Испытание (гет)

— Сбега́ешь?

Вопрос мужа застал Римму, когда она уже застегнула халат.

— Я хотела с Ниной поговорить, только что слышала в коридоре их с Валерой голоса.

— А который час?

— Полдевятого... Я бы потом вернулась.

— Очень на это надеюсь.

Смотреть Володе в глаза после происшедшего накануне было тяжело, а не смотреть нельзя. Последний раз Римма занималась рукоприкладством ещё в школе — в девятом классе отвесила оплеуху однокласснику за мерзкое скабрезное замечание в адрес своей соседки по парте. Тогда её никто особо не ругал, но всё равно остался очень неприятный осадок. Как она вчера смогла поднять руку на человека, которого горячо и сильно любила и уважала, как мало кого на свете, было уму непостижимо.

Володя молча похлопал по постели около себя. Римма подошла и села — на расстоянии, а потом не выдержала и со стоном уткнулась лицом в одеяло у его бока.

— Это что ещё такое? — спросил он почти испуганно.

— Прости меня, пожалуйста! — еле выговорила она.

— Ясно. Отходняк после вчерашнего, — На затылок ей легла тёплая ладонь. — Давай, поднимайся, моя хорошая.

Володя помог ей сесть и согнул ноги в коленях, чтобы она могла к ним прислониться.

— Прости меня, — повторила Римма.

— Уже, — отозвался он. — Но не могу не сказать, что я категорически против любых форм домашнего насилия.

— Так я тоже... — пробормотала она. — Я не хотела.

— А вот обманывать нехорошо, — сказал он серьёзно и даже назидательно, но в глазах никакого укора не было. — Вчера ты очень даже хотела выбить из меня морок. И выбила.

— Так всё равно нельзя. Я больше никогда...

— Верю. Вчера я зарёкся, сегодня — ты. Всё.

— Мне показалось, ты отстраняешься. Я запаниковала...

— Куда?

— Что "куда"?

— Куда мне отстраняться, лапушка? Мне без тебя жизнь не в жизнь. Так что если б ты мне вчера просто сказала то, что сказала, то, скорее всего, и так подействовало бы, без леща. Иди ко мне...

Римма немедленно подалась вперёд, прилегла Володе на грудь, окунувшись в волну исходившего от него золотистого тепла, прикрыла глаза от удовольствия. И тут же потянулась душой к нему, делясь тем, что чувствует, мысленно коснулась ушибленной щеки, поймала ритм дыхания. Чем отплатить за это удивительное чувство родства и единения? Как быть уверенной, что отдаёшь не меньше, чем получаешь?

— Ты там колдуешь, что ли? — спросил он чуть погодя.

— Пытаюсь, — призналась она. — А что ты почувствовал?

— Э-эм.. Будто сначала по шерсти погладили, а потом за ухом почесали.

Она прыснула от этого "кошачьего" сравнения и потёрлась о него щекой. Потом вздохнула и села.

— Володечка, я всё-таки пойду, попробую поговорить с Ниной, пока она спать не легла после бессоной ночи.

— Иди, конечно.

Едва за Риммой закрылась дверь, Сальников сел. Испытанное только что было трудноописуемо, так что только и оставалось отшутиться. "За душу взяла" и "любовью омыла", так можно было бы, наверное, сказать, и за такое получилось бы всё простить, даже если бы было что прощать. И отпускать жену после этого совершенно не хотелось, но она рвалась заняться делом, и он не собирался мешать ей или отставать от неё.

С мороком пора было заканчивать. Благодаря Нине с Платоном здесь и самым старшим Штольманам там, Мартуся больше не балансировала на грани, не выглядела испуганной и отчаявшейся. Но вся её внутренняя жизнь, как и жизнь всей семьи, по-прежнему была сосредоточена вокруг исковерканного мира, явленного девушке в кошмарах. В этом мире семью потрясла трагедия, похоже, ещё и не одна, а в стране разразилась непонятная катастрофа, последствия которой, мягко говоря, поражали воображение. И если беду от семьи, похоже, как-то получилось или получится отвести, ещё и научившись на несовершённых ошибках, что само по себе дорогого стоило, то насчёт страны Сальников вовсе не был так уверен. Происшедшее там казалось слишком глобальным, чтобы хоть как-то зависеть от их личного выбора.

Нину Римма застала на кухне — за столом и с большой чашкой чая в руках. А ещё перед ней на тарелке лежала половинка граната с россыпью гранатовых зёрнышек.

