Дневник «Белорусского Когтевранца» (гет)

[Запись из дневника. Июль 1992 года. Беларусь.]

Обычное лето в деревне. Днём — помощь на огороде и речка, вечером — парное молоко и стрекот сверчков. Как-то раз я полез на чердак за старыми журналами «Юный техник», но нашёл кое-что поинтереснее.

В куче ветоши лежал серебряный диск, небольшой, размером с ладонь. Сверху у него было аккуратное отверстие, так что он больше походил на массивный медальон. Он выглядел чужеродно среди старых прялок и сундуков: слишком чистый, слишком сложный и красивый. Гравировка на нём напоминала схему печатной платы, переплетённую с лабиринтом. Инженер во мне заинтересовался.

Было полнолуние. Я поднёс находку к лучу света, чтобы рассмотреть детали, и случайно порезался об острый край. Кровь попала в центр «лабиринта». Металл мгновенно нагрелся, как паяльник. Воздух сгустился, запахло озоном, как перед грозой. Я моргнул — и знакомый чердак исчез.

[Запись из дневника. 1 сентября 1992 года. Лондон.]

Вместо тишины чердака по ушам ударил гул: свистки паровозов, скрежет металла, многоголосый гомон. Я стоял посреди огромного вокзала.

Поднял голову на табло: «King’s Cross. Departures». Смысл слов дошёл мгновенно, и только через секунду меня прошиб холодный пот: я читаю на английском. Я думаю на нём. Вывески, обрывки фраз прохожих — всё было понятным, как родной язык, хотя в школе я едва тянул на тройку. А сейчас — будто всю жизнь тут жил.

Поднял левую руку, по привычке, посмотреть время — механические часы были на месте. Секундная стрелка бежала как обычно, но в окошке календаря стояла цифра «1». Я снова глянул на электронное табло вокзала: 1 сентября.

Сердце пропустило удар. Последнее, что я помнил — июль, чердак, бабушкин дом. Где целый месяц? Куда делся август? В голове зашумело. Перед глазами поплыли смутные, рваные образы: какой-то магазин одежды, звон монет, бесконечные мощёные улицы, ночёвка в незнакомой комнате... Будто я прожил этот месяц на автопилоте, пока моё сознание спало. Или кто-то прожил его за меня.

А как же родители? Бабушка с дедушкой? Я же просто исчез с чердака! Меня наверняка ищут... Паника ледяной волной подступила к горлу. Мне стало жарко и душно.

Я дёрнул воротник рубашки и почувствовал, как что-то твёрдое и тёплое касается кожи. Сунул руку под одежду и вытащил наружу странный предмет.

Это был он. Тот самый серебряный диск с чердака. Только теперь он висел на тонкой, но прочной цепочке и заметно уменьшился, сжавшись до размеров крупной монеты или медальона. Узор-лабиринт никуда не делся, но теперь он выглядел не как деталь прибора, а как украшение.

Я сжал его в кулаке. Он был тёплым, почти горячим, словно живой. Значит, это не сон.

В другой руке я, как оказалось, сжимал ручку тяжёлого чемодана. В кармане куртки (моей? не моей?) нащупался плотный конверт. Я достал его, и вместе с ним на брусчатку перрона выпал сложенный тетрадный листок. Я поднял его. Почерк был узким, с сильным наклоном, чернила чуть выцвели:

«Не бойся. Всё идёт так, как должно. Твои родные в порядке и не будут волноваться. Просто садись на поезд. А.Д.»

Я перечитал записку дважды. И произошло странное: паника вдруг отступила, словно кто-то выключил рубильник страха. Вместо ужаса внутри забурлил азарт исследователя. Я почувствовал себя Элли, стоящей у начала дороги из жёлтого кирпича. Серебряные башмачки (точнее, серебряный амулет) уже на мне, Тотошка (чемодан) рядом. Назад пути нет, только вперёд — в Изумрудный город.

Я развернул официальное письмо. Пергамент, изумрудные чернила... «Школа Чародейства и Волшебства Хогвартс».

Волшебство? Я усмехнулся, пряча записку от таинственного «А.Д.» обратно в карман и заправляя амулет под футболку. Ну что ж, Хогвартс так Хогвартс. Кем бы я ни был этот месяц, он подготовил меня к этому дню.

[Запись в дневника. 1 сентября 1992 года. Хогвартс-Экспресс.]

Поезд — это отдельный мир. Шумный, пахнущий углём и шоколадом. Я нашёл полупустое купе, но одиночество длилось недолго.

В коридоре я увидел рыжую девочку, которая пыталась затащить внутрь огромный, оббитый кожей сундук. Он был явно больше её самой. Она пыхтела, лицо пошло красными пятнами, но она упрямо тянула ручку. — Давай помогу, — я вскочил и перехватил у неё этот «грузовик».

Мы кое-как закинули его на полку.

Так я познакомился с Джинни Уизли. Она оказалась хрупкой, маленькой, с целой россыпью веснушек на лице. И очень напуганной. Нам обоим по 11 лет: ей исполнилось 11 в августе, а мне будет 12 в сентябре. Мы разговорились — два одиночества в шумном поезде. Она — под грузом семейных ожиданий, я — в полной потерянности. — Ты правда не знаешь? — округлила она глаза, когда я спросил, кто такой Гарри Поттер.

Я решил промолчать о том, что не только без понятия, кто такой Поттер, но и вообще с трудом понимаю, что здесь происходит. Лучше сойти за молчаливого, чем за сумасшедшего.

Она начала рассказывать, но нас прервали. Дверь с грохотом отъехала, и в проёме появились две одинаковые рыжие головы. — А вот и наша сестрёнка! — хором выдали они. — Знакомься, это Фред и Джордж, — Джинни вздохнула, словно извиняясь за их шумность, но улыбнулась. — Мои братья. Парни пожали мне руку, пошутили что-то про мой слишком серьёзный вид («Ты часом не из Министерства магии с проверкой, приятель?») и умчались дальше по вагону. Весёлые ребята, и абсолютно не отличишь, кто из них кто.

Чуть позже Джинни познакомила меня и с Гермионой Грейнджер. Та заглянула к нам в купе в поисках чьей-то жабы. — Это Гермиона, она очень умная, — шепнула мне Джинни, когда та отвлеклась. — Она дружит с моим братом Роном и Гарри Поттером. Гермиона оказалась старше меня на год. Необычное имя, но мы быстро нашли общий язык, когда выяснилось, что её родители — магловские стоматологи. — О, зубы! Знакомая тема, — обрадовался я. У неё чуть крупные передние резцы, но улыбка красивая. Есть в ней что-то притягательное, какая-то искра интеллекта.

Глядя на пролетающие пейзажи за окном, я думал: наверное, этот артефакт не просто так привёл меня именно в этот вагон и познакомил с этими ребятами.

[Запись из дневника. 1 сентября 1992 года. Хогвартс.]

После поезда нас ждало ещё одно потрясение. На перроне, в темноте, нас встречал человек невероятных размеров. Настоящий великан с гривой спутанных волос и бородой, в которой могли бы запутаться птицы. — Первокурсники! Сюда! Эй, первокурсники, не отставать! — ревел он басом, перекрывая шум толпы. Он представился Хагридом (странное имя). Рядом с ним я чувствовал себя муравьём.

Он повёл нас к чёрному озеру, где покачивались маленькие лодки. Другие ребята куда-то ушли, а мы, новички, должны были плыть. Я оказался в одной лодке с Джинни и каким-то мелким пареньком, который судорожно сжимал фотоаппарат (кажется, его звали Колин). Лодки поплыли сами. Без вёсел, без мотора. Просто скользили по глади воды.

После переправы через озеро (я всё пытался понять, какой механизм толкает лодки, но так и не нашел винтов) Хагрид передал нас строгой женщине в изумрудной мантии. Она представилась как профессор Макгонагалл.

Я старался делать вид, что меня ничего не удивляет, но на деле хотелось закрыть глаза и спрятаться. Было и страшно, и дико интересно одновременно.

Она провела нас в огромный зал. И вот тут я забыл, как дышать. Потолка не было. Вместо него — чернильная бездна с мириадами звёзд. — Это просто иллюзия, заколдовали под небо, — возбуждённо зашептал мне на ухо Колин. Я кивнул, стараясь не выглядеть деревенщиной, хотя внутри всё переворачивалось. Но больше всего меня поразили свечи. Тысячи свечей висели в воздухе. Я, как дурак, задрал голову, выискивая леску, провода или хоть какие-то магниты. Ничего. Чистая левитация. Законы физики тут, похоже, не работают.

Нас выстроили в шеренгу перед учительским столом. В центре, на табурете, лежала старая, вся в заплатках остроконечная шляпа. Вдруг она дёрнулась, у неё появилась складка, похожая на рот, и она... запела. Пела она про факультеты: Гриффиндор, Пуффендуй, Когтевран и Слизерин. В песне говорилось, чем они отличаются, но я был так взволнован тем, что шляпа разговаривает, что всё прослушал.

Макгонагалл развернула длинный свиток пергамента. — Когда я назову ваше имя, вы наденете Шляпу и сядете на табурет, — объявила она.

Один за другим ребята из нашей испуганной кучки выходили к стулу, надевали шляпу, и она выкрикивала факультет. — Криви, Колин! Паренёк с фотоаппаратом сорвался с места, чуть не упав от волнения. Шляпа едва коснулась его головы и крикнула: — ГРИФФИНДОР! Стол слева взорвался аплодисментами.

Ладони потели, во рту пересохло. Поискал глазами Джинни — она почему-то стояла в самом хвосте очереди, маленькая, рыжая и бледная как полотно. Я попытался ей ободряюще улыбнуться, но она смотрела в пол.

Наконец прозвучала моя фамилия. Я вздрогнул. До последнего ждал, что мне скажут: «Мальчик, тебя нет в списках». Но прозвучало моё имя. Видимо, тот, кто управлял мной в том «потерянном августе», предусмотрел и это.

Я вышел вперёд, чувствуя на себе сотни взглядов. Сел на табурет. Шляпа опустилась на глаза, погрузив меня в темноту. Пахло от неё пылью и старой тканью.

«О-о-о... Что у нас здесь? — прозвучал прямо у меня в черепе тихий, вкрадчивый голос. Я вздрогнул. — Не бойся, я всего лишь читаю мысли. Хм... Очень необычно. Мысли структурированы, как чертёж. Ты ищешь логику там, где царит чудо. Ум острый, как отточенное лезвие. Жажда понять, как всё работает — да, это чувствуется за версту. Тебе бы в Когтевран, там любят такие загадки».

Я мысленно выдохнул. Когтевран — это про знания. Звучало безопасно. Как библиотека или научный кружок.

«Но постой... — голос Шляпы стал задумчивым. — Что это прячется глубже? Не просто любопытство, а... упрямство. Готовность отстаивать свою правду, даже если ты один против всех. Ты ведь боишься, мальчик, сильно боишься, но всё равно идёшь вперёд. В тебе есть скрытый огонь. Из тебя вышел бы неплохой гриффиндорец».

«Я не храбрец! — панически подумал я. — Я тот, кто сначала думает, а потом делает. Я не бросаюсь на амбразуру, я считаю риски!»

«А, вот оно что! — усмехнулся голос в голове. — Ты сам только что это и доказал. Не отсутствие страха делает нас храбрыми, а умение действовать вопреки ему. Разумный риск. Редкое сочетание. Ну что ж... Ты ищешь знания, чтобы обуздать хаос. Твой путь лежит к мудрости».

Шляпа набрала воздуха и заорала на весь зал: — КОГТЕВРАН!

Второй стол справа захлопал. Я снял Шляпу, вытер взмокший лоб и пошёл к своим. Мне жали руки, кто-то хлопал по спине. Я сел и стал смотреть на остальных.

Джинни Уизли вызвали самой последней. Она просидела под шляпой довольно долго, мне даже стало страшно за неё. Но в итоге Шляпа крикнула: — ГРИФФИНДОР! Я увидел, как она с облегчением побежала к столу, где сидели её шумные братья. Мы оказались за разными столами, но я был рад, что она среди своих.

Теперь я официально был учеником. Но что это значит и что мне нужно делать? Когда мне объяснят правила этой игры?

[Запись из дневника. Сентябрь 1992 года. Спальня Когтеврана.]

Первые дни в башне — это культурный шок. Наша гостиная находится на самой верхушке, ветер за огромными стрельчатыми окнами воет постоянно. Вид отсюда такой, что дух захватывает: горы, озеро, всё как на ладони. Внутри всё в синем бархате и бронзе. Красиво, но холодно, как в музее.

Спальня мальчиков-первокурсников — ещё выше по винтовой лестнице. Нас тут четверо. Обстановка напоминает пионерлагерь, только «повышенной комфортности»: кровати с пологами на четырёх столбиках, мягкие перины. Я тут, кажется, самый старший. Им всем только недавно исполнилось 11, а мне в сентябре уже 12. Разница небольшая, но чувствуется: у них знания о магии, а у меня — богатый опыт жизни без родителей в лагерных сменах.

Соседи подобрались колоритные:

Освальд Финч (Осси) — сноб. Морщит нос от всего магловского.

Финнеган О'Рейли (Финн) — живой хаос. Вечно что-то смешивает под кроватью, отчего в спальне пахнет то жжёным сахаром, то серой.

Ричи Стивенс — молчун. Только читает или решает загадки. А когда говорит — всегда шепчет.

Когда я в первый раз разбирал чемодан, меня поразило, что все вещи были абсолютно новыми: мантии хрустели, котёл блестел, учебники пахли типографской краской. Но на самом дне, под ворохом пергаментов, я нащупал что-то твёрдое и знакомое. Это была моя автоматическая шариковая ручка. Видимо, тот, кто собирал меня, решил оставить мне этот маленький «привет» из дома.

Она произвела фурор. Щелчок кнопки в тишине прозвучал как выстрел. Осси посмотрел на меня как на дикаря: — Это что, палочка без магии? — Это прогресс, — ответил я. — Не надо макать в чернила. Не мажет. Минский завод пластмассовых изделий. После того как я дал им попробовать, к концу недели половина гостиной ходила за мной: «Дай пописать вечной палочкой». Наивные ребята. Хорошо, что я (или тот, кто собирал мне чемодан) оказался запасливым — нашлась пачка сменных стержней. Теперь меняю их на сладости.

Но смотрят на меня всё равно как на пришельца. Я по привычке делаю зарядку по утрам: отжимания от холодного каменного пола, пресс. Однажды я занимался в углу общей гостиной, и ко мне подошел Энтони Голдстейн (он со второго курса). — Зачем тебе мышцы, если есть Левиоса? — спросил он, лениво взмахнув палочкой. Я встал, отряхнул руки и ответил: — А если палочку отберут? Или сломают? Он завис. Маги привыкли полагаться на деревяшку, а я — на себя.

И это пригодилось. В коридорах я столкнулся с компанией со Слизерина. Они загородили проход, и один из них нагло бросил мне: — Прочь с дороги, грязнокровка.

Я сначала не понял. Думал, я где-то испачкался мазутом или чернилами. Отошёл, осмотрел одежду. Они заржали. Позже я спросил у ребят в гостиной, что это значит. Мне объяснили, пряча глаза: «грязная кровь». Это значит, что я для таких, как тот парень — второй сорт, мусор, потому что я не из семьи магов.

Ах вот оно что. Расизм, значит. Дискриминация. Точно фашисты с их расовой теорией. Ну, держитесь. В следующий раз, когда они попытались зажать меня в углу и начали доставать палочки, я не стал ждать. Непуганые ещё. Секция дзюдо и минские дворы научили меня: кто первый ударил, тот и остался на ногах. На дистанции удара хороший хук слева вылетает быстрее, чем они успевают выговорить заклинание. Теперь они обходят меня стороной.

Но самое ужасное в Когтевране — это дверь в гостиную. У нас нет пароля, как у Гриффиндора (о чём говорила Джинни). У нас дверной молоток в форме орла, который задаёт вопросы. Вчера я полчаса плясал под дверью, даже вспотел от злости, потому что забыл книгу и хотел вернуться. Орёл спросил: «Куда уходит пламя, когда свеча гаснет?». Я перебирал физику, химию... Орёл молчал. Вдруг рядом остановилась девочка с нашего курса — Полумна Лавгуд. Странная, глаза навыкате, смотрит сквозь тебя. — В небытие. Или в то, что было до него, — пропела она мечтательно. Дверь открылась. — Спасибо, — буркнул я. — Пожалуйста, — она не моргая улыбнулась. — У тебя много нарглов вокруг головы. И ушла. Маги — сумасшедшие люди. Я понимаю, почему у них нет физкультуры — пока дойдёшь до спальни на седьмой этаж по этим лестницам, семь потов сойдёт. А ведь еще и уроки. За день так набегаешься...

Каждый вечер я смотрю в окно на звёзды и думаю: артефакт (и тот, кто оставил записку «А.Д.») привёл меня сюда не случайно. А ещё вспоминаю родителей. Часто перед сном вижу странные видения: будто «другой я» в Минске пошёл в школу, делает уроки, ест бабушкины блины. Значит, они не страдают. Это успокаивает.

