Смерть Альбéрта Рудольштадта. История одной вечной любви (гет)

Заключительные, едва уловимые аккорды антифона наконец постепенно слились с беззвучием.

Отец Августин, как и всегда при подобных печальных торжествах, последовал издавна установленному обычаю давать всем присутствующим несколько мгновений — паузу, необходимую для того, чтобы люди могли собраться с духом перед тем, как начать последнее погребальное шествие.

Он надеялся на то, что, быть может, эта тишина поможет Консуэло хотя бы в самой малой степени успокоиться, прийти в себя, перестать дрожать, и из её плача уйдёт та надрывность, что сотрясали тело и душу нашей героини.

Но громкие, судорожные рыдания продолжали разрывать сердце Консуэло, и потому эта задержка, казалось, лишь усугубила скорбную атмосферу. Священник не знал, как ему поступить и растерянно, но в то же время, конечно же, с превеликим состраданием (Да и разве же можно было ожидать иного от той натуры, коей обладал этот человек?..) смотрел на нашу героиню.

Рабочие, держа в своих руках небольшие молотки, стояли возле незаметных, находящихся в тени, под хорами, маленьких дверей, и не знали, ждать ли им сигнала к началу действий, или же ждать — но чего?..

Рыдания её стремительно усиливались. Измученная душа нашей героини исторгала то, что уже не могла вмещать более. Но, несмотря на то, что Консуэло из-за пелены непрестанно льющихся из её глаз прозрачных потоков порой уже не могла различать практически ничего — она, осушая вновь и вновь набегавшие слёзы — поспешно протирая глаза — пыталась смотреть на застывший лик своего избранника. И, каждое мгновение, пропущенное по вине этих бесконечных горячих ручьев, текущих по её щекам, казалось ей предательством его любви.

В конце концов священнослужитель подошёл к Консуэло, наклонился к ней очень низко — чтобы она могла слышать его сквозь бурю, в коей металась её душа, и мягко, осторожно положил ладонь на плечо нашей героини и тихим, ласковым, успокаивающим тоном проговорил:

— Дитя моё, быть может, вам стоит выйти — совсем ненадолго — чтобы хотя бы немного прийти в себя? Я вижу, как вы страдаете. И это видит и Альберт, чья душа сейчас рядом со всеми нами, и его сердце разрывается от боли. Он бы не хотел таких страданий для вас. Родные Альберта — но, самое главное — и он тоже — сможем подождать здесь несколько минут. Вы не предадите ни чувства молодого графа, ни вашу любовь к нему, но напротив — покажете свою высшую верность вашему избраннику. Я могу проводить вас, выйти вместе с вами и немного поговорить с вами, дабы снять эту непомерную тяжесть с вашей души, эту острую боль, которая сейчас готова убить вас, вытащить ваше сердце из этого ада, или хотя бы принести стакан воды, если вы не захотите слушать меня. Поверьте мне, я понимаю ваше горе, и потому, прошу вас, дайте мне руку, я помогу вам встать — дабы вам не стало хуже, или, чего доброго, чтобы вы не потеряли сознание...

Но наша героиня, устремив свои чёрные глаза, в коих заблестела злость, ярость, гнев раненой волчицы, в растерянные и теперь уже испуганные глаза священника, поверхностно, прерывисто, но вместе с тем тяжело дыша, резким движением, коего никто не ожидал в её состоянии, и от коего канонисса вздрогнула — сбросила руку отца Августина со своего плеча — и после. А потом она проговорила — пусть и с огромным трудом, едва дыша, прерываясь почти на каждом слове судорожными всхлипами:

— Нет!.. Что... вы... такое... говорите?!. Я... не... позволю... вам! Как... это... возможно?!. Вы... хотите... разлучить... меня... с моим... любимым?!. Да... я... умру... в то... же... мгновение!.. Вы... совершаете... преступление!.. Не... трогайте... меня!.. Какой же... вы... священник... после... того... что... вы... предлагаете... мне?!. Делайте... своё... дело!.. От... вас... мне... нужно... теперь... только... одно... чтобы... вы... достойно... упокоили... прах... моего... возлюбленного!.. Не... прикасайтесь... ко... мне... больше... никогда!.. Как же... хорошо... что... я... не... увижу... вас... больше!.. Я... не... хочу... вас... видеть!.. Вы... лживый... и... грешный... человек!.. Господь... недостойно... наделил... вас... полномочиями... провожать... столь... праведные... души... в иной... мир!.. Будьте... вы... прокляты!..

