Смерть Альбéрта Рудольштадта. История одной вечной любви (гет)

— Нет..., — тихим, глухим голосом, уже начав едва ощутимо для себя самой задыхаться от страха и вновь подступающих рыданий, полушёпотом проговорила Консуэло, не обращаясь ни к кому. Она смотрела только на гроб, на крышку, что теперь на целую вечность отделяла любимые черты от её взора, и больше не осознавала, не видела, не слышала ничего вокруг. Её зрение и её реальность словно сузились до этого гроба, до этого постылого чёрного прямоугольника с огромным позолоченным крестом, составлявшим две широкие пересечённые линии и покрывавшим последний сверху и донизу — словно это был крест, вставший на всём её будущем. Глаза нашей героини стремительно расширились, за несколько мгновений до краёв наполнились слезами, дыхание участилось ещё сильнее — словно от нарастающего страха, а потом эти горячие, прозрачные ручьи, полились по щекам, словно из неиссякаемой чаши.

И в следующую секунду, зарыдав уже в полную силу, не отдавая себе отчёта, Консуэло быстрее, нежели возникает молния в час грозы, вскочила со скамьи.

Рука .

Она вырвала свою руку из руки канониссы, причинив ей краткую, терпимую, но более душевную, нежели физическую боль, и, только чудом не запинаясь, не путаясь в складках своего длинного траурного платья, доходящего до пола, и бросилась к тому месту, где стояло последнее пристанище земного облика её возлюбленного. Дыхание её сбивалось всё сильнее, а лицо промокло от слёз, которые она тщетно, с каким-то яростным, отчаянным, звериным упорством, отражавшимся в глазах — стирала, и эти движения грозили расцарапать кожу — потому что они мешали ей видеть, казалось, сквозь эту неприступную, бездушную, лакированную, твёрдую, чёрную стену — видеть лицо Альберта, навсегда застывшее на белом атласе.

Всё произошло так скоро, что никто из присутствующих не успел ничего в полной мере осознать, а, тем более, предпринять вовремя.

Лишь доктор Сюпервиль выступил было вперёд с мыслью догнать нашу героиню и уже протянул руку, но почти в тот же момент осознал, что не сможет. Не успеет. И потому он очень скоро, но сохраняя достоинство, сделал шаг назад.

"Я здесь явно буду лишним, — справедливо заключил про себя доктор. — Моё дело — дать ей лауданум, привести в чувство и следить, чтобы не случилось так, что придётся хоронить кого-то ещё".

Консуэло за считанные секунды добежала до того места, где стояли рабочие, уже замершие с молотками в руках и обернувшиеся в её сторону. Первый из них, встретившийся на пути нашей героини, бросил свой инструмент, инстинктивно выставил вперёд обе руки и принял этот удар на себя, быстро и ловко сомкнув свои руки на запястьях Консуэло в два замка — не сжав их, но оставив пространство — так, чтобы ненароком не причинить боли. Он бессознательно старался не смотреть в её глаза, не встречаться с ней взглядом. Хрупкая, маленькая, в своём длинном чёрном платье, делавшим фигурку нашей героини для постороннего взгляда ещё худее, Консуэло казалась раненой птицей, ласточкой, попавшей в силки.

Во взглядах самых младших певчих отразился страх. Они — эти маленькие, бледные, светловолосые ангелы — стояли неподвижно, с рас

Остальные же положили молотки на пол и быстро подбежали с трёх сторон — ибо под столь упорным и непоколебимым натиском этот вначале единственный живой бастион казался слишком хрупким и грозил вот-вот рухнуть — в самом прямом смысле. За несколько секунд одиночного противостояния руки рабочего уже стали дрожать и болеть от того напряжения, ценой коего давалась ему эта оборона, а тело его под таким чудовищным давлением то и дело подавалось назад.

В следующие мгновения второй помощник гробовщика обхватил нашу героиню вдоль корпуса — но также стараясь не причинить боли и не стеснить дыхания, а третий — крепко, но мягко взял её за плечи.