[Запись из дневника. Осень 1992 года. Хогвартс.]

Гарри Поттер тут — местная рок-звезда. О нём говорила не только Джинни в поезде, о нём жужжит вся школа. Даже портреты на стенах, кажется, сплетничают.

История там дикая: якобы он ещё младенцем убил какого-то могущественного Тёмного Мага. Звучит как полный бред — как может грудничок кого-то убить? Но здесь все верят в это безоговорочно.

Началось всё с того, что Поттер и его друг Рон Уизли феерично опоздали на распределение. По школе ходят слухи, что они не попали на поезд и прилетели в школу на заколдованном автомобиле, который в итоге врезался в Гремучую Иву. Дерево, которое дерётся... Я думал, меня уже ничем не удивить, но боевая флора и летающий автопром — это сильно. Хорошо хоть не на тракторе летели, а то бы стены проломили.

А недавно был матч по квиддичу (это местный футбол на мётлах). Зрелище, конечно, захватывающее, но правила абсолютно непонятные. И ещё оно травмоопасное до ужаса. Никакой техники безопасности.

Я видел, как Поттер упал и сломал руку. К нему тут же подбежал наш новый учитель, Злотопуст Локонс. Я грешным делом подумал, что он хочет помочь: ну там, в медпункт отвести на рентген или хотя бы шину наложить. Ага, сейчас.

Локонс взмахнул палочкой, что-то произнёс, и рука Гарри превратилась в мягкую резиновую перчатку. Костей просто не стало. Они исчезли. Жуткое зрелище. Маги — просто психи.

Поттера унесли в лазарет, а я стоял и думал: как хорошо, что у нас в Минске есть старый добрый гипс. Да, долго, да, чешется и неудобно мыться, зато, чёрт возьми, кости остаются внутри организма! Магия — это, конечно, круто, но иногда лучше бы они просто вызвали «Скорую».

[Запись из дневника. Октябрь 1992 года. Учебные будни.]

Уроки. Это самое странное, что есть в Хогвартсе. Честно говоря, первое время магией тут и не пахло. Я-то, наивный, думал: взмахнул палкой — и готово. А на деле — горы теории, схемы движений кистью и латынь. Сплошная зубрежка.

Профессор Флитвик (Заклинания). Наш декан. Он такой крошечный, что его едва видно за столом, приходится вставать на стопку книг. Но голос у него командирский.

Он учит нас махать палочкой: «рассечь воздух и взмахнуть». У меня пока получается так себе. Я слишком много думаю о траектории, угле наклона и векторе силы, а надо просто верить. Зато Финн из нашей спальни машет как дирижёр, и у него почти всегда получается с первого раза. Он не думает — просто делает. Я завидую. В целом уроки напоминают мне музыкальную школу в Минске: та же постановка рук и бесконечные повторения гамм.

Профессор Макгонагалл (Трансфигурация). Вот это Педагог с большой буквы. Строгая, сухая, справедливая. Она требует идеальной точности.

Это мне нравится. Малейшая неаккуратность — и вместо иголок получаешь червяков. Она заставила меня почувствовать, что магия — это не фокус, а точная наука. Это напоминает математику или физику. И ещё тот советский мультфильм про Вовку в Тридевятом царстве, где Василисы учили его премудростям по книгам: «Тут не чудеса, тут физика частиц!».

Единственный минус: она явно подсуживает Гриффиндору. Но должен признать: их староста, Перси Уизли(еще один брат Джинни) — это ходячий устав, у него всё идеально. Странно, что такой зануда не на нашем факультете.

Профессор Снегг (Зельеварение). Он — сплошной мрак. Ходит весь в чёрном, как летучая мышь, и пахнет от него сырой землёй и какими-то горькими травами. Кабинет в подземелье, там всегда холодно, изо рта идёт пар.

Снегг ненавидит нас всех (кроме своего Слизерина) и заставляет записывать километры текста с доски. Наш учебник — полная белиберда. Там нет никаких химических формул, только: «нарежьте, бросьте, помешайте». Напоминает мамину поваренную книгу, а не науку. «Соль по вкусу, глаз тритона на глаз». Бесит.

Старшекурсники говорят, что его единственный достойный соперник — Гермиона с Гриффиндора. Она часто сидит в библиотеке и делает пометки в учебниках, пытаясь вывести систему. Кажется, она единственная, кто, как и я, пытается применить научный подход к этой алхимии.

Профессор Локонс (Защита от Тёмных Искусств). Это просто цирк. Он не учитель. Он — фотомодель с обложки журнала мод.

Он постоянно позирует, хвалит себя, читает отрывки из своих же книг и заставляет нас разыгрывать сценки про его подвиги. Девчонки от него без ума, сидят с открытыми ртами. Но я слышал от ребят, что на первом же уроке он выпустил корнуэльских пикси и просто сбежал, спрятавшись в кабинете, и им пришлось самим их ловить, и всех спасла Гермиона. И это «Защита»? Мне нужно найти в библиотеке нормальные книги по самообороне и боевой магии, а не слушать про его причёски и награды за лучшую улыбку. С таким учителем спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

[Запись из дневника. Октябрь 1992 г. Башня Когтеврана.]

Наша гостиная находится на седьмом этаже, а спальня — ещё выше. Вид шикарный, спору нет, но это семь этажей винтовой лестницы! Каждый день! Ноги гудят.

Я спрашивал профессоров про эвакуационные выходы, запасные лестницы и план пожарной безопасности. Все смеются: «Это же магия, у нас нет пожаров!». Я им не верю. Деревянные перекрытия, тысячи свечей, гобелены, сквозняки... Это же пороховая бочка. Надо найти, где тут можно надёжно закрепить альпинистскую верёвку, и держать её под кроватью. И почему нельзя было наколдовать лифт? У них же тут магия, а логистика — как в средневековье.

Хэллоуин оказался жутким. У нас дома в Беларуси такого праздника не отмечали, я про него только в видеосалонах да дома на кассетах в кино видел. А тут — пир на весь мир. Весь замок украсили огромными тыквами, внутри которых горели свечи, повсюду летучие мыши.

И привидения. Их тут сотни. И они не все дружелюбные, как Каспер из мультика. Некоторые больше похожи на монстров из «Охотников за привидениями». Особенно местный полтергейст Пивз — он вечно мешает, кидается мелом и опрокидывает вазы на головы. Мерзкий тип.

Но праздник закончился плохо. По замку поползли слухи о каком-то страшном происшествии. Нам, первокурсникам, мало что рассказывали, но я слышал, как шептались старшие: кто-то напал на кошку завхоза Филча. Говорят, она окаменела, а на стене появилась надпись кровью. Все ходили напряжённые, озирались. Атмосфера из сказочной превратилась в тревожную.

В суматохе я встретил Джинни. Мы с ней не часто виделись из-за разных расписаний, но тут я наткнулся на неё в коридоре. Она выглядела ужасно: бледная, глаза красные. Когда я спросил, что случилось, она вдруг расплакалась. Говорила что-то про кошку, про то, что она боится. — Всё будет нормально, это просто дурацкая шутка, — сказал я, неуклюже обнимая её, чтобы успокоить. Она вцепилась в мою мантию так, будто тонула. Мне стало не по себе. Это были не просто девчачьи слёзы, это был настоящий страх.

[Запись из дневника. Ноябрь 1992 года. Коридоры.]

Ноябрь принёс дожди и холод. Прошло уже два месяца с того дня на вокзале, и меня начинает напрягать тишина. Тот таинственный «А.Д.», что оставил записку, словно испарился. Никаких новых посланий, никаких тайных встреч. Я каждый день жду подвоха или инструкции, но ничего. Это ожидание хуже всего.

Но не только я тут хожу сам не свой. Я часто вижу Джинни. Она изменилась. В поезде она была живой, смешливой, а сейчас бродит по замку бледная, как привидение. Она стала замкнутой и постоянно прижимает к груди какой-то старый, потрёпанный ежедневник в чёрной обложке.

Сегодня я нашёл её в пустом коридоре, она сидела на подоконнике и смотрела в дождь. — Ты как? — спросил я, присаживаясь рядом и протягивая ей шоколадную лягушку. Она вздрогнула так, будто я её ударил, и судорожно запихнула свой чёрный дневник в сумку. Руки у неё дрожали. — Я... Я просто не высыпаюсь, — прошептала она, не глядя на меня. — Мне снятся кошмары. Будто я делаю что-то, а потом просыпаюсь и не помню этого. У меня провалы в памяти. Я схожу с ума.

Я посмотрел на неё серьёзно и понизил голос. — Знаешь, Джинни, я тебя понимаю. Правда. Она недоверчиво подняла на меня заплаканные глаза. — У меня тоже был провал. Целый месяц. Август просто выпал из моей жизни. Я очнулся на вокзале первого сентября и совершенно не помнил, как там оказался и что делал до этого. Пустота. Так что... ты не одна такая. И смотри, я же в порядке. Живой. И с тобой всё будет хорошо.

Она шмыгнула носом, но в глазах появилась надежда. Ей явно стало легче от того, что она не единственный «псих» в школе. — Если хочешь, я могу помочь с домашкой, — продолжил я мягко. — Или просто посидеть рядом, чтобы кошмары боялись подойти. Мы, когтевранцы, знаем толк в борьбе со страхами. Она слабо, вымученно улыбнулась.

В этот момент мой амулет под рубашкой вдруг нагрелся. Резко, горячо, как тогда на чердаке. Я коснулся груди. Он реагировал. Но на что? На мои слова? Или на ту чёрную книжку в её сумке?

[Запись из дневника. Зима 1992 года. Дуэльный клуб и открытия.]

В школе открыли Дуэльный клуб. Я пошёл из любопытства — хотел посмотреть, как маги дерутся по правилам, а то мои стычки в коридорах больше напоминают уличные потасовки, чем крутые магические дуэли.

Ведут клуб Локонс и профессор Снегг. Это было смешно: Снегг одним заклинанием Экспеллиармус отправил нашего павлина Локонса в полёт через весь зал. Я даже похлопал.

Но потом начался хаос. Вызвали Поттера и того блондина со Слизерина (Малфой, кажется). Слизеринец наколдовал живую змею (откуда она взялась? Из воздуха?). Змея зашипела и поползла на одного пуффендуйца. Все замерли. И тут Гарри заговорил. Нет, не словами. Он начал шипеть и свистеть. Словно разговаривал со змеёй на её языке. Змея послушалась его и отстала от парня. Я думал, все скажут: «Ух ты, Поттер, высший класс! Ты как заклинатель змей!». Это же полезный навык! Но вместо этого все начали шарахаться от него, как от прокажённого. Кричали, что он «змееуст» и тёмный маг. Странные люди. Если бы я умел говорить с собаками, а ещё лучше с котами, меня бы во дворе уважали, а тут... Дикари.

А ещё случилось маленькое открытие, за которое мне стыдно. Я сидел в гостиной, ел очередную шоколадную лягушку и лениво разглядывал вкладыш. Мне попалась карточка: «Альбус Дамблдор». На фото был тот самый седобородый старик в очках-половинках, который сидит в центре учительского стола — наш директор.

Я чуть не подавился шоколадом. «Альбус Дамблдор». Инициалы — А.Д. Я достал ту самую записку с вокзала. Почерк на карточке (там была подпись) и в записке был очень похож. Узкий, наклонный. Ну я и тормоз. Несколько месяцев ломал голову, кто такой А.Д., а это директор школы. Видимо, на первом пиру я так пялился на потолок и свечи, что прослушал, как его представили, а потом просто стеснялся спросить, как зовут этого деда посередине стола. Зато теперь пазл сложился: директор знает, что я здесь. Он (или кто-то по его приказу) вёл меня. Значит, всё под контролем. Стало спокойнее. Но стыдно вдвойне: всё же Когтевран — это мозги. Да уж. Шляпа, видно, ошиблась.

На рождественские каникулы я остался в замке. Возвращаться было некуда, да и как? Странно у них тут всё. В Бога вроде не верят (церкви в Хогвартсе я не видел), а Рождество празднуют. Причём 25 декабря, как католики. Когда ребята в спальне увидели у меня на шее простую капроновую нитку с моим серебряным нательным крестиком, они очень удивились. — Это какой-то оберег от вампиров? — спросил Финн. — Вроде того, — усмехнулся я. — Оберег для души. Объяснять им про православие и то, что наше Рождество 7 января, было бесполезно. Новый год они толком не отмечают, ёлки наряжают к 25-му. Было немного грустно. 5 января у мамы день рождения. Я лежал в пустой спальне, смотрел на полог кровати и мысленно поздравлял её. Надеюсь, тот «другой я» подарил ей цветы.

В замке осталось мало людей. Часто видел ту самую троицу — Гарри, Рона и Гермиону. Они вечно где-то шушукались. С Гермионой мы часто пересекаемся в библиотеке, она мне иногда помогает найти нужную книгу. Вот и в этот раз я встретил её там. Я искал что-то по защитным чарам, а она сидела, обложившись томами, которые явно были не по программе второго курса. — Привет, — я кивнул на огромный фолиант «Сильнодействующие зелья». — Решила переплюнуть профессора Снегга в знаниях? Она нервно прикрыла страницу рукой. — Нет... Просто... дополнительное чтение. Для общего развития. Глаза у неё бегали. Явно что-то затевает, но лезть с расспросами я не стал. У всех свои секреты.

А через пару дней после Рождества я узнал, что она в лазарете. Пошёл навестить, но её кровать была наглухо отгорожена ширмой. Мадам Помфри меня даже близко не подпустила. — К ней нельзя! Ошибка при варке зелья, ей нужен покой, — отрезала она. Я пожал плечами и ушёл. Видимо, «общее развитие» пошло не по плану. Химия ошибок не прощает, магия — тем более.

[Запись из дневника. Конец апреля 1993 года. Сорванная встреча.]

Обстановка в школе накалилась до предела. Ученикам запретили ходить по одному, коридоры патрулируют учителя. Мой амулет в последнее время ведёт себя странно. Он то и дело нагревается, пульсирует, словно предупреждая об опасности. Сначала я думал, что он реагирует на магию замка, но потом понял систему: он греется там, где в стенах слышен тот самый странный шорох. Кто-то передвигается по трубам, и амулету это не нравится.

И вот, наконец, случилось то, чего я ждал с сентября. Утром я нашёл в учебнике по трансфигурации записку. Знакомый узкий почерк, те же чернила. «Приходи в мой кабинет сегодня в 21:00. Назови горгулье пароль "Лимонный шербет". Нам нужно поговорить. А.Д.»

Видно, он лучшего мнения обо мне и не стал писать, что он директор. Знал, что сам догадаюсь. В общем-то так и произошло, если забыть пару деталей.

Я весь день ходил как на иголках. Готовил вопросы. Хотел спросить про амулет, про то, зачем я здесь, и когда смогу вернуться домой. В 20:50 я уже крался к башне директора, стараясь не попасться патрульным. Но я опоздал. Просто не успел.

Когда я подошёл к коридору, ведущему к горгулье, я увидел, как оттуда выходят люди. Я едва успел спрятаться за рыцарскими доспехами. Мимо прошли какой-то пухлый человек в котелке и высокий блондин с надменным лицом. Он был так похож на нашего школьного задиру Драко, только старше и с тростью, что я сразу подумал — это его отец. А с ними шёл... Хагрид. Лесничий выглядел раздавленным. — Я... я буду в Азкабане, если что... — бормотал он.

Я дождался, пока они уйдут, и бросился к горгулье. — Лимонный шербет! — шепнул я. Каменное чудовище даже не шелохнулось. — Лимонный шербет! Шербет! Конфета! Тишина. Горгулья была просто статуей.

Позже, уже в гостиной, я узнал плохие новости. Хагрида арестовали и отправили в тюрьму. Но хуже другое: Дамблдора отстранили. Говорят, совет попечителей временно уволил директора. Его нет в замке.

Сидя на кровати, держал в ладони скомканную записку и думал. Встреча сорвалась. Мой единственный защитник ушёл. Теперь я в этом замке один на один с тем, что ползает по трубам. И судя по тому, как жжёт амулет — что там лазит, стало гораздо активнее.

[Запись из дневника. Май 1993 года. Теневой подвиг в подземельях.]

Случилось страшное. Гермиона оцепенела. Её нашли в библиотеке, застывшую, как каменная статуя. Говорят, она жива, но никого не слышит и не видит. И не только она — пострадала ещё одна девочка, шестикурсница, староста нашего Когтеврана Пенелопа Кристал.

Школа в панике. Дамблдора нет, Хагрида забрали в местную тюрьму (то ли Аркабан, то ли Азкабан — надо будет в библиотеке уточнить). Мы остались одни.

Я не рвусь в герои, мне не нужна слава. Но происходящее — это загадка, а я их люблю. К тому же, это угрожает тем, кого я знаю. Я понял одну вещь: тот, кто нападает, передвигается скрытно. Скорее всего — внутри стен. Слышал странный гул и скрежет в трубах, когда исследовал школу ещё месяца два назад.

