Дневник «Белорусского Когтевранца» (гет)

[Запись из дневника. Начало июля 1996 года. Минск. Моя комната.]

«Дом, милый дом. Как же я скучал, меня не было тут уже два года», — это была первая мысль. Но она быстро угасла.

В колонках орет «Firestarter». В клипе в черно-белом туннеле беснуется какой-то Кит Флинт (кто это вообще такой?), и я чувствую, что у меня в голове происходит то же самое.

Я смотрю в зеркало. Оттуда на меня глядит моё, но в то же время и чужое лицо. Волосы отросли до плеч, висят паклей. Я мою их каждый день (данные от первого «я» уже начинают просачиваться в память), но к вечеру они снова жирные. Мама ругается, говорит постричься, а «минский я» посылает всё к черту и делает музыку громче. Я выгляжу как молодой Снегг, который фанатеет от рейва.

Раньше, возвращаясь домой, мы с ним (со мной?) синхронизировались за пару дней. Знания сливались, опыт становился общим. Но не в этот раз. В этот раз внутри меня война. Гражданская. Внутри меня (нас?) две личности, и за два года мы слишком сильно изменились.

«Минский я» изменился, а я… Я не знаю, остался ли я прежним. Пока я там учил руны и спасал замок, он здесь… Жил. По-настоящему. Драки, дискотеки, алкоголь. И она. Лена (или Катя? Черт, «минский» помнит имя, а я пытаюсь его забыть).

Я закрываю глаза и вместо формул трансфигурации вижу ту ночь. Подъезд, запах дешевых духов и сигарет, шепот, тепло кожи… Это было просто. Это была физика. Гормоны. Секс. Для «минского» это победа, инициация, крутость. Но для меня, «хогвартского», это предательство.

Я помню вкус губ Гермионы. Тот поцелуй в коридоре перед отъездом. Это было обещание. Это было самое чистое и важное, что случилось со мной за четыре года. А теперь я чувствую себя грязным. Я чувствую себя изменником. Как я посмотрю ей в глаза, если помню, как руки другой девушки были у меня под футболкой? И ниже.

Меня бросило в жар. Я часто раньше мечтал о таком, но не думал, что это будет так. Голоса в голове спорят. Довольно странно: нас будто трое — нейтральный арбитр и два оттенка души.

— «Расслабься, чувак, это жизнь! Ты мужик!» — орет один под биты Prodigy.

— «Ты предал её. Ты недостоин», — шепчет другой голосом совести.

Амулет на груди мертв. Он не просто разрядился, он словно выключился от перегрузки. Если в прошлом году он был ледяной, то сейчас он не ощущается вовсе. Моя двойственность, которая должна была быть моим даром, стала моим проклятием. Я схожу с ума. Реально схожу с ума.

Мне безумно захотелось, чтобы со мной была моя палочка. Одно движение — и я смог бы стереть себе память. Забыть этот стыд. Но палочки нет. Есть только я и музыка, от которой раскалывается голова.

[Запись из дневника. Август 1996 года. Минск. Вечер.]

Прошло уже больше месяца, как я вернулся. Если раньше мне хотелось вернуться назад, то не в этот раз. Я раздавлен, и чувство вины меня съедает.

Родители уехали на дачу. Я один. Сижу на кухне. Пью крепкий чай. Думаю. Что же пошло не так? Почему за два года я так сильно изменился? Что стало с тем парнем-мечтателем?

В голове шум. Помехи. Картинка перед глазами дергается. Я пытаюсь вспомнить заклинание Очищения, чтобы убрать мусор со стола, но вместо этого рука тянется за пультом от стереосистемы. Магия уходит. Чувствую, как она вытекает из меня по капле.

Заиграл Onyx — «Bacdafucup». Басы бьют по ушам, заглушая мысли, но недостаточно сильно. У меня даже музыкальные вкусы изменились. Но, кажется, это нравится обеим частям меня.