Последний из четверых — ещё в самые первые мгновения после того, как наша героиня только подбежала к месту, где стояло последнее, уже почти забитое гвоздями ложе того, кто так и не стал её мужем — почти не сводя глаз с этой ужасающей сцены, принялся подбирать оставшиеся лежать на полу молотки и гвозди. Собрав все орудия, он встал впереди гроба — как раз у того места, где — из соображений, чтобы Консуэло не смогла добраться до него и как-то навредить в первую очередь самой себе — ведь крышка была уже почти намертво приколочена к гробу, и можно было до крови сорвать ногти или прищемить пальцы, тщетно пытаясь создать хоть малейшее пространство между частями того, что ещё несколько минут назад почти окончательно стало единым целым. А для такой тонкой кости, коей обладала наша героиня — это и вовсе могло грозить переломами.

Консуэло с какой-то нездешней, почти дьявольской силой продолжала рваться вперёд, стремясь отбиться от тех, кто удерживал её. Наша героиня силилась смотреть за плечо рабочего, где, в нескольких сантиметрах от её скованных рук, лежал тот, кого сейчас унесут от неё навеки. Она была в ярости от того, что слёзы, которые она сейчас не могла вытереть, застилали от неё это священное для её сердца зрелище.

высвободиться из вынужденного, но одновременно спасительного для её души и тела плена, что теперь ощущался в глазах нашей героини самым жестоким смертным грехом.

— Похороните... меня... вместе... с ним!.. Откройте... гроб!.., — сопротивляясь, Консуэло не прекращала рыдать, и поэтому она с нечеловеческими усилиями вырывала каждое слово из своей груди — словно пытала и карала себя сама за собственную нерешительность, стоившую жизни и страшных душевных и физических мук её избраннику перед кончиной. — ...Я... не... хочу... жить!.. Я... не смогу... слышите?!. Пустите... меня... к нему!.. Пустите!.. Я... хочу... к нему!.. Я... хочу... быть... с ним!.. Не... мучайте... мою душу!.. Я... должна... быть... с ним!.. Я... не... смогу... жить... без... него!.. Да... пустите... же!.. — кричала она, задыхаясь всё сильнее, захлёбываясь слезами и непрестанно. —

С каждым судорожным всхлипом наша героиня всё явственнее начинала ощущать удушье. Её дыхание становилось хриплым. Консуэло судорожно втягивала воздух, но спазмы в горле не давали ей сделать этого в полной мере. Какой-то неясный страх, но одновременно и сладкое желание, тесно сплетённое с этим страхом, поселились в её сердце, отчего оно билось всё сильнее, усугубляя её муки.

Они пытались удержать её, но, казалось, всё было тщетно — в Консуэло словно вселился демон, придававший ей какую-то нездешнюю физическую силу.

— Господи... что же это..., — невольно, невзирая на сильнейшее напряжение, проговорил один из рабочих, не обращаясь ни к кому и ко всем одновременно. В его тоне были удивление и поражённость — откуда в таком маленьком, хрупком существе взялось столько этой демонической силы.

В какой-то момент наша героиня почувствовала что абсолютно не может дышать, ей казалось, что она умирает, а почти закатившиеся глаза её, в которых из-за полуопущенных век уже почти не было видно зрачков, расширились от беспредельного ужаса, от стремления вобрать в себя хоть часть живительного воздуха — но она всё ещё делала слабые попытки вырваться из рук тех, кто желал ей добра.

— Ради... Бога... Помогите мне... Пустите меня... к нему... Я... не... хочу... умирать... вот так... мне страшно... сжальтесь... смилостивьтесь... или... убейте... меня... Альберт... я иду... к тебе... Тем же путём... что ты... ушёл от меня... Я... повторяю... твою дорогу...

