Любовь - сложная штука (гет)

— Лили, до ЗОТИ осталось пятнадцать минут. Вставай уже!

Гермиона отдёрнула шторы, впуская в комнату холодный утренний свет. Лили недовольно застонала и натянула одеяло на голову, но Гермиона безжалостно стянула его обратно.

— Чем ты занималась всю ночь, если теперь ходишь как сонная муха?

— А чем я могла заниматься, если вчера у нас с Джеймсом была годовщина? — Лили высунула голову из-под одеяла и многозначительно приподняла брови. — Между прочим, я не тащила тебя на занятия, когда ты полторы недели назад вернулась под утро и решила проспать всё на свете. Могла бы один раз позволить и мне пропустить первую пару.

— Я уже позволила тебе проспать завтрак. Если не поторопишься, пропустишь ещё и ЗОТИ.

Эванс нехотя села, поправила растрёпанные волосы и принялась искать разбросанные возле кровати вещи. Гермиона подала ей сумку, а затем достала из своей два завёрнутых в салфетку тоста.

— Держи. Я взяла их из Большого зала.

— Гермиона, ты лучшая.

Лили на ходу застегнула мантию и с аппетитом откусила тост. Гермиона улыбнулась, глядя на неё, но почти сразу вспомнила другое утро — первое после возвращения из замка Мадисона.

Тогда они с Люциусом просидели в Выручай-комнате до рассвета. Одежда ещё не успела высохнуть после озера, волосы Гермионы путались и липли к лицу, но ни один из них не предложил разойтись. Люциус сидел напротив и почти не двигался, пока она рассказывала всё, что сумела вспомнить.

Гермиона не стала ничего скрывать. Рассказала, как очнулась в незнакомой спальне, как Дниас изменил её память и заставил поверить в несуществующую жизнь. Не умолчала ни о подготовке к свадьбе, ни о поцелуях, ни о прикосновениях, которые в тот момент казались ей естественными.

Люциус выслушал до конца.

Не перебил, не обвинил и не задал ни одного жестокого вопроса.

Но уже на следующий день между ними что-то изменилось.

Они по-прежнему встречались в Выручай-комнате. Разговаривали, спорили и даже целовались, однако Люциус словно постоянно удерживал часть себя на расстоянии. Иногда его рука уже тянулась к Гермионе, но он внезапно останавливался. Иногда во время поцелуя открывал глаза и смотрел на неё так, будто видел не её, а свадебную арку, бордовое платье и мужчину, стоявшего с ней рядом.

Гермиона понимала, что не выбирала Дниаса.

Он изменил её воспоминания, подавил волю и вложил в сознание чужое чувство. Ни одно слово, сказанное ему, ни один поцелуй и ни одно прикосновение не были её настоящим решением.

Но разум не всегда мог справиться с памятью.

Она помнила, как улыбалась Дниасу, называла его любимым и позволяла себя целовать. Воспоминания ощущались одновременно чужими и принадлежащими ей, потому что всё происходило с её телом, её голосом и её руками.

Холодность Люциуса лишь усиливала это мучительное раздвоение.

Он не говорил, что винит её. Вероятно, прекрасно понимал, что обвинять было не в чем. Но его молчание заставляло Гермиону раз за разом возвращаться к случившемуся и искать собственную ошибку там, где её не было.

Сегодня она собиралась положить этому конец.

За зеркало Гермиона действительно чувствовала себя виноватой. Ей не следовало подходить к неизвестному магическому предмету и тем более касаться его без проверки. Из-за её неосторожности Люциус последовал за ней и едва не остался в чужом столетии.

За это она готова была попросить прощения.

Но не за то, что сделал с ней Дниас.

— Гермиона, ты меня вообще слышишь?

Она очнулась от мыслей уже возле кабинета Защиты от тёмных искусств. Дверь была открыта, а гриффиндорцы постепенно заходили внутрь.

— Что?

— Профессор Хейз разрешил входить. — Лили доела второй тост и аккуратно сложила салфетку. — Хорошо, что сегодня мы занимаемся без слизеринцев.

Гермиона удивлённо посмотрела на неё.

— Лили Эванс радуется отсутствию слизеринцев? Неужели та самая девушка, которая постоянно требует от всех жить дружно?

— Я всё ещё требую. Просто иногда дружить на расстоянии значительно проще.

