Исправление и наказание (гет)

Робин сворачивает колдунью и принца, везёт в Королевскую гавань.

— Я очень спешил, — говорит он королю. — Только-только высохли, сразу же отправился в путь. Ещё привёз несколько набросков наиболее…хм… особых вольных.

— Покажите, — с улыбкой говорит Эйгон.

Отступает. Любуется. За эти годы Эйгон пусть и не полюбил искусство, как его дочери, но он может оценить внешнее сходство, ведь видел принца Старка и колдунью всего год назад. Толстые ткани, да такие, что, кажется, эти одежды могли бы стоять сами по себе. Переводит взгляд на лица. Робин не приукрасил ничего, всё так, как помнит Эйгон. Лицо отца сурово, глаза холодны, но ярки. Овал лица Гермионы мягок, как у юной девушки. Эйгону в принципе показалось, что колдунья помолодела, а не постарела. Что ж, неведомые маги, сказал тогда себе он, да и всем прочим, кто не мог поверить в увиденное. Художник смог уловить прямоту отца, смог запечатлеть рыбки-мысли, всегда мелькающие в глазах колдуньи.

— Позвольте спросить, где вы разместите…

— В библиотеке, — отвечает Эйгон. — Место истории — в библиотеке. А теперь покажите мне наброски, пожалуйста.

Он просит, а не приказывает, что теперь бывает редко. Надо отвыкать, думает Эйгон.

Разглядывает широкие лица, длинные косы. Брови кустисты, на лицах женщин такая улыбка, какой испугались бы местные леди. Кивает на третий набросок, говорит задумчиво:

— Узнаю… Племя, что зовётся теперь Гремучей рубашкой?

— Да, ваша милость. Жаль, что было время лишь на наброски. Но я хочу нарисовать портрет, ибо помню огненный цвет волос этой девочки. Словно бы…

— … огонь поцеловал, так говорят вольные, — с улыбкой закончил за художника Эйгон. — Есть поверье, что такой цвет волос приносит счастье.

Ничего ты не знаешь, Джон Сноу. Но он смотрит на, безусловно, достойную работу художника. Смотрит на портреты живых людей, тех, кто есть и будет. Думает, что наверняка эта девчушка дальняя родня тем, с кем он когда-то пересекал Стену.

Всё готово. Совет извещён. И отец, у которого он испрашивал совета, одобрил. Понял его опасения, понял, что Эймон — достойный и сильный человек. Не собирается Эйгон цепляться за колючее кресло до старости. Мир есть. Деньги — в казне. Пора уступить место тому, кто с рождения понимает свой долг. И, вот ирония, молодой септон Визерис наверняка будет держать корону на церемонии, хоть и не короновать нового правителя.

Новое время, думает Эйгон. Я сломал ненадолго колесо мести, но, возможно, нужно сломать и другое колесо… Передавать трон наследнику в расцвете сил, не дожидаясь, пока сам станешь самонадеянно ошибаться, губя этим все прошлые достижения.

Через полтора года после этой беседы Эйг… Джон снова в Винтерфелле. Отрёкся от престола, дал последние наставления сыновьям. Люди поглупее подумали, что не стоит шутить с новым королём, ведь старый всегда может вернуться с Севера, снова приведя орду дикарей на защиту семьи. Эйгон Драконобойца, таким он останется в истории. Эйгон, что зажёг огонь в людях, собрал их перед лицом неминуемой гибели, не без помощи отца, разумеется.

— Почему ты оставил их? — любопытствует без осуждения вдовствующая леди Старк.

— Думаешь, что я не люблю своих детей, как должно? Но они выросли, живут своей жизнью, могут руководствоваться собственной головой. Может, я ещё и вернусь на юг, если тому настанет нужда.

— Лишь в случае нужды? Но разве ты не скучаешь по ним?