В тот вечер амулет меня вёл. Он нагрелся под рубашкой, как горячий камень, словно говоря: «Иди сюда». Я доверился ему и спустился в глубокие подземелья, куда ученикам ход закрыт. Там я нашёл странное помещение — старый магический узел коммуникаций. Что-то вроде бойлерной Хогвартса: пар, гул, переплетение труб. Обнаружил, что массивная защитная перегородка (заслонка) на одной из самых широких труб открыта. Из черноты тянуло сыростью, и я слышал удаляющийся шорох. Кто-то полз по этим трубам.

Над заслонкой светился распределительный щит, где горели руны. Я присмотрелся. Маги увидели бы здесь заклинание или ритуал, но я увидел схему.

Верхняя руна ярко пульсировала синим светом — это был «Источник питания». Нижняя, у механизма заслонки, была тёмной и мёртвой — «Потребитель». Между ними хаотично располагались другие камни-руны.

— Так... — прошептал я. — Это не магия. Это разомкнутая цепь.

Я не знал значения рун, но я знал физику. Прикоснулся к одному камню и сдвинул его вправо, как в «пятнашках».

Щёлк.

Между сдвинутым камнем и «Источником» проскочила тонкая голубая искра. Есть контакт!

— Ага, — усмехнулся я, вытирая пот со лба. — Принцип последовательного соединения. Нужно просто проложить кабель от фазы к нулю.

Шорох в трубе начал нарастать — Оно возвращалось. Звук чешуи о камень становился громче. Руки задрожали, но мозг работал чётко, как процессор.

Двигал камни, выстраивая дорожку. Если руна загоралась — значит, энергия идёт. Если гасла — разрыв цепи.

Вправо. Вниз. Влево.

Искра бежала по камням, как живая, всё ближе к нижней руне.

Когда последний камень встал на место, цепь замкнулась. Панель вспыхнула ровным, гудящим светом.

Раздался глухой механический стук — ба-бах!

Массивная свинцовая плита рухнула вниз, наглухо перекрыв трубу, отсекая шум и сырость.

Я прижался спиной к стене, сползая на пол. Не знаю, найдут ли того, кто там ползает, но этот выход в школу для него теперь закрыт. Хотя бы через этот туннель никто больше не пострадает. Надеюсь.

Амулет на груди начал остывать. Я понял, что он помогает мне не просто так. Я зачем-то нужен ему, а он — мне. Видимо, замку иногда нужен не волшебник, а механик.

[Запись из дневника. Май-Июнь 1993 года. Конец года.]

Этот день я не забуду никогда. Всё началось с того, что профессора загнали нас в гостиные раньше времени. Лица у них были белее мела. Вскоре пронеслась новость, от которой у меня внутри всё оборвалось: чудовище забрало ученицу. В самое сердце Тайной комнаты. А потом кто-то шепнул имя: «Джинни Уизли».

Я сидел в углу гостиной Когтеврана, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Моя подруга. Та маленькая девочка, которой я помогал с чемоданом. Я винил себя: я же видел, что с ней что-то не так, что она сама не своя, но лезть не стал. Думал — переходный возраст, тоска по дому. Идиот. Шли часы. Школа замерла в ожидании худшего. Говорили, что её уже не спасти.

Но потом случилось чудо. В гостиную влетел наш декан, профессор Флитвик. Он едва сдерживал слезы, но улыбался: «Она жива! Поттер спас её! Угроза миновала, всем разрешено покинуть комнаты!»

Не стал ждать общего сбора. Я рванул туда, куда, по логике, должны были доставить пострадавшую — в Больничное крыло.

Я влетел туда, запыхавшись. Там уже была суматоха: мистер и миссис Уизли, Дамблдор (он вернулся!), Гарри и Рон.

И она.

Джинни сидела на крайней койке. Грязная, в какой-то слизи и чернилах, дрожащая, но живая.

Её трясло. Она была в шоке, глаза пустые, смотрели в одну точку. Я подошёл к ней, стараясь не мешать мадам Помфри. Ничего не спрашивая, просто снял свою синюю мантию и накинул ей на плечи, укрывая от взглядов и озноба. Она была ледяная.

Она подняла на меня глаза, полные слёз, узнала и попыталась что-то сказать, но губы не слушались.

— Тсс, — я положил руку ей на плечо поверх мантии, слегка сжав. — Молчи. Ты жива. Это главное.

Она уткнулась мне в рукав и заплакала. На этот раз — слезами облегчения.

Оказалось, Гарри нашёл вход в Тайную комнату, спустился туда и убил Василиска — огромную змею. Возможно, это ей я перекрыл доступ в замок через трубы. Но сейчас это было неважно. Важно, что все живы.

[Запись из дневника. Июнь 1993 года. Кабинет директора.]

...Я сидел в кабинете директора. Вокруг тикали серебряные приборы, феникс тихо перебирал перья. Дамблдор смотрел на меня поверх своих очков-половинок, и глаза его пронзительно сияли.

— Твоя логика в трубах... весьма изобретательно. Магловская наука, полагаю? — произнёс он с лёгкой улыбкой.

Я открыл рот, чтобы ответить, но...

...Дальше не помню. Темнота. Странно, будто кто-то вырезал кусок плёнки с видеокассеты, но это же моя память.

[Запись из дневника. Минск. Июнь 1993 года.]

Я открыл глаза. Потолок был белым, с той самой знакомой трещинкой в углу. Я был дома. Всё было простым и привычным: запах скошенной травы и тополиного пуха из открытой форточки, шум троллейбуса на улице, тёплый летний воздух.

Но внутри меня бушевала буря. Я помнил всё. Я помнил Джинни и её слёзы, строгую Макгонагалл, распределение Шляпой, ночные разговоры в спальне Когтеврана. И одновременно я помнил всё, что произошло здесь, в Минске, за этот год. Как ходил в школу, как получал тройки по немецкому, как болел гриппом зимой. Будто я прожил две жизни параллельно. Это не было сном. Это было моё прошлое, моя жизнь — только в другом измерении.

Я сел на кровати и почувствовал, что сжимаю что-то в руке. Фотография. Глянцевая, плотная. Как она попала сюда через границы миров — непонятно. На ней, на фоне замка, стояла компания: Гермиона с книгами, рыжая Джинни, которая махала рукой, и я сам — в синей мантии с гербом Когтеврана, с дурацкой счастливой улыбкой. Снимок был живой. Это фото сделал Колин Криви, тот смешной паренёк с большим фотоаппаратом.

Долго сидел, глядя на движущиеся фигурки. В обычной минской панельке стало вдруг очень грустно и одиноко. Но внутри меня жила память. И я понял: я вернулся не прежним. Я вернулся целым. Я спрятал фото в книгу «Юный техник». Внутри жила твёрдая уверенность: история не закончена. Я ещё вернусь.

Продолжение следует...

[Запись из дневника. Минск. Конец июля 1993 года]

Всё время, как вернулась моя вторая половина, меня мучили головные боли. Мир вокруг казался плоским, словно чёрно-белое кино. Я знал, что вернулся, я держал в руках фото, но чего-то не хватало. Память о последних минутах в Хогвартсе была стёрта, словно кто-то применил «Обливиэйт».

Но сегодня ночью, когда за окном бушевала гроза (так похожая на ту, что принесла меня туда год назад), барьер в голове рухнул. Я проснулся от собственного крика, а в ушах всё ещё звучал спокойный голос директора и разговор, который я почему-то забыл…

[Восстановленная запись из дневника. Июнь 1993 года. Хогвартс]

…Я сидел в кабинете директора. Дамблдор смотрел на меня поверх очков‑половинок, глаза его сверкали, как будто он видел меня насквозь.

— Твоя логика в трубах… весьма изобретательно. Магловская наука, полагаю? — сказал он мне.

Я кивнул. Но меня мучил другой вопрос.

— Профессор, — решился я. — А тот месяц? Август. Я очнулся на вокзале, но не помнил, как туда попал. Это вы… стёрли мне память?

Дамблдор покачал головой, лёгкая улыбка тронула его губы.

— Вовсе нет. Мы с тобой в одном мире, мой мальчик, ни в какие другие измерения ты не проваливался. Но этот амулет... весьма своенравная и древняя вещь. Когда он находит нового владельца, он требует полной настройки. Ему нужна была глубокая синхронизация с твоей личностью, с твоим разумом. Это сложный магический процесс. Пока он шёл, твое активное сознание «дремало», позволяя артефакту настроиться на тебя.

Он откинулся в кресле, сложив пальцы домиком.

— В тот день, когда амулет перенёс тебя в Британию, замок дал мне знать. Хогвартс чувствует, когда на его территории — или в его судьбе — появляется необычный элемент. Я нашёл тебя в Лондоне. Мы провели август вместе: купили мантии, учебники, твою ручку… Я поселил тебя в «Дырявом котле», чтобы ты был в безопасности, пока синхронизация не завершится. Ты был весьма любознательным спутником, хоть и действовал скорее инстинктивно. Записка на вокзале была лишь напоминанием, когда процесс наконец завершился и ты «проснулся».

— Значит, вы знали с самого начала? — спросил я. — Про амулет?

— Ты хочешь знать, как всё это работает, — сказал он мягко. — Это не случайность. Амулет, который ты нашёл, был создан Гриндевальдом. Он резонирует с пространством. Ты — не копия. Ты — часть своей же души, проявившаяся здесь, в Хогвартсе, пока другая часть продолжает жить в Минске. Расстояние для такой магии не имеет значения.

Я молчал, чувствуя, как слова проникают в меня.

— Хогвартс сам позвал тебя, — продолжил он. — Школа чувствовала угрозу Тайной комнаты и искала опору. Амулет услышал этот зов и позволил тебе быть здесь.

— Но… я ведь настоящий? — спросил я.

— Настоящий, — кивнул Дамблдор. — Оба «ты» настоящие. И здесь, и там. Это не иллюзия. Это опыт, который должен был случиться. Ты видел, чувствовал, жил — и всё это теперь часть тебя.

Он подошёл ближе, положил руку мне на плечо…

— Но время резонанса истекло. Из‑за недавних событий магия амулета ослабла, синхронизация нарушается. Ты должен вернуться. И запомни: возвращение — это не потеря. Это восстановление целостности.

В тот момент я почувствовал, как мир вокруг дрогнул. Кабинет растворился, стены Хогвартса исчезли.

[Запись из дневника. Минск. Август 1993 года]

Я сел на кровати, жадно глотая воздух. Так вот оно что! Резонанс. Гриндевальд. Две части одной души. Дамблдор сказал, что возвращение — это целостность. Старый хитрец… Он соврал или просто не знал всего? Ну, это вряд ли. Чтобы он и не знал! Потому что я не чувствую целостности. Я чувствую зов. Амулет снова нагрелся. В Хогвартсе что-то произойдёт. Что-то тёмное приближается к школе, и моя «вторая половина», которую я якобы поглотил, рвётся назад, в бой. Кажется, пора собирать чемодан. Второй мой год обучения не ждёт…

[Запись из дневника. 31 августа 1993 года. Лондон, «Дырявый котёл»]

После того как меня выкинуло в Лондоне, я на последние деньги (в прошлый раз мне их дали) снял комнату в «Дырявом котле»; хорошо, что всё остальное само откуда-то бралось. Номер маленький, зеркало разговаривает и постоянно критикует мою причёску, но зато кормят вкусно. Хозяин странный, шепелявит и похож на Фестера Аддамса из кино, что мы смотрели с братом.

Возвращаясь из уборной, я случайно услышал разговор. Это вроде были родители моей подруги Джинни — по цвету волос точно. Они думали, что одни. Отец Джинни был на взводе: «…он должен знать… Блэк… он охотится за ним…». У меня внутри всё похолодело. Сириус Блэк. Тот самый, чей безумный оскал смотрит со всех плакатов. Значит, он идёт в Хогвартс? Я посмотрел вбок и увидел Гарри Поттера — он тоже всё слышал.

[Запись из дневника. 1 сентября 1993 года. Хогвартс-Экспресс]

Мы ехали в одном купе с Джинни и Невиллом Долгопупсом. Я рассказывал ей про лето (пришлось немного приврать про поездку в деревню), она смеялась. Всё было хорошо, пока поезд не встал. Сначала погас свет. Потом стало холодно. Не просто как зимой, когда забыл шапку, а могильно холодно. Стёкла покрылись льдом. Дверь нашего купе медленно отползла в сторону. Джинни с Невиллом куда-то побежали.

Там стояла фигура в балахоне. Дементор. Я читал о них, но видеть… это другое. В голове зашумело. Все радостные мысли исчезли.

Я вдруг вспомнил тот день в Минске, когда потерялся в универмаге в пять лет. Вспомнил ощущение полной беспомощности и уверенность, что я больше никогда не увижу родителей. Меня парализовало.

А потом была вспышка света где-то в коридоре, и тварь ушла. Но холод остался. Мне потребовалось полчаса и огромная плитка шоколада, чтобы руки перестали дрожать. Если это охранники, то я не хочу знать, кто такие преступники.

[Запись из дневника. Сентябрь 1993 года. Кабинеты профессоров]

Сегодня поймал себя на мысли: каждый преподаватель смотрит на меня по‑своему.

Люпин — с интересом, будто видит во мне нечто большее, чем просто ученика. После урока задержал меня и спросил о моём «необычном подходе к магии». Кажется, он единственный, кто заметил, что я пытаюсь найти логику даже в самых абсурдных заклинаниях.

На Зельях у Снегга всё иначе: он смотрит так, будто я уже виноват. Отчасти он и прав, ведь может он узнал или, скорее, догадался, что я подложил «Карамельную бомбу» (это такая конфета, что взрывается во рту) в котел каждому слизеринцу. И их «Зелье для лечения прыщей» стало взрываться в котле и окатывать каждого из них густой слизью. А чего они такие задаваки?

Сегодня придрался к моему настою, хотя я точно следовал рецепту. В его голосе всегда слышится презрение, но я начинаю думать, что это его способ держать нас в тонусе. В целом он нормальный, только слишком уж кичится своими знаниями, как и все слизеринцы, но надо отметить, что знает и умеет профессор очень много. Я много чему у него научился в прошлом году. Нужно просто лишь привыкнуть к его манере обучения.

У Макгонагалл — строгая справедливость. На Трансфигурации она не терпит ошибок, но когда у меня получилось превратить спичку в иглу почти идеально, её глаза блеснули одобрением. Это редкий момент, когда понимаешь: она видит твой труд. И хочется обязательно сделать всё как надо, чтобы она обратила на тебя внимание и похвалила. И опять же, я заработал тут 10 баллов для своего факультета.

Флитвик — противоположность Снеггу, всё же он наш декан и любит нас по-своему. Он радуется каждой искре, каждому взмаху палочки, будто мы совершаем открытия. Его восторг заразителен, и я ловлю себя на том, что стараюсь ради его улыбки.

Каждый из них — зеркало. Люпин видит во мне исследователя, Снегг — потенциального нарушителя, Макгонагалл — ученика, который должен доказать серьёзность, а Флитвик — экспериментатора. И я сам ещё не знаю, кто из них прав. Возможно, я всё вместе; я страшно увлекающийся человек, но также быстро бросающий, если мне скучно. Наверное, поэтому я тут записался на все кружки, что доступны для второкурсника.

Жаль, квиддич недоступен. Пробовал летать на метле — всё же есть у меня этот страх высоты, особенно когда на тонкой палочке сидишь на высоте 5-10 метров. Да и в команде полный комплект, не было ловца, но вернулась четверокурсница Чжоу Чанг (многие считают её красоткой, но мне как-то больше нравится Гермиона). Она наша местная звезда. Всё же спорт — это не для когтевранцев, у нас тут народ всё больше головой привык думать.

[Запись из дневника. Октябрь 1993 года. Гостиная Когтеврана]

Ещё на первом курсе я окончательно убедился: волшебники — сумасшедшие в плане техники безопасности. В моей школе в Минске на каждой стене висел план эвакуации с зелёными стрелочками. Здесь? Здесь есть лестницы, которые ведут в никуда, и двери, которые притворяются стенами!

Тогда я решил исправить это безумие. Взял большой лист пергамента, линейку и пошёл составлять схему второго этажа. Хотел нарисовать нормальный план: «При пожаре бежать сюда». Уверяю вас: когда у всех есть волшебные палочки, пожар точно будет. Я и сам тот ещё пироман — однажды чуть не спалил дом.

Убил на это три часа. И что вы думаете? Когда я закончил и гордо повесил схему на стену (приклеил заклинанием), лестница взяла и переехала на другую сторону коридора! Весь мой план превратился в бесполезную мазню.

Мимо проходил завхоз Филч, посмотрел на мои зелёные стрелочки, хмыкнул и сказал, что, если я ещё раз буду портить стены «магловской мазнёй», он меня подвесит за лодыжки. Ладно. Нет плана — будем гореть как герои. Но огнетушитель я бы всё-таки из дома прихватил. От идеи карты я не отказался — решил сделать её магической.

