Ни о чём и обо всём. Миниатюры (джен)

Они приехали в этот маленький городок отдохнуть.

И тут Дзиген встретил Барбару. Они были знакомы когда-то давно, они расстались, они забыли друг друга. Забыли? Встреча оживила воспоминания, встреча оживила чувства. Все дни Дзиген проводил с Барбарой. Люпен сидел в номере. Они как будто поменялись ролями.

Но вдруг однажды Барбара сказала, что сегодня у нее важная встреча. И в тот же вечер Люпен наконец-то отправился на свидание. Теперь в номере остался Дзиген. Это было знакомо и привычно, Люпен вернется только под утро.

Но Люпен вернулся тем же вечером.

— Ты знаешь, Дзиген, с кем у меня было свидание? С твоей Барбарой.

— Ты решил увести у меня женщину?

— Нет, это она решила увести… тебя… у меня. Да, я серьезно. Так и сказала: «Отпусти Дзигена».

— А что ты?

— А я ответил: «Я его не держу». Но она мне не поверила. Смотрела на меня, и глаза ее были как пистолетные дула. Разве ты захочешь быть с такой страшной женщиной, а Дзиген?

— А ты меня отпустишь?

Люпен курил. Он мог бы ответить Дзигену так же, как и той женщине, что он его не держит. Но он решил сказать правду:

— Нет, конечно.

Примечания:

В одном из эпизодов 3 сезона Дзиген встречает свою бывшую возлюбленную по имени Барбара. Не берусь утверждать, что это именно та самая Барбара, ибо женщины Дзигена не поддаются никакому учету. Да их просто немерено! Люпен отдыхает)

Они втроем были в супермаркете, когда к ним подбежал этот ребенок.

— Дядя, вы правда тэнгу? — малыш взволнованно уставился на Дзигена.

Дзиген удивленно молчал.

— Мама сказала: «Если будешь плохо себя вести, то к тебе придет тэнгу и заберет тебя с собой». Тэнгу страшный! У него косматая черная грива и длинный нос. За спиной его черные крылья, а глаза он прячет под шляпой, чтобы люди не догадались, кто он такой.

Дзиген пожал плечами, и полы черного пиджака, накинутого на плечи, качнулись, повторяя его движение.

Мать малыша, молодая миловидная японка, стояла рядом, вся красная от стыда.

Дзиген зловеще ухмыльнулся, вдруг сгреб малыша одной рукой и поднял вверх.

— Твоя правда, малец, — голос его звучал зловеще охрипло. — Я самый что ни на есть тэнгу. И если ты не будешь слушаться маму, то я заберу тебя с собой, в свою лесную берлогу.

Малыш хлопал глазами и таращился на Дзигена. А мать мальчика вдруг всплеснула руками, подскочила к страшному дядьке и вырвала у него ребенка из рук. Крепко прижала к себе.

Теперь ее лицо краснело от гнева. Ни какому тэнгу она не позволит обидеть своего сыночка!

— Ты напугал ребенка, Дзиген, — осудил стрелка Гоэмон, как только мать с сыном скрылись в толпе посетителей супермаркета.

— Ребенка, может, и не напугал, а вот его мамашу — так точно, — ухмыльнулся Люпен. — А испуганная мать, чтоб вы знали, превращается в разъяренную тигрицу. Еще немного, и она повыдергала бы у тэнгу все его роскошные черные перья. Что это на тебя нашло, тэнгу-тян?

— Будет слушаться мать и вырастет порядочным человеком. Я вот всегда слушался свою маму, — серьезно ответил Дзиген.

— Что же ты не вырос порядочным человеком?

— Дзиген порядочный человек! — горячо вступился за друга Гоэмон.

— Согласен, — чуть подумав, кивнул Люпен. — Конечно, «убийца и вор — порядочный человек» звучит неким оксюмороном. Но, тем не менее, что есть, то есть.

— Знаешь, Дзиген, если бы у меня была мать, — с чувством продолжил Люпен, — я бы тоже ее слушался! И мог бы вырасти порядочным человеком. Но тогда ко мне не пришел бы тэнгу.

— А он пришел? — поинтересовался Дзиген.

— Пришел.

— И забрал тебя с собой?

— Нет, это я забрал его с собой.

— Какой-то неправильный тэнгу.

— Уж какой есть, — улыбнулся Люпен и обнял напарника за плечи.

Примечания:

Во время написания совместной работы "Потусторонние силы — это не шутки", мне вдруг пришло в голову, что Дзиген похож на лешего или по японски — тэнгу.

Я все думала как-то развить эту тему, ну вот получилось так.

К Люпену Гоэмон относится по-разному.

Позавчера Люпен был невыносим. Люпен наорал на него. Вор часто орет, просто чтобы пар спустить. Но позавчера он прицепился к какой-то мелочи, говорил обидные и даже оскорбительные вещи.

Гоэмон внешне был невозмутим и спокоен, но еле сдерживался, чтобы не треснуть вора Зантецукеном по голове. Гоэмон держал лицо. Он был выше этого. Самурай не должен принимать всерьез неразумного гайдзина.

Потом Люпен орал на Дзигена. Обычно спокойный, Дзиген не выдержал и наорал на Люпена в ответ.

Гоэмон был готов принять решение уйти и не возвращаться. Что делает он, благородный потомок славных предков, рядом с этими бестактными гайдзинами? Предки проклянут его. Но Гоэмон откладывал и уход, и окончательное решение до утра.

Уже вечером, перед сном, Люпен глядел на них виновато и заискивающе. Он бормотал что-то про Фудзико. И Гоэмон понял, что коварная воровка обманула и обидела Люпена. А он сорвал зло на них.

Утром Люпен пытался загладить вину, приготовив на всех завтрак. Он мило шутил и ласково и настороженно поглядывал на них с Дзигеном.

И тогда Гоэмон высказал ему все, что о нем думает, он говорил очень обидные вещи. Он презирал Люпена. Тот был жалок. Подкаблучник, бабник, слабак, лжец!

И вновь Гоэмон думал об уходе, ведь он унижает себя, находясь рядом с таким ничтожеством.

А сегодня во время кражи Люпен был великолепен. Он был его даймё, его сёгуном! Ведь кто такой самурай без сёгуна — просто ронин. И Гоэмон без устали махал мечом, беспрекословно выполнял все распоряжения Люпена, точно следовал его плану. Он готов был умереть за него. Он был бы рад умереть за него.

Люпен был воистину велик. Вереница благородных предков-воров стояла за ним. Его блестящий ум фонтанировал идеями, не раз спасая их и находя выход из любой безвыходной ситуации. Его храбрость и сила были под стать величайшим героям прошлого. Его дух был крепок, как и его слово!

Сейчас, когда они в убежище отмечали победу, он просто любил Люпена.

Они втроем сидели на диване, Люпен, как всегда, в середине. Вор говорил что-то смешное и ласковое, благодарил их, был добр и нежен. Он обнимал их с Дзигеном за плечи. И это было даже приятно.

Вот только если расчувствовавшийся Люпен полезет целоваться, все-таки придется стукнуть его Зантецукеном. Нет, не потому, что это неприлично и так уж неприятно. Просто не подобает сёгуну... Хотя, какой же Люпен сёгун. Он друг, и брат, и партнер, и член его клана. И просто самый родной и близкий ему человек.

Сердце самурая сейчас как растопленный воск, пользуйся шансом, Люпен, пока оно не застыло!

Примечания:

Следствие ведет Фудзико)

Фудзико бесило в Люпене многое. И рожа его обезьянья, и ухмылочки его дурацкие, и глаза косые, и ноги кривые, и бакенбарды несовременные, и шутки глупые. А еще его консерватизм: и пистолет у него устаревший, и одевается он не модно. Пиджаки эти цветные, галстуки. Но больше всего Фудзико бесили трусы Люпена. Те самые, вечные и неизменные, широкие полосатые трусы, в которых он и по дому шлялся, и под маской-костюмом носил, и к ней в кровать лез.

И непонятно было, где Люпен эти трусы берет, вроде такие и в магазине не продаются. И вообще, как они у него появились? Может их на него еще в младенчестве одели, а он снять забыл?

Фудзико решила расспросить Дзигена, все-таки он Люпена лучше всех знает. И знакомы они с детства.

— Да, пожалуй, как из памперсов вырос, так эти трусы надел и не снимал их больше, — подтвердил ее догадку Дзиген. — Сколько Люпена помню, всегда он в этих трусах. И днем, и ночью, и отдыхает, и работает. Да он и сексом, наверное, в них занимается? — Тут уж Дзиген Фудзико вопрос адресовал.

— Сам возьми, да проверь, — коварно ухмыльнулась Фудзико, намекая на весьма тесные отношения напарников.

Но Дзиген нетрадиционной шутки не понял и подумал совсем о другом:

— Предлагаешь мне твоими камерами воспользоваться? Нет уж, спасибо. В отличии от некоторых, я не вуайерист и домашним порно не интересуюсь.

— А кто интересуется-то! — всплеснула руками Фудзико. — Да и не было никаких камер. Только Люпен с его извращенной фантазией мог такое придумать. И вообще, не уходи от вопроса. Я хочу знать, где Люпен эти полосатые трусы добывает. Ни в одном магазине нет ничего подобного!

— Ну так и быть, открою я тебе эту страшную тайну. Дело в том, что мы их сами шьем. Да, да, холодными зимними вечерами, мы с Гоэмоном шьем трусы для Люпена. Гоэмон кроит материал Зантецукеном, а я шью. Вот этими самыми руками, — тут Дзиген протянул к Фудзико смуглые ладони с растопыренными пальцами. — Видишь мозоли? Это от иголки.

Фудзико была потрясена.

— Что, вот прям вручную, — наконец выдавила она, — не на машинке?

— Нет, машинка тут не годится, слишком грубые швы, только вручную, — патетически воскликнул Дзиген. — Все ради Люпена, чтоб ему удобно было, чтоб не натирало нигде!

Фудзико молчала, тронутая до глубины души столь сильной дружеской преданностью. Теперь понятно, почему Люпен с трусами не расстается. Раскроенные волшебным Зантецукеном и сшитые мозолистыми, исколотоми, но такими ловкими и нежными пальцами Дзигена. Фудзико расчувствовалась, глаза ее подозрительно заблестели.

— Э, Фудзико, ты чего? Я же шучу. Да неужто Гоэмон согласится своим ненаглядным Зантецукеном трусы кроить?! А мозоли у меня от стрельбы.

— Дурак! — Фудзико надулась. Она даже чуть разозлилась на себя. Это надо же, почти поверила в подобную чушь. Просто как-то не предполагала она в Дзигене такой фантазии. Да уж, Люпенова школа. Как говорится, с кем поведешься, от того и наберешься.

— Да ладно, не обижайся, — Дзиген натянул шляпу пониже, очевидно устыдившись. — Ему их, действительно, по спецзаказу шьют. Так что я и не врал почти.