— Отвык я от таких вопросов за эти годы. Кто осмелится или сочтёт нужным сказать такое королю? Никто. И да, я буду скучать, но хочу быть свободным от церемониала, от долгов, ведь я почти всё уже отдал. Да, я смог. Ты знаешь это. Разбойников уж нет на дорогах, голода почти нет, ибо налажена выгодная торговля между всеми частями королевства, да о чём говорить… Лорды прижаты, платят немощным, коим некому помочь. И чёрные братья, хоть их и мало, знают, что могут обратиться за справедливостью напрямую к короне. Я не могу вообразить, что ещё мог бы сделать, Гермиона. Потому то и дал дорогу тому, чей ум намного больше моего. Прошло время героев. Пусть теперь будет мир. Не навсегда, разумеется, ведь люди неизменны.

Гермиона кивает.

— Я бы хотела уйти с тобой. Или на восток, найти Альбуса, — говорит она. — Тридцать лет я называла Винтерфелл домом, но теперь…

Отец не оставил ей земель. Все были поражены, когда поверенные огласили завещание. Пусть Бран с радостью согласился оставить в Винтерфелле колдунью, но теперь у неё снова нет ничего. Лишь мошна с золотом, много золота, которое ей оставил принц Старк. Многое можно купить, но Гермиона по-прежнему живёт в Винтерфелле, помогая новому принцу Старку с насущными делами навроде сохранения припасов.

И Джон Сноу уходит. Уходит один, к своей свободе.

Некоторые вольные позже рассказывали сказки детям. Мол, был лорд-ворона. Был, правил югами, но в его сердце всегда жил наш дух. Дух вольных. Когда настало время, говорили они впечатлительным детишкам, лорд-ворона нашёл место, где всегда были тепло и счастье. Остался там, охотился, рыбачил и жил. Вдыхал чистый воздух, смотрел на равнины, которых не касались руки каменотёсов и строителей. Смотрел на дали, более не осквернённые Иными.

Обещанный принц исполнил все клятвы.

* * *

Она трогает мягкую ладошку Джин. Смотрит серьёзно, но с любовью.

— Благодарю за гостеприимство, — говорит Гермиона, оглядывает Последний очаг.

Вон идёт Маленький Джон Амбер. Громогласно восклицает, сжимает в костедробительных объятиях. Никогда он не отрекался от слова, что было сказано под чардревом. Гермиона всегда найдёт себе приют в Последнем очаге.

Зачем же она приехала? Джин писала, что нужно поговорить. Да, да. О предостережениях. О старых богах и их голосах.

— Голова всё время болит, — жалуется Джин. — Я помню, ты говорила о болезни шизофрения, но это не то… Только под чардревом, так, как рассказывал Бран. Они что-то говорят, но я не могу понять.

Прошлая, даже совсем маленькая Гермиона восприняла бы это скептически, как когда-то отмахнулась от признания Гарри Поттера, что тот слышит голос, исходящий из стен Хогвартса. Но не сейчас. Сейчас она изучила всё, что оставил Сириус. Абсолютно всё. И знает, что тут можно предпринять.

— Знаешь, почему я не пускала тебя в библиотеку Сириуса? — спрашивает Гермиона у дочки. — Там много знаний, но они таковы, что нужно применять их лишь в случае крайней нужды. Я не применяла ни одного заклятия, говорю честно. Слишком… слаба. Бедный Сириус! Хорошо, что здесь нет дементоров…

Сириус ненавидел тёмную магию, потому то она и осталась в его памяти, ведь дементоры воскрешают все самые худшие воспоминания в человеке, выворачивая сущность наизнанку.

— А я даже жалящее отразить не могу, — морщится Джин. — Зато бытовые чары получаются неплохо.

Гермиона качает головой. Не осуждает, старается больше никогда не судить. А ещё…

— Послушай, Джин. Ты знаешь, что твой отец не оставил мне земель, только золото. И ты понимаешь, что это было сделано не со зла, но с намерением дать мне волю, свободу от обязанностей и долгов перед людьми.

Гермиона прерывисто выдыхает. Больно, почему так больно. Даже спустя столько времени больно. Но дочь просит о совете и помощи. Нужно собраться.

— И ещё… Леди-матушка, я снова жду дитя, — краснеет до корней волос, ещё сильнее топорщатся кудри.

