Место, ставшее домом (гет)

Подвал клуба был совсем другим местом без грохота игр и гомона клиентов. Мягкий свет гирлянд, развешанных по стенам, глушил резкость неона, а удобные диваны и пуфы, расставленные вокруг низкого столика, настраивали на что-то камерное, почти домашнее. Воздух пах пиццей, пластиком от новых джойстиков и легкой пылью подвального помещения.

Вадим и Альберт уже атаковали первую пиццу, Глеб, счастливый своим временным отпуском, нахваливал кусок с двойным сыром, а Лера разливала колу по стаканчикам. Гоша сел на краешек пуфа, все еще немного не веря, что это реальность, а не продолжение его самых сладких фантазий.

— Так, народ, — начал Альберт, откладывая кусок и вытирая руки салфеткой. — Чтобы новобранец не скучал и мы все получше узнали друг друга, предлагаю классику: «Две правды, одна ложь». Правила знаете. Гош, суть в том, чтобы сказать три факта о себе — два правдивых, один выдуманный. Остальные угадывают, где ложь. Начнем с тебя, раз ты новенький. Заодно и проверим, насколько ты хитрый.

Гоша почувствовал, как все взгляды обратились на него. Он растерялся. Что он мог рассказать такого интересного? Он же просто Гоша. Обычный подросток с проблемами дома.

— Ладно. Факт первый: я три года катался на скейте, пока не сломал его и не забросил. Факт второй: я живу в одной квартире с четырьмя приемными детьми: тремя братьями и сестрой. Факт третий: в восьмом классе я покрасил волосы в синий, и мама чуть не убила меня.

Воцарилось задумчивое молчание. Все факты звучали абсурдно, но правдоподобно.

— Скейт… возможно, — начал Альберт. — Выглядишь как тот тип, кто мог бы.

— Синие волосы в восьмом классе — классика бунта, — поддержал Глеб.

— Но четверо приемных… — Вадим почесал подбородок. — Это слишком. Я голосую за то, что это ложь. Ты бы с ума сошел в такой толпе.

Все закивали, кроме Леры. Она внимательно смотрела на Гошу, будто читала что-то между строк.

— А я думаю, ложь — это про волосы, — тихо сказала она.

— Да ладно, Лер! — засмеялся Вадим. — Посмотри на него! Типичный потенциальный скейтер и бунтарь. А четверо детей в доме — это слишком даже для сериала.

Под общий хохот и подначки девушка сдалась, махнув рукой.

— Ладно, ладно, я за компанию. Ну, выкладывай.

Гоша не мог сдержать улыбки.

— Лера была права. Я никогда не красил волосы. А скейт был, и… дети — тоже.

Раздался дружный стон. Вадим схватился за голову. Лера же вскочила с места и, ткнув пальцем в сторону остальных, торжествующе крикнула:

— Я же говорила, блять! Я видела его лицо, когда он про волосы сказал! Он смущается не так!

Она поймала взгляд Гоши, и в ее глазах вспыхнуло что-то теплое и понимающее.

— Теперь я, — решительно сказала она, — Факт первый: в четырнадцать лет я написала фанфик по «Гарри Поттеру» на сто пятьдесят страниц. Факт второй: я до сих пор люблю ранние песни Джастина Бибера и включаю их, когда мою полы. Факт третий: я никогда в жизни себе ничего никогда не ломала.

Началось бурное обсуждение. Вадим клялся, что первый факт — ложь, потому что «это слишком даже для тебя». Альберт предположил, что она врет про Бибера. Гоша, краснея, готов был поверить во все. Оказалось, правы были все и никто: фанфик и помешательство на юном Джастине оказались чистой правдой, а вот про переломы Лера соврала — в тринадцать, перелезая через соседский забор на даче, она сломала руку.

— Окей. Разоблачайте, — начал Вадим, — Раз: я смотрю «Сумерки» и мне пиздец как нравится. Два: я дико боюсь собак. Три: у меня есть тату дракона на всю спину.

Возникли сомнения. «Сумерки» для такого крутого парня казались невероятными. Но Вадим, не дожидаясь вердикта, встал, задрал худи и футболку одним движением, повернувшись к ним спиной.

Гоша замер. Это была не просто татуировка. Это была почти картина. От лопаток и до самой поясницы расстилался чешуйчатый, извивающийся дракон, парящий в облаках. Мышцы спины парня, крепкие и рельефные, играли под кожей, делая дракона почти живым, когда Вадим двигал плечами.