— Нина, извини, но я должна тебя спросить. Как вы с Валерой... обходитесь?

Ответ прозвучал, когда Римма уже почти перестала на него надеяться:

— Ищешь выход? Понимаю... Хорошо, я расскажу, как раз пока Валерка с Клавдией Степановной поехали за печёнкой. Это не то чтобы секрет, просто очень личное.

— А зачем печёнка? И гранат? Тебе нездоровится?

— Пока всё в норме. Я даже спала сегодня большую часть ночи прямо с ребятами в комнате. Они уже со многим сами справляются, молодцы. Но есть ощущение, что нам всем ещё предстоит что-то серьёзное, поэтому... пусть сил лучше будет больше, чем меньше.

— Мне тоже кажется, что передышка заканчивается, — кивнула Римма, — поэтому и хотелось бы кое с чем разобраться именно сейчас. Ты говорила, что сама замкнула свой дар на Валеру, ещё не понимая, что делаешь, потому что ему была нужна помощь.

— Да, именно так. Мы даже не знаем, когда именно это произошло. Но все мои первые воспоминания — лет до пяти — о нём, это даже как-то несправедливо, потому что у меня замечательные родители. Наш отец до сих пор винит себя, что не забрал с собой Валерку сразу после войны, когда вернулся домой в Вологду и обнаружил, что его жена не скрываясь живёт с главрачом хирургического эвакогоспиталя и даже уже беременна от него. Это стало для него серьёзным потрясением и уезжал он, сам не зная куда, просто сел в первый попавшийся поезд на восток. Взять с собой в неизвестность девятилетнего мальчишку ему и в голову не пришло, но как же жаль, что он этого не сделал!

Проехав двое суток, он вышел на станции за кипятком, повстречал двух своих однополчан родом из Спасска-Дальнего, и они за четверть часа уговорили его присоединиться к ним. Это было как раз такое решение, кардинальным образом изменившее папину жизнь, развилка. Так он оказался на Дальнем Востоке.

Валерка же на долгих четыре года остался со своей матерью, которой был совершенно не нужен и даже мешал, и это чуть не стоило ему души. Сначала он ещё любил её, потом научился ненавидеть, чудом выстоял в противостоянии с ней и наконец сбежал, поняв, как далеко всё это может зайти. От побоев шрамов у него на теле осталось больше, чем у прошедшего всю войну отца. Добраться в Спасск-Дальний Валерке в конце концов помог отчим, огромное ему за это спасибо.

Я помню, каким Валерка к нам попал, хотя это невероятно, потому что мне тогда было одиннадцать месяцев. Голова и сердце у него были как будто окутаны облаком — тусклым и серым, из-под которого с трудом пробивался свет. Как же мне захотелось разогнать это облако! Это было моим самым первым осознанным желанием.

Для Валеры же моя мама и я стали полной неожиданностью, ещё и поэтому он далеко не сразу поверил в то, что теперь дома и всё будет хорошо. Ему вообще пришлось заново учиться любить и верить. Со мной ему тогда было проще всего, ведь я никак не могла его обманывать, потому что ещё и говорить не умела. Просто любила, липла так, что не оторвёшь, с рук не слезала. И он мне ответил, да, иначе ничего бы не получилось.

Позже случалось, конечно, всякое разное, особенно когда на Валерку стали заглядываться девушки, а он — на них. Наревелась я в детстве, намучилась, прежде чем полностью осознала и приняла, что он никогда не будет только моим. Но нам всё равно оказалось намного проще разобраться между собой, чем со всем остальным.

Я тебе уже говорила, что мой дед умер и пришёл ко мне, когда мне было одиннадцать лет. Валера тогда жил во Владивостоке, учился на четвёртом курсе Дальрыбвтуза⁽¹⁾, подрабатывал в порту, чтобы иметь возможность снимать отдельную комнату, и был уже два года женат на своей Маринке. О ней мой отец говорил только, что красивая, мама молчала, а я... старалась не плакать. Марина такое отношение чувствовала и её это вполне устраивало, потому что давало возможность не ездить к нам в Спасск-Дальний. Валера в тот период тоже приезжал редко, и от этого всем было очень тяжело.

