь крепко сжала её руку, пытаясь передать часть своего спокойствия, которое и сама сохраняла с трудом. Несколько секунд, сквозь дрожь и непрестанные слёзы наша героиня ещё пыталась смотреть на гроб, на неподвижное лицо своего любимого человека.

Но в одно из мгновений наша героиня закрыла лицо руками, а тело её билось в судорогах горя. Хористы и священник в тревоге смотрели на нашу героиню, но понимали, что, если уж начали этот антифон — то обязаны закончить. Во взгляде отца Августина было и пронзительное сострадание, наполненное тем же волнением. Он в давнем прошлом, пережив нечто схожее, понимал, что испытывает, и всем сердцем желал прекратить жестокие, незаслуженные страдания, коим Господь так подвергает это такое хрупкое, но одновременно столь сильное существо.

— Дитя моё... да что же это... Как же мне хоть немного успокоить вас, дать пережить эти минуты, когда вы ещё рядом с ним, как дать вам возможность совершить этот последний ритуал, что призван проводить тело моего племянника и вашего избранника в последний путь?.., — в глазах графини Венцеславы отражались страх и беспомощность.

Она прижала голову Консуэло к себе, обняла её за талию, положила руку на её грудь, но та продолжала всё неистовее вздрагивать всем телом — в то время, как звуки священного гимна постепенно утихали.

Доктор Сюпервиль, сидевший с другой стороны, рядом с графом Христианом, смотрел на нашу героиню. Он своим врачебным чутьём ощущал, что движется какая-то буря, какой-то взрыв, и он не знал, хватит ли у него, или у кого-либо ещё сил предотвратить её.