— Кто шьет? — строго спросила Фудзико. — Марта твоя со шрамом?

Дзиген щелчком пальца приподнял шляпу и остро взглянул на Фудзико.

— Откуда ты про Марту знаешь?

— Люпен рассказывал.

— Вот трепло! Ничего ему Марта не шьет. И вообще, нет никакой Марты. Он эти трусы в Иваново заказывает.

— Чего? У какой такой Ивановой? У жены твоей бывшей?

Тут Дзиген одарил Фудзико довольно-таки злобным взглядом:

— Издеваешься? Не было у меня никакой жены. В городе Иваново он трусы заказывает. Иваново — город невест.

— Город невест? — Фудзико издеваться и не думала, она тщетно пыталась понять, но что-то никак не получалось.

— Ну да, все туда за невестами ездят, а Люпен вот за трусами. Там одни женщины, в этом городе, и все шьют.

— Трусы? — поразилась Фудзико.

— Всякое-разное, в том числе и трусы. У них лекала какие-то особенные, еще прошлого века, и материал качественный. Эти трусы, кстати, называются семейными. Так что, может у Люпена это наследственное. И Люпен Первый, и Люпен Второй в таких трусах ходили.

Фудзико приуныла.

— Если бы их шила твоя Марта, — грустно сказала она Дзигену, — я бы ее убила. Но целый город женщин… Не бомбу же на него бросать.

— Не трогай ты Марту, ей и так по жизни досталось. И вообще, нет никакой Марты! И Иваново оставь в покое. Все равно ты Люпена не переделаешь. Он найдет, где эти трусы достать. Да, на худой конец, сам сошьет, вот реально, возьмет и сошьет. Но у тебя есть выход.

Фудзико посмотрела на Дзигена с надеждой.

— С Люпеном Третьим ты уже ничего не поделаешь, но можешь правильным образом воспитать Люпена Четвертого. Оденешь его так, как тебе нравится.

— Какого еще Люпена Четвертого?

— Вашего с Люпеном сына, конечно. Которого ты ему родишь.

— Какого еще сына! — Фудзико аж вскочила от возмущения. — Не собираюсь я Люпену никакого сына рожать.

— Ну, с твоей вредностью, ты запросто можешь родить дочку. Она-то точно не будет носить такие ужасные трусы. Так что, по-любому, только в твоих силах прервать эти семейные люпеновские традиции. Действуй, Фудзико!

Примечания:

В этом фанфике есть несколько (много) отсылок.

Упоминание камер (видеокамер): в моем фанфике " Фудзико как муза слэша" Фудзико устанавливает скрытые видеокамеры в доме Люпена, а в фанфике Люськи-писарь "Какие же мы идиоты", Фудзико говорит о подобных камерах в собственной квартире.

Швея Марта — оригинальный персонаж Люськи-писарь из фанфика "Вспомни мое имя". Первая любовь Дзигена.

В моем же фанфике "Фудзико как муза слэша" Люпен рассказывает Фудзико, что костюмы Дзигену шьет некая Марта со шрамом.

Бывшая жена Иванова — это из эпизода второго сезона. Там Дзиген помогает балерине Монике сбежать из СССР. Выдают они себя за супругов Ивановых. У них даже паспорта есть.

Город Иваново, конечно, уже не тот текстильный центр, что в советское время, но что-то там определенно шьют. В том числе и семейные трусы. Хотя где их у нас только не шьют!

Ночь в июле полна соблазнов.

М. Пушкина

Стояла теплая звёздная июльская ночь. Звезды мерцали на черном бархате неба, как драгоценные камни.

Гоэмон, по своему обыкновению, сидел на балконе и пытался медитировать. Но звезды мешали ему. Они завораживали, притягивали взгляд, отвлекали.

На балкон вышел Люпен. Был он в трусах и майке, в каждой руке держал по небольшой подушечке. У них с Дзигеном тоже было свое обыкновение — курить на балконе перед сном. Но сейчас Дзиген замешкался в доме, а Люпен не хотел начинать без него. Увидев, что Гоэмон не погружен в медитацию, он решил скоротать ожидание беседой.

— Гоэмон, сядь-ка ты, лучше на подушечку, а то отморозишь себе чего-нибудь, как мы потом тебе жену найдем?

— Не отморожу, балкон деревянный, теплый.— серьезно ответил Гоэмон. — А кто это «мы» и зачем искать жену?

— Мы — это я и Дзиген. Как твои старшие товарищи, мы обязаны о тебе позаботиться. Вот выйдем на пенсию, удалимся от дел и будем искать тебе жену.

— Себе ищите, — не слишком вежливо отбрил Люпена самурай.

— Ой, да мне искать-то и не надо, я давно уже нашел. А Дзигену жена без надобности.

— Это еще почему? — обиделся за друга Гоэмон. — А мне, может, тоже не надо!

— Ой, да тут ведь дело в чем, — взволнованно затарахтел Люпен, — в продолжении рода, династии можно сказать. Вот ты Гоэмон Тринадцатый, за тобой целая вереница славных предков. Род Исикав восходит к знаменитому разбойнику Гоэмону Исикаве. Не можешь же ты позволить, чтоб столь славный род прервался? Ты просто обязан оставить наследника. Со мной та же история. Я всего лишь Третий, но не могу подвести династию Люпенов. Мой сын будет Люпеном Четвертым. А Дзиген — он никто. Никаких знаменитых предков, нечего ему продолжать. Да он и фамилию, я подозреваю, сам себе придумал. Вот поэтому ему о наследниках можно не беспокоиться. Да и не переживай ты о Дзигене. Нашему стрелку стоит только свистнуть и женщины за его рукой и сердцем в очередь выстроятся. А вот нам с тобой попотеть придеться. Особенно для тебя невесту тяжело найти. Надо чтоб родовитая была, скромная, красивая, и японка, конечно.

Гоэмон чуть нахмурился. Спорить с Люпеном не хотелось. Да он, скорее всего, просто шутит и прикалывается.

А ночь была чудо как хороша.

— Люпен, посмотри лучше на звезды.

Люпен прищурил один глаз, глянул на небо, потом на Гоэмона, что-то быстро просчитал в уме и принял решение.

Он улегся на спину, подложив одну подушечку под нее, а вторую под попу. Голову пристроил у Гоэмона на коленях. И тут же послушно уставился на звезды.

Через некоторое время глаза Люпена закрылись, дыхание выровнялось.

Гоэмон присмотрелся — Люпен спал. Было странно, что он вот так быстро уснул, но аура Гоэмона всегда смиряла и успокаивала неугомонного вора. Гоэмон осторожно коснулся пальцем носа Люпена, тот не шелохнулся. Похоже, он действительно крепко спал. Гоэмон слегка потер Люпенов нос. Вор не реагировал. Ах, этот вздернутый нос Люпена, он давно привлекал Гоэмона. Привлекал не в каком-то там смысле, а просто казался Гоэмону весьма забавным и милым. Чаще всего Гоэмону хотелось щелкнуть по нему, но это было бы не слишком вежливо. С другой стороны, когда Люпен начинал вести себя непозволительно, такой щелчок выглядел бы чересчур легкомысленно и лишь поощрил бы Люпена к продолжению непозволительных действий. Но сейчас, когда вор спал… Гоэмон сильно, но осторожно нажал на кончик носа Люпена, как на кнопочку.

«Ничего особенного, нос, как нос, и чего это я себе придумал», — мысленно пожал плечами Гоэмон.

Но было еще то, что давно хотелось сделать. Ну, просто любопытно было. Гоэмон прислушался: Дзиген был в комнате. Никто не увидит, а Люпен спит.

Осторожно, подушечкой указательного пальца, Гоэмон провел по левой бакенбарде Люпена. Затем, не менее осторожно провел тыльной стороной ладони по правой бакенбарде. Додумать мысль, что и здесь ничего особенного, Гоэмон не успел. И среагировать не успел. Словно спущенная пружина, Люпен извернулся и с громким воплем:

— Я тоже тебя люблю, Гоэ-чан! — повис у Гоэмона на шее.

И тут на балкон вышел Дзиген.

— Упс! — Дзиген поправил шляпу. — А чем это вы тут занимаетесь?

— О, Дзиген, мы очень важными вещами занимаемся, думаем о продолжениии династии Исикавы и Люпена, а так же о наших наследниках — Гоэмоне Четырнадцатом и Люпене Четвертом, — важно ответил Люпен, не выпуская Гоэмона из объятий.

— Ну, если вы ТАК думаете, то наследников вам точно не видать.

Гоэмон густо покраснел, благо в темноте этого было не видно, а Люпен наконец-то выпустил шею самурая, упал к нему на колени и захохотал.

Гоэмон испытал искушение врезать Люпену кулаком в нос. Но ночь была такая чудная, что ссориться совсем не хотелось. Поэтому Гоэмон даже сбрасывать Люпена с колен не стал, а позволил тому насмеяться в волю. Отсмеявшись, вор уселся рядом с самураем на подушечку, а вторую протянул Дзигену:

— Дзиген, садись, будем смотреть на звезды.

— Ну, если у вас тут не сюдо, — с некоторым сомнением протянул Дзиген, принимая меж тем из рук Люпена подушечку.

— Ах, Дзиген, все сюдо исключительно в наших душах, ибо мы вечно юные странники на звездном пути.

— Эк загнул, — хмыкнул Дзиген.

— Ага! И чтобы этот путь не прервался, мы должны оставить после себя наследников.

— Ну, это не моя забота, — ухмыльнулся Дзиген. — Куда уж мне, псу беспородному, с вами тягаться. Это ведь у вас — династия!

— Никогда не поздно начать, — успокоил стрелка Люпен, — и…

— И стать первым, — закончил за него Гоэмон.

— Решено, — Люпен легонько шлепнул стрелка по шляпе. — Отныне ты у нас Дзиген Первый! Не подкачай, родоначальник!

Примечания:

И вновь Фудзико ведет расследование)

Фудзико бесшумно просочилась в дом. Собственно, таков был ее обычный способ проникновения в чужие жилища, в том числе, и в убежище Люпена. Это великий вор орал с порога: «А вот и я!», очевидно ожидая приветственных фанфар. Фудзико же предпочитала скрытность и незаметность.

Никогда ведь не знаешь, что ждет тебя за дверью. А иногда можно услышать нечто интересное, не предназначенное для посторонних ушей. Вот как сейчас, например.

Голос Дзигена доносился из кухни.

— Если бы вы только видели эту малышку. Просто красотка. Изящная, ладная, точеная, ничего лишнего. Мне ее сразу захотелось. Но таскать ее постоянно с собой — нет, не получится. Навещать время от времени и любоваться — тоже не выход. Пришлось отказаться. Ой, да я вам сейчас ее покажу, сами все поймете. Вот, посмотрите, полюбуйтесь, ведь хороша, да?