Губы Консуэло уже стали синеть, но они всё ещё шевелились, а голова начала запрокидываться назад, но она с полузакрытыми глазами продолжала тянуть дрожащие, но совершенно беспомощные уже пальцы туда, где лежало земное пристанище души Альберта Рудольштадта.

— Ради Бога, сделайте что-нибудь! Она же и вправду может умереть! — умоляла в слезах канонисса доктора Сюпервиля, словно вторя его мыслям, в не меньшем состоянии ужаса, нежели сама наша героиня, глядя на Консуэло.

Доктор Сюпервиль также понимал, что помощь нужна уже сейчас — иначе может случиться непоправимое — вторая смерть за эти два дня.

Но, прежде, чем он успел подойти к нашей героине и что-либо предпринять — тело её начало стремительно обмякать в руках рабочих. Глаза Консуэло почти закрылись и она начала медленно оседать — не падать, но именно оседать вниз.

Но доктор Сюпервиль понимал, что это ещё не смерть. Так не умирают. Это был обморок.

Гробовщики ослабили хватку, стремясь теперь не дать телу и голове нашей героини удариться о каменный пол часовни.

Но в тот самый момент, когда между уже почти сомкнувшимися ресницами оставалась узкая щель — Консуэло собрала остатки силы воли и заставила свои зрачки вернуться обратно — чтобы, если не подчинить себя собственной же воле подняться, то хотя бы вновь — возможно в последний раз в своей жизни — увидеть последнее земное пристанище её возлюбленного.

Наша героиня видела лакированный чёрный край гроба, блестевший холодными, узкими, прямыми, белыми бликами в скудном свете дня.

"Господи... я всё ещё жива... почему?.., — внезапно запульсировала в воспалённом мозгу Консуэло обжигающая мысль. — Нет, это не Господь, это дьявол так мучает меня... но мне всё равно... Я должна прийти к тебе, мой любимый... Я должна быть с тобой на небесах — даже если ими правит сам Сатана... Я буду с тобой — чего бы мне это ни стоило... во что бы то ни стало... Я... пройду... к тебе... сквозь... ад...".

И в этот момент во всём своём существе Консуэло словно ощутила второе дыхание. Силы не вернулись к ней полностью, но она поняла, что сейчас сможет хотя бы доползти до заветной цели.

Испуганные рабочие теперь скорее поддерживали её, нежели держали мёртвой хваткой, и по этой причине нашей героине почти не составило труда начать движения в сторону гроба. Она медленно, слабо, но с каким-то страшным, маниакальным упорством, повторяя одни и те же действия — словно сломанная механическая кукла, с пустым, остекленевшим взглядом — пыталась высвободить свои руки из рук гробовщиков. Они пытались мягко остановить её, но выходило так, что они лишь сопровождали её на этом кратком, но страшном, похожем на крестный, пути.

Их четвёртый помощник по-прежнему стоял возле самого гроба и с тихим ужасом, не смея двинуться, смотрел на нашу героиню. Он боялся, что она поднимет на него глаза. Он не знал, что будет делать тогда.

Из груди Консуэло раздавалось нечто, похожее на тихое рычание. Она чувствовала, что силы покидают её и её вновь объяла ярость на саму себя. Так не рычат волчицы — так рычат ведьмы — чёрные колдуньи — исполняя свой самый тёмный, самый беспощадный обряд.

И вот, когда до последнего земного ложа Альберта фон Рудольштадта Консуэло остался один шаг — гробовщик отступил в сторону. Он не мог посметь воспрепятствовать ей. Этого не позволяла его душа, столкнувшаяся с чем-то, что доселе было ему незнакомо — с чем-то священным и страшным в своём космическом, безграничном, казалось, равным всей Вселенной величии. Он продолжал смотреть на неё.

Наша героиня приподняла голову настолько, насколько смогла, и, совершив судорожное усилие, дрожащей, бледной рукой дотянулась до гроба, ощутив неприступную, безупречную гладкость лака. Но это, как понимает наш уважаемый читатель, не был прощальный, бессильный, печальный жест, которым она могла бы ограничиться в её. Она хотела подняться.