«Минский я» доволен. У него репутация ловеласа. Но я-то знаю, сколько там правды, а сколько вымысла. Но «хогвартский я» воет от боли. Для него это не «поставил галочку» в графе «стать мужчиной». Для него это измена. Помню глаза Гермионы. Помню тот поцелуй. И теперь мне кажется, что я испачкал это воспоминание.

Амулет на груди мёртв. Я рад этому. Сам задушил его отклик и не хочу возвращаться. Как я посмотрю ей в глаза? Я — предатель. Я лжец. Лучше остаться здесь, спиться, стать обычным минским гопником, чем увидеть разочарование в её взгляде.

Но не только я изменился. Изменился весь мир тут, в Беларуси. Друзья стали другими, девочки, всё… Не узнаю ту Беларусь.

Звонок в дверь. Длинный, уверенный. Он вывел меня из мрачных мыслей. Вздрогнул. Милиция? Соседи из-за музыки? Пошел открывать, шаркая тапками, даже не выключив рэп.

На пороге стоял высокий старик. Строгий твидовый костюм-тройка, галстук, плащ перекинут через руку. Он выглядел как заезжий профессор из Оксфорда или БГУ, который ошибся дверью. Только глаза — синие, пронзительные, с какой-то усмешкой за очками-половинками. И длинная седая борода, аккуратно заправленная за пояс.

— Добрый вечер, Александр, — сказал он спокойно, перекрикивая «Slam! Da-duh-duh, da-duh-duh». — Музыка… энергичная. Полагаю, это крик души?

Я завис. Дамблдор. Тут. В моём доме. Потёр глаза и помотал головой.

— Профессор… — голос хрипел. — Что вы здесь делаете?

— Путешествую, — сказал он спокойно, стоя на пороге. — Решил навестить и тебя. Ты пропал с радаров, мой мальчик. Твой огонь погас. Может, пригласишь меня на чашку чая?

Поспешно отступив, пропустил его внутрь. Он прошёл на кухню, оглядел гору немытой посуды и взмахнул рукой (без палочки). Музыка в комнате стихла, сам собой включился кран, губка принялась мыть посуду, а тарелки — расставляться по местам. Я сел на табуретку, опустив голову.

— Он не погас. Я его потушил. Я не вернусь, профессор.

— Вот как? — Дамблдор сел напротив, не обращая внимания на липкую клеенку. — И что же держит тебя здесь? Или, вернее… что не пускает тебя туда?

Я молчал. Сказать Дамблдору про ту пьянку на хате? Про весь тот год, что был у «минского» меня? Про то, что я чувствую себя последней сволочью? Хотя это был тот «я», с тех пор как я вернулся — ничего не было. Я снова стал самим собой, но, как говорится, осадочек-то остался.

Он вздохнул и положил руку на стол. И тут я увидел. Его правая рука была черной. Обугленной, мертвой, словно мумия. Я поднял взгляд. В его глазах не было осуждения. Только усталость и понимание.

— Мы все совершаем ошибки, Алекс, — тихо сказал он, перехватив мой взгляд на руку. — Некоторые стоят нам руки. Некоторые — совести. Но прятаться от них — это не выход.

— Я… я изменился, — выдавил я. — Там, дома… я сделал то, что…

— Ты вырос, — перебил он. — Ты прожил жизнь подростка 90-х. Грубую, грязную, реальную. Твоя вторая половина взяла свое. Это произошло из-за потери связи с тобой: твоё «я» лишилось своей лучшей половины, осталась другая.

— Я… я предал её, — шепнул я. Имя называть не стал, он и так понял.

— Ты не давал обетов, — жестко сказал Дамблдор. — Ты не женат. Ты юноша, в котором живут две личности. Одна искала любви, другая — опыта. Твой «минский» опыт был… телесным. Без любви. Я прав?

Я кивнул.

— Тогда это не измена сердцем. Это ошибка тела. Глупость. Урок. Но не повод хоронить себя здесь.

Он встал, подошел ко мне и коснулся холодного амулета своей здоровой рукой.