Первый приступ шаманской болезни у меня случился через день после того, как пришло известие о смерти деда, так что моя мама сразу догадалась, что со мной происходит, испугалась и послала отца за Валерой. Марина не хотела его отпускать, отказывалась понимать, чем он может помочь, но он, конечно, не стал её слушать. Когда он приехал, мама попыталась объяснить ему про путь шамана, инициацию и принятие духа-наставника. Думаю, он ей тогда не поверил, он до сих пор относится ко всем нашим "дальневосточным сказкам и легендам" с известным скепсисом. Но я металась в горячке и выла, что не хочу в Кровавую реку, поэтому он никак не мог меня оставить. В те недели и месяцы он сделал для меня то же, что я для него в самом начале — просто заслонил от беды одним своим присутствием: рядом с Валерой я не путала реальность и видения, видела и слышала деда и иных духов, но не боялась их, приняла их наставничество, не утратив способности к сопротивлению и сохранив личность. По сути, брат провёл меня за руку через всю шаманскую болезнь, толком не понимая, что происходит. Впрочем, понимать не обязательно, главное, не жалеть сил и всей душой хотеть помочь.

Марина тогда приезжала за ним, требовала вернуться. Кричала, что если он не сделает этого сейчас, то потеряет её навсегда, что его уже уволили с работы и собираются отчислить из института за непосещаемость, что ей нечем платить за комнату... Валера сказал, что о возвращении сейчас не может быть и речи, потому что стоит вопрос жизни и смерти, а моя мама молча вынесла ей все отложенные на чёрный день деньги. Деньги Марина взяла, а Валере сказала, что у него больше нет жены. Он ответил: "Значит, нет..." Я всё это помню как сейчас, хотя лежала в жару в соседней комнате. Отцу тогда пришлось снова ехать во Владивосток, чтобы оформить Валере академотпуск в связи с болезнью близкого родственника. В институте мой брат смог восстановиться только через год.

Ты спросила, как мы с Валерой обходимся, имея в виду, конечно, не только взаимодействие с даром, но и личную жизнь. Нам, действительно, во многих отношениях сложнее, чем если бы мы были мужем и женой, но в то же время нам повезло, даже два раза — сначала с Артёмом, а потом с Люсей. Артём стал Валеркиным другом намного раньше, чем моим мужем. Они вместе служили в армии, потом вернулись по домам — Тёма родом из Петропавловска-Камчатского — и, не сговариваясь, поступили в разные филиалы Дальрыбвтуза. Переписывались, но вяло, мужчины не особо это умеют, потом почти потерялись и неожиданно встретились к обоюдной радости в первом рейсе на плавзаводе. К тому моменту, когда я закончила школу, поступила в медицинский институт во Владивостоке и познакомилась с Артёмом, они уже четыре года ходили в море вместе и были не разлей вода. Всё время, пока я училась, мы с ним присматривались друг к другу, а ухаживать за мной он начал уже, когда я после медицинского на их плавзавод устроилась. Артём весёлый, шумный и добрый, но с женским полом робкий, так что я далеко не сразу поняла, что вообще происходит. А вот Валерка понял, он же повадки друга знал. Ну и вывалил ему без подготовки историю про моё шаманство и свою роль Хранителя — так, как он её понимал. Тёма сначала рассердился, решил, что Валера ему голову морочит, потому что боится доверить сестру или вообще ревнует, так что они чуть не поссорились. Но ухаживать за мной Тёма не перестал, упёрся, даже наоборот, всё стало как-то... однозначнее, и я, наконец, увидела нас парой. Так что когда он напрямую спросил меня, есть ли правда в Валерином рассказе, я всё подтвердила и даже показала ему кое-что, шокировала его, бедного. Но не отпугнула, на следующий день он продолжил ухаживать за мной, будто ничего не произошло. После рейса приехал к нам в Спасск-Дальний — знакомиться с родителями и просить моей руки. Через год у нас уже старшая дочка родилась.

Тёма никогда не говорил, но я думаю, что поначалу он надеялся со временем принять у Валеры его роль Хранителя. Из этого ничего не вышло, и я не имею представления, возможно ли это вообще при живом Хранителе. Но он знает, что я очень его люблю и страшно благодарна ему за то, что всё получилось, что нет и никогда не было между нами и Валерой ядовитой и разрушительной ревности. При этом мне ясно, что Тёме станет спокойнее, когда и мой брат тоже устроит свою личную жизнь, тем более, что в последнее время у нас у всех появилась надежда на это.