А вот еще. Глаз не оторвать. И вот эта тоже. Какие формы! Сильная, крепкая, что угодно вынесет. И, главное, безотказная.

Фудзико застыла с открытым ртом. Это что, Дзиген приятелям про своих цыпочек рассказывает? Еще и фотки на смартфоне показывает? И у него там, похоже, целая коллекция. Нет, ну кто бы мог подумать. Бирюк, одинокий волк, женоненавистник. Вот всегда она подозревала, что он ночами в барах не только виски хлещет. Это же с ума сойти, целую ночь просто пить. С бабами он там развлекается, с продажными безотказными девками. И ведь как нахваливает, можно подумать, там Мисс Мира или вообще Мисс Вселенная! И в голосе такая нежность. И страсть даже. Нет, ну надо же!

— Я тебя понимаю, когда видишь красоту, она завораживает, покоряет. Сложно держать себя в руках. Хочется обладать, коснуться рукой, обнажить.

А это был голос Гоэмона. Его бас ни с кем не перепутаешь. И он туда же. Нет, ну просто невероятно! Монах в вечных медитациях, а на уме-то обладать и обнажать.

Снова зазвучал бархатный голос Дзигена:

— Ой, да мне всех хочется попробовать. Иногда некоторые, на первый взгляд, кажутся уродливыми. Ну вот эта модель. Даже не понять, как на обложку журнала попала. Мне по нраву плавные линии, а тут одни углы. Но сразу любопытно, а какова она в деле. Ведь не случайно же на обложке оказалась. Нет, есть вероятность, что за ней просто большие деньги стоят, но все же, все же. Только когда сам попробуешь, тогда поймешь.

А вот на эту посмотрите. Да, малышкой ее не назовешь. Просто бомба! С такой не каждый мужик справится. Не с той стороны к ней подкатишь, вдарит, мама не горюй, отлетишь на метр! Но я бы и к ней подход нашел. Жаль, мне она не по карману.

А вот к этой красотке вообще не подступишься. Не продается. Ни за какие деньги. Только украсть. Она мне снится даже. Касаюсь ее руками, легко, бережно. Поднимаю на руки, весу в ней не так и много, прижимаю к плечу. Ох, стоит предстаить ее в свои руках, сразу волнуюсь, как мальчишка. Как будто в первый раз. Но такой-то у меня и правда никогда не было. А я ведь знаю, как с ней управиться. На руках подержать можно, но лучше лечь. И под ногами что б упор был. И ее зафиксировать. Огладить рукой, провести по всей длине. А пальцем вот сюда, надавить мягко-мягко. Но тут, главное, найти баланс. Действовать уверенно, но бережно. Ну, я знаю, некоторые советуют, что нужно быть твердым, показать, кто тут главный, объездить, как норовистую кобылку, взнуздать, покорить. Но поверьте моему опыту, все совсем не так. Нет, твердость нужна, без этого никуда, но важнее понять друг друга, почувствовать, довериться. И только потом слиться в единое целое.

Голос Дзигена завораживал, он вибрировал от страсти и нежности. Был в нем восторг обожания и преклонения. Дзиген словно стихами говорил, поэму читал, воспевал и славословил.

Фудзико испытала жгучую ревность. Нет, никаких прав на Дзигена она не имела. Да и не было между ними никогда ничего, кроме ссор и язвительных подколок. При этом она, обладавшая безошибочным женским чутьём, знала, что привлекает его, но и бесит регулярно своими выходками. Это мешало сближению, к тому же, по мнению Дзигена, она была, о ужас, женщиной лучшего друга. Для такого принципиального и твердолобого мужика, как Дзиген, это много значило.

— А вот посмотри, Люпен, — меж тем вновь зарокотал голос Дзигена. — Тебе должна понравится эта малютка. Нет, я знаю, ты свою девочку не променяешь, но у тебя же всегда должен быть резервный вариант. На крайний случай она вполне подойдёт.

«Что, — Фудзико чуть не задохнулась от возмущения, — Люпен тоже там!»

Да как смеет Дзиген предлагать ее благородному рыцарю каких-то шлюх. Да по Люпену принцессы сохли, и вообще, занят он.

Фудзико отбросила скрытность и вихрем ворвалась в комнату.

— Дайте и мне посмотреть на ваших девочек!

— О, Фудзико, тебе бы эта кроха тоже подошла.

Фудзико в растерянности смотрела на журнальную картинку, на которой красовался маленький пистолетик.

— Карманная модель, — меж тем продолжал соловьем разливаться Дзиген, — плоская, на бедре незаметна будет, да даже на голени, вместо ножа. Или в рукаве. Убойная, между прочим, штучка.

Дзиген ласково погладил пальцем картинку. Был он без шляпы, глаза светились. Весь его вид прямо-таки излучал обожание и нежность.

Гоэмон сидел рядом, кивал с понимающим видом. Нет, к западному огнестрельному оружию он был равнодушен, но разделял упоение стрелка оружием, как таковым.

Фудзико уже догадалась, что «обнажать» относилось вовсе не к женщине, а к мечу.

И Люпен был тут. Просто невероятно, что он столько времени ни звука не издал. Очевидно, Дзиген даже неугомонного вора заворожил своей оружейной поэмой.

Фудзико повертела журнал в руках, полистала. Чего там только не было: револьверы, автоматические пистолеты, снайперские и противотанковые винтовки, гранотометы и базуки. Фудзико глянула на обложку: «Каталог новейшего оружия». Она разочарованно вздохнула. Это было совсем не интересно. Лучше бы там и правда были цыпочки. Впрочем, у стрелка и цыпочки соответствующие. Фудзико сунула журнал в руки Дзигена, гордо задрала нос.

— Не нужна мне никакая крошка. Мне моей малышки, то есть моего малыша, вполне хватит. Это вам, мужикам, вечно гарем нужен. Самцы, тьфу на вас!

Примечания:

В песне из фильма "Могила Дзигена Дайске" есть строчка о Дзигене:

"Цыпочки и виски облегчают твою боль".

Виски да, постоянно, но вот никаких цыпочек рядом с Дзигеном никто не видел. Вот я и предположила, что это за цыпочки.

Но на самом деле, я как и Фудзико, уверена, что не всю же ночь только пить. Только вот nc я не пишу.

Люпену хорошо работается, когда напарник рядом.

Вот Дзиген лежит на диване, курит и молчит. А Люпен сидит за столом и починяет примус. Ну, то есть изобретает очередную полезную штуковину, или уже существующую ремонтирует.

Иногда напарник что-то спрашивает, временами просто иронично хмыкает, а порой дает ценные советы.

И вот все это вместе — его присутствие, его голос, его советы — создает особую атмосферу, в которой Люпену хорошо думается и работается.

Дзигену, очевидно, тоже нравится такое вечернее времяпровождение.

Ну, по крайней мере, так всегда казалось Люпену.

И вдруг, именно в этот вечер, когда у Люпена отменилось свидание с девушкой, и он собрался всласть поизобретать, Дзиген куда-то намылился.

— Дзиген, ты куда? — удивленно спросил Люпен.

— Да так, пойду прогуляюсь, — ответил ему Дзиген.

— Какие еще гулянья, на ночь-то глядя? — не переставал удивляться Люпен.

— До ночи далеко, хочу подышать свежим воздухом.

Люпен задумался.

— Свежий воздух — это хорошо. Если не долго, то можем вместе погулять, а потом мне поработать надо.

— Нет, Люпен, не хочу я гулять с оглядкой на время, — отказался от предложения Дзиген.

— Ну, ладно. Погуляй часок и приходи.

— Люпен, ты глухой? Я же сказал, что не собираюсь гулять по расписанию. Как нагуляюсь, так и приду.

— Смотрите-ка, какой он гуляка! В бар, наверное, пойдешь? — предположил Люпен.

— Может, и в бар, — отозвался Дзиген.

— Ах, Дзиген, зачем тебе этот бар, выпить и дома можно.

Тут Люпен сбегал на кухню и притащил сразу три бутылки.

— Вот, выбирай: холодное пиво, армянский коньяк, кукурузное виски.

— Нет, Люпен, в баре особая атмосфера, а дома я и так каждый день пью.

Люпен вздохнул и отнес бутылки обратно.

Похоже, из-за упрямства напарника, поработать сегодня не получится. Есть шанс, что проведя вечер в баре, он вернется не очень поздно.

— Ну, ладно, уговорил, — махнул рукой Люпен. — Пойду с тобой. Посидим, расслабимся. — «Но недолго». — добавил Люпен про себя.

— Люпен, — Дзиген вздохнул, — я тебя ни на что не уговаривал. Оставайся дома, клепай свою штуковину. А я пойду в бар и буду сидеть там столько, сколько душа пожелает.

— По-моему, напарник, ты просто не хочешь брать меня с собой, — начал что-то подозревать Люпен.

— Вовсе нет, просто не хочу, чтобы ты меня дергал и тащил домой, потому что тебе одному не работается.

Люпен внимательно посмотрел на напарника и его подозрения превратились в уверенность.

— Дзиген, ты с кем-то встречаешься?

— Ни с кем я не встречаюсь, просто хочу погулять и посидеть в баре, что такого?

— Ты с кем-то встречаешься, — твердо заключил Люпен. — Кто он?

— Кто он? — переспросил Дзиген.

— Да, кто он? С кем ты встречаешься?

— Да какая тебе разница? — Дзиген косвенно подтвердил догадку Люпена.

— Я должен знать, кто он!

— Ничего ты не должен, — начал раздражаться Дзиген. — Это вообще не твое дело!

— Как это не мое, все что касается моего напарника — это мое дело!

— Нет, это мое личное дело! — не сдавался Дзиген. — И перестань совать свой любопытный нос в мои дела.

— И не подумаю!

— Ну-ну, знаешь, как говорят: «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали». Как бы твой курносый нос не стал еще короче.

Люпен инстинктивно схватил себя за нос и слегка дернул. Нос был на месте, не больше и не меньше, чем обычно

— Это твой бывший?

— Какой ещё бывший?

— Бывший сослуживец, напарник, одногруппник, одноклассник.

— Да нет же, я с ней только вчера познакомился.

— Это женщина? Так вот почему ты меня с собой брать не хотел, боишься, что уведу? Вот значит, какого ты мнения обо мне. Не доверяешь другу!

— Да угомонись же, Люпен. Она в «Мулен Руж» танцует, пригласила меня на премьеру, билет мне дала. Всего один, прости.

Дзиген уселся на диван, закурил. Ему уже и самому никуда идти не хотелось. Спорить с Люпеном — никаких сил не хватит, лучше уж сдаться.

— Ох, Дзиген, это ты меня прости, я погорячился. Ну все твоя скрытность виновата. Никогда мне ничего не рассказываешь. Конечно иди! — вдруг пошел на попятный Люпен.