Всё это время рабочие, в какой-то трепетном, благоговейном ужасе, склонившись, шли рядом с ней, не смея отпустить, страшась, что, если они оставят её — то она упадёт в пропасть той тьмы, сквозь которую продирается подобно одинокому, смертельно уставшему, заблудившемуся путнику, который может теперь только ползти, увидев вдали маленький, слабый огонёк — сквозь бурелом в лесу — и больше не встанет.

Сделав последний шаг, Консуэло собрала все силы и, опершись одной рукой о боковую сторону гроба, встала на одну ногу. В это мгновение гробовщик, что держал её за талию, ещё крепче прижал свою руку к ткани её платья, а тот, в чьих руках были её плечи, так же бессознательно сжал свои пальцы чуть крепче. И, если бы наша героиня сейчас была в состоянии думать о чём-то ещё, кроме той страшной цели, что стояла сейчас перед ней — страшная в своей грозной, монументальной в прямом и переносном смыслах, суровой, религиозной неподвижности — то она бы поблагодарила этого человека всей своей душой. Потому что в эту секунду Консуэло в чудовищном преодолении протянула вверх и вторую руку — словно восходя на гору, чья высота терялась от человеческого взора в тучах бескрайних небес.

А потом наша героиня поднялась на ноги.

— Сейчас... сейчас... я уже иду к тебе..., — её голос уже не срывался от рыданий — он был тихим, безумным, словно звучащим из-за какой-то грани. Всё её существо было сосредоточено только на этом.

— Какие бездушные люди вокруг... Почему они не видят моего горя, не хотят помочь мне?.. — одержимо прошептала она.

Консуэло стала ощупывать гроб, чтобы найти гвозди. Её ладони скользили по гладкой поверхности. Голова её была склонена, она смотрела на этот чёрный прямоугольник, видела его перед собой но казалось, не воспринимала зрением. Взгляд нашей героини теперь не отражал ничего. Он был пуст.

Но тот рабочий, что держал её стан, и потому был ближе всех к её лицу — невольно лицезрел её же глазами эти судорожные движения. Он знал, что она ищет гвозди.

"Она же так изранит себе все руки..., — думал он. — Господи, бедняжка, помоги ей...", — теперь ему казалось, что он обнимает её, проникшись её горем, ощущая его как своё и чувствуя сострадание в самой глубине своего сердца, ощущая, как горит и трепещет её тело в этом стремлении к воссоединению, что стало равно желанию смерти.

И вот, наконец, пальцы Консуэло нащупали холод железа.

Встрепенувшись, оживившись ещё больше, она, словно загипнотизированная, с какой-то утроенной силой, она принялась выковыривать первый гвоздь, что попался ей под руку. Она пыталась поддеть его пальцами, но всё было тщетно.

— Почему никто не хочет помочь мне?.. — по лицу Консуэло вновь потекли слёзы, она вновь заплакала, но уже без всхлипов, а тихо — как маленький ребёнок, который остался один, покинутый всеми.

Те гробовщики, что держали руки и плечи нашей героини — боролись с желанием остановить, взять её пальцы в свои руки, мягко отстранить их, чтобы она не пронзила свою кожу, не изрезала ладони.

Тот, что обнимал Консуэло за плечи, протянул было свою ладонь к её скрюченным, дрожащим пальцам, но не смог заставить себя прикоснуться к ним.

А тем временем, наша героиня сделала резкое, неловкое движение ногтем, и под ним выступила кровь, окрасив его край тонкой красной линией.

Канонисса, что всё это время не отводила взгляда от этого страшного, величественного, грозного зрелища, где сплелись воедино жизнь и смерть, вздрогнула и закрыла рот руками.