— Вот вам и «Сумерки», — усмехнулся он, поправляя одежду. — Кстати, да, я их обожаю. А вот собак не боюсь. У нас на даче алабай был — добрейшая душа. Так что ложь — второй факт.

Игра закрутилась. Альберт огорошил всех, признавшись, что родился в Польше и жил там до девяти лет («отсюда и эта дикая любовь к «Ведьмаку», ребята») и что в школе отпахал пять лет в КВНе. Ложью оказался немецкий — он его не знал вовсе. Глеб, покраснев, признался в юношеской влюбленности в аспирантку и в том, что ему однажды признался в чувствах знакомый парень («это было очень неловко, но я вежливо отказал»). А вот стихи он не писал — это была ложь для красного словца.

После этого открытия разговор потек сам собой, смеясь над абсурдностью фактов и находя неожиданные связи. Вскоре Вадим потянулся за пачкой сигарет и кивнул Лере:

— Пойдем, начальник, проветримся.

Она поднялась, и они вдвоем поднялись по лестнице, оставив в подвале теплую, сытую тишину. Глеб, посмотрев на часы, вздохнул:

— Мои пятнадцать минут волшебства истекли. Возвращаюсь на свой аскетичный пост. Не шумите тут.

Он ушел, и в подвале остались только Гоша и Альберт. Альберт доедал последний кусок пиццы, наблюдая за Гошей взглядом, в котором читалась спокойная, аналитическая внимательность. Он откинулся на подушки, смотря, как Гоша бессознательно пялится на лестницу, куда ушла Лера.

— Хорошо сегодня поработал, — негромко сказал Альберт, прерывая тишину. — Лера довольна. Это много значит.

— Стараюсь, — просто ответил Гоша, не понимая, к чему это.

Альберт помолчал, потом, не меняя интонации, добавил:

— И не пялься на нее так, а то глаза на лоб вылезут. Это непрофессионально.

Воздух из Гоши как будто выбили. Он замер, чувствуя, как кровь отливает от лица, а потом приливает обратно, обжигая щеки.

— Я… я не… — начал он запинаться, панически соображая, как выкрутиться.

— Спокойно, — Альберт поднял руку, останавливая его. Легкая усмешка тронула уголки его губ. — Я не собираюсь устраивать допрос с пристрастием. Просто заметил.

Гоша сглотнул. Страх был острым и липким. Если Альберт заметил, заметят и другие. Донесут Лере. Все испортят.

— Альберт, пожалуйста, — тихо, почти умоляюще, выдохнул он. — Никому. Даже Вадиму. Я… я не хочу, чтобы стало неловко. Она же…

— Она не дура, — спокойно закончил за него Альберт. Его взгляд стал чуть мягче, как у старшего брата. — И, вероятно, уже давно все поняла. Поверь мне. Вопрос не в том, заметила ли она. Вопрос в том, что она с этим делает. А пока — делает вид, что не замечает. И это, на самом деле, самый оптимальный вариант для всех.

Слова Альберта повисли в воздухе, сложные и облегчающие одновременно. Гоша сидел, переваривая их. Не было осуждения, не было насмешки. Было лишь констатация факта и… странная поддержка. Он не один со своей тайной. Как минимум один человек знает. И, кажется, не собирается его предавать.

Сверху послышались шаги и голоса — Лера и Вадим возвращались. Альберт быстро собрал пустые коробки от пиццы и встал.

— Расслабься, Гош, — сказал он напоследок, уже обычным, рабочим тоном. — Ничего страшного не происходит. Просто жизнь. Иди домой, выспись. Завтра снова смена.

Альберт поднялся по лестнице, оставив Гошу одного в уютном полумраке подвала. Гирлянды мерцали, отражаясь в его глазах. Страх понемногу отступал, сменяясь странным спокойствием. Его раскусили, но мир не рухнул. Его приняли. Со всеми его дурацкими чувствами, с этой подростковой неуверенностью.

Он слышал сверху смутный гул голосов — Лера и Вадим вернулись, что-то смеялись с Глебом и Альбертом. Это были звуки его нового дома. И пусть в этом доме у него теперь была неловкая, трепетная тайна. Но, кажется, здесь даже тайны были в безопасности.

