Ни о чём и обо всём. Миниатюры (джен)

Просто такая сильная любовь...

Группа «Звери»

...И я люблю вас. Каждого по-разному, но одинаково сильно...

Gorenika «Размышления Люпена о любви , семье и дружбе»

Люпен нарушил свое правило и тут же был наказан.

От случайных любовниц он всегда уходил под утро. Как бы ни была желанна девушка накануне, после проведенной вместе ночи она теряла свою привлекательность. Была изведана, покорена и ничем не отличалась от других девушек. Люпен не хотел прощаний, разговоров или продолжения отношений. И он терпеть не мог просыпаться по утрам в чужой постели рядом с чужой женщиной.

Фудзико была той единственной, с которой он рад бы был просыпаться каждое утро.

Но сегодня он не проснулся вовремя и был разбужен прикосновением чужих пальцев к груди.

— Сколько у тебя шрамов, — пробормотала девушка. — А этот вообще что-то!

Она вела пальцем по тонкой белой линии, пересекающей его грудь.

Люпен застыл, с трудом сдерживая дрожь отвращения. Никто, никто не смел прикасаться к этому шраму! Это было очень личное, интимное.

Но Люпен понимал, что девушка не виновата, он сам сглупил, не ушел вовремя и вот расплата.

— Мне пора, — Люпен вывернулся из рук девушки и первым делом надел майку.

— Ты что, обиделся? — девушка почувствовала перемену в настроении любовника. — Я ничего не имею против шрамов. Говорят, шрамы украшают мужчину.

— Мне действительно пора, — Люпен изобразил ласковую улыбку. Он поспешно натягивал штаны, надеясь, что девушка не начнет выспрашивать про шрам. Он, конечно, найдет, что соврать, но все равно — это вторжение в его, личное.

Торопливо попрощавшись, мазнув губами по губам и пообещав быть на связи, Люпен выскочил из квартиры.

Шнурки завязал уже на улице. Он был зол на самого себя и никак не мог успокоиться.

Люпен торопился в убежище и пробирался сквозь толпу таких же спешащих людей. Не проспи он, и, как обычно, брел бы по безлюдным улицам, мечтая, раздумывая, вспоминая, смакуя прошедшую ночь и предвкушая обязательное утреннее удовольствие — чашку свежесваренного Дзигеном кофе. Но теперь люди бесцеремонно толкали его, задевали руками, нагло вторгаясь в личное пространство.

Входя в их временное жилище, Люпен постарался ничем не выдать своего странного состояния. Беззаботную улыбку он нацепил еще перед дверью, отсалютовал напарнику и плюхнулся на диван.

— Загулял ты, брат, — поприветствовал его Дзиген. Он прекрасно знал о правилах Люпена и был слегка удивлен.

— Уж больно девчонка сладкая попалась, — отшутился Люпен.

— Ага, то-то ты такой кислый, — усмехнулся Дзиген, которого не обманула улыбка Люпена. — Кофе, кстати, остыл уже. Я тебе разогрею.

Настроение Люпена совсем испортилось. Он любил свежесваренный кофе от баристы Дзигена.

Но он проспал и кофе. Впрочем, разогретый кофе тоже был неплох.

Люпен сидел, обхватив кружку руками, и вспоминал.

* * *

Они лежали в постели с Фудзико, и она разглядывала его новый шрам.

Потрогала его пальцем и почувствовала, как напрягся Люпен.

— Больно? — спросила Фудзико.

— Нет, все давно зажило, — ответил Люпен.

— Ты уже простил его? — Фудзико говорила про Гоэмона.

— Нет, — ответил Люпен.

Фудзико оторвала взгляд от шрама и уставилась на Люпена.

— Ты до сих пор не простил?! Но как…

Люпен уселся в кровати и, глядя на удивленную Фудзико, тихонько рассмеялся.

— Ты не поняла. Просто нечего прощать. Ничего ужасного Гоэмон не сделал. Ты же видела наш поединок.

— Видела, — Фудзико уселась рядом с Люпеном. — Все по-настоящему было.

— Конечно, по-настоящему! — подтвердил Люпен. — Как же еще! У нас с Гоэмоном всегда все по-настоящему.

— Ами думала, что вы поубиваете друг друга.

— Но ты-то — нет! Да, я стрелял в Гоэмона, но если бы он не отбил мои пули (а такого просто быть не могло), они бы лишь поцарапали его. И он не собирался меня убивать.

— Но чуть не убил! Не понимаю, почему вы еще вместе.

— Как же иначе, нас ведь обручил Зантецукен, — Люпен коснулся шрама.

— Что за глупые шутки, — Фудзико нахмурилась.

— Это вовсе не шутка. Мы связаны, отныне и навсегда, связаны этим шрамом. Ну, то есть мы всегда были связаны. Но теперь все обозначено и скреплено Зантецукеном. Не разделить, не разорвать. Между мной и Гоэмоном все решено.

— Значит, ты отказался от титула лучшего воина?

— Я никогда им и не был. Я вор, а не воин. Воин у нас Гоэмон, и он определенно лучший.

— Я думала, что он просто разрежет на тебе одежду. Он часто так делает, даже не задевая кожу. Этого было вполне достаточно, чтобы выиграть в поединке. Никак не ожидала такого.

— Я тоже не ожидал, да и сам Гоэмон не ожидал. Так уж вышло.

— Но почему?

— Просто такая сильная любовь.

Фудзико смотрела на Люпена, широко распахнув глаза. Она ждала, что он скажет что-то еще, но тот вдруг извернулся, опрокинул ее на кровать и начал целовать.

Фудзико отбивалась:

— Люпен, Люпен, да погоди ты! Что ты сказал? Такая сильная любовь?

— Ага, — Люпен плотоядно ухмыльнулся и вновь попытался ее поцеловать.

— Эй, подожди! Хочешь сказать, Гоэмон так сильно тебя любит, что чуть не убил? Бред! А ты? Ты так же сильно любишь Гоэмона?

— Сильно! И я никого не люблю так, как Гоэмона.

— Вот это да! А как же Дзиген?

— Я никого не люблю так, как Дзигена.

— А что со мной?

— Я никого не люблю так, как тебя!

— Люпен! — Фудзико вырвалась из объятий вора. — Ты одно и то же про всех говоришь! Не шути и не ври!

— Я никогда не был так серьезен, — Люпен смотрел на Фудзико с нежностью и улыбался. — Ключевое слово здесь — «так».

Фудзико нахмурилась, ей не хотелось разгадывать загадки. Она провела пальцем по шраму на груди Люпена и коварно усмехнулась:

— Вот возьму и уведу у тебя Гоэмона! Думаешь, не сумею?

— Сумеешь, — кивнул Люпен. — Но потом он все равно вернется ко мне.

Фудзико закусила губу. Так оно всегда и было. Сколько бы она ни уводила Гоэмона, он рано или поздно возвращался к Люпену. Наверное, он тоже никого не любил так, как Люпена, чтобы это ни значило.

* * *

Люпен допил кофе и улыбнулся, вспоминая, как Фудзико снова и снова трогала его шрам, утверждая свои права. Ну да, ей позволялось все то, что не позволялось другим. Обманывать его, предавать, просыпаться утром на его плече и требовать кофе в постель, залезать в душу, бередить его раны и даже время от времени уводить от него Гоэмона. Что ж тут поделаешь. Просто такая сильная любовь.