— В тебе сейчас война. Два голоса кричат, перебивая друг друга. Один хочет забыться, другой — служить. Но ты — не они по отдельности. Ты — это сумма. Ты — тот, кто совершает ошибки, и тот, кто их исправляет. Только вместе вы полноценная личность. Со своими плюсами и минусами.

Я почувствовал тепло. Не от амулета, а от его руки.

— Синхронизация сбилась, потому что ты ненавидишь одну из своих частей и не можешь их соединить, — сказал он. — Прими его. Прими этого парня с длинными волосами, который хотел быть крутым на вечеринке. Которому нравится, когда девочки смотрят на него. Прости его. И тогда амулет заработает.

Закрыл глаза. Вспомнил ту ночь. Стыд. Грязь. А потом вспомнил Хогвартс. Гермиону. «Я идиот, — подумал я. — Но я — это я».

Амулет дрогнул. Сначала слабо, потом сильнее. Тепло разлилось по груди, вытесняя холодный стыд. Голоса в голове, которые орали друг на друга всё лето, вдруг замолчали. Остался один. Мой. Кажется.

— Собирайся, — сказал Дамблдор, убирая руку. — У нас мало времени. И, Алекс… постригись. Или хотя бы вымой голову. Профессору Снеггу не нужны конкуренты.

Я криво усмехнулся. Впервые за месяц.

— Хорошо, профессор. Я готов. Но с Гермионой… я не знаю, как я ей в глаза посмотрю.

— А это уже, мой друг, и есть взрослая жизнь, — он направился к двери. — Ответственность за свои поступки. Идем. Нас ждет трансгрессия.

[Запись из дневника. Август 1996 года. Лондон. «Дырявый Котёл».]

Огляделся — я стоял один в тёмном переулке возле «Дырявого Котла». Дамблдора уже не было. Казалось, секунду назад мы ещё были в квартире в Минске, а теперь — бац, и Лондон. Меня слегка пошатывало, а к горлу подкатывала тошнота — трансгрессия через пол-Европы даром не проходит.

Выдохнул, обернулся и вошёл в паб. Здесь всё изменилось. Раньше это было весёлое, шумное место. Сейчас — тишина, как в склепе. Том, хозяин, выглядит постаревшим лет на десять, хотя он и так был немолод. Народу мало, все сидят по углам, шепчутся, косятся на дверь и друг на друга.

— Комнату, Том, — сказал я, подходя к стойке. — Только денег с собой нет пока, всё в Гринготтсе. Но ты же меня знаешь.

Он молча кивнул и протянул ключ, не задавая вопросов. Даже не пошутил про мою причёску, хотя я видел его выразительный взгляд.

Поднявшись в номер и бросив сумку, оглядел себя. Я был в том же, в чём меня забрал профессор: старые джинсы и мятая майка. И тапочки. Чёрт, я забыл надеть кроссовки.

Подошёл к зеркалу. Из отражения на меня смотрел голубоглазый парень с длинными каштановыми сальными волосами, в мешковатой одежде. Вылитый неформал из перехода, только гитары не хватает.

«Ну что, — сказал я своему отражению. — Начинается новый этап жизни».

Зеркало скривилось и ответило скрипучим голосом:

— Причешись, неряха! И майку заправь, смотреть тошно.

Хмыкнул. Волшебный мир, я скучал по твоему хамству. Первым делом — в душ. Смыть с себя пыль дорог, запах дешёвых сигарет (этот запах намертво въедается в одежду после наших дискотек, даже если сам не куришь) и воспоминания о том, кем я был последние два месяца.

[Запись из дневника. Август 1996 года. «Дырявый Котёл». Ночь.]

Не спалось. В голове крутились мысли, тело гудело от вернувшейся магии. Решил проверить свой главный секрет — анимагию. В конце 4-го курса, той грозовой ночью, я превратился в зверя. Помню это ощущение мощи. Был чёрным ирбисом (или чем-то очень похожим) — быстрым, смертоносным, тенью, скользящей по камням. Это была моя боевая форма, козырь в рукаве. Но прошло полтора месяца, надо проверить.