Лера спустилась в подвал, пахнущая ночным холодом и вишневым дымом, Гоша смог встретиться с ней взглядом. Уже без паники. С новым, трепетным пониманием. Да, может быть, она уже знает. Но она пока здесь. Улыбается ему, спрашивает, не замерз ли он. И в этой обыденности была целая куча невысказанных возможностей. Пугающих и невероятно манящих.

— Так, коллеги, у нас уже половина десятого. Объявляю расход, — сказала она.

Ребята засобирались. Все желали Глебу удачно отсидеть смену, хороших чеков и спокойной публики. Гоша присоединился, пожелав ему не уснуть, а если и уснуть, то хотя юы выспаться. Обреченный работать всю ночь парень бросался добрыми обзывательствами, шутливо брюзжа слюной от зависти. Клуб стих.

Гоша собрался и вышел. Улица встретила свежестью и тишиной, контрастирующей с гудящим уютом клуба. Вадим почти автоматически достал сигарету, прикурил. Альбер и Лера оживленно обсуждали новости разработчиков по грядущим обновлениям в играх.

— Вроде в четверг новый патч выйдет, — устало заговорила она, — Нужно будет выделить пару часов на то, чтобы обновить все железо, а потом еще день на то, чтобы люди привыкли. Начнется, блин: «А-а-а... Э-э-э... У меня игра обновляется. Давайте бонусный час за ожидание».

— Я предложил бы обновлять ночью, как всегда, — парень потер переносицу, — Только вот с сервером бы разобраться, а то в прошлый раз полклуба без интернета сидело.

Гоша стоял чуть в стороне, прислонившись к стене. Он не вникал в технические детали, ему просто нравилось слушать. Слушать их взрослые, профессиональные споры, их шутки, чувствовать себя частью этого круга. Ему нравилось смотреть, как Лера передразнивает клиентов, как, даже будучи уставшей, она сохраняет способность шутить и параллельно говорить о чем-то важном. Когда Вадим, докурив, швырнул окурок в урну и потянул за собой Альберта, настал момент прощания:

— Ладно, нам в сторону метро. Вы там не задерживайтесь, завтра все-таки у кого-то смена.

— Не учи ученого, — отмахнулась Лера, но улыбнулась.

Парни подошли к Гоше попрощаться. Вадим привычным движением, весомо и дружески, хлопнул его по плечу — такой удар, от которого можно было качнуться, но который лишь подчеркивал принятие новенького.

— Давай, малой. Ждем новостей с завтрашней смены.

— Постараюсь.

Альберт едва заметно подмигнул. И Гоша в ответ кивнул — коротко, твердо. Сообщение было получено и подтверждено: «Молчу. Договорились». Парни растворились в темноте, и на пустынном крыльце остались только они вдвоем: Гоша и Лера. Ночь была тихой, и вдруг это уединение казалось оглушительно громким.

— Ну что, дружочек, — нарушила тишину Лера, засунув руки в карманы куртки. — Пойдем. Я с тобой пройдусь. А то мало ли.

Гоша фыркнул. Подтекст с провожанием уколол его где-то внутри, напомнив о разнице в возрасте, о ее роли старшей.

— В смысле «мало ли»? — парировал он, стараясь, чтобы голос звучал необидно-шутливым. — Мне что, десять лет? Я сам тебя провести. Ночь, темнота, все такое.

Лера закатила глаза, но уголки ее губ дрогнули.

— Спасибо за заботу, рыцарь, — усмехнулась она, — Но у меня есть перцовка и шокер.

Он знал, что она не блефует. И от этого ее уверенность казалась ему еще привлекательнее. Но сдаваться он не собирался.

— И что теперь?

Они стояли друг напротив друга, и между ними висела эта шутливая битва, за которой пряталось что-то другое. Что-то теплое и незнакомое. Гоша понимал, что проиграет — она упрямее и у нее железные аргументы в виде средств самообороны. Но он не мог просто сдаться. Лера смерила его долгим, изучающим взглядом. В свете фонаря ее лицо казалось особенно выразительным — усталым, озорным и немного смущенным одновременно. Она поняла, что он не отступит.

— Ладно, — неожиданно смягчилась она. — Но только до перекрестка. А потом — оба по домам.

Они пошли по пустынной улице, их шаги отдавались в тишине. Спор был исчерпан, но напряжение — то приятное, электризующее — не исчезло. Оно шло рядом, между ними, как невидимая нить. И Гоша понимал, что даже эта сыгранная вничью дурацкая перепалка сделала его вечер еще более вайбовым.