[Запись из дневника. Октябрь 1993 года. Башня Когтеврана]

Сегодня впервые почувствовал, что башня стала моим домом. В прошлом году я попал сюда и не знал, что и как, переживал за родных, но в этом я знаю, что второй я там, в Минске, и всё хорошо. И можно наслаждаться этой магической жизнью. Кто бы мне поверил, что я волшебник? Жаль, в моем минском теле (хм, звучит как-то пугающе, напишу так: в моем минском «я») нет магии, а её мне дает эффект резонанса.

Комната просторная, окна смотрят прямо на звёзды, и каждый вечер я засыпаю под их холодный свет. Кровать скрипит так, будто хранит тайны башни. На столике рядом лежит моя шариковая ручка — единственный магловский предмет, который кажется чужим, но напоминает о доме.

Ещё сделал себе тайник в стене, для того чтобы прятать туда свитки с записями своего дневника. А то получается так, что назад забрать их не получается, меня перемещает спонтанно, зато тут они в сохранности.

[Запись из дневника. Октябрь 1993 года]

Заметил странность. Дементоры должны стоять у ворот. Но я чувствую холод внутри замка. Не везде — в конкретных точках. На третьем этаже у статуи горгульи и в подземельях у кабинета Снегга. Гарри и Рон думают, что дементоры просто голодны. Но я физик (в душе). Зря я, что ли, три года ходил в кружок юного техника? У любого излучения есть источник.

Я сделал простейший детектор из зачарованной монеты — она леденеет, когда фон страха повышается. След ведёт к стене на седьмом этаже. Что-то зовёт их внутрь. Что-то древнее.

[Запись из дневника. 6 ноября 1993 года. День матча]

Пока вся школа смотрела, как играли Пуффендуй и Гриффиндор, я решил проверить стену седьмого этажа в спокойной обстановке. И нашёл «Это» в заброшенном классе нумерологии, который раскрылся мне по нажатию на секретную панель.

«Сфера Забвения» — это не я придумал, на ней так написано. Старая, пыльная, забытая. Она треснула. Из неё сочилась тьма.

Она работала как маяк, усиливая сигнал страха в сотни раз. Дементоры летят на свет этого маяка, как мотыльки. Я попытался захлопнуть эту чёртову шкатулку с не менее чёртовой сферой, используя заклинание, которое вычитал в книге «Самая тёмная магия» (Гермиона бы меня убила — эту книгу я у неё «одолжил»). У меня получилось. Холод отступил.

А в голове пел голос: «А город подумал — ученья идут». Возможно, сегодня я спас кого-то. Точно усложнил жизнь этим ребятам.

[Запись из дневника. Ноябрь 1993 года. После матча Гриффиндор/Пуффендуй]

Сегодня все говорят только об одном: Гарри упал с метлы. И впервые не поймал снитч. А Пуффендуй празднует победу. Дементоры ворвались на поле. Я в этот момент был на седьмом этаже, как раз когда нашёл и обезвредил ту Сферу. И всё равно почувствовал этот леденящий ужас — волна холода прокатилась по всему замку. Даже ослабленные, они обладают чудовищной силой. Мой детектор покрылся инеем, будто бы и его стали одолевать страхи.

Не было слышно звуков — только пустота, будто бы оглох, словно из меня вырвали радость. Наверное, у каждого дементоры вытягивают своё. У меня — просто тишина, которая давит сильнее любых криков, чувство одиночества и безысходности, когда уже ничего сделать нельзя. Жуткая штука.

Также Джинни мне рассказала, что Гарри остался без своей метлы «Нимбус-2000». Она очень за него переживает, я давно уже заметил, что она неравнодушна к нему. Даже прислала ему открытку в больничное крыло.

[Запись из дневника. Декабрь 1993 года. Библиотека]

Застал в библиотеке неприятную сцену: Рон Уизли, багровый от гнева, шипел что-то на Гермиону, а та сидела, уткнувшись в книгу, но по напряжённой спине и дрожащим рукам было видно, что она на грани. Рон развернулся и ушёл, бросив её одну. Не будь он другом Гермионы, давно бы ему показал, как нужно разговаривать с этой девочкой.

Я не выдержал и подошёл. Спросил, всё ли в порядке. Она подняла на меня глаза — полные слёз, но с тем самым стальным упрямством.

«Они говорят, я доносчица и предала их, рассказав о метле, что подарили Гарри на Рождество, — прошептала она, — но эта метла… она могла быть от него. От Сириуса Блэка. Я не могла рисковать».

Вот оно что. Она единственная из этой троицы, кто думает наперёд; пока другие видят только подарок, она оценивает угрозы. Гермиона должна была учиться у нас: очень умная, логичная и последовательная. Я молча достал из сумки плитку шоколада, которую ношу на случай дементоров (на самом деле не только поэтому, я просто люблю шоколад, да и в целом тут у магов столько вкусняшек, дома у нас все не очень со сладостями), и разломил её пополам. Протянул ей.

«Защита друга — это не предательство», — сказал я.

Она смотрела на шоколад, потом на меня, и в её глазах что-то дрогнуло. Слабый кивок. Потом она взяла шоколад и тихо сказала:

«Спасибо».

Кажется, сегодня я приобрёл нечто большее, чем просто симпатию умной девочки. Хотя что я понимаю в этих девчонках? Это самая великая загадка в мире. Но хочется верить. Потому что рядом с ней у меня сердце работает быстрее и мысли разбегаются.

[Запись из дневника. Январь 1994 года. Общая гостиная]

Жизнь в Когтевране — это вечные загадки, ребусы и головоломки. Чтобы войти в башню, нужно решить вопрос, иногда о природе магии, иногда — простую игру слов. Мы решаем их вместе, и это сближает сильнее, чем любые уроки. Так как не всегда можно самому быстро отгадать. Вечерами у камина обсуждаем древние руны, спорим о звёздных картах и даже придумываем собственные заклинания и зелья (пока только в теории, всё же мы на втором курсе и не так ещё много знаем).

Мои друзья по комнате отличные ребята, конечно, со своими странностями, ну, а я разве нормальный? Я часто им рассказываю, как живут маглы в нашей стране, они делают круглые глаза и часто смеются над моими байками: как я летом отдыхал в пионерском лагере, про костры, поход и всё такое.

[Запись из дневника. Февраль 1994 года. После занятия по Заклинаниям]

Невероятно! Сегодня на Заклинаниях у профессора Флитвика мы отрабатывали «Вермиллиус». Это сигнальное заклинание, типа SOS, но можно использовать и для атаки в виде вспышки.

Вместо стандартной красной искры у меня получился целый сноп искр, который сложился в чёткую геометрическую фигуру — почти что огненный куб. Видимо, я слишком усердствовал с точностью взмаха. У меня пока не всегда с этими палочками гладко выходит, это всё моя любовь к «Звёздным войнам», хочется махать, как световым мечом джедаев.

Профессор Флитвик завизжал от восторга:

«Блестяще, просто блестяще! Демонстрация исключительного контроля, хоть и с некоторым… э-э-э… творческим отклонением в вашем стиле! Когтевран получает 10 баллов!»

Я сиял, как золотой галеон. За ужином Джинни, сидевшая за гриффиндорским столом, поймала мой взгляд и одобрительно подмигнула. А потом ко мне подошла Гермиона.

«Джинни рассказала про твои искры, — сказала она с той самой своей деловой улыбкой. — Ты сознательно пытался стабилизировать выходную мощность заклинания через треугольный паттерн взмаха?»

Я признался, что это вышло случайно, но теперь мне есть над чем подумать.

«Тем не менее, эмпирическое открытие — тоже открытие», — ответила она, и в её глазах мелькнуло одобрение. Получить похвалу от неё за попытку привнести в магию хоть какую-то системность — дорогого стоит. Кажется, не только Когтевран получил 10 очков, но и ещё кто-то заработал баллы и для себя. Наверное, моей улыбкой можно было в тот момент освещать подземелья.

[Запись из дневника. Февраль 1994 года. Библиотека]

Когда профессор Макгонагалл превратилась в кошку на первом уроке первого курса, у меня загорелись глаза. Я решил: хочу стать анимагом. Перерыл всю библиотеку. Оказалось, это безумно сложно и опасно. Многие волшебники застревали на полпути — например, с головой осла и телом человека.

Но я упрямый. И вот в этом году нашёл инструкцию — причём это были чьи-то записи, забытые в книге, подписанные Сохатый и Бродяга. Первый шаг — целый месяц носить во рту лист мандрагоры. Не вынимая! Ни во время еды, ни во время сна.

Сроки и этапы оказались безумными:

* Месяц с листом мандрагоры — если хоть раз выпадет, начинать заново.

* Полнолуние — в конце месяца нужно дождаться луны, чтобы использовать лист в зелье.

* Флакон росы — собирать её каждый день в течение месяца с мест, где не ступала нога человека.

* Заклинание и кристалл — в ночь полнолуния добавить росу, произнести формулу и держать при себе кристалл, пока процесс не завершится.

* Медитация — неделями представлять животное, в которое хочешь превратиться. Ошибка может оставить тебя наполовину человеком, наполовину зверем.

Я читаю эти строки и понимаю: это не просто магия, это испытание на терпение. Месяц с листом во рту — ещё полбеды. Главное — не сорваться на середине пути.

Хожу с этим листом уже третий день. Вкус — как у старой подошвы, которую неделю таскали по грязи. Говорить нормально не могу, шепелявлю. Вчера в библиотеке встретил Гермиону. Она посмотрела на меня странно, когда я вместо «Привет» выдавил какое-то мычание.

— Ты что, заболел? — спросила она.

Я помотал головой и показал жестом на рот. Гермиона прищурилась, оглядела меня своим фирменным взглядом «сканера» и вдруг прошептала:

— Лист мандрагоры? Ты серьёзно? Это же высшая трансфигурация! Тебе только тринадцать!

Я пожал плечами. Мол, кто, если не я? Она хмыкнула, но, кажется, зауважала. Или подумала, что я идиот. Граница там тонкая.

Но мне отчего-то стало приятно, всё же Гермиона красотка и очень умная, а это моя любимая комбинация в девочках.

[Запись из дневника. Март 1994 года. Спальня Когтеврана]

Соседи по комнате — Осси, Финн и Ричи — стали частью моей новой жизни, можно сказать, почти как семья, всё же с сентября по июнь мы провели прошлый год и уже большую часть этого.

Осси спорит о заклинаниях, Финн приносит редкие книги, а Ричи любит рассказывать истории о магловских изобретениях. Мы смеёмся до поздней ночи, и даже когда башня погружается в тишину, их голоса остаются со мной. Мне трудно раскрываться людям, и часто я играю роль в одной из своих масок. Но именно этим ребятам хочется показывать настоящего меня.

[Запись из дневника. Май 1994 года. Библиотека]

Заметил в библиотеке Гермиону. Она сидела за своим обычным столом, заваленная стопками книг, но выглядела необычно — не сосредоточенной, а скорее измождённой и раздражённой. Я подошел под предлогом, что хочу уточнить по одному ингредиенту из зелья по Зельеварению.

— Ты как? Выглядишь так, будто всю ночь разгружала мешки с картошкой, — осторожно начал я.

Она удивлённо посмотрела на меня. Люди давно перестали обращать внимание на мой магловский сленг, но всё же мне удавалось удивить даже Гермиону.

Она тяжело вздохнула.

— Хуже. Спорила с профессором Макгонагалл. Я… я официально бросила Прорицания.

Я присвистнул. Бросить предмет в конце года — это смелый поступок.

— Из-за Трелони? Ты говорила, что она, хм, довольно своеобразная.

— Нет! — она понизила голос до страстного шёпота. — Из-за принципа! Это не наука, это не требует логики, это… гадание на кофейной гуще, возведённое в абсолют! Тратить время на это, когда есть такие предметы, как Нумерология или Древние Руны, где всё можно выучить, проверить, применить… это безумие!

Она говорила с такой горячностью, что я невольно улыбнулся. Её пыл был мне близок.

— Понимаешь, — сказал я, — я в своей старой школе пытался угадать, куда мяч отскочит после удара. Меня часто ставили на ворота, и стоять бывало скучно, вот и размышлял.

Она с любопытством посмотрела на меня.

— И? Сработало?

— Нет, — честно признался я. — Потому что в решающий момент я чихнул и пропустил гол. Логика бессильна перед случайностью — и перед очередным «озарением» Трелони.

На её лице наконец-то появилась тень улыбки.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Все думают, что я просто зазнайка, которая не может смириться с тем, что в чём-то не лучшая. А Рон и Гарри… они просто не понимают, как можно добровольно отказаться от лишнего предмета.

— Они не понимают, что для таких, как мы, знание — это не просто «сдать и забыть». Это воздух. И дышать дымом вместо него — настоящая пытка.

Она кивнула, и в её взгляде я увидел не просто благодарность, а настоящее понимание. В этот момент мы были не просто друзья из разных факультетов. Мы были двумя людьми, говорящими на одном языке — языке логики в безумном магическом мире. А это очень много значит. В библиотеке словно всё замерло, и остались только мы и наша беседа.

[Запись из дневника. Июнь 1994 года. Башня Когтеврана]

Сегодня я признался себе: мои попытки стать анимагом пока терпят поражение. Лист мандрагоры — испытание, которое я не выдержал до конца, с первого раза, ведь надо было держать его ночью, а я случайно выплюнул. Пришлось повторять ещё раз. Росу собирал, но флакон треснул, и всё пришлось начинать заново. Медитации на образ животного оборачивались лишь смутными тенями — то крылья, то когти, но ни разу не целое существо. Несмотря на мои упорные попытки, мне не хватает знаний и опыта.

И всё же я не чувствую поражения. Скорее — урок. Я понял, что анимагия требует не только знаний, но и зрелости. Возможно, ещё рано. Но я упрямый: я вернусь к этому пути в следующем году. Башня Когтеврана учит терпению и поиску истины. Я не откажусь от своей цели.

[Запись из дневника. Июнь 1994 года. Поезд домой]

Год закончился. Мы едем домой. Гарри выглядит уставшим, но в его глазах появилась надежда — кажется, он нашёл кого-то родного. Рон, как обычно, жуёт сладости.

Я посмотрел на Гермиону. Она наконец-то отложила свои учебники и просто смотрела в окно. Я знал, чего ей стоил этот год с её «тайной» (я догадался: невозможно быть в двух местах сразу без магии времени). Я протянул ей шоколадную лягушку. Она улыбнулась — искренне, без напряжения.

— Спасибо за поддержку, — тихо сказала она.

— Обращайся, — ответил я. — Только не бери столько предметов в следующем году, ладно?

А потом Джинни позвала меня играть во «взрыв-кусачку».

Я смотрел на них и понимал: моя «минская» часть, которая помнит то, что происходит там, успокоилась. Я здесь. Я живу. И я готов к следующему году. Хотя, судя по тому, как у меня ноет шрам на коленке (не магический, просто упал), там намечается что-то грандиозное… И это здорово.

Продолжение следует…

[Запись из дневника. Июль 1994 года. Беларусь. Деревня.]

Надо сказать, что, когда вторая часть меня возвращается обратно, это не самое приятное чувство: словно за один раз вылили целый год воспоминаний и знаний. Первая часть рассказывает второй, что произошло тут, в Беларуси, а вторая — что там, в Хогвартсе. Разные предметы, разные друзья, даже характеры чуть разные: «минский я» ленивее, а «когтевранец», наоборот, полюбил учиться. Сошлись только в одном: нам (мне) нравится Гермиона. Такой умной и интересной девочки мы ещё не встречали ни здесь, ни там.

Там, в башне, и делать особо нечего — ни телевизора, ни приставки, ни музыки. Только книги и тренировки. Здесь же жизнь кажется серой и скучной, но зато мы как будто перечитываем заново те книги и пересматриваем фильмы. А его знания без магии — всего лишь легенды, которые остаются со мной, но использовать их не могу.

Я словно Ааз, который попал на Пент без магии. И да, об этой книге он узнал только недавно, как вернулся. Мы и правда как Ааз и Скив: он там — молодой ученик, а я тут — ворчливый демон (изверг), потерявший силу.

[Запись из дневника. 17 августа 1994 года. Беларусь. Деревня.]

Уже прошло больше полутора месяцев, как мы воссоединились, но амулет не подаёт признаков жизни, и я начинаю волноваться. Да, дома хорошо. Но там, в Хогвартсе, всё то, о чём я всегда мечтал: новые открытия, магия, приключения. Неужели я больше не вернусь? Время до 1 сентября ещё есть. Но лето движется, а амулет молчит.

[Запись из дневника. 18 августа 1994 года. Беларусь → Лагерь чемпионата мира по квиддичу]

Рано утром меня словно выдернуло из кровати. Секунду назад я спал в деревенской тишине, а потом — бац! — и я уже стою посреди шума, гама и моря флагов. Хорошо, что магия переноса (или этот хитрый амулет) догадалась меня одеть. А то эпично бы я смотрелся посреди толпы магов со всего мира в своих семейных магловских трусах в горошек.