И Гермиона улыбается.

— Тем более не волнуйся, — говорит Гермиона.

Сидят, обсуждают. Позже Гермиона испрашивает совета и у принца Старка. Затем снова едет в Последний очаг. А затем вновь загоняет лошадь, едет в Рисвелл.

— Моя леди-матушка не может сидеть без дела, — усмехается Рикон, взъерошивая волосы.

— Боюсь, что я не затем приехала к тебе, сын, чтобы помогать своей магией, — говорит Гермиона. — Хочу попрощаться.

Рикон хмурит лоб, сидит в раздумьях. Затем его осеняет:

— Купишь дом в тёплых краях, да?

Гермиона решительна. Не дрожит, не горбится.

— Ты заслуживаешь правды, — говорит она. — Те, кого вы зовёте старыми богами, вопят. Они кричат, но даже Джин слышит только отголоски.

— Когда кричат из другой башни, то нужно подойти, ты это хочешь сказать? — улавливает суть Рикон, мгновенно мрачнея.

— Да, — сообразителен, пекло. — Понимаешь, у меня есть способ… Я могу прийти туда, где не место живым. Могу узнать, что не так. А что, если есть ещё частица недобога? Что, если я, Джон и твой отец всё же упустили что-то?

— Но ведь осталась только ты! Джон ушёл, отец умер… Возьми меня с собой, что бы ты не собиралась сотворить!

И она рассказывает о призрачном крае, куда посредством одного заклятия Сириус смог попасть на несколько мгновений. Но он был жив. Невыносимы ему были безвоздушные дали, разреженность сути и те, кто остались. Не смог он продержаться долго.

— Ты говорила, что он был сильнее тебя, хотя никто из нас и не может вообразить, как такое возможно. Так что же? Древний маг выдержал несколько мгновений, а ты умудришься вызнать то, о чём предупреждают старые боги?

Гермиона кивает.

Рикон давно не мальчик, но она думает… Мальчик! Она думает, что Дары Смерти помогут ей. Иначе зачем всё это? Зачем ей они, если не смогут помочь вызнать об опасности, что может грозить живым.

Позже в Винтерфелле она идёт к Брану. Идёт к принцу Старку.

Он сидит без книги, без чертежей. Сидит в прямоугольнике яркого света, озаряющего его рыжие волосы. Как же он не похож на здорового весельчака Рикона!

— Мой принц? — говорит она. — Надеюсь, что вы здоровы и счастливы. Ведь так?

— Разумеется, — недвижны его ноги. — Что, Рикон по-прежнему надеется, что я его переживу? Я больше тридцати лет сижу в кресле, но мой дорогой братец до сих пор шлёт мне рецепты чудесных настоек вольных в надежде, что я встану на ноги. Последняя настойка была чересчур крепка. Даже Джендри такое выпить не смог.

— Я пришла к вам, чтобы попрощаться. Не знаю, смогу ли вернуться…

— И снова, — Бран выпрямляется, пристально смотрит на Гермиону. — Вы что-то наколдуете, а затем… Неужели вы думаете, что можете защитить нас от любой беды? Будь здесь отец, то он не дал бы вам совершить очередной самоубийственный порыв.

— Но его нет.

— Нет, — сглатывает, соглашается Бран. — И я знаю, как вы его любили. И во имя памяти моего отца прошу, не погубите себя.

Но я уже сгубила, думает она. Давным-давно. Нед удержал меня на краю, но теперь его нет. Все считают меня великим героем, но я знаю, что это не так. В этой жизни я спасла их, но были и другие. И совесть давит всё больше. И разум давно искалечен. И душа. Джин выросла, Нед умер. Больше Гермиону ничего не удерживает от глупостей, от порывов.

— Он был тем, кто склеил осколки, — с Браном можно использовать слова и книжные. — Ваш отец, мой принц… Ваш отец для меня не Азор Ахай, а человек, заставивший вспомнить безумного мага о том, каково это — сочувствовать всем сердцем. К тому же… Тридцать лет счастья и радости в месте, которое я с гордостью зову домом. Многим не дано и такого.