— Да ну его, этот «Мулен Руж», это изначально плохой идеей было. Чего я там не видел! Еще и курить нельзя. Куда как лучше дома, на диване. Где там твое пиво?

— Да нет же, Дзиген, ты обязательно должен побывать в «Мулен Руж». Да еще и знакомая твоя там танцует. И где ты только таких девушек находишь?

— Да я их и не ищу, они сами меня находят. Ну так где пиво-то!

— Дзиген, а как же билет?

— А билет Гоэмону отдам, он такого точно никогда не видел.

— Ой, Дзиген, а может со мной Гоэмон посидит, а ты иди.

— Люпен! Хватит уже, — Дзиген готов был всерьез разозлиться. — То сиди, то иди. Я не такой флюгер, как ты. Раз решил, что останусь, значит останусь. А с Гоэмоном, я помню, ты говорил, тебе не работается.

Люпен в задумчивости почесал нос. Он и не помнил, что говорил Дзигену такое. Хотя все так и было. Гоэмон был так тих, что Люпен забывал о его присутствии и даже слегка пугался, когда тот вдруг себя обнаруживал.

Но теперь он уже и сам не знал, чего хочет. Ведь всегда выговаривал напарнику за игнорирование женского общества, и вот сам же его этого общества лишает. С другой стороны, Гоэмону посещение кабаре на пользу пойдет. Да и поработать получится.

Впрочем, Дзиген уже все решил и звонил Гоэмону.

Гоэмон взял билет, всем своим видом показывая, что это его абсолютно не интересует. Просто надо выручать напарников.

На самом деле, он давно хотел побывать в «Красной мельнице», но только один, без Люпена с его вечными насмешками. Да и без Дзигена тоже. В потаенных уголках самурайской души даже теплилась надежда, что в кабаре он может познакомиться с некой исключительной девушкой.

И вот все так удачно сложилось. Пусть напарники думают, что он делает им величайшее одолжение.

Обрадованный Люпен прыгнул за стол, схватил в руки отвертку. Дзиген устроился на диване с бутылкой пива.

— Слушай, Дзиген, — Люпен повернулся к напарнику, — а его пустят, там вроде дресс-код?

— А чего не пустить, он же не в рваных джинсах, — флегматично отозвался Дзиген.

Вернулся Гоэмон через полчаса.

— Не пустили?! — расстроенно вскинулся Люпен.

— Я сам не пошел, — с достоинством ответил Гоэмон и уселся на пол в позу лотоса.

— Передумал, — разочарованно вздохнул Люпен.

— Нет, просто отдал билет девушке, — пояснил Гоэмон. — Она искала лишний билетик. У нее очень важное свидание. Я не мог ей отказать.

— Понятно, — протянул Люпен. — И теперь она пойдет смотреть канкан со своим хахалем. Эх ты, простофиля!

Гоэмон закрыл глаза и ничего не ответил. Он поступил так, как должно. Билета было безумно жаль, но отказать девушке он не мог.

Дзиген пожал плечами и допил пиво. Люпен углубился в работу. И тут вдруг у него зазвонил телефон. Вор поморщился, но, разглядев, кто звонит, заулыбался.

«Фудзико», — подумал Дзиген и ошибся.

«Очередная девушка», — подумал Гоэмон и угадал.

— Адель? Что? В «Мулен Руж»? На премьеру? Достала билет? Какой-то лох отдал? В чем? В юбке? Сейчас? Уже ждешь? А потом ужин? И к тебе? Конечно, через минуту буду!

Люпен нажал отбой, кинул отвёртку, подхватил пиджак, оглянулся на товарищей, уже собираясь выпалить «пока-пока». И вдруг застыл.

Дзигена он сам не пустил в «Мулен Руж», а Гоэмон не смог отказать красивой девушке. А может, просто девушке в беде. Как он может уйти? Это ведь почти предательство будет.

Люпен вернулся к столу, повесил пиджак на спинку стула. Уселся, повертел в руке отвертку. Затем достал телефон, набрал номер:

— Адель, прости, я не смогу. Очень важное дело. Сходи с подружкой!

Примечания:

Из этой маленькой зарисовки я сделала большую зарисовку под названием "Верность, ревность и Мулен Руж".

Это будет отдельный фанфик. Речь там все про туже штуковину, что Люпен начал создавать в "Чужом". И место действия то же — Париж.

Но на самом деле, там вовсе не про таинственную штуковину и даже не про "Мулен Руж", а вот именно про верность и ревность.

Кроме краж и отдыха, в воровской жизни немалое время отдано тренировкам.

Тренировки бывают разные.

Обычно перед делом Люпен гоняет напарников в хвост и гриву, добиваясь слаженности. Он готов оттачивать любую деталь до бесконечности.

Фудзико сдается первая, хотя ей-то очень редко выпадает что-то физически сложное.

Нет, Фудзико совсем не слабая, просто ей быстро надоедает постоянное повторение.

Гоэмон, вся жизнь которого одна сплошная тренировка, Люпена всецело поддерживает и одобряет. Упорство и ответственный подход к делу — именно те качества, которые Гоэмону в Люпене нравятся.

Дзиген же во время таких тренировок здорово устает. Но гордость и нежелание уподобляться Фудзико побуждают его не отставать от товарищей. Каждый раз, обливаясь потом, он мысленно обещает себе бросить курить. Ну или не бросить, а просто курить меньше. И пить тоже меньше. Он слегка завидует неиссякаемой энергии Люпена и силе Гоэмона. Но тут же напоминает себе, что они, пусть и не намного, но все же моложе его.

Эх, было время, пришлось и ему побегать в полной боевой экипировке, с автоматом, винтовкой, даже гранатометом по лесам, болотам, горам и пескам. Бежать, чтобы потом часами лежать в засаде и ждать, караулить. А затем, сделав один точный выстрел, снова бежать. Люпен бы так не смог, он слишком беспокойный. Гоэмон — смог бы.

Впрочем, это было давно и хорошо, что все теперь в прошлом. Лучше уж терпеть безумные тренировки Люпена.

А тренировки бывают разные.

Вот сегодня нет никакой репетиции, просто Люпен решил «размяться». В черном облегающем костюме, вооружившись бамбуковой палкой, он нападает на Гоэмона. Самурай в таком же костюме ниндзя, с такой же бамбуковой палкой, застыл в неподвижности. Люпен носится вокруг него бешенной мухой, а Гоэмон, без лишней суеты отбивает все его наскоки. Люпен очень быстр, от его мельтешения у Дзигена того гляди голова закружится, а Гоэмон неподвижен, как скала. Но каждый раз палка Люпена натыкается на палку Гоэмона, ни один из его ударов не достигает цели. А вот Гоэмон уже не раз мог бы поразить Люпена, но не делает этого.

Вор вдруг останавливается, кладет палку на землю, церемонно кланяется. И тут же озорно улыбнувшись, хлопает Гоэмона по руке.

— Поймай меня, ниндзя-сан!

Выпустив палку из рук, Гоэмон кидается за Люпеном.

А вот бегает вор быстрее самурая. Он легче и привычней к бегу.

С обезьяньей ловкостью Люпен взбирается на дерево, Гоэмон прыгает вслед за ним с кошачьей грацией. Леопард, преследующий бабуина.

Но на взгляд самурая, нерационально носится за Люпеном по всему саду. Он предпочтет подождать внизу, ведь рано или поздно глупой обезьянке придется слезть с дерева.

«Эх, Зенигату бы сюда, — мечтательно думает Дзиген. — Вот они бы с Люпеном побегали».

Он явственно представляет равно неутомимых вора и полицейского, нарезающих круги по всему саду. Круг за кругом, до полного изнеможения. Хотя, этот вор вообще когда-нибудь устает?

Поняв, что Гоэмон не хочет играть в догонялки, Люпен подступает к Дзигену:

— Переодевайся, поспаррингуемся.

— По стрельбе? — прикидывается дурачком Дзиген.

— Если у тебя силы останутся, то может и до стрельбы дело дойдет, — обнадеживает его Люпен.

Дзиген сбрасывает пиджак и остается в таком же черном обтягивающем костюме, что и Люпен с Гоэмоном. Он тоже проявил ответственность и подготовился к тренировке.

Люпен встает в позу борца сумо. При его худобе это выглядит смешно и нелепо. Но Дзиген тут же его копирует. Эдакие борцы сумо у антиподов, где все с точностью наоборот. Два худых жилистых костлявых мужчины замирают друг напротив друга. Резко распрямившись, кидаются друг к другу, борются. Люпен делает подсечку, Дзиген успевает среагировать и бойцы отскакивают в разные стороны. В руке Люпена оказывается бамбуковая палка, точно такую же палку подхватывает с земли Дзиген. Оглушительный стук палок. Это не фехтование, а уличная драка.

— Поймай меня, если сможешь! — Люпен отбрасывает палку и задает стрекача.

Дзиген с трудом удерживается от желания метнуть в него свою палку. Это самый легкий способ поймать Люпена, но он не ищет легких путей. Дзиген бросает палку на землю и мчится за Люпеном следом. Он тоже может быстро бегать, правда недолго. Поэтому он не собирается просто кружить за вором. Он бежит, чуть смещаясь и срезая путь, делает резкое ускорение. В последний момент Люпену удается увернуться. Так повторяется несколько раз. Убедившись, что Люпен запомнил его маневр и уворачивается на автомате, Дзиген делает обманное движение, резко меняет направления и в броске сбивает вора с ног. Миг, и они сцепившись, катятся по траве. Драка продолжается. Люпен скользкий, словно маслом намазан и необыкновенно сильный. Все-таки Дзигену удается взять его в свой фирменный захват. Слегка придушенный, Люпен перестает сопротивляться. Нет, он не сдался, просто рефлекторно успокоился. Как успокаивается кот, схваченный за шкирку*.

— Неугомонный, — шипит ему в ухо Дзиген. — Ты вообще умеешь уставать? В следующий раз я Папашу приглашу, чтобы он тебя умотал.

— Шутишь, это я его умотаю. А меня не умотает ни один мужчина на свете, — Люпен гордо сверкает глазами.

— Ни один мужчина? — Дзиген цепляется за слово и пытается поймать ускользающую мысль.

— Ни один человек, — тут же исправляется Люпен и прокалывается окончательно.

— Ага, женщины, вот кто тебя уматывает!

Люпен косится в сторону дома. Там, в окне, красуется Фудзико.

Он больше не видит смысла отпираться.

— Ну да, уматывает, но на утро я свеж и бодр. А разве тренировки Гоэмона не такие? Он бегает, прыгает, машет мечом, с него ручьем льет пот, он тяжело дышит, сердце выскакивает из груди, он устал, измотан, но он доволен и счастлив. Секс — это таже тренировка. Напрасно он от него отказывается. Совершенно тот же результат.

— Если все тоже самое, то зачем ему секс?