«Ну что, — подумал я, вставая с кровати. — Посмотрим, не забыли ли мышцы, как быть хищником».

Сосредоточился. Вспомнил то состояние потока. Тело скрутило привычной судорогой, кости затрещали, бросило на пол. Мир стал чёрно-белым, запахи ударили в нос. Но что-то было не так. Чувствовал себя… тяжёлым. Приземистым. Вместо грации — какая-то меховая неуклюжесть.

Подошёл к зеркалу, ожидая увидеть гладкую чёрную шкуру и горящие глаза убийцы. И застыл. Из зеркала на меня смотрел… шар. Меховой, серый, полосатый шар на коротких лапах. Это был кот. Но не обычный домашний Васька. Плоская голова, маленькие круглые уши, посаженные низко, густая шерсть, из-за которой казался толстым. И глаза… Глаза, в которых читалось презрение ко всему сущему. Зрачки не щелевидные, как у кошек, а круглые, человеческие.

Манул. Палласов кот.

Зеркало, которое до этого молчало, вдруг скривилось в гримасе и проскрипело:

— Ну и морда у тебя, дружок. Выглядишь как моль, которая переела шуб. Надеюсь, ты не собираешься линять на ковёр?

Я попытался зарычать на наглое стекло. Вместо грозного рыка из горла вырвалось хриплое, сиплое шипение, больше похожее на кашель курильщика. Попробовал прыгнуть на стол. Прыжок вышел тяжёлым, чуть не снёс лампу.

«Твою ж дивизию», — подумал я (точнее, мой зверь).

Куда делся ирбис? Куда делась грация? Ответа не было, лишь догадка: ирбис был у той половины. Сейчас у меня раздвоение. Манул… Манул — это зверь-одиночка, который живёт в степи, прячется в норах, ненавидит суету и умеет выживать в лютый мороз. Он не атакует в лоб, он затаивается. Он вечно недоволен. Это моя «минская» часть. Уставшая и домашняя, которая хочет, чтобы от неё все отстали. Из-за сбоя амулета и раскола души эта часть перевесила.

Сел на задние лапы, посмотрел в зеркало с тоской. Почесал лапой за ухом. Ну что ж. Манул так манул. Зато шкура такая плотная, что, наверное, и слабое заклинание срикошетит. И когти всё-таки есть. Просто теперь я не благородный мститель, а злой пушистый партизан. Очень символично.

[Запись из дневника. Август 1996 года. Косой переулок.]

На следующее утро не сразу понял, где нахожусь. Проголодался, но надо идти сначала в банк — за вещами и деньгами. Я не был уверен, сохранятся ли мои вещи после возвращения домой, поэтому решил заранее всё сохранить в своей ячейке. Надо было получить свою палочку, а то какой я волшебник без неё. С учётом моего внешнего вида я скорее тут как сбежавший преступник из Азкабана.

Косой переулок производил удручающее впечатление. Если раньше это была ярмарка чудес, то теперь это напоминало Минск после развала страны. Часть лавок заколочена. Витрины разбиты или пусты. Везде плакаты с лицами Пожирателей смерти и инструкциями по безопасности. Люди не гуляют, а перебегают от магазина к магазину, опустив головы. Страх пахнет гарью и безнадёгой.

Пошёл в Гринготтс. Гоблины проверили меня так тщательно, словно я пришёл грабить банк, а не снимать свои кровные. Когда я достал из их хранилища свою 16-дюймовую палочку-дубинку, гоблин-провожатый уважительно хмыкнул. Видимо, грубая сила сейчас в цене. Забрал золото, все свои вещи. Как-то даже легче дышать стало.

Следующий пункт — парикмахерская. Или как у них тут это называется. Салон «Красивая причёска у мадам Бернлиш», прочитал я. На вывеске был знак палочки и длинных волос.