Они шли по засыпающим дворам, где в окнах горел лишь редкий, сонный свет. Асфальт блестел под редкими фонарями, отражая их удлиненные тени. Разговаривали ни о чем — о клиентах сегодня, о вкусной пицце о Гошиной учебе. «Не вздумай забить на школу, а то уволю», — шутила Лера, но в шутке была капля серьезности). Их голоса звучали тихо, растворяясь в ночной прохладе.

С каждым шагом к условному перекрестку разговор становился все тише, а паузы — длиннее. Болтовня иссякла, потому что все неважное было уже сказано, а важное висело в воздухе, неоформленное и тяжелое.

И вот он, перекресток. Дорога налево вела к ее дому, направо — к его. Они остановились как по команде. Фонарь через дорогу мигнул, окутывая их в трепещущий полумрак. Тишина стала густой, почти осязаемой.

Лера первой пошевелилась, сняв рюкзак и начиная копаться в нем.

— Ладно... — ее голос прозвучал чуть хрипло. Она достала наушники, не глядя на него. — Напишешь, когда дойдешь? Чтобы я знала, что все ок.

— Ага, — выдавил Гоша. Его язык вдруг стал ватным. Он смотрел, как она наматывает провода на пальцы, и понимал, что сейчас она развернется и уйдет. И этот вечер, такой идеальный, закончится вот этим нелепым, пустым «ага».

Она закончила с наушниками, закинула рюкзак на плечо и... замерла. Не поворачивалась. Смотрела куда-то мимо него, на темный торец дома. В ее позе была какая-то нерешительность, несвойственная ей.

— Ну... — начала она снова и оборвала.

И тогда, словно спохватившись, она сделала резкое, порывистое движение. Шагнула вперед и обняла его. Быстро, крепко, по-дружески. Он успел почувствовал запах ее духов и вишневого дыма, ощутить холодную ткань ее куртки и тепло тела под ней. Сердце Гоши грохнуло где-то в ушах. Объятие длилось всего секунду. Она отстранилась, но не отошла. Они стояли совсем близко, лицом к лицу, в этом пузыре тишины и мерцающего света. Гоша не думал. Он просто смотрел. На ее лицо, на тени от ресниц, на маленькую серебряную накрутку над ее губой. Его взгляд непроизвольно скользнул вниз, к ее губам, и задержался там. Мысль о том, какими они могут быть на ощупь, пронеслась обжигающей молнией.

Она заметила этот взгляд. Ее глаза, широко открытые секунду назад, чуть прищурились. Не в гневе, а с какой-то сложной, мгновенной смесью понимания, смущения и... неуверенности? Прежде чем Гоша успел что-то сообразить, рука Леры мелькнула в воздухе. Холодный кончик ее пальца легонько, почти невесомо, щелкнул его по носу.

— Иди уже — сказала она, и в голосе снова появились знакомые, озорные нотки, но в них была легкая дрожь.

Она отступила на шаг, окончательно разрывая эту неловкую, затянувшуюся близость. На лице снова была улыбка, но теперь она казалась немного натянутой, будто броней.

— Все, давай. Жду сообщения.

И, не дожидаясь ответа, она развернулась и быстрым шагом пошла по своей дороге, на ходу натягивая наушники. Через мгновение ее силуэт растворился в темноте переулка.

Гоша стоял как вкопанный. Нос, где она дотронулась, горел. Но горело не от боли, а от осознания. Осознания того, что она увидела. Увидела его взгляд, его немой вопрос. И ответила на него — не словом, а этим легким, отстраняющим жестом. Шуткой, которая была больше, чем шутка.

Он медленно повернулся и побрел к себе домой. В голове гудело. Он не чувствовал ни разочарования, ни обиды. Была лишь ясность, горькая и острая. Между ними была не только разница в возрасте. Была стена. И сегодня вечером он впервые уперся в нее лбом. И она не сдвинулась. Она лишь мягко, но недвусмысленно оттолкнула его назад.

Уже поднимаясь по лестнице в квартиру, Гоша достал телефон и, почти не глядя, набрал сообщение в уже пустую ночную улицу: «Все норм, я дошел.»

Ответ пришел почти мгновенно: «Супер, я тоже»

И все. Стена осталась на месте. Но Гоша, глядя на это сообщение, понимал одну вещь. Даже стоя по разные стороны стены, они все равно были своими. И, может быть, пока этого было достаточно.