— Ну, надо же разнообразить тренировки. И спарринг-партнеров тоже!

Дзиген смотрит на зарумянившегося Гоэмона и у него возникает ощущение, что тот совсем не против разнообразия тренировок. Только вот со спарринг-партнерами дело как-то не задается…

Примечания:

По поводу котов слышала разные версии. По-одной — кот успокаивается, как котенок, когда его несет мама-кошка. По-другой — это жест доминирования. И еще есть версия, что нельзя котов поднимать за шкирку, только прихватывать слегка.

Но рассказ не про котов, а про тренировки, так что не берите в голову, но и не повторяйте (ни с котами, ни с людьми)

Примечания:

Дополнительная метка: AU

Вас нкогда не удивляло, как это Дзиген умудряется не терять свою шляпу и револьвер? Так бегать, прыгать, драться — а шляпа сидит, как влитая. И револьвер из-за брючного ремня не выпадает. А столько курить? Это же никакого человеческого здоровья не хватит. А я вот всему нашла объяснение. И даже тому, почему он так не любит холод и прячет под шляпой глаза.

На эту историю меня вдохновила хэллоуинская картинка в ВК.

И история эта уже была опубликована на моей ВК страничке. Теперь вот здесь.

Банда воров удирала от отряда полиции, возглавляемого инспектором Дзенигатой.

Фудзико вильнула хвостом на прощание и умчалась на своем мотоцикле.

Гоэмон бежал легко и невесомо. Рукава кимоно и хакама развевались как крылья. Казалось, он сейчас взлетит.

Дзиген бежал за ним следом, время от времени, придерживая шляпу рукой. Раздались выстрелы. Дзиген метнулся в сторону, упал, перекатился, выстрелил в ответ. Вскочил и снова побежал. Привычно коснулся шляпы. Шляпа сидела на голове, как приклеенная. Никакие прыжки хозяина не могли поколебать ее устойчивого положения.

Люпен бежал последним. Он не упускал случая подразнить инспектора, орал шуточки и скалил зубы. От пуль он уворачивался без видимых усилий.

Дзенигата бежал на расстоянии броска наручников, но метнуть их никак не получалось. Он остановился на миг, прицелился и выстрелил в Люпена. Вора мотнуло, он показал язык и помчался дальше. На красном пиджаке и темной рубашке кровь, как всегда, была незаметна.

Впрочем, Дзенигата не был уверен, что попал в него.

Потратив время на выстрел, Дзенигата потерял драгоценные мгновения. А может, наглому вору просто надоела игра.

Банда удалялась.

Дзенигата остановился и перевел дыхание. Преследование потеряло смысл. Воров не догнать.

Дрожащей рукой инспектор вытер намокший под шляпой лоб. Еще несколько лет и подобные забеги станут ему не по силам. Пускай, он все равно поймает Люпена, если не в этой жизни, так в следующей. Дзенигата верил в перерождение.

Банда добралась до убежища.

Люпен, хохоча снял пиджак и просунул палец в дырку на плече.

— Глядите-ка, — радостно провозгласил он. — Папаша стреляет все лучше. Даже на бегу сумел в меня попасть. И испортил мне очередной пиджак!

— Он и бегает неплохо, — хмыкнул Дзиген и потянул шляпу вверх. Шляпа не поддавалась.

— Опять отросли, — нахмурился Гоэмон.

— А я еще в прошлый раз говорил, — поддержал его Люпен, — что подрезать надо.

— Зато шляпа не сваливается, — парировал Дзиген и с усилием стащил с головы шляпу. Оглядел ее изнутри, потрогал пальцем. — Дырок нет, — торжествующе оповестил товарищей.

— Все равно, подпилить надо,— не сдавался Люпен.

— Зубы себе подпиливай,— раззозлился Дзиген, — а то заметно уже! А у меня все нормально.

Дзиген взлохматил густые черные волосы, но острые кончики рогов все равно предательски высовывались из шевелюры.

— Дзиген, я быстро и аккуратно, — Гоэмон обнажил сверкающий клинок.

— Ангельским мечом, ага, — Дзиген страдальчески сморщился, но пригладил волосы и покорно склонил голову.

— Давай я тебя укушу, — тут же предложил Люпен. — Тогда совсем не больно будет.

— А давай тебе Гоэмон зубки Зантецукеном подпилит, — съязвил Дзиген.

Люпен надулся. Прекрасно ведь известно, что ангельский меч вампирам противопоказан, впрочем, как и демонам, хотя рога подпиливает без проблем.

Волшебство меча и виртуозность мечника сделали свое дело — рога были незаметны под черной гривой волос.

Люпен манипулировал с зубами.

— А это все ты виноват, — пробормотал Дзиген, натягивая шляпу. — Все из-за тебя, Люпен.

— Я?! — возмутился Люпен. — Да я же из-за тебя вампиром стал! Чтобы провести вместе вечность!

— Если бы не ты, — не успокаивался Дзиген, — я жил бы как все демоны и горя не знал. Знаешь, как в аду хорошо? Тепло всегда, серой пахнет, дым кругом, огненные реки без конца и начала. Красота!

— Знаю, — парировал Люпен, — был я там. Ничего хорошего и скучно. Ну ведь скучно, признайся. Ты ж потому со мной и ушел. А огненной воды и здесь, хоть залейся и дымишь без конца. Был бы я человеком, загнулся бы уже от рака лёгких. И вообще, если бы не Фудзико, я бы к вам и не попал, а она из ваших, так что…

— Не из наших она, — заупрямился Дзиген. — Сама по себе, суккубша.

— Из ваших или нет, — Люпен легкомысленно взмахнул рукой, — но если бы она из жизни в жизнь меня не соблазняла, я бы к вам не попал и с тобой не подружился.

— О, да, — Гоэмон разволновался и белые крылья за его спиной затрепетали. — Я не смог уберечь тебя от этой женщины ни в одном воплощении! Вы снова и снова находили друг друга! Она — твой бес-искуситель! А я, твой ангел-хранитель, оказался бессилен!

Гоэмон закрыл лицо руками, ангельские крылья поникли. Зантецукен упал на пол.

— Ну что ты, Гоэмон, — Люпен ласково погладил ангела по невесомым черным волосам. — Чтобы было со мной, если не ты! Я бы стал безжалостным чудовищем!

— Но ты вывел демона из ада и я помог тебе в этом!

— Так разве ж это плохо, мы же спасли его, вывели к свету! И он совсем неплохой человек, хотя и демон, ты сам это знаешь. Разве вы не подружились?

Гоэмон бросил горестный взгляд на Дзигена, тот виновато и смущенно взмахнул кисточкой хвоста.

— Но ты воплотился в вампира, а я и в этом помог тебе! — вновь повинился Гоэмон.

— Без твоей помощи я бы стал кровожадным чудовищем, кусающим всех подряд. А так я беру пару капель крови у милых дам, они даже не замечают этой потери.

— Наверное, я уже давно падший ангел, — продолжал сокрушаться Гоэмон.

— Не бери в голову, — привычно успокоил его Люпен. — Ведь главное, что ты продолжаешь охранять меня. И разве нам плохо вместе: ангелу, демону и вампиру? А еще у меня есть мой персональный бес-искуситель, моя милая суккубша, моя Фудзико. В ад она меня больше не отправит, так что могу любить ее, сколько угодно! Только вот Папаша меня беспокоит.

— Папаша? — переспросил Дзиген. — Ты про того полицейского, что вечно за нами гоняется? С ним то что не так, он ведь обычный человек?

— Вот это и беспокоит. Он же стареет, еще лет десять — пятнадцать и он не сможет за нами бегать.

— Ну и что, — не понял Дзиген. — Другой появится.

— А я не хочу другого, — Люпен усмехнулся. — Мне нужен только этот. Знаешь же, уж если я кого полюблю, тот от меня не уйдет! Гоэмон, нам нужно решить эту проблему!

— Люпен, — Гоэмон уже успокоился и выглядел сурово и строго, в его руках вновь был ангельский меч.— Не пытайся вновь втянуть меня в твои авантюры!

Люпен загадочно улыбнулся. В его голове уже зрел некий, пока еще весьма смутный план. Время на обдумывание еще есть. А пока…

— Ребята, предлагаю перебраться в другое убежище,— провозгласил Люпен.

— Вот же у тебя шило в заднице, — проворчал Дзиген, но покорно встал. Хвост скользнул в штаны и привычно обвился вокруг ствола магнума. Рука не менее привычно потянулась к шляпе, опуская ее пониже, чтобы прикрыть отблескивающие алым светом глаза.

Гоэмон сложил крылья и они превратились в широкие рукава кимоно. Зантецукен погасил ангельский блеск и скрылся в ножнах.

Люпен оглядел товарищей, задержал взгляд на Дзигене.

— Слушай, Дзиген, надо было тебе еще и копыта подрезать, ботинки вон скоро порвут.

— Может мне еще и хвост отстричь, — демон презрительно изогнул губы.

— Не, хвост — это штука полезная. Я б от такой тоже не отказался. Слушай, Гоэмон, а что если…

— Люпен!!! — одновременно воскликнули ангел и демон.

Безумные идеи Люпена требовали такого дьявольского спокойствия и ангельского терпения, какими не обладает ни один демон и ангел на свете. Если конечно их не зовут Дзиген и Гоэмон.

Так что все у Люпена получится.

Примечания:

Может, тут немного OOC.

А может и нет. Сама уже запуталась.

Он стоит, глубоко засунув руки в карманы брюк. Взгляд устремлен вдаль, поверх ее головы. Он не хочет смотреть на нее. Все это он уже видел. Тысячи раз это повторяется. Девушки различаются лишь цветом волос и глаз, а в остальном все одинаковое.

Почему они так похожи?

Почему все девушки, которым он помогает, ведут себя одинаково? Почему думают, что он добр, раз помог им? Почему хотят остаться с ним?

Они желают быть с вором и убийцей, готовы разделить его жизнь, последовать за ним на край света. И тоже воровать? Или даже убивать людей?

Эти чистые, невинные создания, да они просто не представляют, о чем говорят!

Они влюбляются, все до одной, влюбляются в него. Чем невинней и чище, тем быстрее влюбляются. А ведь они совсем ничего не знают про него.

Вот эта, та, что сейчас смотрит на него с мольбой и надеждой. Что она знает о нем, кроме того, что он помог ей? Конкретно ей и именно в этот раз. Может быть, завтра он обманет ее и украдет оставленный в наследство бриллиант. А может, убьет кого-то, кто ей действительно дорог.

Но она влюблена и видит перед собой рыцаря в красном пиджаке. Он может говорить злые слова, но она сочтет их шуткой (он ведь всегда шутит), да просто не заметит. И простит что угодно.