Оказалось, это лагерь болельщиков Чемпионата мира по квиддичу. Билета у меня, конечно, нет. Зато есть чемодан и рюкзак, в котором обнаружилась магическая палатка. Раньше у меня её не было, но «прапорщик-завхоз», или кто отвечает за мою экипировку при перемещении, решил иначе. Всё вокруг кажется чужим, громким, невероятным, но в то же время — именно таким, каким я всегда представлял настоящий магический мир. Да-а-а-а-а-а. Алби бэк бэби.

[Запись из дневника. 18 августа 1994 года. Лагерь болельщиков. Утро.]

Я нашёл свободное место почти у самого леса. Народу — тьма. Маги со всего света, в странных одеждах: кто в мантиях, кто в чём-то похожем на пижамы. По пути встречал много знакомых из Хогвартса, приходилось останавливаться разговаривать, где-то звали к себе в гости. Пока нашёл свободное место (а тут, как я понял, всё закреплено за теми, кто купил билеты), прошёл час, не меньше.

Достал палатку. Снаружи она выглядела как обычная старая брезентовая «двушка», с которой мы ходили в походы на Нарочь. Как узнал у знакомых, тут в лагере не особо можно применять магию (хотя всё равно многие применяют), но лучше палатку установить без использования магии. Это не заняло много времени. Решил пока залезть посмотреть, как там, и закинуть вещи.

Внутри… о, внутри это была не палатка. Это была малогабаритная квартира. Кровать, стол, даже мини-кухня. В детстве мы жили с родителями и сестрой в похожей квартире. Мой «прапорщик» явно расщедрился. Я бросил вещи и вышел наружу, чтобы осмотреться.

Прошёлся, и рядом со мной мучилась семья волшебников. Отец семейства, бородатый дядька в ночной рубашке с цветочками, пытался разжечь костёр. Палочкой ему, видимо, пользоваться запретили (тут же магловский смотритель ходит), а спички он ломал одну за другой. Дрова дымили, но гореть отказывались. Жена смотрела на него с немым укором, дети ныли.

Я вздохнул. Но, переборов себя, решил всё же спросить, не нужна ли моя помощь. Всё же Когтевран — это не просто так, мы там все в основном индивидуалисты, а я всегда говорил, что лучшая компания — это я сам. И так подойти к незнакомым людям было мне неловко, но также вбитое моими родителями воспитание не давало покоя. Второе победило. Надел на себя маску «пофигист на прогулке». Таким, как мне, тяжело, и приходится играть роли, чтобы везде быть за своего.

Подошёл к ним, достал из кармана джинсов свою верную Zippo (я купил её в прошлом году в Лондоне, но она так напоминала зажигалку дяди, которую видел у него в машине, что стала моим талисманом).

— Позвольте, коллега, — сказал я. Вот интересно, на каком языке я говорю? Конечно, я в школе учу английский, точнее тот «минский», но тут я просто Цицерон, говорю как пою.

Щелчок крышкой — этот фирменный звук, звонкий и чёткий. Чирк колёсиком. Пламя вырвалось ровным, красивым языком, не боящимся ветра.

Я поднёс зажигалку к его растопке. Секунда — и огонь весело затрещал.

Волшебник посмотрел на меня, потом на зажигалку. Наверное, так смотрели марраны на Урфина Джюса, пришествие нового бога.

— Мерлинова борода! — выдохнул он. — Магия огня без слов и палочки? Иностранец?

— Ага, — усмехнулся я, захлопывая крышку с тем же смачным щелчком. — Белорусская магия. Работает на бензине и честном слове.

— Потрясающе… — прошептал он. — Спасибо, парень! Хочешь чаю? Или чего покрепче?

— От чаю не откажусь, сэр, — улыбнулся я. — Покрепче нет, мне только 13, сэр.

Надо сказать, про Англию я знал лишь из детективов Агаты Кристи, Конан Дойла, а также советского фильма про Шерлока Холмса и «Трое в лодке, не считая собаки». И ещё ряда подобных фильмов. И старался общаться с незнакомыми мне людьми как истинный джентльмен. Везде добавлять «сэр».

[Запись из дневника. 18 августа 1994 года. Лагерь. Полдень.]

После чаепития с мистером (как оказалось) О’Флаэрти, который оказался ирландцем и пытался угостить меня не чаем, а чем-то подозрительно пахнущим торфом (я вежливо отказался, сославшись на режим спортсмена), я пошёл искать колонку с водой. Пить хотелось, да и флягу пополнить надо.

Лагерь гудел. Продавцы кричали про омнинокли, летали какие-то зачарованные флажки. И тут я увидел знакомую рыжую шевелюру. Уизли. Их невозможно не заметить, они как маяки в толпе. Рон, близнецы, Гарри…

И Гермиона.

Я замер. В Хогвартсе я привык видеть её в школьной форме: мешковатая мантия, свитер, юбка до колен. Строгая, собранная, «вся в учёбе». Волосы обычно у неё растрёпанные.

А здесь…

Она стояла возле палатки в обычных синих джинсах и простой футболке. Волосы были собраны в небрежный хвост.

И вдруг меня осенило, как молнией: ей же скоро пятнадцать. А мне через месяц четырнадцать. И она… красивая. Не «умная и симпатичная», как я думал раньше, анализируя её как хорошего собеседника. А просто чертовски красивая девчонка. Почему я не замечал этого раньше, какая она красивая?

Джинсы сидели на ней… весьма и весьма отлично. Как же хороша она в этих джинсах, и почему девочки в Хогвартсе ходят в этих длинных мантиях? Вся моя хвалёная когтевранская аналитика дала сбой. Я словно Windows 3.11 — дал сбой и завис. Я поймал себя на том, что инстинктивно выпрямил спину и поправил волосы (надеюсь, в прошлом году зеркало в «Дырявом котле» врало про моё «гнездо» на голове), всмотревшись в своё размытое лицо в отражении зажигалки. Мои выгоревшие на летнем солнце в деревне волосы отдавали медным цветом, густая шевелюра (куда там Гарри Поттеру), мои волосы разметались в стороны, а веснушки на лице делали меня похожим на Антошку из мультика.

Надо подойти. Не стоять же столбом.

— Привет, народ! — крикнул я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Не ожидал встретить вас в этой суматохе.

Они обернулись.

— О, привет! — Рон помахал рукой (у него рот был набит чем-то сладким).

Гермиона улыбнулась, увидев меня.

— Привет! Ты тоже здесь? Где твоя палатка?

— Недалеко, у леса, — ответил я, подходя ближе. — Гермиона, тебе идёт… магловский стиль. Непривычно видеть тебя без стопки книг и тяжёлой сумки.

Она рассмеялась.

— Каникулы же. А ты всё такой же серьёзный. Ищешь логику в квиддиче?

— Пытаюсь. Пока нашёл только ирландцев с плохими навыками разведения костров.

Мы разговорились. Оказалось, общаться с ней «без мантий» намного проще. Но сердце почему-то стучало быстрее обычного. И я ловил себя на мысли, что ничего не понимаю, о чём мы говорим, но мне это нравится. Кажется, этот год будет сложнее, чем я думал. Как говорит мой батя, гормон пришёл. А тут, наверное, и Снегг не поможет с его лучшими зельями.

[Запись из дневника. 19 августа 1994 года. Раннее утро (или то, что от него осталось).]

Матч был… громким. Пришлось затесаться к болгарам — им как раз выделили ещё 12 мест. И одно из них досталось мне. Болгарского я не знал, но помнил, что у них там всё наоборот: киваешь — это «нет», а качаешь головой — это «да». Купив по дороге омнинокль (самый простой, так как жаль было золотых монет в кармане), я уселся. Болгары против Ирландии.

Все сходили с ума по Виктору Краму, и не только болгары, что сидели рядом, но и другие. Я смотрел на него через линзы омнинокля в режиме замедленного повтора. Да, летает он — дай бог каждому, вспомнил я присказку бабушки. Он молодой, на болгарина не очень похож. Видел я Филиппа Киркорова по телеку, а у этого даже фамилия не болгарская — Крам, а где приставка «-ов»?

Финт Вронского — это чистая физика на грани безумия. Но когда он приземлился… Я заметил: у него странная походка, косолапая, и плечи зажаты. На метле он король, а на земле — неуклюжая утка. Я подумал: «В рукопашной он бы не выстоял. Центр тяжести не тот, как говорил мой тренер: большие шкафы громко падают». Странные мысли для финала Чемпионата мира, но, видимо, это у меня моя привычка сравнивать себя с кем-то. Ирландия победила, Крам поймал снитч. Логика — 0, зрелищность — 100.

А потом начался ад.

Я уже спал в своей палатке, когда снаружи заорали. Сначала я думал — ирландцы празднуют. Но крики были не радостные. Пахло гарью. И амулет нагрелся.

Я выскочил из палатки в джинсах и накинутой куртке.

Люди бежали. Палатки горели. А над толпой летели люди в масках и остроконечных колпаках. Они издевались над маглами-смотрителями, подвесив их в воздухе. Фашисты какие-то. Знаем, плавали.

Странно, но большинство магов вокруг паниковали. Они хватались за палочки, роняли их, спотыкались о свои мантии. Казалось, тут целый лагерь магов, а этих в масках не так много. Но почему-то никто не давал им отпор.

У меня не было паники. Был холодный, липкий страх, но ещё был рефлекс. Тот самый, из минских дворов, когда попадаешь в чужой район и видишь толпу, от которой нужно уходить.

Беги. Не стой. Оценивай обстановку.

Я рванул к лесу, помогая какой-то девочке перебраться через поваленную палатку. И тут прямо передо мной из дыма вышагнула фигура в маске. Судя по силуэту, это был мужчина.

Он поднял палочку. На кончике уже загорался зловещий свет.

Не знаю, чего он ждал. Может быть, ждал, что я достану свою палочку и буду кричать заклинания или умолять его не причинять мне вреда. Но рефлексы спортивной школы во мне глубже, чем мага, про палочку даже не вспомнил. Тело сработало само, отработанные на тренировках приёмы дзюдо. Резкий шаг вперёд, сокращение дистанции (пока он целился издалека), захват руки с палочкой.

Подсечка.

Фигура в маске с глухим стуком рухнула на землю, потеряв ориентацию. Палочка отлетела в сторону. Я не стал ждать, пока он очнётся.

Но их оказалось больше. Сбоку сверкнула зелёная вспышка, пролетевшая в сантиметре от уха.

Кто-то схватил меня за шиворот и дёрнул в кусты.

— Беги, герой! Это не школьная драка! — прорычал мужской голос. Кажется, это был кто-то из старших братьев Джинни, я помню, она показывала газетную вырезку в прошлом году, когда они ездили в Египет, вроде бы это Чарли Уизли.

Я нырнул в темноту леса, сердце колотилось где-то в горле. А потом в небе загорелся Череп со змеёй. Не знаю, что это, но выглядело страшно и зловеще. Кажется, сказка только что закончилась.

[Запись из дневника. Конец августа 1994 года. Лондон, «Дырявый котёл».]

После той ночи в лесу Министерство всех разогнало порталами. Я оказался в Лондоне, в «Дырявом котле». Том (хозяин) выделил мне комнату.

Дни тягучие. Я читаю «Ежедневный пророк». Они пишут, что всё под контролем, что это было хулиганство. Ага, конечно. Я видел эти маски. Я видел зелёные вспышки. У нас в Минске по телевизору тоже часто говорили «ситуация стабильная», когда цены росли и продукты по талонам были. Я умею читать между строк: Министерство в панике, никто не знает, кто запустил Метку.

Гуляю по Косому переулку. Настроение у людей нервное. Покупают защитные амулеты. Я посмотрел на них — халтура. Словно с турецкого рынка ширпотреб, только магический. Мой амулет Гриндевальда на их фоне — как швейцарские часы против пластмассовых ходиков.

[Запись из дневника. 1 сентября 1994 года. Хогвартс-Экспресс.]

Поезд — это спасение. Островок стабильности.

Встретил Джинни на платформе. Я помог затащить её чемодан (почему маги не придумают чемоданы на колёсиках? Это же элементарно! И не надо магии).

— Ты как? — спросил я.

— Нормально, — она попыталась улыбнуться. — Мама всё ещё пьёт успокоительное, а близнецы пытаются её развеселить взрывами. Не помогает.

Я дал ей шоколадку (стратегический запас пополнил в Лондоне).

— Шоколад помогает от дементоров и от нервных мам, — сказал я авторитетно. Она рассмеялась. Уже хорошо.

Потом ушёл к своим. Осси, Финн и Ричи. Мои парни.

Мы ехали и обсуждали Чемпионат. Осси восхищался Крамом, а я рассказывал (с цензурой), как применил подсечку. Они слушали, раскрыв рты.

— Ты трогал Пожирателя руками? — ужаснулся Финн. — Это же… негигиенично!

— Зато дёшево, надёжно и практично, — хмыкнул я, ввернув цитату из старого фильма. — В следующий раз возьму перчатки.

[Запись из дневника. 2 сентября 1994 года. Большой зал.]

Вчера на пиру Дамблдор ошарашил всех, и это мягко сказано.

Сначала он сказал, что Межфакультетского чемпионата по квиддичу в этом году не будет. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как Почти Безголовый Ник поправляет голову. Мои соседи по комнате, Осси и Финн, выглядели так, будто им сообщили о конце света. Я, честно говоря, вздохнул с облегчением: меньше шума, меньше травм, больше времени на мои проекты.

Но потом Дамблдор объяснил причину. Турнир Трёх Волшебников.

Я читал о нём в «Истории Хогвартса». Суть турнира: три школы, три чемпиона, три смертельно опасных задания.

Дамблдор с улыбкой доброго дедушки сообщил: «Турнир был прекращён, потому что смертность среди участников стала слишком высокой». А потом добавил: «Но мы решили попробовать снова!».

Где логика? «Люди умирали, поэтому мы закрыли лавочку. Прошло сто лет, давайте откроем снова, вдруг в этот раз повезёт?». Маги и техника безопасности — вещи несовместимые. А их и так не так много осталось.

Ввели возрастное ограничение — только с 17 лет. Близнецы Уизли чуть не устроили бунт, кричали про дискриминацию. Гарри Поттер сидел с открытым ртом. А я… я мысленно поставил галочку «Слава Богу». Мне 14. Меня эта мясорубка не касается. Я буду сидеть на трибуне, есть попкорн (надо попросить эльфов на кухне сделать) и смотреть, как старшекурсники пытаются не умереть. Всё как я люблю, или как говорил Пончик: «Светло, тепло, и мухи не кусают».

А ещё у нас новый учитель ЗОТИ. Грозный Глаз Грюм. Выглядит так, будто его прожевали и выплюнули. Искусственный глаз вращается, деревянная нога стучит. Мой амулет рядом с ним странно вибрирует — не греется, как при опасности, а словно… зудит. Неприятный тип. Напоминает мне нашего трудовика со школы. Тот, правда, пил, но и этот что-то из фляги хлебает.

[Запись из дневника. 17 сентября 1994 года. Хогвартс. Спальня.]

Сегодня мне четырнадцать. Так получается, что в Хогвартсе я не праздную День Варения, о нём никто не знает. Ну, почти; я как-то говорил о нём Джинни, когда ехал в поезде в первый свой год, и обычно только она меня поздравляет.

День проходил обычно, но потом Гермиона подошла ко мне; я сидел на скамейке в школьном дворе и читал книгу по трансфигурации.

— С днём рождения! — она протянула свёрток. — Я знаю, ты любишь всё записывать, но вечно жалуешься, что пергамент заканчивается в самый неподходящий момент.

Я развернул подарок. Это был ежедневник в кожаном переплёте. Выглядел солидно.

— Я наложила на него Протеевы чары и заклинание незримого расширения, — быстро затараторила она, немного краснея. — Страницы бесконечные. Чернила впитываются мгновенно и не размазываются. И… открыть его может только тот, чью магическую подпись я «вшила». То есть ты.

Я онемел. Это был не просто подарок. Это был подарок от Гермионы. В голове мысли потекли розовые. Стоп. Машина. Это был инструмент. То, что нужно для моих записей.

— Гермиона… это круче, чем «Молния» Гарри, — честно сказал я. — Спасибо. Серьёзно. Лучший подарок в жизни.

[Запись из дневника. 19 сентября 1994 года. Библиотека.]

Сегодня день рождения у Гермионы. Ей пятнадцать.

Я нашёл её в библиотеке (где же ещё?). Она сидела за горой книг, пытаясь, кажется, выучить программу сразу за 4-й и 5-й курсы. Я разглядел книгу о домашних эльфах.

— С днём рождения, — я положил перед ней небольшую коробочку. Упаковал в цвета Когтеврана: синяя бумага, бронзовый бант.

Она удивилась. Видимо, привыкла, что подарки ей дарят только Рон с Гарри, и то, если не забудут.