Они рассмеялись и вошли в кабинет.

Профессор Хейз стоял возле преподавательского стола. Когда последний ученик переступил порог, он взмахнул палочкой, и парты с лавками плавно разъехались к стенам, освобождая середину помещения.

— Доброе утро. Сегодня у нас практическое занятие. Жаль, что пока только в пределах одного факультета, но не расстраивайтесь: следующую тренировку мы проведём вместе со Слизерином.

По рядам прокатился неодобрительный гул.

— Именно поэтому советую сегодня заниматься особенно старательно, — продолжил профессор. — Разбейтесь по парам и встаньте друг напротив друга.

Когда ученики заняли места, Хейз критически оглядел ряды и попросил нескольких человек поменяться. В результате Лили оказалась напротив Ремуса, Джеймс — напротив Сириуса, а Гермионе достался Питер.

Петтигрю нервно поправил рукав мантии.

— Только не бей слишком сильно.

— Это зависит от того, как быстро ты поставишь щит.

— Очень обнадёживает.

Профессор прошёл между рядами.

— Отрабатываем «Ступефай», «Инкарцеро» и «Протего». Один атакует, другой защищается, затем меняетесь. Мне нужны быстрое произнесение формул и мгновенная реакция. В настоящем бою противник не станет ждать, пока вы вспомните правильное движение палочкой. Начали!

Кабинет сразу наполнился вспышками. Заклинания ударялись о щиты, рассыпались искрами и отбрасывали тех, кто не успевал защититься. Спустя несколько секунд Сириус оказался связан собственными верёвками из-за неудачного рикошета, а Джеймс, вместо того чтобы помочь, согнулся пополам от смеха.

— Очень смешно, Сохатый, — проворчал Блэк, пытаясь перевернуться на бок.

— Чрезвычайно.

Профессор Хейз снял верёвки одним движением палочки.

— Мистер Поттер, веселиться будете после того, как поставите щит.

Сириус немедленно воспользовался моментом.

— Ступефай!

Джеймса отбросило к стене.

Теперь смеялся уже весь класс.

Гермиона подняла палочку.

— Готов?

Питер кивнул и поспешно занял оборонительную стойку.

— Инкарцеро!

Верёвки вырвались из палочки и устремились к нему. Петтигрю успел поставить щит, но тот оказался слишком слабым: защита вспыхнула и тут же рассыпалась. Верёвки обвились вокруг его ног, и Питер с удивлённым возгласом рухнул на ковёр.

— Я же просил не слишком сильно!

— Ты просил, чтобы я не била. Я тебя связала.

— Огромная разница.

Гермиона освободила его и помогла подняться. На несколько минут ей удалось сосредоточиться исключительно на занятии. Она отбивала заклинания, исправляла положение локтя Питера и заставляла его повторять щит до тех пор, пока тот не выдержал два удара подряд.

Профессор Хейз остановился рядом.

— Уже лучше, мистер Петтигрю. Мисс Эвельсон, дайте ему возможность атаковать. На настоящем поединке противник вряд ли согласится всё время стоять под вашими заклинаниями.

— Да, профессор.

Питер поднял палочку.

— Ступефай!

Гермиона отбила вспышку и неожиданно поняла, что почти час не думала о предстоящем разговоре.

Тревога вернулась сразу после окончания занятия.

— Гермиона! — окликнула её Лили, когда они вышли из кабинета. — Завтра пойдём в Хогсмид?

— Зачем?

— Через два дня Хэллоуин. Нам нужны костюмы.

Гермиона пожала плечами.

— Я не уверена, что хочу идти на бал.

— Нет, пойдёшь. Я не позволю тебе провести весь вечер в спальне и размышлять о том, что невозможно изменить.

Лили взяла её под руку и, убедившись, что остальные отошли достаточно далеко, перешла на шёпот:

— Кроме того, Малфой всегда приходит на Хэллоуинский бал. Все будут в масках. Вы сможете провести время вместе, и никто ничего не поймёт.

— Сначала нам нужно пережить сегодняшний разговор.

— Именно поэтому тебе необходим костюм. Если разговор пройдёт хорошо, пойдёшь на бал. Если плохо — всё равно пойдёшь и будешь выглядеть так, чтобы он пожалел о каждой секунде своего идиотизма.

Гермиона не удержалась от улыбки.