Он, с каменным лицом:

— Делайте, что считаете нужным. Я доверюсь вам, как доверял мой отец. Но, в отличие от него, я не стану вас отговаривать от мучительных для вас дел. Если опасность реальна, то мы должны об этом узнать.

Бран долго смотрит ей в глаза, а затем решительно добавляет:

— Леди-матушка.

А она застыла. Бран никогда её так не называл. Склонила голову, снова подняла. Никак не может насмотреться на пасынка.

— Прощайте, мой принц.

— Постарайтесь вернуться, леди-матушка.

Никто не торопится на тот свет. Но Гермиона спешит. Нет боле Неда, а Джин жива и счастлива. Но отпустит ли она её…

— Нет! — кричит дочь. — Я уже потеряла отца, а теперь и ты!

— Я должна, — говорит Гермиона. — Должна понять, о чём хочет предупредить Сириус. О боги, Джин! Да пойми же ты…

— Ты упрямей осла. Взбрендит что-то и идёшь в самое пекло!

— Это мой «Вестеросус исправитус»! — и Гермиона зажимает себе рот, но слова льются. — Я уже потеряла мужа и старшую дочь. Если есть что-то, то я должна знать. Восемь тысяч лет назад Сириус знал, что я приду. Всё подготовил. Если есть опасность, то я должна поступить так же. Ради живых, Джин. И ради твоих будущих детей.

Горит костёр на белильных полях. Всё изъедено щёлоком. Нет растений, нет людей.

И снова она чувствует, как страницы её жизни листаются всё быстрее. Мелькают лица. Тут и мама, и папа и Рон. Летит Гарри, ловит снитч, а Гермиона смотрит в пламя, читает наизусть заклятие, записанное Сириусом Блэком много тысяч лет назад. В голове звучат стихи:

Сольются тысячи дорог

В один великий путь:

Начало знаю, а итог

Узнаю как-нибудь.

Сердце часто-часто стучит. Нет, это барабаны Кварта. И снова огонь прожигает вены. Не надейся на спасение для себя, ведь всё кончено. Ты спасла смертных, получив в награду насмешку. Справедливо для Гермионы, но не для Розы Уизли.

Смотрит в пламя, читает заклятие. Нужно увидеть… Где ты, огненный всполох рыжих волос моей милой Розы? Или это будет сталь, сокрытая в Неде. А, быть может, яркое золото Марка Пайпера?

Она спокойна. Разум спокоен, но всё же тело дрожит. Страшно, очень страшно по собственной воле отправляться туда, откуда возврата нет для подавляющего большинства людей. Гермиона не ждёт, что её прервут, отговорят. Просто хочет найти ответ. Ответ на вопрос, что грозит живым.

Умолкай, сердце, думает она. Стихает последняя строчка заклятия.

Она встаёт на колени, смотрит в пламя. И снова барабанный бой. Мелькает огненная вспышка, но не от костра. Она думает: мне нужно следовать за моей Розой, ничего больше. Давай, протяни руку, ухватись за край её платья. Смотрит на огненный всполох.

Боль, о которой предупреждал Сириус. Боль жгучая, судороги во всём теле.

Зябко. Очень зябко, но Гермиона держится за огненный всполох. Она думает о своих обещаниях. Беречь его детей, спасти его детей. Давай же, удержись! Сделай то, на что ещё годна. Колдуй и выживай.

Она думает, что внезапно настала зима. Совсем холодно. Я провалилась в снег, но всё ещё вижу отблеск пламени на волосах моей Розы. Но теперь снег обращается в воду. Земля вздымается, пузырится, словно болото. Вода увлекает Гермиону, но свет маяка ещё не потерян. По-прежнему несёт её к водам того самого пруда. Теперь она далеко от Вестероса, от живых с их чаяниями. Гермиона исчезла, стала лишь строчками песен, которые поют на пирах. Она ищет выход, цепляется за отблеск, помня о том, что её долг ничем не уплатить.

Нужно узнать…