Люся Родницкая и её сыновья — это такой огромный подарок судьбы, четвёртая недостающая вершина квадрата, мне до сих пор трудно поверить, что такое может быть. Мои родители грозятся удочерить её в любом случае, даже если Валерка "не созреет". Мои девчонки пишут письма её мальчишкам, хотя младшая ещё не умеет толком писать. Но главное — Люся уже сейчас любит нас всех, не только Валерку, но и меня, родителей, всю нашу семью. Мы ей нужны все, и это замечательно. Она с лёгкостью примет и мой дар, и наши с Валеркой особые отношения, и даже не особо удивится. Валерка не знает, как уговаривать её всё бросить и перебраться во Владивосток, как будто сам забыл, что иногда, чтобы стать счастливым, по-настоящему стать собой, найти свой дом, как раз и нужно проехать десять тысяч километров...

— Не помешаю?

— Нет, Владимир Сергеевич, не помешаете. О своём, о девичьем мы уже поговорили, — улыбнулась Нина.

— А я думала, ты ещё поваляться хочешь.

На самом деле, это Римма мечтала вернуться к мужу после разговора с Ниной. Володя понимающе улыбнулся.

— Хотеть-то хочу, но... неймётся, и вообще, в управление съездить приспичило — одну идею покрутить, справки навести, с Яковом посоветоваться. Из дому это не получится.

— У тебя появился подозреваемый?

— Вот даже не пытай сейчас, сначала сам разберусь, потом расскажу. Так что думаете, дамы, можно мне отлучиться на полдня?

— Сегодня точно можно, Владимир Сергеевич, — ответила Нина. — Сегодня тихо будет и завтра, наверное, тоже, а вот потом...

— Кульминация?

Нина кивнула.

— Тогда тем более надо ехать, — сказал Володя серьёзно.

— Только поешь сначала, — вздохнула Римма.

Марта лежала на своём диване, смотрела в потолок. Рядом — только руку протяни — спал на раскладном кресле Платон, но будить его она пока не собиралась. Наоборот, она сама намеревалась ещё раз... сходить на разведку.

Вчера вечером и сегодня ночью у неё дважды получилось проснуться во сне, что-то изменить в мороке, узнать новое, но это новое оказалось во многом угрожающим, смущающим и странным, а одна странность задела за живое особенно сильно. Именно об этом вчера рассеянно молчал Платон, а Риммочка с дядей Володей, кажется, даже ссорились на кухне.

Мартуся была очень далека от того, чтобы кого-то осуждать. Там, в мороке, и Риммочка, и Яков Платонович были очень одиноки, так почему бы и не... Нет! От мысли соединить их коробило, от неё вообще хотелось спрятаться под подушку. Может быть, потому что "нет на свете печальней измены, чем измена себе самому"⁽²⁾?

В приснившемся под утро разговоре с Риммочкой Мартуся нарочно спросила её о жизни в Москве, надеясь развеять сомнения. Не развеяла. Тётечка говорила о Якове Платоновиче, как о близком человеке, но уточнить, какого рода эта близость, было невозможно. Да, о дяде Володе здесь она говорила совершенно иначе, но здесь и она сама была другой — гораздо более мягкой и открытой, да просто счастливой — благодаря ему. Марта закусила губу, останавливая бессмысленные слёзы.

Мысли упрямо, снова и снова возвращались к ещё одному эпизоду из морока. После инфаркта Яков Платонович лежал в НИИ кардиологии, и они с Риммочкой целый месяц дежурили около него по очереди. Однажды Мартуся, которая должна была в очередной раз сменить на этом посту тётю, задумалась и вошла без стука. Риммочка тогда резко обернулась, убрала руку с его плеча и взгляд её был почти гневным, да и Яков Платонович выглядел взволнованным, хотя этого ему тогда было совсем нельзя. Сейчас Марте очень захотелось услышать хотя бы отрывок того разговора...

Она шла по коридору больницы, почти бежала. Очень торопилась всю дорогу и вроде бы успела, оказалась у палаты Якова Платоновича раньше, чем обычно в этом сне. Хотя полной уверенности у неё не было и быть не могло, потому что время в мороке вело себя странно, смущало и путало, вводило в заблуждение.

Но у двери она вдруг замерла в нерешительности. Она ведь собиралась... подслушивать? Близких людей, безусловно, имевших право на свои тайны? Вправе ли она вообще знать или это как раз тот случай, когда лучше оставаться в неведении?