Иногда он сам себе смешон. Почему он отказывается? Так просто, всего лишь протянуть руку, и она уцепится за нее. Она просияет от счастья. Как легко сделать счастливой девушку. А потом, потом... Может быть, она сама уйдёт, не в силах выносить его жизнь. Или он оставит ее однажды. Просто исчезнет из ее жизни, бросит в незнакомом городе и навсегда позабудет. Она проснется в номере отеля, одна на двуспальной кровати. Что она будет чувствовать: горечь утраты или облегчение, что наконец-то выбралась из этого порочного существования?

Что бы она ни чувствовала, ей никогда не стать прежней. Может быть, из нее получится новый смертельный враг. Месть, обида и злоба отправят ее в погоню за вором, укравшим ее сердце.

А может, она тихо и безутешно заплачет над поруганными мечтами, над оставшейся в прошлом невинной жизнью, над всем намечтанным и несбывшимся.

Она и сейчас будет плакать, как только он уйдет. Но все мечты останутся с ней.

Он отказывается от нее вовсе не из благородства или жалости. А может, и из-за этого тоже. Но есть еще целый букет причин. Да, забавное сравнение — букет. Нежная белая лилия — ее невинность, знойная алая роза — его любовь к другой, упрямая гвоздика — его здравый смысл, ветреная ромашка — его переменчивые увлечения, сухой бессмертник — его бессердечие.

Да, у него нет сердца, для нее — нет. Просто уже ничего не осталось. Наверное, не такое оно было большое, чтобы хватило на всех.

Однажды бородатый стрелок метким выстрелом магнума отстрелил от его сердца кусочек, а затем самурай волшебным мечом отсек частицу, а потом пришла невозможная женщина и забрала то, что считала своим. Остатки арестовал инспектор Интерпола.

Ему нечего подарить трепетной деве. Он может украсть ее сердце, но оно ему ни к чему. Лишнего — не надо.

Да, он тоже не остался в долгу и собрал свои трофеи. Сердца стрелка, самурая, невозможной женщины и инспектора принадлежат ему.

Вряд ли кто-то на всем белом свете способен так поразить его, чтобы он решился пополнить коллекцию. Он уравновешен и гармоничен.

Но как сказать обо всем этом милой девушке? Она не поймет. Можно пообещать новую встречу, он часто так делает. Но он не держит своего слова, ведь он обманщик.

Он уходит, не оглядываясь, он не вспоминает, хотя и помнит. Он не сожалеет, но и не упивается своим благородством. Он не благороден. Он не добр. Он не рыцарь. Просто ему нечего дать ей, а в его груди нет места для еще одного сердца.

Он получил, что хотел: погони, схватки, головоломки, адреналин в крови, невинный поцелуй, обожание. И он украл, но тут же вернул ее сердце.

И все же он старается не встречаться с ней глазами.

Он смотрит поверх ее головы. Его зовут новые приключения. Он уже слышит рокот мотора приближающегося автомобиля.

Его ждут те, кого он по-настоящему любит.

И он уже забывает ее, цвет ее глаз и волос.

Очередная девушка, такая же, как тысячи других.

— Дзиген, ты никогда не думал, что мог бы заниматься чем-то другим?

Гоэмон смотрел на стрелка пытливо и строго.

Дзиген пожал плечами.

— А я вот думал. Я мог бы быть учителем, наставником. В каком-нибудь монастыре. Меня бы звали Исикава-сенсей. Дети внимали бы мне с уважением и трепетом, ловили каждое мое слово, повторяли мои движения. Я бы научил их всему, что знаю сам: медитациям, умению сосредотачиваться, различным техникам боя.

— Ну, это никогда не поздно. Насколько я знаю, все сенсеи — древние седобородые старцы. Так что, успеешь еще детишек помуштровать на пенсии, Исикава-сенсей.

Гоэмон задумался.

— К старости я могу совсем растерять все свои знания и не накопить никакой мудрости. Особенно находясь рядом с Люпеном.

— Ну да, его дурость прибавлению мудрости не способствует.

Гоэмон нахмурился и продолжил:

— Если бы мои родители не хотели сделать из меня самурая, я был бы совсем другим. У меня была бы другая профессия. И я никогда не встретился бы ни с Люпеном, ни с тобой. Может быть, я работал в офисе, за компьютером. А может, стал бы школьным учителем. Или врачом. Да, врачом! Я мог бы быть хорошим врачом.

— Да уж, не сомневаюсь. Чик-чик скальпелем и отрезал что-нибудь бесполезное.

Гоэмон никак не отреагировал на шутку. Он зримо представлял себя в белом халате, строго и сосредоточенного. Острый скальпель в твердой и надежной руке. Быстрый взмах и точный разрез. И ободряющее слово потом, короткое и емкое. И надежда в глазах пациента. И спасенные жизни.

Или он же, в белоснежном кимоно в окружении восторженных детских лиц.

Или в деловом костюме у школьной доски, и те же пытливые детские глаза вокруг.

А может, в рваных джинсах посреди шумной улицы, или в тишине уединенной комнаты с мольбертом и кистью, с гитарой или флейтой. Уличный музыкант, художник или первая скрипка большого оркестра.

В голове Гоэмона крутились образы упущенных возможностей.

Вид у самурая при этом был такой грустный, что Дзиген решил его утешить:

— Еще не поздно стать тем, кем ты хочешь. Можно и на врача выучиться, и на педагога.

Гоэмон покачал головой и сурово свел брови.

— Нет, мое призвание — быть с тобой и Люпеном. Может, в этом и есть мое предназначение — защищать и оберегать Люпена.

— Да ладно, Гоэмон, от кого его защищать?! От вероломных, лживых баб, которых он сам себе на шею навешивает — так Люпену только в радость, когда его в очередной раз обдурят. От пытающегося его арестовать Зенигаты — так Люпен сам без него жить не может. От его собственной глупости — так это бесполезно.

— У Люпена много врагов, а он бывает слишком беспечен и добродушен.

— Насчет врагов не спорю, но Люпен вовсе не такой наивный дурачок, каким прикидывается.

— Я понял! — Гоэмон Дзигена не слушал. — Все в моей жизни не случайно. Мой путь был предопределен. Не зря родители учили меня, не зря я столько времени проводил в тренировках. И то, что у меня Зантецукен, тоже знак судьбы.

Да, теперь я ясно вижу свое предназначение. Прости, Дзиген, что смущал твой дух недостойными речами, пытался поколебать твою стойкость. Я самурай, я был рожден самураем, я стал самураем и буду им до конца!

И мой меч, мое сердце, моя жизнь принадлежат нашей семье: тебе и Люпену! И, — Гоэмон слегка запнулся, — и Фудзико тоже. Я там, где и должен быть, нет иных путей, нет другой жизни!

Лицо Гоэмона просветлело, в глазах горело воодушевление. Он крепче сжал меч, глубоко вздохнул и закрыл глаза, погружаясь в медитацию. Он был спокоен, умиротворен и уверен в себе.

Дзиген пожал плечами.

Он подумал, что не хотел бы быть ни врачом, ни учителем.

Наверное, он тоже был рожден стрелком и все не случайно.

Примечания:

Навеяно 23 серией 5 части (там Дзиген, освобождая раненого Люпена и ранившего его Гоэмона, положил кучу народа).

И чуть-чуть серией про снайпера «Мираж».

А вариация прошлого Дзигена позаимствована из фанфика Люськи-писарь «Вспомни мое имя».

Дзигена привели на допрос. Смешно даже. Всего одну ночь он провел в тюрьме, а Зенигата уже потерял терпение. Ну как же, Люпен ведь не явился за своим напарником.

В том, что Люпен его вытащит, Дзиген не сомневался. Он не знал, когда и как это произойдет, и не пытался угадать. Люпен что-нибудь придумает.

А этот допрос, зачем он? Просто потому, что так положено?

Дзиген сидел за обшарпанным столом, со скованными руками. Одежду и шляпу у него отобрали сразу после ареста. Тщательно обыскали, раздев догола, и обрядили в серую тюремную робу.

Без привычной одежды и шляпы было неуютно. Наручники на руках тоже комфорта не добавляли. А еще хотелось курить.

Зенигата стоял напротив, курил и молчал. Ладно, хоть лампу в лицо не направлял.

Дзиген развалился на стуле, закинул ногу на ногу, благо они были не скованы. Он ждал, что Зенигата спросит, где Люпен. А он ответит, что понятия не имеет. И это будет правдой. Хотя, если бы и знал, все равно бы не сказал.

Но Зенигата молчал и курил. Дым чужой сигареты дразнил и раздражал. Просить сигарету Дзигену не хотелось, а сам Зенигата, то ли из вредности, то ли по недомыслию, не предлагал.

— Скажи, Дзиген, кто для тебя Люпен?

Вопрос прозвучал неожиданно, и был он таким странным, что Дзиген растерялся. Как будто Зенигата сам не знает, что они с Люпеном друзья по жизни и напарники по работе.

Дзиген молчал, и Зенигата повторил вопрос:

— Кто для тебя Люпен?

И по тому, как Зенигата это сказал, по его тону, голосу, серьезности, и почему-то еще, Дзиген вдруг понял, что для Зенигаты все это очень важно. И ответ его оказался таким же неожиданным, как и вопрос:

— Человек, за которого я буду убивать.

Сказав это, Дзиген удивился не меньше Зенигаты. Он вообще никогда о таких вещах не задумывался, не задавал себе вопросы и не искал ответы. Он и у Люпена никогда не спрашивал, подобно Гоэмону и Фудзико: «Кто я для тебя?». Знал, что Люпен такие вопросы не любит, считает, что и так все понятно. И в этом они с Люпеном были похожи, он тоже так считал. Да и не умел он формулировать, облекать мысли в умные слова. Да и раздумывать на подобные темы не любил.

— Ты что же — его чистильщик? Убиваешь тех, о кого Люпен свои белые ручки марать не хочет? — Зенигата нахмурился и покачал головой. Такого просто не могло быть, уж он-то Люпена знает.

— Не «вместо которого», а «за которого», — поправил Дзиген. Ему казалось, что он понятно выражается, и нечего тут размусоливать.

Но Зенигата ждал пояснений, и Дзиген заговорил:

— Знаешь, Папаша, впервые я убил человека, будучи подростком. Мне было лет пятнадцать. В книжках много пишут о том, как это трудно — выстрелить в человека. Особенно первый раз. Так вот, Папаша, всё врут! Это совсем не трудно, особенно в первый раз.

Я был голоден, одинок и зол на весь мир. Родители умерли, дома не было, денег не было и нормальной работы тоже не было.

Я выстрелил, как меня учили, словно я в тире стреляю по мишени. Я попал. И я обрадовался. Это ведь был успех. Теперь у меня будут деньги, и я смогу нормально поесть, купить новые башмаки и подарок своей девушке. Да, не удивляйся, у меня была девушка. Именно благодаря ей… впрочем, я забегаю вперед.