Поздоровавшись с милой пухлой женщиной возраста моей мамы, сел в кресло. Она спросила, как бы мне хотелось, но я что-то смущённо хмыкал. Тогда она стала щёлкать пальцами, и в зеркале стали меняться причёски и даже цвет волос. Когда зеркало показало ирокез, я пришёл в себя и попросил ещё раз показать ту причёску, что была три или четыре щелчка пальцами назад. Чуть короче, чем было раньше, но зато стильная. Сказав, что эту, стал ждать ножницы и т. п. Но она опять щёлкнула пальцами.

И мои длинные пряди упали на пол. я почувствовал физическое облегчение. Словно вместе с волосами я отрезал кусок той «тёмной» памяти. В зеркале снова появился я — Алекс из Когтеврана. Серьёзный, собранный. Только глаза выдавали. В них осталась какая-то тень. Но я себе вполне понравился. Голубоглазый красавчик. Так, это явно мысли ещё «минского», никогда нарциссом не был.

Купил новую мантию (старая стала коротка, я вытянулся за лето). Теперь я готов. Осталось самое сложное: как встретить своих друзей и, главное, как посмотреть в глаза Гермионе. Также купил тут обувь и прошёл на магловскую половину купить нормальную одежду.

[Запись из дневника. Август 1996 года. «Дырявый Котёл».]

Пока ходил по переулку, узнал — сменился министр магии. Новый — Руфус Скримджер. Выглядит он внушительно: похож на старого льва с гривой седых волос и жёлтыми глазами. Ходит, опираясь на трость, хромает. В газетах пишут: «Человек действия», «Железная рука». После мямли Фаджа в котелке народ выдохнул: ну наконец-то пришёл боец-мракоборец, сейчас он наведёт порядок.

Смотрю на его фото в «Пророке», сидя в пустом баре, и не верю. У нас в истории тоже в тяжёлые времена появлялись сильные и волевые лидеры, но насколько Скримджер такой, чтобы перестать идти на поводу у системы и поднять всех на борьбу с Пожирателями?

Сегодня в «Дырявый Котёл» притащили стопку министерских брошюр: «Как защитить свой дом и семью от Тёмных сил». Фиолетовые такие, глянцевые. Почитал — и не очень понял, на кого это рассчитано.

Совет №1: «Установите охранные заклинания на жилище». Можно подумать, что если вас идёт убивать Волан-де-Морт или его банда, они вам помогут. Прочитал, что убили двух сильных волшебниц — они явно умели не только защитные чары ставить.

Совет №2: «Договоритесь с близкими о секретных вопросах-паролях, чтобы разоблачить Оборотное зелье». Идея здравая, но, думаю, и Пожиратели видят эти брошюры и знают, что нужно будет «выбить» из того, в кого будут обращаться. Вспоминаю лжепрофессора Грюма — его целый год никто не мог раскусить. Я бы посоветовал другое: спрашивать то, что невозможно выпытать. Мелкие детали, глупые ассоциации, старые шутки. То, что знает только душа, а не память. Эх, жаль, в прошлом году мой детектор исчез вместе со всеми вещами. А новый я так и не сделал.

Совет №3: «Если вы заметили странное поведение членов семьи (пустой взгляд, выполнение чужих приказов), немедленно сообщите мракоборцам. Возможно, они под Империусом». Ага. Конечно. Можно подумать, что успеешь это сделать.

Скомкал брошюру и кинул в урну. Спасение утопающих — дело рук сами знаете кого. Тем более что мой путь лежит в Хогвартс.

[Запись из дневника. Конец августа 1996 года. Магазин близнецов Уизли.]

Единственное яркое пятно во всём переулке — магазин «Всевозможные волшебные вредилки» братьев Уизли. Он сиял как новогодняя ёлка посреди кладбища. В витринах что-то взрывалось, крутилось и сверкало. Даже огромная фигура, приподнимающая шляпу, выглядела как вызов всему этому мраку. А уж плакат с надписью: «Сам-Знаешь-Кто? Нет, Запор-У-Кого! Ощущение запора, охватившее нацию!» — заставил меня рассмеяться вслух.

Зашёл в битком набитый магазин. Да, контраст по сравнению с улицей разительный. Фред и Джордж заметили меня сразу.