Внутри лежал мой летний проект. Я задумал его ещё дома, а детали докупил в «Дырявом котле». Медное основание, кристалл кварца в центре и кольцо с рунами.

— Что это? — спросила она, с интересом разглядывая прибор.

— «Напоминатор 2.0», рабочее название, — пояснил я, присаживаясь рядом. — Смотри: говоришь ему, что нужно сделать, он записывает на кристалл. А в нужное время начинает вибрировать. Я хотел, чтобы он говорил голосом, но это пока сложновато для моего уровня, так что просто жужжит.

— Ого! — она провела пальцем по рунам. — Это очень полезно. С моим расписанием я вечно боюсь что-то упустить.

— Но это ещё не всё, — добавил я, понизив голос. — У него есть побочный эффект. Я экспериментировал с рунами поиска, и оказалось, что кристалл реагирует на скрытую магию. Невидимость, маскирующие чары, анимаги… Если рядом есть что-то такое, он начинает греться и светиться. Я решил оставить эту функцию. В Хогвартсе, сама знаешь, лишняя пара глаз не помешает. Даже если они кварцевые.

Я посмотрел на неё. В этот момент она не была «всезнайкой Грейнджер», она была просто девчонкой, которой подарили крутую штуку. И глаза у неё сияли так, что я на секунду забыл, как дышать.

— Ты сделал это сам? — спросила она с восхищением. — Скрестил физику и руны?

— Ага. Смешанная техника. Пайка плюс чары.

— Это… невероятно, — она улыбнулась, и эта улыбка стоила всех моих обожжённых пальцев. — Спасибо. Я поставлю его на тумбочку.

— Ставь, — кивнул я, стараясь не выдать смущения. — И поглядывай иногда. Вдруг кто-то решит подкрасться под мантией-невидимкой.

Я сказал это в шутку, чтобы разрядить обстановку. Но Гермиона вдруг перестала улыбаться и посмотрела на меня странным, пронзительным взглядом. Словно пыталась понять: я просто болтаю или знаю больше, чем говорю.

— Да… — медленно произнесла она. — Мантии-невидимки… это бывает полезно. И опасно.

[Запись из дневника. Сентябрь 1994 года. Утро. Окрестности замка.]

Я завёл привычку бегать по утрам ещё на первом курсе. В 6:00, пока весь замок спит, а туман над Чёрным озером такой густой, хоть ножом режь.

На меня смотрят как на идиота. Слизеринцы, которые иногда выглядывают из окон подземелий, крутят пальцем у виска. Маги не бегают. Они трансгрессируют, летают или чинно ходят. А я бегу. Потому что, как говорил мой физрук: «В здоровом теле — здоровый дух». А ещё: «Если у тебя отберут палочку, ты должен суметь убежать быстрее, чем в тебя кинут Остолбеней». Кроссовки пришлось купить в Лондоне, на магловской стороне. Конечно, не мои старые кеды дома, но всё же удобнее, чем в ботинках рассекать.

Мой маршрут проходит мимо хижины Хагрида к опушке Запретного леса.

Лес манит. Мой амулет там начинает пульсировать, а внутренний исследователь (тот самый, что в детстве лазил по стройкам и подвалам) шепчет: «Зайди, там интересно».

Я пытался. Три раза. Когда бегал, чуть-чуть делал больше угол и так день за днём становился ближе к лесу. И уже хотел забежать в лес…

Но каждый раз…

— Это! Эй! Куда намылился?!

Хагрид. Он возникает из тумана как гора в кротовой шубе. Бедные кротики.

— Я… э-э-э… бегаю, Хагрид. Спорт. Думать помогает.

— Бегаешь? В Лес? Там тебе не стадион, там акромантулы бегают! А ну марш к замку, пока Клык тебе штаны не порвал (улыбаясь в бороду).

У него какой-то дар. Он может спать, жарить кексы или кормить своих жутких соплохвостов, но стоит мне пересечь невидимую черту опушки — он тут как тут. Словно у него сигнализация на меня стоит.

— Нечего там делать студентам, — ворчит он, провожая меня взглядом, опираясь на свой арбалет. — Опасно там. И не смотри так на деревья, они это чувствуют.

Я киваю и бегу дальше, делая круг. Но я же знаю себя: чем больше запрещают, тем больше хочется. Я всё равно туда попаду. Мне нужна карта этого леса. Может, придумать что-то вроде воздушного шара для аэрофотосъёмки? Что используют? Маг я или просто так погулять вышел.

[Запись из дневника. Октябрь 1994 года. Кабинет директора.]

В эти выходные был первый поход в Хогсмид. И тут я упёрся в стену. Точнее, в Филча.

Он стоял на выходе с длинным списком, как вахтёр в общежитии, и требовал разрешение от родителей.

И тут меня осенило: кто мне его подпишет? Мои родители в Минске, в другой реальности. Да и я не обычный парень, я — ничей. Меня легализовала магия, но даже она не может побороть бюрократию.

Единственный, кто знает всю правду обо мне и моём статусе — это директор.

Пришлось идти к Дамблдору.

Горгулья пропустила меня без пароля — не успел я подойти, как она отпрыгнула в сторону.

Директор сидел за столом и склонился над широкой каменной чашей, по краям которой были вырезаны руны. Внутри клубилось что-то серебристое, похожее на жидкий свет или густой туман.

— Алекс, — улыбнулся он, поднимая взгляд поверх очков-половинок. — Чаю? Или лимонную дольку?

Увидев мой заинтересованный взгляд на странную каменную чашу, он пояснил:

— Омут Памяти. Иногда полезно выгрузить лишние мысли, чтобы рассмотреть их со стороны.

Правда, понятнее мне не стало, но я вежливо кивнул.

— Разрешение, сэр, — сказал я, кладя пустой бланк на стол. — Мне нужно в Хогсмид. За деталями для… научного проекта. Но мои родители, сами понимаете, вне зоны доступа. Да и второй «я» сейчас рядом с ними. Вот бы они удивились, если бы к ним в форточку влетела сова с просьбой поставить подпись.

Дамблдор взял перо.

— Бюрократия, — вздохнул он. — Страшная сила. Даже магия пасует перед необходимостью ставить печати и подписи. Как поживает ваша «минская» половина?

— Ходит в школу, смотрит телевизор, — ответил я. — Скучает по магии.

— А вы, значит, скучаете по технологиям, раз собираете приборы из меди и кристаллов? — его глаза сверкнули. Он всё знал. Откуда?

Он подписал пергамент размашистым почерком: «Альбус Дамблдор, in loco parentis».

— Считайте это опекунством от лица школы, — он протянул мне лист. — И купите мне в «Сладком королевстве» сахарных перьев. У них появился новый вкус, а я падок на новинки.

Я вышел из кабинета с чувством, что только что поговорил с человеком, который видит меня насквозь, как рентген. Но разрешение было в кармане. Хогсмид, я иду.

[Запись из дневника. 30 октября 1994 года. Двор Хогвартса.]

Сегодня прибыли гости. Вся школа выстроилась во дворе, мёрзли битый час.

Зрелище, конечно, было эпичное, тут не поспоришь.

Сначала Шармбатон (французы). Огромная синяя карета размером с дом, запряжённая крылатыми конями. Кони размером со слона. Чем они их кормят?

Я смотрел на это с точки зрения инженера. Аэродинамика у кареты — как у кирпича. Чтобы поднять такую махину в воздух, нужна либо антигравитация чудовищной мощности, либо эти кони едят мутаген, как в фильме «Черепашки-ниндзя». Приземлились они жёстко, чуть не снесли Хагрида. Из кареты вышла их директриса — мадам Максим, как потом узнал. Она ещё выше Хагрида. И куча учеников в тонких шёлковых мантиях. В октябре. В Шотландии. Понты дороже денег, как говорят у нас на районе.

Потом Дурмстранг (северяне). Их корабль всплыл прямо из Чёрного озера. Выглядел он как «Летучий голландец», скрещённый с подводной лодкой. Такой себе корабль капитана Немо.

— Как дерево выдерживает давление воды при погружении? — пробормотал я, записывая в блокнот. — Магический герметик? Или силовое поле?

На палубу вышли суровые парни в мехах. И среди них — Виктор Крам.

Рон Уизли рядом со мной издал звук, похожий на писк влюблённой мыши. Девчонки (и половина парней) начали поправлять причёски. Я лишь хмыкнул. Походка у Крама всё та же — «медвежья», то есть медведь по ногам прошёлся.

[Запись из дневника. Октябрь 1994 года. Башня Когтеврана.]

Жизнь в нашей башне кипит. Если Гриффиндор — это бессмысленный шум и гам (а что ещё ожидать от факультета, где учатся братья Уизли?), то Когтевран сейчас превратился в настоящую букмекерскую контору времён Великой депрессии. Не хватает только сигарного дыма и парней в подтяжках.

В центре гостиной, прямо у статуи Ровены, мы организовали штаб. «Тотализатор Трёх Волшебников».

На огромной грифельной доске мелом расписаны коэффициенты. Всё серьёзно, как в фильме «Афера». Ставки принимаются на всё: факультет чемпиона, пол, цвет глаз, и даже на то, сколько минут продержится Дамблдор, прежде чем начнёт говорить загадками.

Я занялся техническим и визуальным оформлением нашего «агентства».

Колин Криви, наш однокурсник (тот самый мелкий гриффиндорец с камерой), за пару шоколадных лягушек согласился сделать «карточки кандидатов». Я развесил их на доске в стиле «Разыскиваются»:

* * *

Седрик Диггори (Пуффендуй)** — фаворит, 2 к 1. Слишком правильный, но надёжный (встречается с нашей Чжоу).

* * *

Анджелина Джонсон (Гриффиндор)** — 4 к 1. Боевая, но горячая голова.

* * *

Уоррингтон (Слизерин)** — 3 к 1. Громила, ставка на грубую силу.

* * *

Роджер Дэвис (Наш, Когтевран)** — 5 к 1. Красавчик, капитан команды, но… мы, когтевранцы, народ циничный. Осси сказал: «У него слишком смазливое лицо для кровавых испытаний, он будет беречь причёску». Поэтому на своего мы ставим патриотично, но немного.

Мои соседи по комнате распределили роли идеально:

* * *

Осси (Освальд Финч)** — наш главный банкир и счетовод. Он сидит с гроссбухом, важный, как директор банка «Гринготтс». Принимает ставки, морщится от звона монет и рассуждает о теории вероятности. Сам он поставил три галлеона на то, что чемпионом будет слизеринец-чистокровка (чисто из статистики, как он утверждает).

* * *

Финнеган (Финн) О’Рейли** — это наш «городской сумасшедший». Он решил, что математика — для слабаков, и пытается варить «Зелье Удачи» (Феликс Фелицис) прямо в спальне, чтобы выиграть наверняка. Вчера котёл взорвался, и теперь у нас шторы в золотистую крапинку, а сам Финн ходит с опалёнными бровями, но счастливый. Верит в фарт. Но не верит, что это зелье для шестого курса и варится полгода.

* * *

Ричи Стивенс** — наш мистический аналитик. Он шепчет, что «Турнир принесёт тени» и поставил один сикль на странную категорию: «Победит тот, кого не ждут». Звучит жутко, в духе Ричи, но коэффициент там бешеный — 100 к 1.

А я отвечаю за атмосферу.

Починил старый граммофон в углу (пружина слетела, мембрану сделал из фантика). Нашли в кладовке старые пластинки, и теперь у нас играет что-то похожее на рэгтайм Скотта Джоплина. Под эту музыку ставки делаются бодрее. Осси ворчит, что «механика убивает душу магии», но я вижу, как он постукивает ногой в такт, пересчитывая наши барыши.

[Запись из дневника. 31 октября 1994 года. Хэллоуин. Вечер.]

Кубок огня сделал свой выбор.

От Дурмстранга — Крам (ожидаемо, тут к гадалке не ходи).

От Шармбатона — Флёр Делакур (красивая, но смотрится хрупкой, есть в ней что-то манящее).

От Хогвартса — Седрик Диггори (нормальный парень, честный).

Все уже собирались уходить, когда Кубок вдруг покраснел и выплюнул четвёртую бумажку.

Гарри Поттер.

Зал взорвался. Дамблдор кричал. Макгонагалл побледнела. Гарри выглядел так, будто его сейчас вырвет.

Все кричали «Обманщик!», «Позор!».

А у меня в голове, на фоне всеобщей истерии, мелькнула совершенно неуместная мысль: «Наш тотализатор в гостиной… Ричи Стивенс, поставивший сикль на «того, кого не ждут». Этот шептун только что сорвал джекпот. Ставки не просто выросли, рынок рухнул».

Но додумать про выигрыш я не успел. Я почувствовал Это.

Стены Большого зала дрогнули. Не физически — пыль не посыпалась. Дрогнула сама структура замка. Мой амулет под рубашкой раскалился добела, обжигая кожу. В ушах, сквозь шум толпы, я услышал низкий, скрежещущий гул, идущий из-под пола. Словно гигантский механизм, который вращался веками, вдруг наткнулся на лом.

Я достал карту, которую чертил всё это время. Чернила на магическом пергаменте поплыли. Линии коридоров начали перестраиваться хаотично, образуя узлы.

— Ошибка системы, — прошептал я, глядя на карту. — Четыре школы. Протокол не поддерживает четыре школы. Замок сейчас сойдёт с ума. Это всё напоминает сбой в компьютерной программе.

Пока все обсуждали Гарри, я понял: у нас проблемы посерьёзнее. Кто-то взломал Кубок, а Кубок ломает Хогвартс. И чинить это, похоже, придётся мне. Раз амулет меня снова позвал в школу (или школа через амулет), значит, или я решу проблему, или пора паковать вещички. Похоже, мы все на пороге большого шухера.

[Запись из дневника. Ноябрь 1994 года. Коридор третьего этажа.]

Школа сошла с ума, и не в первый раз. Стоит Гарри сделать что-то не то — и у нас начинается массовое безумие. С подачи Малфоя все нацепили значки «Седрик — чемпион», которые при нажатии меняются на «Поттер — вонючка». Детский сад, штаны на лямках.

Мои однокурсники-когтевранцы тоже хороши — ходят с задранными носами, поддерживают Диггори. Я ничего не имею против Седрика, он нормальный парень, но травить Гарри — это перебор.

Нашел Поттера на широком подоконнике в пустом коридоре. Он сидел, уткнувшись лбом в стекло, и выглядел так, будто весь мир рухнул ему на плечи. Джинни мне по секрету сказала, что Рон с ним не разговаривает (ревность — страшная штука), остальные шарахаются.

Я сел рядом. Гарри напрягся, ожидая очередной гадости.

— Знаешь, — сказал я, глядя на дождь за окном. — Мой отец говорит: «Собака лает — караван идет».

Гарри повернул голову, глядя на меня исподлобья.

— Легко тебе говорить. Вся школа думает, что я обманщик и ищу славы.

— Не вся, — возразил я спокойно. — Только те, у кого плохо с логикой.

Я развернулся к нему.

— Смотри сам. Чтобы кинуть имя в Кубок, нужно было обмануть Возрастную черту, которую рисовал лично Дамблдор. Это уровень высшей магии, 7 курс или даже выше. При всем уважении, Гарри, ты отлично летаешь и храбрый парень, но в трансфигурации и взломе защитных чар ты не гений.

Гарри криво усмехнулся.

— Спасибо за честность.

— Это факты. Значит, тебя подставили. Кто-то очень мощный взломал чары и кинул твое имя. И сделал это не для того, чтобы ты купался в славе, а чтобы ты… ну, скажем так, рискнул шеей. Ведь Турнир — это опасное соревнование. В кино бы сказали, что тебя подставили.

В этот момент мимо проходил какой-то мелкий слизеринец. Увидев Гарри, он демонстративно нажал на свой значок. Зеленая надпись «Поттер — вонючка» ярко замигала. Слизеринец гадко хихикнул.

Это меня взбесило. Не люблю, когда пинают того, кто и так в углу.

Я достал палочку. Одно короткое, резкое движение — без слов, на чистой злости и магии.

Надпись на значке мигнула, пошла рябью и сменилась на ярко-розовую: «Я ЛЮБЛЮ ОБНИМАШКИ».

Слизеринец ничего не заметил и гордо пошел дальше, сверкая розовым позором на всю грудь. Надо было бы ему еще лист бумаги на спину с текстом «Пни меня», как шутили в нашей школе, но это уж слишком.

Гарри моргнул, прочитал надпись и впервые за неделю улыбнулся. По-настоящему.

— Неплохое заклинание, — сказал он.

— Мелкое хулиганство, — пожал плечами я. — Держись, Гарри. Караван должен идти. А значки… это просто дешевые декорации.

[Запись из дневника. Ноябрь 1994 года. Учебные будни.]

Учеба на третьем курсе — это не только магия, но и испытание нервов. Новые предметы добавили колорита.

Прорицание.

Гермиона отговаривала меня в конце прошлого учебного года брать Прорицание, советовала «Изучение Маглов», но я на маглов уже 14 лет смотрел и изучал. На все её доводы, что Прорицание — это псевдонаука, мне было просто любопытно.