Так вот, меня хвалили, хлопали по плечу, меня заметили и взяли в банду. Все было хорошо, но ночью вдруг пришло осознание. Я убил живого человека. Такого же, как я. Из плоти и крови. Он ел, пил, хохотал над шутками, курил и напивался пьяным. Он любил женщину, и женщина любила его. А я все перечеркнул в один миг. Это было страшно.

И тогда я пошел к своей девушке. Я знал, что женщина способна любить самого отъявленного негодяя, садиста, убийцу, способна прощать и закрывать глаза. Но моя девушка была не такая. Я здорово обиделся на нее тогда, когда она не поддержала меня, не простила, когда она меня выгнала. Я благодарен ей теперь. Мне очень повезло с девушкой, хотя в то время я думал прямо противоположное.

Да, если бы она меня простила, если бы поддержала, закрыла глаза, не знаю, кем бы я стал.

Нет, я не перестал убивать. Но каждое убийство оставляло на душе шрам. Тогда у меня появились принципы: я не убиваю детей и женщин. Да и мужчин тоже не всех.

Ты не думай, Папаша, я вовсе не был киллером. Просто наёмником. Нанимали меня на разную работу. Иногда это была война, иногда охрана. Телохранителю тоже приходится убивать.

Но однажды я понял, что просто не могу убивать больше. Душа была вся в шрамах, того и гляди порвется в клочки. И как-раз тогда я встретил Люпена. У него тоже были принципы, один из которых — кража без убийств, мне более чем подходил.

Мы стали работать вместе, потом к нам присоединился Гоэмон. Чего только за это время не было! Где мы только не побывали, из каких только передряг не выбирались. Не раз смотрели смерти в лицо, не раз рисковали жизнью. Вытаскивали друг друга из смертельных ловушек. А потом были дни и недели отдыха. Бывали ссоры. Мы расставались, чтобы встретиться снова. И быть вместе. Да, много всего было...

Мы стараемся держаться своих принципов, но иногда, вольно или невольно, приходится их нарушать. Иногда так складывается ситуация, а иногда есть серьезная причина.

Жизнь друга — достаточно серьезная причина, чтобы лишить кого-то жизни. Даже если этот кто-то — женщина.

— То есть, ради Люпена ты способен убить даже женщину?

— Дай покурить, Папаша! — не выдержал Дзиген. В конце концов, за свою практически исповедь он заслужил одну разнесчастную сигарету.

Зенигата протянул Дзигену сигарету, щелкнул зажигалкой. Дзиген с наслаждением затянулся. Собственный монолог утомил его. Он не любил так много говорить, не любил вспоминать, не любил анализировать. Наверное, как полицейский, которому по долгу службы тоже приходится убивать, Зенигата понимает его. А может, и нет. Как не понимает Гоэмон с его самурайским мировоззрением. И Люпен тоже не понимает, или не признается, что понимает. Кто этого хитреца разберет. Но Люпен всегда готов разделить его ношу.

— Так ради Люпена ты готов убивать, даже женщин? — повторил свой вопрос Зенигата.

— Не «ради», а «за», — поправил Дзиген, но Зенигата явно не уловил разницы.

Дзиген усмехнулся. Сигарета примирила его с жизнью. Говорить больше не хотелось, да и не о чем. Скорей бы уж Люпен его отсюда вытащил.

Люпен, человек, за которого он убьет любого. Ну, почти любого.

Примечания:

Не подумайте, что я считаю читателей тупыми, просто хочу немного пояснить, в том числе и для самой себя. Потому что я сама не очень поняла, в чем у Дзигена различие между «ради» и «за». (Да, я тот самый шизофреник, у которого персонаж подчас живёт своей жизнью).

«Ради» в понимание моего Дзигена сродни прихоти. Т.е. если Люпен указал бы на какого-то человека — убей его для меня, ради меня. На такое Дзиген не согласится, да и Люпен такого не потребует.

А «за» — чтобы защитить или отомстить в случае чего. Постоять за Люпена.

Просто такая сильная любовь...

Группа «Звери»

...И я люблю вас. Каждого по-разному, но одинаково сильно...

Gorenika «Размышления Люпена о любви , семье и дружбе»

Люпен нарушил свое правило и тут же был наказан.

От случайных любовниц он всегда уходил под утро. Как бы ни была желанна девушка накануне, после проведенной вместе ночи она теряла свою привлекательность. Была изведана, покорена и ничем не отличалась от других девушек. Люпен не хотел прощаний, разговоров или продолжения отношений. И он терпеть не мог просыпаться по утрам в чужой постели рядом с чужой женщиной.

Фудзико была той единственной, с которой он рад бы был просыпаться каждое утро.

Но сегодня он не проснулся вовремя и был разбужен прикосновением чужих пальцев к груди.

— Сколько у тебя шрамов, — пробормотала девушка. — А этот вообще что-то!

Она вела пальцем по тонкой белой линии, пересекающей его грудь.

Люпен застыл, с трудом сдерживая дрожь отвращения. Никто, никто не смел прикасаться к этому шраму! Это было очень личное, интимное.

Но Люпен понимал, что девушка не виновата, он сам сглупил, не ушел вовремя и вот расплата.

— Мне пора, — Люпен вывернулся из рук девушки и первым делом надел майку.

— Ты что, обиделся? — девушка почувствовала перемену в настроении любовника. — Я ничего не имею против шрамов. Говорят, шрамы украшают мужчину.

— Мне действительно пора, — Люпен изобразил ласковую улыбку. Он поспешно натягивал штаны, надеясь, что девушка не начнет выспрашивать про шрам. Он, конечно, найдет, что соврать, но все равно — это вторжение в его, личное.

Торопливо попрощавшись, мазнув губами по губам и пообещав быть на связи, Люпен выскочил из квартиры.

Шнурки завязал уже на улице. Он был зол на самого себя и никак не мог успокоиться.

Люпен торопился в убежище и пробирался сквозь толпу таких же спешащих людей. Не проспи он, и, как обычно, брел бы по безлюдным улицам, мечтая, раздумывая, вспоминая, смакуя прошедшую ночь и предвкушая обязательное утреннее удовольствие — чашку свежесваренного Дзигеном кофе. Но теперь люди бесцеремонно толкали его, задевали руками, нагло вторгаясь в личное пространство.

Входя в их временное жилище, Люпен постарался ничем не выдать своего странного состояния. Беззаботную улыбку он нацепил еще перед дверью, отсалютовал напарнику и плюхнулся на диван.

— Загулял ты, брат, — поприветствовал его Дзиген. Он прекрасно знал о правилах Люпена и был слегка удивлен.

— Уж больно девчонка сладкая попалась, — отшутился Люпен.

— Ага, то-то ты такой кислый, — усмехнулся Дзиген, которого не обманула улыбка Люпена. — Кофе, кстати, остыл уже. Я тебе разогрею.

Настроение Люпена совсем испортилось. Он любил свежесваренный кофе от баристы Дзигена.

Но он проспал и кофе. Впрочем, разогретый кофе тоже был неплох.

Люпен сидел, обхватив кружку руками, и вспоминал.

* * *

Они лежали в постели с Фудзико, и она разглядывала его новый шрам.

Потрогала его пальцем и почувствовала, как напрягся Люпен.

— Больно? — спросила Фудзико.

— Нет, все давно зажило, — ответил Люпен.

— Ты уже простил его? — Фудзико говорила про Гоэмона.

— Нет, — ответил Люпен.

Фудзико оторвала взгляд от шрама и уставилась на Люпена.

— Ты до сих пор не простил?! Но как…

Люпен уселся в кровати и, глядя на удивленную Фудзико, тихонько рассмеялся.

— Ты не поняла. Просто нечего прощать. Ничего ужасного Гоэмон не сделал. Ты же видела наш поединок.

— Видела, — Фудзико уселась рядом с Люпеном. — Все по-настоящему было.

— Конечно, по-настоящему! — подтвердил Люпен. — Как же еще! У нас с Гоэмоном всегда все по-настоящему.

— Ами думала, что вы поубиваете друг друга.

— Но ты-то — нет! Да, я стрелял в Гоэмона, но если бы он не отбил мои пули (а такого просто быть не могло), они бы лишь поцарапали его. И он не собирался меня убивать.

— Но чуть не убил! Не понимаю, почему вы еще вместе.

— Как же иначе, нас ведь обручил Зантецукен, — Люпен коснулся шрама.

— Что за глупые шутки, — Фудзико нахмурилась.

— Это вовсе не шутка. Мы связаны, отныне и навсегда, связаны этим шрамом. Ну, то есть мы всегда были связаны. Но теперь все обозначено и скреплено Зантецукеном. Не разделить, не разорвать. Между мной и Гоэмоном все решено.

— Значит, ты отказался от титула лучшего воина?

— Я никогда им и не был. Я вор, а не воин. Воин у нас Гоэмон, и он определенно лучший.

— Я думала, что он просто разрежет на тебе одежду. Он часто так делает, даже не задевая кожу. Этого было вполне достаточно, чтобы выиграть в поединке. Никак не ожидала такого.

— Я тоже не ожидал, да и сам Гоэмон не ожидал. Так уж вышло.

— Но почему?

— Просто такая сильная любовь.

Фудзико смотрела на Люпена, широко распахнув глаза. Она ждала, что он скажет что-то еще, но тот вдруг извернулся, опрокинул ее на кровать и начал целовать.

Фудзико отбивалась:

— Люпен, Люпен, да погоди ты! Что ты сказал? Такая сильная любовь?

— Ага, — Люпен плотоядно ухмыльнулся и вновь попытался ее поцеловать.

— Эй, подожди! Хочешь сказать, Гоэмон так сильно тебя любит, что чуть не убил? Бред! А ты? Ты так же сильно любишь Гоэмона?

— Сильно! И я никого не люблю так, как Гоэмона.

— Вот это да! А как же Дзиген?

— Я никого не люблю так, как Дзигена.

— А что со мной?

— Я никого не люблю так, как тебя!

— Люпен! — Фудзико вырвалась из объятий вора. — Ты одно и то же про всех говоришь! Не шути и не ври!

— Я никогда не был так серьезен, — Люпен смотрел на Фудзико с нежностью и улыбался. — Ключевое слово здесь — «так».

Фудзико нахмурилась, ей не хотелось разгадывать загадки. Она провела пальцем по шраму на груди Люпена и коварно усмехнулась:

— Вот возьму и уведу у тебя Гоэмона! Думаешь, не сумею?

— Сумеешь, — кивнул Люпен. — Но потом он все равно вернется ко мне.

Фудзико закусила губу. Так оно всегда и было. Сколько бы она ни уводила Гоэмона, он рано или поздно возвращался к Люпену. Наверное, он тоже никого не любил так, как Люпена, чтобы это ни значило.