— О! Наш когтевранский филиал! — заорал Фред (а может быть, это был Джордж). — Алекс! Ты жив!

Они пожали мне руку так, что чуть не оторвали.

— Слышали, ты делал нам неплохую кассу в школе, — подмигнул один из них. — Для тебя скидка, партнёр. Пошли в наш кабинет, обсудим заявку на этот год.

Улыбнулся. Впервые за лето — искренне. Эти рыжие психи — единственное, что осталось нормальным в этом мире. Мы немного поболтали о делах, о новых товарах (у них появились «Защитные шляпы», и я сразу оценил идею — на это будет спрос). Договорившись о поставке и оставив им часть денег за товар, я вышел из кабинета.

И тут я увидел её. Она стояла у полки с любовными зельями (иронично, да?) и что-то читала на флаконе. Джинни была рядом, а вот Рона видно не было — кажется, он спорил с близнецами у кассы насчёт цен. Гарри, если и был с ними, то где-то затерялся в толпе. Гермиона, словно почувствовав взгляд, обернулась. Увидела меня. Её лицо просияло. Она поставила флакон (чуть не уронив его) и быстро, пока никто не видит, сделала шаг мне навстречу.

— Алекс!

Я замер. Да, постригся и был чисто одет. Возможно, был готов… Я думал, что готов. Но внутри меня всё сжалось в ледяной комок. Стыд накрыл с головой. Щёки предательски вспыхнули. Во мне снова всплыла «минская» половина, и из глубин памяти стали мелькать картинки его любовных утех. Вот гад.

Вместо того чтобы подойти и обнять её, как я сделал бы это в июне, я просто кивнул. Сухо. Сдержанно. Руки спрятал в карманы, чтобы она не видела, как они дрожат.

— Привет, Гермиона. Джинни.

Она остановилась, словно наткнулась на невидимую стену. Улыбка сползла с её лица. Она увидела мои глаза — холодные, виноватые, чужие. Она искала в них того парня, который целовал её и обещал писать, а нашла закрытую дверь. Я был уже не тем.

— Ты… ты как? — спросила она растерянно, понизив голос, чтобы не привлекать внимания. — Где ты был? Я писала тебе, но сова вернулась…

— Дома, — отрезал я. — Были дела. Связи не было.

Она смотрела на меня, пытаясь понять, что случилось. Почему я веду себя как чужой.

— Ты изменился, — тихо сказала она.

— Время такое, — буркнул я, глядя куда-то поверх её плеча. — Ты же читаешь газеты, Грейнджер. Война. Не до сантиментов.

Я специально назвал её по фамилии. Чтобы ударить больнее. Чтобы она сама отошла. Потому что, если она подойдёт ближе, если я почувствую её запах… я сорвусь. Или расплачусь, или расскажу ей, какое я ничтожество. А этого делать нельзя. Но внутри души всё равно кричал голос: «Пусть она подойдёт, пусть!». А другой голос ехидно шептал: «И с ней тоже позабавлюсь». Меня чуть не вырвало от этой мысли. «Руки прочь от неё!» — мысленно рявкнул я сам себе.

Она вспыхнула. В глазах блеснули слёзы, но она тут же вздёрнула подбородок. Гордая.

— Ты прав, — холодно бросила она. — Не до сантиментов.

В этот момент к нам подошёл Рон. Руки у него были заняты коробками, лицо недовольное. Увидев меня, он нахмурился. Он явно не был рад меня видеть, особенно рядом с ней.

— О, явился, — буркнул он без особой радости. — А мы думали, ты уже исчез навсегда. Идём, Гермиона, Гарри нас ищет.

Он встал между нами как стена. Собственник. Гермиона бросила на меня последний, пронзительный взгляд и развернулась.

— Пойдём, Рон, — сказала она ледяным тоном. — Нам тут делать нечего.