— Хорошо. Завтра идём в Хогсмид.

— Я знала, что ты согласишься.

* * *

Выручай-комната в этот вечер превратилась в небольшую гостиную. Тёмно-зелёные стены украшал серебряный узор, в камине потрескивали поленья, а возле огня стояли два глубоких кресла.

Люциус сидел в одном из них, медленно вращая в пальцах бокал с огневиски. Пить он почти не пытался. Янтарная жидкость лишь перекатывалась по стеклу, ловя отблески огня.

Утром Гермиона молча сунула ему записку.

«Сегодня. Одиннадцать часов. Нам нужно поговорить».

Вопроса в этих словах не было, и Люциус понимал, что избежать разговора не получится.

Он уже полторы недели пытался вести себя так, словно ничего не изменилось. Приходил на встречи, слушал Гермиону, отвечал на её колкости и целовал, когда она сама приближалась.

Но каждый раз перед глазами возникал замок Мадисона.

Гермиона под свадебной аркой. Чужая рука поверх её руки. Чужие губы, касающиеся её губ.

Люциус знал, что она была околдована.

Знал, что Дниас лишил её выбора, изменил память и заставил принять выдуманную жизнь. Именно поэтому собственная ревность вызывала у него почти такое же отвращение, как сам Мадисон.

Но знания не уничтожали чувства.

Люциуса мучило даже не то, что другой мужчина прикасался к Гермионе. Хуже было сознание собственного бессилия. Он находился в нескольких шагах, видел её и всё равно не мог немедленно вытащить из зала. Был вынужден ждать, пока она стояла рядом с Дниасом и не узнавала человека, пришедшего за ней сквозь зеркало.

Теперь всё, что произошло, осталось в её памяти.

И Люциус не мог этого изменить.

Он слишком хорошо понимал, что срывается не на того человека. Гермиона не совершила ничего, за что должна была оправдываться. Однако вместо того, чтобы признать собственный страх и бессилие, Люциус выбрал привычный способ: отстранился и сделал вид, что прекрасно со всем справляется.

Получилось неубедительно.

Он посмотрел на часы.

До одиннадцати оставалось несколько минут.

Что он скажет, когда Гермиона войдёт? Что его преследует вид чужих рук на её талии? Что даже теперь ему хочется вернуться в тот зал и убить Дниаса ещё до начала церемонии?

Или что рядом с ней он впервые оказался настолько уязвим, что совершенно не представлял, как с этим жить?

Последнее Люциус не собирался произносить даже под угрозой смерти.

Дверь открылась ровно в одиннадцать.

Гермиона вошла и закрыла её за собой. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

Она подошла к креслу, но не стала садиться.

— Люциус, нам нужно поговорить.

— Именно это было написано в записке.

— Прекрати.

— Что именно?

— Делать вид, будто всё происходящее тебя не касается.

Он поставил бокал на столик.

— Говори, Эвельсон.

Гермиона сцепила пальцы, затем сразу заставила себя их разжать.

— С момента возвращения ты от меня отгородился. Мы встречаемся, разговариваем, иногда целуемся, но ты всё время словно находишься где-то в другом месте. Я хочу знать почему.

— Ты действительно не понимаешь?

— Понимаю. Дело в Дниасе.

Люциус отвёл взгляд к камину.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Потому что хочу услышать это от тебя. Я устала угадывать, что именно ты думаешь, когда смотришь на меня.

— Не уверен, что тебе понравится ответ.

— А мне не нравится то, что происходит сейчас.

Он поднялся с кресла.

— Эвельсон…

— Когда я рассказала тебе обо всём, ты сказал, что понимаешь. Но после этого начал вести себя так, словно едва выносишь мои прикосновения. Если тебе неприятно находиться рядом со мной, скажи прямо.

Люциус резко повернулся.

— Не произноси подобной чуши.

— Тогда объясни.

— Я не обязан объяснять тебе каждую мысль.

— Нет, обязан, если этими мыслями наказываешь меня.

Слова попали точно в цель.

Люциус замолчал.

Гермиона подошла к камину и положила ладонь на полку.

— Я знаю, что не должна была прикасаться к зеркалу. Поступила глупо и втянула тебя в последствия. В этом я действительно виновата.