Мы поднимаемся в башню к профессору Трелони. В классе пахнет благовониями так, что слезятся глаза. Трелони вещает загробным голосом о Гримах и смерти.

Я сижу на задней парте и просто пью чай, очень, кстати, вкусный. Для меня это урок релаксации. Когда она подошла ко мне и, заглянув в чашку, трагически прошептала: «Я вижу тьму и раздвоение пути…», все в классе затаили дыхание. Я всмотрелся — действительно, чаинки слегка разделились. Я вспомнил книгу про тест Роршаха и подумал, что все эти зловещие предзнаменования очень сильно говорят о личности самой профессора Трелони. Попытался это ей объяснить.

Она обиделась, а Ричи Стивенс (мой сосед-мистик) посмотрел на меня как на еретика.

Уход за магическими существами.

Хагрид в этом году превзошел сам себя, так, по крайней мере, говорит Джинни. Он вывел новый вид — Соплохвостов. Это гибрид мантикоры и огненного краба. Выглядят как безголовые омары, пахнут тухлой рыбой и стреляют огнем из пятой точки.

Для биолога — аномалия, для военного — огнемёт с кривым прицелом. Для обычных людей — сущий ночной кошмар.

— Они милашки, да? — сиял Хагрид, пока мы пытались их выгуливать.

— Хагрид, — сказал я, уворачиваясь от вспышки пламени. — У них жало с одной стороны и реактивная тяга с другой. Это не животное, это ошибка природы. Ты нарушаешь Женевскую конвенцию, заставляя нас их кормить.

Хагрид не знал про конвенцию, но, кажется, обиделся за «ошибку». Для него это были милейшие создания.

Защита от Темных Искусств.

А вот тут шутки кончаются. Грозный Глаз Грюм. Параноик, ветеран, псих. Видно, что он ходил по краю и даже заходил через край и вернулся назад, не сломленный, но с искорёженной душой и телом. Он учил нас «Постоянной бдительности», швыряясь мелом. Кто-то мне рассказывал, что он и превратил кого-то в хорька и заставил плясать, но думаю, что врут, всё же преподаватель. Он очень отличался от профессора Люпина: тот в каждом видел лучшее, верил, что человек справится. Но Грюм никому не доверял, наверное, даже себе. В каждом ученике он видел шпиона.

Но меня беспокоило другое.

На уроке я держал в кармане свой мини-детектор (прототип того, что подарил Гермионе, но менее мощный). Каждый раз, когда Грюм ковылял мимо моей парты, кристалл в кармане начинал вибрировать и нагреваться так, что обжигал бедро через ткань.

Детектор должен реагировать на скрытые сущности, невидимость или оборотней. Грюм был видим. Он человек (вроде бы). Значит, на нем было что-то еще? Или в нем? Может, мощные маскирующие чары? Или он носит в кармане что-то живое? Или надо признаться себе, что мой артефакт не работает? Да не-е-е…

Однажды он остановился прямо надо мной. Его волшебный глаз, ярко-синий и жуткий, провернулся в глазнице и уставился мне… не в лицо, а в карман. Сквозь парту, сквозь одежду.

— Интересная штука у тебя в кармане, курсант, — прохрипел он. Голос звучал как скрежет камней.

Сердце пропустило удар. Если он поймет, что я его «сканирую»…

— Грелка для рук, профессор, — соврал я, глядя ему в здоровый глаз. — Мерзну. Подземелья, сквозняки… сами понимаете.

Дзюдо учит не столько драться (точнее, драться вообще не учит), сколько культуре духа и тела, умению сохранять спокойствие, даже когда противник тяжелее тебя на сорок килограммов, а его глаз видит тебя насквозь.

Грюм хмыкнул, сделал глоток из своей фляги (пахло не спиртом, а чем-то химическим) и пошел дальше.

— Бдительность не повредит, — бросил он через плечо. — Даже в отношении температуры.

Я выдохнул. А вдруг детектор не врал? С этим «ветераном» что-то сильно не так. И дело не только в деревянной ноге.

А Грюм заорал: «Будьте всегда начеку!».

И я понял — если он захочет, он увидит всё, что я прячу.

[Запись из дневника. 20 Ноября 1994 года. Башня Когтеврана.]

Наше «агентство» работает на пределе мощностей. После того как Кубок выплюнул имя Гарри, ставки сошли с ума. Ричи Стивенс (который ставил на «того, кого не ждут») ходит королем — он поднял кучу денег, и теперь все прислушиваются к его шепоту.

Но сейчас главный вопрос: каким будет Первое Задание?

Официально — это тайна.

Неофициально… я бегаю по утрам. И на днях, пробегая мимо опушки Запретного леса, я услышал рык, от которого у меня чуть не остановилось сердце, а кеды сами прибавили скорости. И запах. Пахло не просто гарью, а высокотемпературным горением. Как от сварки.

Вряд ли кто-то делает сварку забора в Запретном лесу, надо почитать об этом в библиотеке.

Оказалось, что вероятнее всего, там в лесу драконы — ДРАКОНЫ.

В гостиной Осси с пеной у рта доказывал, что Крам победит любого монстра.

— Шансы Крама — 3 к 1, — вещал он, тыча палочкой в график. — Грубая сила и дурмстрангская закалка!

— Флёр возьмет чарами, — возражал Майкл Корнер. — Очарование зверя!

Я сидел в кресле, читал и слушал их бред. Не выдержал.

— Вы забываете про сопромат и биологию, — вмешался я. — Я тоже не знаю про сопромат, но так всегда говорит мой отец. Если там дракон (а это классика Турниров), то очаровать рептилию с мозгом грецкого ореха — идея так себе. А силовое заклинание против чешуи, которая держит температуру плавления стали, — это как стрелять из рогатки по танку.

Парни замолчали.

— И на кого ты ставишь? — спросил Осси, прищурившись. — И что это за «танки» такие?

— Танк — это магловская бронированная машина, которую фиг пробьешь, — пояснил я, откладывая книгу. — Так вот, дракон — это тот же танк, только с крыльями и огнеметом. Бегать от него по земле — самоубийство. Победит не тот, кто сильнее, а тот, кто догадается сменить плоскость боя. Нужна авиация. Тот, кто взлетит, получит шанс. Кто останется на земле — превратится в шашлык.

Я замолчал, давая им самим додумать.

Финн почесал опаленную бровь:

— Крам летает… но он тяжелый. Флёр… вряд ли. Седрик — ну так себе.

— А Поттер? — спросил Ричи шепотом. — Он ловец. И у него «Молния».

— Вот именно, — кивнул я. — Если он додумается призвать метлу, то шансы у него 1 к 1. Если нет… ну, тогда мы увидим очень короткое шоу.

Они переглянулись и молча пошли переписывать коэффициенты на Гарри. А я подумал: надо бы при случае намекнуть ему про авиацию. Хотя, судя по его бледному виду за завтраком, он уже в курсе про «танки».

[Запись из дневника. 24 Ноября 1994 года. Трибуны стадиона.]

Это было… жарко. Причем в прямом смысле, драконье пламя, знаете ли.

Когда я увидел Хвосторогу, мне захотелось извиниться перед Хагридом. По сравнению с этой тварью его соплохвосты — просто хомячки. И правда милые создания.

Весь стадион дрожал. Седрик использовал трансфигурацию (неплохо, но рискованно). Крам — грубую силу (попал заклятием в глаз, дракон раздавил яйца — наверняка минус баллы, Осси чуть не плакал, теряя деньги). Флёр усыпила дракона (изящно, но юбка загорелась, а ножки у нее красивые).

А потом вышел Гарри.

Он выглядел как фигурка из набора «Лего» перед асфальтоукладчиком.

Те, кто делал ставки в гостиной Когтеврана, сейчас, наверное, молились.

И он сделал это. Акцио, «Молния»!

Когда он взмыл в воздух, я толкнул Финна в бок:

— Что я говорил?! Авиация!

Гарри летал так, что у меня шея заболела следить. Это было не просто мастерство, это был инстинкт выживания. Он переиграл дракона на маневренности.

Когда он схватил яйцо, наш сектор взорвался. Не только потому, что Гриффиндор победил (ну, почти). А потому что наш «Тотализатор» сегодня вечером будет выплачивать огромные выигрыши. Коэффициент на «Поттер использует метлу» был 1 к 10.

Я смотрел на Гарри, который, шатаясь, уходил с поля. Он выглядел победителем. Но я чувствовал другое.

Пока все орали, мой амулет под курткой вибрировал в такт невидимым толчкам. Замок не просто дрожал от рева. Он резонировал. Будто огромный механизм пытался переварить этот всплеск дикой, древней магии, но шестеренки проскальзывали.

— Караван прошел, — прошептал я себе под нос. — Но мост под ним вот-вот рухнет.

Пора спускаться в подвал. Праздник праздником, а кто-то должен проверить фундамент.

[Запись из дневника. 5 Декабря 1994 года. Подземелья.]

Пока вся школа обсуждает драконов и готовится к Балу, я живу двойной жизнью. Днем я примерный студент, а ночью — диггер, почти что Индиана Джонс, только без шляпы и хлыста.

Я использую свою карту. Она еще не завершена полностью, но чем больше я исследую замок и делаю зарисовок, тем быстрее она учится.

Амулет тянет меня вниз. Туда, где заканчиваются подземелья Слизерина и начинается древний фундамент.

Я нашел странную стену за гобеленом с изображением Варнавы Вздрюченного. Мой амулет нагревается, но прохода нет. Ни пароля, ни замочной скважины. Я там разве что головой не бился, но нажимал и тыкал палочкой во всё.

Я пробовал Алохомору, Редукто, даже пробовал вежливо постучать, да чего там — даже «Сим-сим, откройся» говорил. Тишина.

Но я слышу Гул. Он стал громче. Словно где-то в глубине огромная шестеренка проскальзывает и скрежещет. Замок словно «болеет». И судя по всему, лекарство находится за этой стеной.

Нужно искать другой подход. Может, дело не в заклинании, а в резонансе? Амулет ведь вибрирует… Если я смогу настроить частоту…

Придется пропустить пару уроков Истории Магии и посидеть в библиотеке. Мне нужны чертежи Основателей. Или хотя бы намек на то, как Ровена Когтевран проектировала «ядро» защиты.

[Запись из дневника. Декабрь 1994 года. Коридор возле статуи Ровены.]

Истерия по поводу Святочного бала достигла апогея.

Официально бал только для 4-го курса и старше. Но Дамблдор, в своей манере «давать всем шанс», объявил лотерею для третьекурсников — разыгрывалось 10 приглашений с правом взять пару.

И я выиграл. Честно, без магии (хотя Финнеган О’Рейли уверяет, что это его «Зелье Удачи» подействовало на всю комнату, хотя, честно говоря, вряд ли — мы с парнями ночью тайком подменили его варево на обычную воду).

Билет есть. Осталась проблема с дамой. Ой, может, мне не повезло выиграть всё же?

Девчонки сбиваются в стайки и хихикают, парни ходят с видом приговоренных к казни. Даже в нашей спальне разговоры только о том, кто с кем пойдет. Меня это утомляло. Я не хотел играть в эти брачные танцы павлинов. Я хотел просто пережить этот вечер без драм и с наименьшим ущербом для себя. Конечно, я ходил на танцы и дискотеки, но тут целый бал, с костюмами и этикетом.

Я, конечно, хотел пригласить Гермиону, но так сильно робел, что не смог. А когда уже решился, то узнал от Джинни, что Гермиону кто-то уже пригласил. Я загрустил, но на что я надеялся?

Но затем встретил свою однокурсницу с нашего факультета Полумну Лавгуд у доски объявлений. Она была босиком — опять кто-то спрятал её обувь — и читала объявление вверх ногами. На ней было ожерелье из пробок от сливочного пива. Полумна была чудной даже для нашей когтевранской гостиной, многие крутили пальцем у виска, а мне она казалась самым нормальным и искренним человеком в этом дурдоме. Особенно я ценил то, что она часто помогала мне на первом курсе заходить в гостиную, решая загадки двери, когда я тупил.

— Привет, Луна, — сказал я. — Ищешь Нарглов?

— Нет, — она повернула голову, её глаза, как всегда, смотрели немного сквозь меня. — Ищу свои кеды. Но Нарглы тоже где-то здесь. В омеле.

— Слушай, — я прислонился к стене и зашептал. — Тут намечается этот Бал. Все сходят с ума, ищут пару, чтобы произвести впечатление. Мне некого впечатлять, и я не хочу танцевать вальс с кем-то, кто будет обсуждать мою мантию.

Она моргнула.

— Я тоже не люблю танцевать по правилам, — сказала она мечтательно. — Папа говорит, что ритм — это иллюзия.

— Вот именно. Мы оба не хотим выбирать кого-то «для галочки». Пойдем вместе? Как друзья, которым плевать на общественное мнение. Я помогу тебе найти кеды, а ты поможешь мне не уснуть от скуки.

Луна улыбнулась — светло и искренне.

— Это было бы очень мило. Я надену свое серебряное платье. Оно отпугивает мозгошмыгов.

— Договорились. А я надену парадную мантию и возьму с собой шоколад. Он отпугивает уныние.

[Запись из дневника. 25 Декабря 1994 года. Святочный Бал.]

Этот вечер начался с удара под дых.

Когда Гермиона спустилась по лестнице, я забыл, как дышать. Синяя мантия, выпрямленные волосы, улыбка… Я знал, что она красивая, но сегодня она была не просто красивой. Она была сияющей.

Рон стоял рядом с открытым ртом и выглядел как идиот. Я толкнул его локтем, чтобы он закрыл рот, но сам не мог отвести взгляд.

Виктор Крам вел её под руку.

— Он же враг! — зашипел Рон, когда они прошли мимо. — Враг! Использует её!

Я промолчал, но внимательно посмотрел на болгарина. У меня есть старая привычка, оставшаяся еще с первых уличных драк в Минске и секции дзюдо: я на автомате оцениваю любого крупного парня как противника. Сканирую слабые места.

Виктор шел тяжело, косолапил. Левое плечо зажато, центр тяжести смещен вперед — последствия полетов на метле. В воздухе он, может, и ас, но на земле…

Я с мрачным удовольствием представил, как провожу подсечку, перехватываю его руку и впечатываю «лучшего ловца мира» в паркет классическим броском через бедро. Три секунды. Никакая палочка не поможет.

— Если он её обидит, Рон, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от затылка Крама, — то магия ему не понадобится. Ему понадобится травматолог.

Джинни, стоявшая рядом с Невиллом, услышала это. Она посмотрела на меня — сначала понимающе, с грустной полуулыбкой (она давно догадалась, почему я так смотрю на Гермиону), а потом в её глазах мелькнул испуг. Она поняла, что я не шучу. Что за этим спокойным тоном скрывается реальная готовность ломать кости.

Она легонько коснулась моего локтя, возвращая в реальность. Я выдохнул и заставил себя разжать кулаки. Не здесь. Не сейчас.

Луна пошла искать пудинг («у него аура радости»), а я увидел, что Крам отошел за напитками. Гермиона стояла одна, раскрасневшаяся и счастливая. Я решился.

Подошел к ней.

— Ты выглядишь потрясающе, Гермиона, — сказал я просто. — Виктор, кстати, тоже ничего.

Она улыбнулась, но в глазах мелькнула тревога.

— Рон в бешенстве, да?

— Рон ведет себя как Рон, — я протянул руку. — Не думай о нём. Можно украсть тебя на один танец, пока твой чемпион не вернулся?

Это был медленный вальс. Мы почти не говорили, но я чувствовал её руку в своей и запах её духов.

— Спасибо, что не ведешь себя как он, — шепнула она.

— Логика подсказывает, что портить тебе вечер — глупо, — ответил я, глядя ей в глаза. — Просто будь счастлива сегодня. Ты заслужила. Но если этот болгарин будет вести себя плохо… у меня есть Zippo.

Она рассмеялась.

— Ты хороший друг.

«Друг». Наверное, при других обстоятельствах мое сердце бы разбилось на части. Для парня услышать что-то похожее на «давай останемся друзьями» — это приговор. Это слово всегда немного горчит, но сейчас оно было теплым. И мне показалось, что она сказала то, что хотела сказать — без всяких скрытых намеков. Просто факт.

— Иди, — я отпустил её руку, когда музыка стихла и Крам вернулся с напитками. — Твой принц ждет. А меня ждет Луна и её борьба с наргглами.

[Запись из дневника. Январь 1995 года. Коридоры Хогвартса.]

Местная «звезда» желтой прессы Рита Скитер выпустила статью о том, что Хагрид — полувеликан. Вся школа гудит. Слизеринцы делают вид, что их тошнит, пуффендуйцы боятся.

Я читал статью за завтраком и не мог понять одного: а кем они его считали раньше?

Хагрид ростом три с лишним метра. Он гнет кочерги руками. Он дружит с акромантулами.

