Шторм в пиале (гет)

Он не понимает её.

— Я не понимаю тебя, — раздражённо бросает она. — Что не так? Цвет же изумительный!

Цвет — голубой. Зуко не видит в голубом ничего дурного. Голубой — ну, голубой. Обычно. Красиво. Прилично. Сойдёт. Он привык к голубому. Но нет, он не просто привык — он смирился. Голубые моря вокруг, голубое небо над головой, голубые глаза, что смотрят на него, — ладно. Пусть. С голубым он совладает. Беда не в голубом.

— Это дёшево, — не похвала, но Катара игнорирует его осуждение с отточенным, почти артистическим притворством.

— Выгодная сделка. — Она улыбается. — Мастер Айро всегда говорит: лучше, чем найти то, что искал, может быть только одно…

— Не смей, — предупреждает он, но в ответ — лишь беззаботная, беспечная, нераскаянная улыбка. Зуко гадает: сделало бы присутствие дяди эту вылазку за покупками сноснее? Прошлый опыт подсказывает обратное: подобное безумие не обуздать — его можно только перетерпеть.

В конце концов, у них ведь нет важных дел. Ну, например, отыскать Аватара. Вернуть принцу честь, трон, право первородства — конечно, нет. Ничего подобного. По крайней мере, не тогда, когда на рынке их ждут безделушки, хлам и огромное декоративное барахло. В этом Катара чуть здравомысленнее Айро: она редко покупает лишнее.

Но «редко» — не значит «никогда».

— Думаю, из этого выйдет прекрасная юката. Согласен?

— У тебя есть летняя одежда. Достойная одежда, — резко бросает он. — Зачем покупать то, что выглядит так, будто его содрали с крестьянина?

Катара вздыхает, оправляя полотно.

— Потому что шёлк пачкается мгновенно, а чистить его — целая история. Мне нужно что-то, что выдержит капризы погоды. И поверь, это сукно ни капли не напоминает «содранное с крестьянина». Нисколечко.

Последняя фраза была сказана в угоду лавочнику, и Зуко бросает на него укоризненный взгляд. Однако за победой крадётся неудача: торговец и впрямь сбавляет цену вдвое, и они выходят из лавки с голубой тканью в охапке.

— Ваши навыки ведения торгов, как всегда, безупречны, принц Зуко, — звенит её голос. — Какая удача, что мы столкнулись.

На языке Катары «столкнуться» означает её бесшумное исчезновение из-под пристального ока команды — вопреки неявным предупреждениям, граничащим с приказами, не теряться из виду. В итоге Зуко приходится рыскать по шумному базару, раздирая взглядом пёструю толпу. Когда-то её побеги были редки, почти простительны; теперь она сбегает, едва якорь коснётся воды. Кажется непостижимым — вновь и вновь растолковывать все опасности, что подстерегают хорошенькую тринадцатилетнюю девочку, чей ум, по её собственным уверениям, не короче её волос, — но Зуко вынужден неустанно твердить ей об этом. Однако сколько бы он ни убеждал, как бы ни повышал голос, Катара, похоже, не желает прозревать и признавать своё истинное положение.

По иронии судьбы покупка ткани означала, что им — ну, ей, конечно, но коль уж он столько терпел эту блажь, отнекиваться сейчас было бы малодушием — теперь предстояло обзавестись несметным множеством других, якобы необходимых и совершенно грошовых вещей. Новые ножницы (старые едва дышали), полдюжины иголок разного калибра (старые затупились), целые горы ниток (зелёные кончились, жёлтые тоже, а эти оранжевые — просто прелесть, давай возьмём и их), горсти пуговиц и прочее, и прочее. Расточительная тщательность, с которой выбиралась каждая мелочь, уступала разве что невероятному вниманию, коим Катара одаривала каждый предмет. Пуговицу она вертела со всех сторон, иглу втыкала во всё, что ни попадалось под руку. Выбор ниток почти свёл Зуко с ума; она переходила от катушки к катушке и обратно столько раз, что он начинал гадать: сколько их понадобится, чтобы сплести петлю и задушить её? Или себя? Чем бы ни кончилась эта пытка, ему было всё равно — лишь бы она, благословенные предки, скорее кончилась.

К тому моменту, когда они наконец закончили, обойдя рынок трижды, стойкость Зуко на исходе. Полная противоположность — Катара, сияющая довольством и безмятежностью.

— Спасибо, — говорит она, когда они возвращаются на пристань. — Вы мне очень помогли.

Терпение лопнуло.

— Замечательно. Я рад, что этот день не стал пустой тратой времени. Быть может, в бескрайних просторах своего бесценного досуга ты сумеешь связать Аватару свитер. Если, конечно, нам вообще когда-нибудь посчастливится отыскать его между бесконечными рейдами по портовым лавкам. — В ярости он не замечает, как она сжимает губы в тонкую линию. — Понятия не имеем, обмолвился ли кто-нибудь здесь об Аватаре, но хотя бы на корабле появятся новые занавески.

— Месяц назад здесь проходил отряд магов земли. Они держали путь в Омашу, чтобы встретиться с его королём и обсудить расширение почтовой службы; обмолвились о новых усовершенствованиях в конструкции, навеянных магией воздуха. А два месяца до того какой-то оракул твердил о воскрешении, правда оказался шарлатаном — и его с позором изгнали. Но, — она подняла глаза и взглянула на него поверх свёртков, сжимаемых в руках, — пара торговцев шёлком, возвращавшихся из южных провинций, поведала, что их потрясли тамошние святыни. Культурные реликвии горных деревень. Горных деревень, что до сих пор помнят о торговле с определёнными храмами, затерянными на высоких, неприступных вершинах.

Зуко пристально смотрит на неё. Катара пожимает плечами.

— Люди приходят на рынок поговорить так же часто, как и за покупками. Дружеская болтовня помогает торговаться. К тому же, кто будет держать язык за зубами, когда тринадцатилетняя девочка покупает мыло и пуговицы? — Нарочито небрежно кивнув, Катара поправляет хватку и отворачивается. — Держу пари, корабль уже закончил пополнение запасов; нам не стоит заставлять их ждать. Кстати, извините, что ушла без разрешения. Снова.

Зуко не говорит «спасибо». Зуко не говорит «прости». Зуко ничего не говорит девочке, стоявшей рядом с ним, тринадцатилетней девочке, которую он знал уже пять лет и которая умудрялась удивлять его с мистической регулярностью. Но она — та девушка, которая никогда не просила у него ни благодарности, ни извинений. Не проронив ни слова, он берёт тяжёлые свёртки из её рук и несёт их на корабль.

Они плывут на юг.