— Гермиона…

— Но я не выбирала Дниаса. Не выбирала свадьбу и всё, что происходило в его замке. Я не собираюсь просить прощения за то, что он сделал со мной.

— Я от тебя этого не требовал.

— Словами — нет.

Она повернулась к нему.

— Но всё остальное время заставлял чувствовать, будто я тебя предала.

Люциус медленно подошёл ближе. Его лицо оставалось неподвижным, однако в глазах уже не было прежнего холода.

— Ты меня не предала.

— Тогда почему?

Он остановился в нескольких шагах от неё.

— Потому что я видел тебя рядом с ним.

— Я была околдована.

— Я знаю.

— Похоже, этого недостаточно.

— Недостаточно, чтобы стереть увиденное.

Гермиона сжала губы.

Люциус провёл ладонью по волосам и отвернулся, словно следующие слова давались ему значительно труднее любых признаний.

— Я стоял в том зале и не мог к тебе подойти. Ты смотрела на меня и не знала, кто я. Называла его своим женихом. Затем встала с ним под арку, а я был вынужден ждать, потому что любая попытка увести тебя закончилась бы тем, что меня схватили.

— Люциус…

— Я понимал, что происходит. Понимал лучше, чем ты в тот момент. Но от этого мне не становилось легче.

Гермиона внимательно посмотрела на него.

— Ты злился на меня?

Он ответил не сразу.

— Я злился на него. На зеркало. На себя. На то, что опоздал и ничего не мог изменить.

— Но отстранился от меня.

— Да.

Прямой ответ заставил её замолчать.

Люциус снова повернулся к Гермионе.

— Это было несправедливо.

— Было.

— Я знаю.

Извинения он не произнёс. Но для Люциуса признание собственной неправоты значило почти то же самое.

Гермиона выдохнула и опустила плечи.

— Я боялась, что ты испытываешь ко мне отвращение.

Он оказался рядом прежде, чем она успела отступить. Пальцы сомкнулись на её плечах, но не сжали — лишь удержали, заставляя смотреть ему в глаза.

— Никогда больше так не говори.

— Откуда мне было знать?

— Спросить.

Гермиона недоверчиво приподняла бровь.

— Последние полторы недели ты отвечал на любые вопросы так, будто оказываешь мне огромное одолжение.

— Значит, следовало спрашивать настойчивее.

— Невыносимый человек.

— И всё же ты пришла.

— Потому что тоже не умею вовремя отступать.

На мгновение между ними воцарилась тишина.

Люциус провёл большими пальцами по ткани её мантии.

— Мне не нравится мысль, что другой мужчина прикасался к тебе.

— Мне тоже.

Он внимательно посмотрел на неё.

— Ты моя, Эвельсон.

Гермиона сразу нахмурилась.

— Я не вещь, Малфой.

— Я знаю.

— Не похоже.

— Ты не принадлежишь мне как вещь, — с раздражением уточнил он. — Но я уже привык считать тебя частью своей жизни. И спокойно относиться к тому, что кто-то пытался тебя отнять, не собираюсь.

— Он не отнял меня.

— Я заметил.

— Тогда перестань вести себя так, словно ему это удалось.

Люциус несколько секунд молчал, а затем едва заметно кивнул.

— Хорошо.

Гермиона не ожидала, что он согласится так быстро.

— Хорошо?

— Не заставляй повторять.

— Это и есть твоё извинение?

— Не злоупотребляй моментом, Эвельсон.

Уголки её губ дрогнули.

— А я всё-таки должна извиниться.

Люциус напрягся.

— Только за зеркало. Мне не следовало его касаться. Из-за меня ты тоже оказался в чужом времени и едва не погиб.

— Я сам вошёл следом.

— Потому что я исчезла.

— Это было моё решение.

— А прикоснуться к зеркалу — моё. Прости.

Люциус посмотрел на неё дольше обычного.

— Больше не трогай неизвестные артефакты.

— Постараюсь.

— Никаких «постараюсь».

— Хорошо. Сначала буду проверять их заклинаниями.

— Сначала позовёшь меня.

— Ты не всегда будешь рядом.

Его взгляд стал жёстче.

— Тогда особенно не прикасайся.

Гермиона рассмеялась.

Люциус притянул её к себе и поцеловал. Первое прикосновение получилось почти осторожным, словно после всех дней отчуждения он проверял, позволит ли она приблизиться.