Но, не ощутив раны, уже перешедшая грань отчаяния оттого, что грубый металл не хотел подчиняться её слабым рукам, правой рукой вновь в ярости стирая с лица слёзы и уже оставляя на щеках едва заметные царапины, Консуэло прижала ладонь правой руки к этому железному бутону, который тут же пронзил её бледную, тонкую кожу, и яркие на этой бледности красные капли крови начали падать на чёрный лак — но она не почувствовала и этого увечья и, не отнимая ладони, и, более того — пытаясь сжимать её, стала неистово и хаотично поворачивать внутреннюю сторону своей руки по кругу, отчего рана становилась только глубже. Кровавая полоса растянулась по всей ладони, а кровь из неё уже лилась струёй, стекая с крышки гроба, но наша героиня продолжала с безумной настойчивостью эту битву, проиграла которую ещё тогда, в рыданиях рванувшись туда, где лежал он.

— Господи..., — в ужасе полушёпотом вырвалось у графини Венцеславы и пожилая женщина перекрестилась, не помня себя. — Матерь Божья...

Она едва не потеряла равновесие и не глядя опустилась обратно на скамью. Доктор хотел было подбежать к ней и помочь, но, слава Богу, всё обошлось.

"Нужно что-то делать..., — в волнении, коего старался не показывать никому, думал доктор Сюпервиль. — Иначе так она и вправду искромсает себе все руки...".

А тем временем перед взором нашей героини внезапной пеленой возникла тьма. Ослепшие глаза Консуэло расширились от ужаса.

— Господи... Почему я ничего не вижу?..

Исчез чёрный прямоугольник крышки последнего земного пристанища её возлюбленного, отражавший блики поздних лучей солнца, исчез злосчастный гвоздь, вбитый в крышку гроба, исчезла её собственная дрожащая рука...

— Почему Ты не дал мне уйти за ним?.. Неужели же я достойна такой кары — смерти в аду, в кромешном мраке, и никто не спасёт меня?.. И я больше никогда не смогу увидеть тебя из той преисподней, куда уже летит моя душа... Да, я достойна такой судьбы, что будет теперь моим вечным уделом... Но мне так страшно принимать её... и... больно..., — перед тем, как упасть в беспамятство, в слабеющем отдаляющемся от мира голосе нашей героини, в последнем её слове прозвучали удивление, растерянность, невыразимая душевная и физическая усталость и какой-то неясный вопрос, обращённый то ли к Создателю, то ли к самой себе — ибо эта боль, в одночасье пронзившая обе её кисти, сравнимые сейчас с крыльями хрупкой чёрной птицы, которую подстрелили, но не смогли убить — искалеченными, но не сломанными до конца — была земной, человеческой — знаком того, что она ещё жива.

А после руки Консуэло наконец замерли — её ладонь так и осталась лежать на злополучном гвозде, а измученное тело, упав на гладкую крышку и чудом не задев злосчастный гвоздь, начало безвольно соскальзывать вниз. Но, благо, её всё ещё держали руки гробовщиков, ставших сейчас не теми, кто помогает достойно проводить умершего в последний путь, но ангелами, спасающими жизнь.

— Держите её, держите крепче! — мгновенно среагировав, сказал тот, чьи руки кольцом обхватывали талию нашей героини и выпрямил свои руки, подставляя их, чтобы поймать спину.

Рабочий, что удерживал до того плечи, встал сзади, дабы не дать голове Консуэло, которая уже начала запрокидываться назад, удариться о холодные серые камни пола часовни. Третий же помощник, в чьих руках были тонкие запястья Консуэло, теперь был готов уберечь от удара об основание катафалка её ноги, что, казалось, сейчас были выточены из белого мрамора.

И, вот так, подобно хрупкому цветку, они приняли нашу героиню на свои руки, в свои объятия, а затем положили на холодный пол часовни из серых каменных плит.

"Да... таких представлений я ещё не видел..., — после некоторой паузы, ошеломлённый, протерев глаза, поправив очки и приходя в себя, подумал Сюпервиль. — И, причём, совершенно бесплатно...".