* * *

Люпен допил кофе и улыбнулся, вспоминая, как Фудзико снова и снова трогала его шрам, утверждая свои права. Ну да, ей позволялось все то, что не позволялось другим. Обманывать его, предавать, просыпаться утром на его плече и требовать кофе в постель, залезать в душу, бередить его раны и даже время от времени уводить от него Гоэмона. Что ж тут поделаешь. Просто такая сильная любовь.

Они сидели в ресторане и Люпен расхваливал принесенные им прошутто-ди-Парма, сыр пармезан и бордовое вино Ламбруско Маэстри.

Люпен любил итальянскую кухню и разбирался в ней. Люпен был настоящим гурманом и от напарника требовал соответствия. Дзиген старался соответствовать, хотя его вполне устроила бы пицца. Еще проще — сжевать в баре сэндвич и запить пивом. Но он сидел вместе с Люпеном в ресторане и ковырялся сверкающей вилкой в прозрачных лепестках ветчины. А Люпен держал за тонкую ножку бокал с вином и вдохновенно рассказывал об особых пармских свиньях и виноградниках. Дзиген пытался убедить себя, что ему это интересно.

И вдруг Люпен слегка дотронулся носком ботинка до его ноги. Это был знак: «Внимание!». Люпен едва заметно повел глазами вправо. Дзиген так же незаметно поглядел в этом направлении. Внешне он оставался абсолютно расслабленным, но готов был как к бегству, так и к обороне. Никакой опасности он не увидел. Шумная компания из трех девушек за соседним столиком выглядела совершенно безобидно.

Дзиген перевел взгляд на Люпена. Тот сладко улыбнулся и отставив бокал, сделал вид, будто держит в ладонях на уровне груди два мячика. Дзиген снова глянул в сторону девушек. У одной из них грудь и вправду была впечатляющей, ничуть не меньше, чем у Фудзико.

Дзиген презрительно усмехнулся.

— Ничего ты не понимаешь, — надулся Люпен. — Ни в прошутто, ни в девушках.

— Да уж, — хмыкнул Дзиген. — Это же ты у нас великий знаток свиней и сисек.

Но Люпен его уже не слушал. Он подозвал официанта. Через пять минут к столу с девушками была доставлена корзина цветов и бутылка вина. Еще через пять минут Люпен покинул напарника и присоединился к веселой компании за столиком справа.

Дзиген доел свою и люпенову ветчину, расплатился по счету и отправился домой.

Через час и Люпен прибыл. Он был оживлен и радостен. Девушка не пала в его объятья с первой попытки, но телефонами они обменялись и условились о новой встрече.

Похотливо хихикая, Люпен продемонстрировал напарникам на смартфоне фото девушки. Ловкий вор умудрился сфотографировать ее практически со всех ракурсов. Профиль, фас, крупным планом грудь, эта же грудь вид сверху и сбоку, округлое бедро, туго обтянутая платьем попа, тонкие стройные ноги, и даже совершенно неприличный вид снизу, не слишком, впрочем, разборчивый.

Гоэмон покраснел, не в силах задать интересующий его вопрос. На выручку пришел Дзиген:

— Люпен, извращенец, ты что, с пола фотографировал?

— Ага, уронил вилку, полез за ней, ну и сфоткал, — Люпен явно гордился своей сообразительностью.

— А была бы у тебя сэлфи-палка, опустил бы ее вниз и — со всех сторон! Кстати, со вспышкой бы лучше было.

— Дзиген, сам ты еще тот извращенец! — Люпен смотрел на напарника с восторгом. — Я б так спалился.

— Да ладно, с твоими-то талантами, — польстил напарнику Дзиген.

Люпен еще больше воодушевился и не удержался, похвастался:

— Недели не пройдёт, как она будет моей!

— Люпен, зачем она тебе нужна, она же не натуральная, а вся сделанная?

Эта фраза Дзигена озадачила Люпена и обескуражила Гоэмона.

— Как это — сделанная? — не понял Гоэмон.

— Да так. Брови нарисованные, ресницы приклеенные. Губы, груди и попа накачаны силиконом.

— Да что плохого, если женщины хотят быть красивыми, — вступился за представительниц прекрасного пола Люпен. — Между прочим, они ведь ради нас, мужчин, стараются. Хотят нам понравиться.

— Ой, не придумывай, Люпен, они друг перед другом выпендриваются, у кого ресницы гуще и сиськи больше.

— Да даже если так, это ничего не меняет! — разволновался Люпен. — Ты посмотри, посмотри какие губы — сочные, пухлые, так и хочется их искусать.

— Да их, походу, уже искусали, — усмехнулся Дзиген. — Пчелы.

— Они вовсе не распухшие, они такие упругие, — Люпен закатил глаза и страстно продолжил. — У-у-у, представляю их восхитительную гладкость. Я проведу по ним языком, втяну в себя, сожму зубами…

— А кожа ка-а-ак лопнет! И оттуда силикон полезет. Густой, как гель. А еще говорят, он в шарики скатывается. Сожмешь ее губы зубами, а оттуда: пум, пум, пум — силиконовые шарики, как вареный горох.

— Ну, я не буду зубами сжимать, — легко отказался от своей фантазии Люпен. — Просто стану целовать ее, целовать. В губы, в нос, в скулы…

— Только в глаза не целуй, а то вдруг ресницы отвалятся.

— Ну, не буду целовать, — Люпен был сама покорность. — Я сожму руками ее грудь…

— А она силиконовая, как желе. Или заливное. Будет выскальзывать из-под твоей руки, как медуза. Ты грудь хватаешь, а она от тебя ускользает, растекается, перемещается в другое место. Или от пальцев останутся такие ямки, как на морском песке. Они будут медленно-медленно исчезать, заполняясь силиконом. А может грудь, да и попа, вообще продавятся.

— Да они упругие, как надутый шарик!

— Вот вот, надутые. Только бы не лопнули. А что, сожмешь чересчур сильно, и — бабах!

— Да невозможно такое! Не до такой уж степени надутые.

— Тогда будешь по ним пальцами скользить и скри-и-ип из-под руки!

— Да это же не резиновая женщина, Дзиген!

— У тебя, конечно, опыта по части резиновых женщин побольше моего, Люпен, но силиконовая от резиновой недалеко ушла.

— Дзиген! Ты — женоненавистник!

— А я и не скрываю, даже наоборот.

— Грудь женщины — это же подушечка-антистресс!

— Ага, вначале от женщины стресс получил, а потом ее грудь помял и успокоился, — Дзиген так чувственно проиллюстрировал пальцами это «помял», что Люпен аж облизнулся. — Хотя, это должно возбуждать, а не успокаивать. Но кого возбудит скрип или шелест силиконовых крупинок!

— Дзиген, хватит! Ты не женоненавистник, ты женопротивник!

— Я ничего не имею против женщин, Люпен.

— Ты так говоришь, что слушать противно. И женщины тебе противны. И ты хочешь, чтобы они и мне противны были.

— Вовсе я не считаю их противными.

— Нет, считаешь! Сам ты противный!

— Чего?! Что ты сказал?!

— Что слышал. Противный, — нарочито манерным голосом повторил Люпен, намекая на старую и давно уже всеми позабытую шутку. — И вообще, это не от женщин, а от тебя у меня стресс!

— О, так тебе подушечка- антистресс нужна?

— Нужна, да вот только у тебя ее нет!

— А если найду?

— Дзиген?! — Люпен вытянул шею в удивлении.

Излишнее любопытство сгубило вора — сильный удар диванной подушкой сбил его, как шар кеглю.

— Страйк! — азартно выкрикнул Дзиген и едва успел уклониться от ответного удара. А вот шляпа уклониться не сумела и была сбита с его головы.

— Держи антистресс! —. Дзиген сделал обманное движение и швырнул подушку в напарника.

— Тебе нужней! — Люпен ловко отпассовал подушку обратно.

К первой подушке присоединилась вторая и напарники перешли к ближнему бою.

— Женоненавистник! — Люпен с размаху треснул напарника по лбу подушкой.

— Бабник! — от ответного удара Дзигена Люпен почти сумел увернуться, но все же получил подушкой по затылку.

— Любитель подушечек! — пошёл в наступление Дзиген.

— Любитель жидкости! — не растерялся Люпен.

— Виски! Лучший! Антистресс!

На Люпена обрушилась целая серия ударов.

— Сиськи — лучший антистресс! — отбивался Люпен. — А еще попка! Это тоже подушечки!

Как всегда, Люпен умудрялся не только драться, но и говорить в два раза больше напарника.

Подушки с треском встретились друг с другом, из порванной обшивки полез поролон.

И тут же Люпен выпустил подушку из рук, рухнул на диван и захохотал. Тогда и Дзиген бросил свою подушку, упал рядом с напарником и тоже засмеялся.

— Как в детстве, — счастливо выдохнул Люпен. — Жаль, пуха и перьев нет. Давай, в следующий раз в постели подеремся, чтоб уж точно, как в детстве.

— В постели с Фудзико дерись, — отказался Дзиген.

— Нет, Дзиген, драться в постели можно только с мужчиной. А женщина — это же подушечка-антистресс, какие тут драки.

— Убедил, — согласился Дзиген. Нет, он вовсе не намеревался скакать с Люпеном по кровати и лупить того подушкой. Хотя, кто знает? Под водку, да под настроение...

— Кстати, Дзиген, а где наш мальчик-антистресс?

— Чего? — Дзиген удивленно уставился на Люпена.

— Я о Гоэмоне, — пояснил Люпен. — Он все время медитирует, на него только посмотришь, уже успокаиваешься. А уж если к нему на колени голову положишь — тут же заснешь.

— Ты только при нем так не говори.

— Что он меня усыпляет? Ну это же не всегда…

— Да нет, вот это вот «наш мальчик». Ему может не понравиться.

— И тогда мы с ним подеремся на подушках! — нелогично обрадовался Люпен.

— Гоэмон обычно не подушкой дерется. Но чем бы он не дрался, от тебя, по-любому, Люпен, пух и перья полетят.

Люпен представил картину и захихикал. А Дзиген попытался вспомнить, когда Гоэмон исчез из комнаты и не смог.

— Ты, Дзиген, засмущал Гоэмона своей пошлятиной, — отсмеявшись, предположил Люпен. — Вот он и сбежал.

— Да это ты пошляк! — возмутился Дзиген. — Придумал тут подушечки-антистресс.

— Да-а-а, — протянул Люпен и сжал пальцы в кулак. — Хочу эти подушечки. Слушай, Дзиген, чтобы мне подарить девушке такое, чтоб она побыстрей мне отдалась, а?

— Не знаю, может сертификат на уколы ботокса?

— Дзиге-е-ен, только не начинай опять!

А Гоэмон уединился на крыше и быстро набирал на смартфоне текст. Он только что придумал имя для героини своего нового фанфика — Макура-тян — «Подушечка». Она работает в лучшем борделе Эдо, дарит самураям успокоение и снимает стресс. Может фанфик так и назвать:

«Женщина по имени Макура?»