Гермиона ответила сразу.

Она обняла Люциуса за шею, провела пальцами по длинным светлым волосам и почувствовала, как исчезает напряжение, державшее их на расстоянии последние полторы недели. Его руки легли ей на талию и сжались крепче.

— По собственной воле я не выберу другого, — прошептала Гермиона, немного отстранившись.

Серые глаза потемнели.

— Не советую.

— И что ты сделаешь?

— Для начала он очень пожалеет, что оказался рядом.

— А затем?

— Решу, насколько сильно разочарован в твоём здравом смысле.

— Очень романтично.

— Я не пытался быть романтичным.

Гермиона улыбнулась и снова коснулась его губ. Затем скользнула поцелуями к шее, легко провела пальцами под воротом свитера и почувствовала, как Люциус резко вдохнул.

— Что ты делаешь?

— Извиняюсь.

— Ты уже извинилась.

— Возможно, я хочу сделать это убедительнее.

Она обошла Люциуса и обняла со спины. Ладони скользнули под свитер, коснулись тёплой кожи живота и груди. Мышцы под её пальцами сразу напряглись.

Гермиона прикусила мочку его уха.

— Обещаю больше не лезть туда, куда не следует.

— Лжёшь.

— Совсем немного.

Люциус резко развернулся и притянул её к себе.

— Нарываешься, храбрая гриффиндорка!

Люциус резко стянул с неё блузку и отбросил в сторону. Его губы коснулись ключицы, медленно двинулись ниже, к груди, скрытой бюстгальтером. Он спустил с её плеча одну тонкую лямку, прошёлся поцелуями по обнажившейся коже, затем проделал то же со второй и крепко прижал Гермиону к себе.

— Чертовка… моя милая чертовка, — выдохнул он.

Но в следующий миг Люциус с огромным усилием заставил себя отстраниться. Поднял с пола блузку и накинул её Гермионе на плечи.

— Что не так? — Она растерянно смотрела на него, не понимая, почему он остановился. Ведь было очевидно, что он хочет её не меньше, чем она его.

Что он должен был ей объяснить? Что она не одна из тех девиц, которыми он пользовался, а затем без сожалений оставлял? Что с ней он не мог поступить так же? Что боялся причинить ей боль и потерять то, что только начинало возникать между ними?

Нет. Этого он не скажет.

Пусть думает что хочет, но сделать её своей прямо сейчас, на полу Выручай-комнаты, Люциус не мог. Даже несмотря на то, что Гермиона сама всё начала и ему стоило почти нечеловеческих усилий остановиться.

— Люциус? — Она вопросительно всматривалась в его лицо, но, не дождавшись ответа, нахмурилась. — Ну и ладно. Не хочешь объяснять — не надо.

Гермиона застегнула блузку, попыталась привести в порядок волосы, но быстро оставила это бесполезное занятие и отвернулась.

— Ты уже должна была привыкнуть, что я не люблю объяснять свои поступки. Если я остановился, значит, так было нужно. Ясно?

— Да, — угрюмо ответила Гермиона.

— Не дуйся, — произнёс Люциус.

— Я не дуюсь.

— Конечно.

— Просто не понимаю, как можно сначала почти раздеть девушку, а затем сообщить ей, что «сейчас не время».

— Не так уж и легко.

Она бросила на него возмущённый взгляд.

— Малфой!

Он перехватил её руку и притянул ближе.

— В воскресенье Хэллоуинский бал.

— Я знаю.

— Пойдёшь со мной?

Гермиона перестала сердиться.

— Вместе? При всех?

— Мы будем в костюмах и масках. Никто не узнает, с кем ты танцуешь.

— А ты уверен, что не выдашь себя высокомерным выражением лица?

— Маска будет достаточно большой.

Она рассмеялась.

— Ты хорошо танцуешь? — спросил Люциус.

— Немного занималась. Но до вас, мистер Малфой, мне, разумеется, далеко.

— Это мы ещё проверим. Так ты согласна?

Он поднёс её руку к губам, не отрывая взгляда от лица.

— Мерлин, Люциус, как у тебя получается иногда быть почти милым?

— Почти?

— Не стоит слишком обольщаться. Ты всё ещё Малфой.

— А ты всё ещё не ответила.

Гермиона переплела пальцы с его пальцами.

— Да. Я пойду с тобой.