Прерывая её смятенные размышления, открылась дверь палаты. Вышла знакомая медсестра, кивнула Марте и улыбнулась. Странной улыбкой, показавшейся немного чужой на совсем простом молодом лице. Марта замерла, так это было похоже на... Она даже уже открыла рот, чтобы задать вопрос, но медсестра вдруг прижала палец к губам и кивнула на оставленную чуть приоткрытой дверь палаты.

— Римма, не надо тебе быть здесь, — Голос Якова Платоновича звучал глухо, на грани слышимости. — И Мартусе не надо, ей — тем более. Ей нужно быть дома, с сыном. Вы и так уже сделали для меня гораздо больше необходимого. Одиночная палата в отделении неотложной кардиологии... Если ты не хотела, чтобы я знал, кому обязан этой роскошью, то предупредила бы профессора Алмазова⁽³⁾, чтобы не рассказывал мне с таким восхищением о твоей матери.

— Да, Владимир Андреевич действительно работал с мамой и знал Женьку. Но я ничего не скрывала от тебя нарочно, просто... не хвасталась, не видела и не вижу чем. А что касается всего остального, то мы с Мартусей приходили и будем приходить. Нам виднее, что необходимо.

— Зачем? Лишнее это. Володя заходит, и ладно. А вы — просто живите...

Мартуся чуть не задохнулась от боли, ведь эти слова были из последнего письма Платона. Нет-нет-нет, он жив. Платон жив и сейчас спит рядом с ней.

— Не смей так говорить, повторять за ним, слышишь?! — В голосе Риммочки боль смешалась с гневом. — Сейчас не получится просто, проще станет, когда ты поправишься, а до тех пор...

— Римма, послушай...

— Нет, это ты меня послушай! Думаешь, я не понимаю твоих настроений? Ты мог бы выздоравливать быстрее, если бы действительно этого хотел. Так вот, так и знай, мы тебя не отпустим, хватит уже смертей! Я знаю, мой дар не о живых, а о мёртвых, но не в этот раз. Я не дам тебе уйти, буду держать, сколько хватит сил, потому что ты очень нужен здесь, хотя и пытаешься сейчас зачем-то убедить себя в обратном. Ты беспокоишься, что Мартуся не с сыном? Так вот, Яшка очень неплохо себя чувствует в обществе Клавдии Степановны или тёти Миры с тётей Фирой⁽⁴⁾. Как видишь, женщин в его жизни достаточно, ему необходим мужчина. Дед, если уж к великому несчастью нет отца. Тот, кто прикрыл его мать от сплетен и пересудов, когда она оказалась беременной. Человек, вместе со мной забиравший их с Мартусей из роддома. Помогавший нам даже тогда, когда его самого ноги от горя не держали. Чёрт возьми, Штольман, твоему внуку нужен ты!

Тут возникла тяжёлая, почти грозовая пауза. Ждать стало почти невыносимо, и Мартуся даже взялась за ручку двери.

— Я тебя понял, — отозвался Яков Платонович в конце концов.

— Что?

— Дайте мне неделю...

Мартуся прерывисто вздохнула и вошла без стука. Риммочка резко обернулась, разжала руку, стиснувшую мужское плечо, бросила в сторону двери яростный взгляд, который тут же смягчился при виде Марты.

— Что-то случилась, моя девочка?

Марта покачала головой и улыбнулась. Она знала, что улыбка сейчас получилась вполне естественной и светлой.

— Здравствуйте, мои родные. Яша передаёт всем привет, ну, по крайней мере, пытается... Нет, Риммочка, ничего не случилось. На улице сильный ветер, что-то в глаз задуло, никак проморгаться не могу. Посмотришь?

1) Дальневосточный технический институт рыбной промышленности.

Вернуться к тексту

2) Отрывок из стихотворения "Облетают последние маки" Николая Заболоцкого, 1952 г.

Вернуться к тексту

3) Владимир Андреевич Алмазов (1931 — 2001) — кардиолог, доктор медицинских наук (1966), профессор, академик РАМН (1995). Заслуженный деятель науки Российской Федерации (1998). С 1980 г. и вплоть до своей смерти возглавлял НИИ кардиологии Минздрава СССР, ныне Национальный медицинский исследовательский центр имени В. А. Алмазова Минздрава России.

Вернуться к тексту

4) Мира Львовна и Эсфирь Аркадьевна Гольдфарб — Риммины тётушки, персонажи других повестей серии.

Вернуться к тексту