Смерть Альбéрта Рудольштадта. История одной вечной любви (гет)

И вот, наконец, все свечи были вынуты, а подставки убраны.

Двое рабочих всё так же медленно и торжественно прошествовали через пространство часовни, подняли крышку и в том же неспешном темпе проследовали обратно.

Когда они делали первые шаги, Консуэло как-то инстинктивно, чуть растерянно, встревоженно, но всё же неосознанно провожала их взглядом, воспринимая это действие как продолжение своих чувств, своего горя. Но этот, последний ритуал перед тем, как черты её возлюбленного будут скрыты от неё навсегда — подвёл нашу героиню ещё ближе к той, грани, за которой все — и Консуэло, которая держалась только чудом — тоже — предчувствовали некий слом, взрыв.

И потому уже через несколько секунд она всё так же бессознательно вновь обратила свой взгляд ко гробу, к лику того, что стал для нашей героини основой всей её жизни. Консуэло печально, встревоженно, беззащитно и растерянно смотрела на уже давно побелевшее, словно снег, лицо Альберта.

Когда боковым зрением она заметила рабочих, которые уже почти подошли, чтобы совершить заключительный ритуал. Они подошли с двух сторон, подняли крышку над гробом и начали осторожно опускать.

— Нет... нет..., — едва слышно, чуть задыхаясь от страха, проговорила она в пустоту, словно не помня, не ощущая себя. Теперь для неё существовал только этот гроб и лежащий в нём её избранник. Больше она не видела ничего. И она не готова была отпустить его. Совершенно не готова.

Канонисса растерянно посмотрела на нашу героиню, понимая, что Консуэло нуждается в какой-то помощи, в поддержке — но что она могла сделать?.. Попросить принести воды, или всё же попытаться вывести её хотя бы на несколько мгновений — чтобы свежий воздух хотя бы немного смог притупить столь сильные чувства — для блага же Консуэло?.. Но графиня понимала, что в груди нашей героини вновь воспылает праведный гнев, и, быть может, это ускорит тот шторм, густым, напряжённым и обречённым ожиданием коего теперь звенела вся атмосфера часовни.

Консуэло не понимала, почему до сих пор сидит на скамье, почему не бросилась вперёд, когда чёрная крышка с позолоченным крестом навеки отделяет её избранника от её взгляда, оставляя лишь в сердце и памяти.

После того, как крышка была установлена — каждый из помощников поднял свой молоток и раздался первый удар.

Они следовали друг за другом, между ними было не больше секунды, но для Консуэло каждый из этих промежутков был подобен вечности.

Наша героиня вздрогнула так, словно ей кинжалом пронзили сердце, и в одно мгновение тело Консуэло напряглось и выпрямилось, словно струна. Глаза её расширились ещё более. Вместе с ней от неожиданности и испуга содрогнулась и пожилая графиня, тут же обернувшись к нашей героине. Во взгляде Венцеславы вновь, помимо скорби, читалось то же самое, что и во взгляде Консуэло — страх, крайняя тревога и, как будто бы заранее — беспомощность и какая-то беззащитность.

Второй удар. Наша героиня вновь, не оборачиваясь, ощупью, быстрыми, судорожными движениями скользя по чёрному бархату платья канониссы, отыскала её руку и сжала с неистовой силой.

— Дитя моё..., — вновь вздрогнув, тихо, почти шёпотом, инстинктивно — то ли от боли, то ли от испуга проговорила пожилая женщина.

Доктор уже не сводил глаз с Консуэло, каждое мгновение готовый к взрыву. Он ощупал карман камзола, где у него был припасён пузырёк лауданума, приготовленный на случай непредвиденного.

"Я не удивлюсь, если эта цыганка создаст цепную реакцию... Не сомневаюсь, что эта семейка вместе с их священником подвержена индуцированным истерикам... А эти бедные мальчики-певчие... они уже сейчас не знают, куда деваться от неловкости и куда смотреть... Да у меня на всех лекарства не хватит...", — с привычным цинизмом и внутренней усмешкой подумал доктор Сюпервиль.

Третий удар. Консуэло подалась вперёд всем телом, но всё ещё сидела на скамье. Она сдерживала в себе порыв вскочить и рвануться к рабочим, вырвать у них молотки, загородить с собой последнее пристанище человека, коего она любила больше своей собственной жизни и остаться здесь, с ним навсегда.

Вместе с четвёртым ударом во всём существе нашей героини наступил окончательный душевный надлом — то чего так боялись все. И, быть может, она сама — более всех остальных.