Они ушли. Рон что-то бубнил ей, оглядываясь на меня с торжествующим видом, мол, «так тебе и надо». Джинни задержалась. Она подошла ко мне и заглянула в глаза. Она знала меня лучше, чем кто-то другой. И она поняла, что я делаю это специально. Виновато опустив глаза, вздохнул и опять посмотрел на неё. Слёз не было, но глаза блестели. Она молча крепко сжала моё плечо — быстро, по-сестрински — и побежала за братом и Гермионой.

Они ушли. Я остался стоять среди фейерверков и смеющихся людей, чувствуя себя самым одиноким человеком на свете. «Так надо, — сказал я себе. — Ей без тебя будет лучше». Но от этого было не легче. Повернув голову, заметил — на полке какая-то заводная игрушка качала головой, словно даже она не соглашалась с моим поведением. Хотелось кричать.

[Запись из дневника. Конец августа 1996 года. «Дырявый Котёл». Утро.]

Сидя у себя в комнате, ковырял вилкой яичницу и думал о том, как бездарно прошла встреча в магазине близнецов. Вдруг в окно постучали. Я вздрогнул, схватился за палочку (рефлексы или нервы, сразу не поймёшь), но это была всего лишь сова. Обычная школьная сипуха.

Она влетела, уронила конверт прямо в мою тарелку (спасибо хоть не в чай) и выжидательно уставилась на меня. Я взял конверт. Тяжёлый пергамент, изумрудные чернила.

«Мистеру А. К..., Лондон, паб «Дырявый Котёл», комната №11».

Хмыкнул. Это был новый опыт для меня. Впервые за четыре года я получаю письмо как нормальный человек, то есть волшебник. Раньше это было как в тумане: в первый год оно просто появилось в кармане, во второй и третий — всё происходило само собой, через амулет. В прошлом году я узнал всё от Осси. А теперь я — официальная единица бюрократической машины Хогвартса.

Вскрыв конверт, обнаружил список учебников для 5-го курса.

— «Справочник по заклинаниям, 5-й курс» Миранды Гуссокл.

— «Теория защитной магии»... стоп, нет. Слава Мерлину, в этом году нормальный учебник по ЗОТИ.

И приписка внизу: «Напоминаем, что в конце этого года состоятся экзамены С.О.В. Просьба отнестись с должным вниманием».

Я откинулся на спинку стула. Пятый курс. С.О.В. Те самые экзамены, из-за которых даже Гермиона не спала и готовилась, пока я занимался подпольным бизнесом. Гермиона... Вспомнил её, и моё хорошее настроение от письма растворилось. С.О.В., значит. Теперь моя очередь.

Странное чувство. Кажется, что Волан-де-Морт вернулся, люди пропадают, я сам — ходячая аномалия с расколотой душой и разбитым сердцем, а школа напоминает мне про экзамены. Есть в этом что-то успокаивающее. Мир может рушиться, но расписание уроков — это святое.

Я дал сове кусок бекона (она выглядела довольной) и спрятал письмо. Ну что ж. Учебники куплю. Палочка есть. Совесть... не чиста. Но уж как есть. Новый год, новые вызовы. Выше нос.

Хотел уже выбросить письмо, но затем почувствовал, что там что-то ещё, и... что-то металлическое звякнуло о стол. Я посмотрел на предмет. И забыл, как дышать. Серебряный значок с синей эмалью и буквой «С» (Староста).

Я? Староста факультета? Это какая-то ошибка. Или издёвка Дамблдора. Я, человек с расколотой душой, который всё лето пил и шлялся по «флэтам» в Минске? Я, который чувствует себя предателем? Я должен следить за порядком? Да я сам — ходячий беспорядок.

Меня накрыло холодом. Старосты ездят в специальном вагоне. Старосты патрулируют коридоры. Ведь старосты Гриффиндора — Рон и Гермиона. Значит, мне не удастся спрятаться. Мне придётся сидеть с ними на собраниях, ходить в патрули. Смотреть в её глаза и делать вид, что я просто «соблюдаю устав». Это пытка. Изощренная пытка. Но отказаться нельзя. Это вызовет вопросы. Придётся играть роль. Снова. Мне опять захотелось закричать: Дааааамблдор!!!