В некоторые моменты голос её переходил в хрип. Эта тирада нашей героини была краткой, но к своему финалу физически мучительной для неё самой. Консуэло будто бы приходилось вырывать эти слова из собственной груди, и они действительно звучали с той интонацией, с коей могли бы звучать самые страшные проклятия.

— Дитя моё..., — робко присоединилась к священнику канонисса, — Прошу вас, послушайте отца Августина — он прав. Вашей душе нужен хотя бы самый краткий отдых...

— Как?!. И... вы... тоже?!. Уберите... от... меня... ваши... руки!.. Господи... как... же... я... одинока!.. На... свете... нет... ни... одной... души... которая... понимала... бы... меня!.. Вы... все... вы... не... способны... любить!..

В начале слов Консуэло, обращённых к ней, графиня Венцеслава вздрогнула.

Договорив свою краткую речь, ставшую для неё пыткой, Консуэло на несколько секунд в бессилии и страшной усталости закрыла лицо руками. Сквозь затуманенное сознание наша героиня понимала, что не знает, сколько ещё выдержит прежде чем эта, последняя плотина, удерживающая её здесь, на этой скамье, будет прорвана.

Священник понял, что сейчас ещё только сильнее навредит ей, продолжая попытки помочь ей выйти из этого состояния, "близкого к истерике" — как он думал сам — или она сделает хуже самой себе, в конце концов совершенно лишившись голоса. Но только один Господь знал, что последует за этим, и знал о том, как прав был отец Августин...

— Что ж..., — он медленно отстранил свои руки от Консуэло — кои всё ещё были протянуты к ней и, оглядываясь — но так, чтобы не спровоцировать в ней новый приступ праведного, как ей самой казалось, гнева, медленно пошёл прочь, к алтарю — туда, где стоял гроб.

Ещё раз посмотрев на Консуэло — как бы "проверяя", не ухудшилось ли её душевное и физическое состояние, и видя, что наша героиня вновь чудовищным усилием вскинула голову и открыла глаза как можно шире, и, хоть это давалось ей теперь с ещё более невыразимыми усилиями — не переставая смахивать слёзы, продолжила смотреть на земной облик умершего графа — как бы "впитывая" его в себя, с отчаянной жадностью той, что осознаёт, что вот теперь, сейчас, наша героиня прощается с ним навсегда, навек — он, также собравшись с духом, подал рабочим знак начинать заколачивать гроб. Во взгляде Консуэло кроме смертельной скорби читались и хрупкость, и страх — последний — то ли за себя, то ли оттого, что сейчас будет происходить...

Они медленно подошли с четырёх сторон и стали неспешно вынимать свечи из подставок. Рыдания Консуэло, которая следила за их действиями, словно находясь под каким-то гипнозом, постепенно вновь перешли в то что можно было назвать неудержимыми, но тихими слезами. И канонисса, и священник, и доктор, заметив это, с одной стороны испытали облегчение, но с другой где-то в глубине их душ жило смутное ожидание, ощущение обманчивости, затишья перед бурей, и каждый испытывал его по-своему — в частности, Сюпервиль опасался, что рано или поздно ему придётся насильно вливать лауданум в рот этой хрупкой молодой женщины, и он боялся, что не сможет применить к этому должных усилий по причине невольно внушённого ею же самой уважения, смешанного с каким-то глубинным, религиозным, священным — а это — напомним нашим читателям — как и вера в бога до сей поры совершенно не было свойственно его натуре — страхом.