— Серьезно? — спросил я у Осси, который брезгливо отодвигал тарелку с овсянкой. — Вы думали, он просто переел «Растишки» в детстве? Или что это результат неудачного заклинания Увеличения?

Осси промолчал. Маги иногда удивительно слепы к очевидному. Для меня, выросшего на былинах про Илью Муромца, великан — это круто. Это мощь. Я бы на месте Министерства дал ему грамоту и значок: «Самый добрый великан», а не травил в газетах.

И еще одна странность. Профессор Грюм.

Мой детектор рядом с ним уже не просто греется, а буквально фонит помехами. На днях я видел, как он хромал по коридору, постоянно оглядываясь. Он пил из фляги, но лицо его при этом дергалось, словно кожа была ему мала.

В ту ночь я снова бродил по замку, исследуя четвертый этаж (дорисовывал свой план), как вдруг услышал странный шорох.

Я замер в тени.

В нише за статуей Одноглазой Ведьмы загорелся огонек палочки, висящий в воздухе. Самого человека не было видно, но мой детектор в кармане нагрелся так, что я поморщился.

Я присмотрелся. Внизу, у пола, из пустоты торчал кусок кроссовка. Мантия-невидимка. Кто-то стоял там и смотрел на пергамент.

— Крауч… — прошептал голос (кажется, Гарри), не замечая меня. — Крауч в кабинете Снегга.

Я отступил глубже в тень. Крауч? Барти Крауч-старший, судья Турнира? Но он же сказался больным и не появляется даже на этапах. Если он здесь, то почему прячется в кабинете Снегга, а не идет к Дамблдору?

Пазл складывается, но картинка мне не нравится. Кто-то врет.

[Запись из дневника. 20 Февраля 1995 года. Гостиная Когтеврана.]

Наш тотализатор снова в деле. Второе задание — Озеро.

Осси ставит на Флёр: «Она — часть вейлы, вода — её стихия. Французская магия изящна».

Финн (у которого наконец-то отросли брови после взрыва котла) ставит на Крама: «Он превратится во что-то хищное. Дурмстранг учит боевой трансфигурации».

Я смотрю на коэффициенты. Гарри — аутсайдер.

— Гарри не знает высшей трансфигурации, — рассуждал я вслух. — Но я видел его в библиотеке. Он обложился книгами по водным растениям. Значит, будет искать «биологическое» решение.

Я поставил 5 галлеонов на то, что Гарри придет не первым, но получит дополнительные очки за «моральные качества».

— Почему? — удивился Ричи.

— Потому что я помню свой первый год в этой школе, — ответил я серьезно. — Он полез в Тайную комнату за моей подругой Джинни, когда все взрослые маги разводили руками. У него комплекс героя. Если там, на дне, будет кто-то кроме его «цели»… он не выплывет, пока не вытащит всех. А Дамблдор любит такие красивые жесты.

[Запись из дневника. 24 Февраля 1995 года. Второе Задание.]

Вся школа собралась у озера. Трибуны построили прямо на воде (инженер во мне плакал, глядя на эти хлипкие сваи — никакой техники безопасности). Все ждали, когда чемпионы нырнут за пленниками. Странно, но я не видел ни Рона, ни Гермионы. Они бы точно пришли поддержать Гарри. Неужели… они там, внизу?

Пока все пялились на воду, я тихонько слинял.

— Живот болит, — соврал я Макгонагалл. — Пойду к Помфри.

Самое время. Замок пуст. Амулет нагрелся так, что жег кожу через рубашку. Гул в стенах перешел в визг. Система защиты была на грани разрушения.

Я спустился в подземелье. В этот раз я применил Алохомору не к замку, а к механизму. Вспомнил, как открывал сложные замки в «Принце Персии» (играл у отца на работе на 286-м). Нужно нажать на плиты в правильном порядке.

Амулет подсказал ритм. Раз-два-три… Щелчок. Стена отъехала.

Я вошел в «Узел Основателей» (название я придумал сам). Это был шок. Огромные каменные кольца, висящие в пустоте, вращались с бешеным скрипом. Одно кольцо — «Внешний периметр» — заклинило. Оно билось о другое, высекая искры.

— Кто бы ты ни был, ты урод, — выдохнул я. — Ты не просто взломал Кубок, ты сбил калибровку всей системы.

Я полез внутри. С помощью левитации и такой-то матери мне удалось вставить лом (трансфигурированный из обломка камня) между шестернями.

Рывок. Искры. Удар током (магическим), от которого у меня волосы встали дыбом и, кажется, даже дымок пошёл.

Кольцо сдвинулось и встало на место. Гул стих. Механизм заурчал ровно.

Я лежал на полу, грязный, пахнущий озоном. Замок перестал дрожать.

Наверху чемпионы спасали друзей. А я спас их всех, чтобы завтра они проснулись в школе, а не в руинах. Даже жаль, что никто не узнает.

[Запись из дневника. Март 1995 года. Большой Зал.]

Субботнее утро началось не с кофе, а с того, что Осси молча сунул мне под нос свежий номер «Ведьминого Досуга».

Там была статья Риты Скитер: «Тайная страсть Гермионы Грейнджер: Виктор Крам или Загадочный Иностранец?».

Я поперхнулся тыквенным соком так, что он пошел носом.

Скитер писала: «Пока мисс Грейнджер разбивает сердце Гарри Поттеру, она была замечена в компании таинственного студента Когтеврана, который снабжает её подозрительными артефактами. Источники сообщают, что этот юноша, прибывший из далеких восточных земель, практикует странную, «техногенную» магию и, возможно, пытается влиять на исход Турнира через своих друзей…».

— «Далекие восточные земли»? — хмыкнул О’Рейли. — Она про Минск или про то, что ты ешь драники на завтрак?

Я чувствовал, как уши горят. Вся школа пялилась на меня.

— Она шпионит, — прошипел я, сжимая вилку. — Она видела, как я подарил Гермионе детектор. Но как? Мой прибор не засек никого рядом.

И тут меня осенило. Детектор реагирует на магическую невидимость или скрывающие чары. А если шпион… слишком мелкий, чтобы его заметить? Или это естественная форма?

Я вспомнил жирного жука на подоконнике в библиотеке. И жука на статуе во время разговора с Хагридом.

— Ну держись, Рита, — подумал я злорадно. — Теперь это личное. Я найду твой «жучок». И у меня есть банка с очень плотной крышкой.

[Запись из дневника. Март 1995 года. Хогсмид.]

После той статьи мне нужно было выдохнуть. В замке все шептались за спиной: «Вон тот парень, который мутит с Грейнджер». Больше всего не люблю внимания к себе. Аж мурашки по телу. Начинаю понимать профессора Грюма.

Я пошел в Хогсмид.

Зашел в «Дэрвиш и Бэнгз». Купил усиленное стекло и руны запирания. Продавец косился, но продал.

— Для школьного проекта? — спросил он.

— Да, для проекта для уроков Хагрида, энтомология, — мрачно ответил я. — Ловлю редких вредителей.

Потом сидел в «Кабаньей Голове» (там меньше народу и дешевле). Думал. Много думал. Пил сливочное пиво.

Возможно, Рита — анимаг. Если она нелегалка (в Министерстве списки открыты, Гермиона проверяла), значит, у меня есть рычаг давления.

Я крутил в руках банку, которую купил.

— Попадешься ты мне, — прошептал я. — Еще как попадешься. И никакая популярность тебе не поможет. У нас на районе говорят: за базар надо отвечать.

[Запись из дневника. Март 1995 года. Больничное крыло.]

Мои эксперименты с анимагией закончились… поучительно. Отделался лёгким испугом.

Вчера, в полнолуние, я решился. Выпил зелье. Прочитал заклинание.

Мир поплыл. Я почувствовал, как меняется тело. Шерсть, когти…

А потом — БАМ! Откат.

Я очнулся на полу в туалете Плаксы Миртл. Не знаю, сколько пролежал, но за окном уже была не ночь. Левая рука была покрыта рыжим мехом и заканчивалась когтистой лапой. Остальное тело — человеческое. «Ой, — подумал я, — что-то будет».

Пришлось идти к мадам Помфри. Гермиона говорила, она не задает лишних вопросов.

— Эксперименты с косметическими чарами, мистер? — спросила она, скептически глядя на мою лапу.

— Вроде того, — буркнул я. — Хотел удивить девушку.

Она дала мне зелье, которое за двое суток вернуло руку в норму. И мне пришлось ночевать в больничном крыле. Но с анимагией придется подождать. Видимо, я еще не готов. Или мой «зверь» слишком упрямый, как и я сам.

[Запись из дневника. Апрель 1995 года. Библиотека.]

Гермиона носится со своей идеей освобождения домовых эльфов. Когда она загорается целью, кажется, её глаза даже горят. Значки Г.А.В.Н.Э., вязаные шапочки… Эльфы шарахаются от неё, как от чумы, и перестали убирать в башне Гриффиндора (это мне по секрету сказала Джинни).

Я нашел её в библиотеке, окруженную горой шерсти.

— Гермиона, — сказал я. — Ты делаешь благородное дело, но методы у тебя… революционные. И не в хорошем смысле.

— Рабство — это зло! — горячо ответила она.

— Согласен. Но у нас в истории, в 1861 году, тоже отменили крепостное право. Дали крестьянам волю, но не дали земли и средств. Знаешь, что началось? Хаос, голод и бунты. Ты хочешь выгнать эльфов на улицу, где они умрут с голоду, потому что не умеют жить иначе. Свобода без фундамента — это просто бомжевание.

Она замолчала.

— Социальная программа нужна, — продолжил я. — Профсоюз. Постепенные реформы. Начни с Добби. Сделай его примером успеха.

А еще… У меня дома другая культура. Есть мифы про домовиков, а может, и не мифы. Но там они не рабы, а Хозяева. Духи-хранители. Их уважают, кормят молоком, просят о помощи. Но знаешь, что для них самое страшное? Лишиться Дома. Если ты дашь нашему домовому деньги и скажешь «уходи», он не обрадуется свободе. Он умрет от тоски, потому что потеряет смысл существования.

Для них служение — это не рабство, это симбиоз. Ты даешь им Дом, они дают тебе Уют. Ломать это через колено — жестоко.

Кажется, я её загрузил. Но по крайней мере, она перестала насильно запихивать шапки под мусорные баки.

[Запись из дневника. Май 1995 года. Опушка Запретного Леса.]

Я снова бегал. Вечером, перед закатом.

Вдруг амулет дернулся так, что я споткнулся и упал в высокую траву. Боль была резкой, холодной. Запах смерти.

Я услышал голоса вдалеке. Кажется, кричал Гарри. Потом вспышка.

Я хотел встать и пойти проверить, но мой Детектор в кармане раскалился добела. Он бился в конвульсиях.

«Опасность. Смертельная угроза. Уходи».

Я замер. Инстинкт самосохранения (тот самый, что спасал меня в минских дворах) пригвоздил меня к земле. Я не герой боевика. Я лежал в траве и слушал, как бьется мое сердце.

Когда голоса стихли, я просто ушел. Тихо, на полусогнутых.

Я не знаю, что там произошло. Но, судя по амулету и детектору, нечто страшное и необратимое.

[Запись из дневника. Начало Июня 1995 года. Большой Зал.]

Пока чемпионы готовятся к подвигам, мы, простые смертные, готовимся к казни. Приговоренные к экзаменам. Кажется, ведь всё хорошо было: учишься себе, учишься. А потом — Бум! Бац! — Экзамены.

У меня дома, в Минске, не надо было сдавать экзамены каждый год, оценки ставили за четверть. Если так посмотреть, то учиться в Хогвартсе — одно удовольствие: больше практики и понимаешь, что и зачем. А дома там всё сложно: читать, писать и считать — это понятно, важно, а всё остальное — где мы это будем применять? Поэтому дома я почти и не учился, плыл по течению.

Из всех хогвартсцев только Гарри и Седрик освобождены от экзаменов. Везунчики (хотя, учитывая драконов, заплывы в холодной воде и Лабиринт, я бы поспорил, кому повезло больше). А нам — нет.

Третий курс — это ад в плане экзаменов, тут заметно больше предметов.

На Зельеварении Снегг заставил варить «Сыворотку Уменьшения» (она уменьшает живые объекты, на которые её применяют). Финн чуть не сварил яд (как обычно), а я сдал на «Выше Ожидаемого» только потому, что моя жаба стала совсем крошечной. Я применил секретное оружие — метрическую систему. В Британии всё в унциях, а я перевел всё в граммы. Точность — вежливость королей и залог того, что котел не рванет.

На Заклинаниях у Флитвика мы заставляли ананасы танцевать чечетку. Мой ананас танцевал брейк-данс. Флитвик был в восторге.

На Трансфигурации превращали чайники в черепах. Моя черепаха иногда свистела паром (вспомнил старый родительский чайник со свистком), но Макгонагалл поставила зачет за «креативный подход».

УЗМС: Хагрид устроил нам родео. Нужно было загнать выживших соплохвостов в ящики. Твари выросли до двух метров. Я использовал тактику тореадора (видел как-то по телевизору корриду): махал мантией и уходил перекатом. Получил «Превосходно» за выживание и ожог на рукаве. Мне кажется, за такое должны еще и медаль давать «За отвагу».

Прорицание: Нужно было увидеть что-то в хрустальном шаре. Шар у нее такой круглый и на вид стеклянный, а внутри муть какая-то. Я долго смотрел, пока на меня не посмотрели в ответ. Прямо из тумана. Существо… гладкая белая кожа, плоское лицо с какими-то змеиными чертами, зрачки вертикальные и, самое страшное, носа почти нет. И потом я увидел Гарри, он был рядом, а это существо (или человек?) направило на него палочку… и я закричал.

Профессор Трелони посмотрела на меня и сказала:

— Мой милый мальчик, вы, должно быть, уснули, и вам приснился кошмар.

Пришлось выдумать, что увидел, как заваливаю все экзамены. И она меня отпустила, поставив «Удовлетворительно» за богатое воображение.

Нумерология: Профессор Вектор дала нам сложные графики. Ну, это для магов сложные, а для меня — вполне себе обычные математические задания уровня 7-8 класса. Я решил уравнение за 15 минут.

ЗОТИ: Грюм устроил полосу препятствий. Нужно было пройти через болото и обезвредить Красного Колпака. А в финале — сразиться с Боггартом. Ну, как сразиться… надо было победить свой страх и сказать: «Риддикулус!».

Мой страх… а впрочем, это слишком личное даже для дневника. Но стоит отметить, что я чуть не провалился. Грюм даже не смотрел, хотя, может, его магический глаз был обращен на меня (он видит сквозь затылок). Он стоял у окна и пил из фляги, нервно оглядываясь на лес.

[Запись из дневника. Июнь 1995 года. У озера.]

Гермиона сидела у озера, кидала камешки в воду. Выглядела уставшей. Рита Скитер всё не унималась со своими статьями.

Я сел рядом и достал банку. В ней сидел жирный жук.

— Я тут поймал одну любопытную букашку рядом с твоим окном. Мой детектор говорит, что это не просто жук.

Гермиона взяла банку. Глаза её расширились.

— Скитер?

— Незарегистрированный анимаг, — кивнул я. — Подарок тебе. Делай с ней что хочешь. Шантаж — дело грязное, но иногда полезное.

— Ты опасный человек, когда хочешь.

— Я просто внимательный, — улыбнулся я. — И я на твоей стороне.

[Запись из дневника. 20 Июня 1995 года. Гостиная Когтеврана.]

Финишная прямая. Третье задание — Лабиринт.

Наш тотализатор гудит как улей.

Осси ставит на Седрика. Финнеган — на Гарри («У него дикая удача»).

А вот Ричи Стивенс… С ним всё сложно. Недавно Трелони сказала, что у него есть Дар. Ричи подошел к доске и молча поставил 2 галлеона на ставку с коэффициентом 1000 к 1.

— Что это значит, Ричи?

Он посмотрел на меня пустыми глазами:

— Победителей будет двое. Но вернется один.

В гостиной стало тихо. Даже граммофон запнулся.

Я посмотрел на доску. Я поставил на Гарри. Но не деньгами. Я поставил на него свою веру. И пошел готовить свои «маячки».

[Запись из дневника. 24 Июня 1995 года. Третье Задание.]

Лабиринт вырос на поле. Зрители ничего не видят. Но не я.

Я прилепил на спины чемпионов крошечные «маячки».

Теперь я сидел на трибуне и смотрел на пергамент. Четыре точки двигались по лабиринту.

— Что это?

— Система магического позиционирования, версия 1.0.

Я видел, как точка Флёр погасла. Как Крам двигался рывками.

А потом Гарри и Седрик добрались до центра. Две точки соединились с Кубком.

И исчезли. Исчезли с карты замка. Вообще.

— Эй, — прошептал я, чувствуя, как холодеет спина. — Они ушли. Портал.

Мой амулет дернулся, словно его ударили током. Я почувствовал волну холода и смерти. Где-то далеко.

— Началось, — понял я. — Большой шухер начался.

[Запись из дневника. Конец Июня 1995 года. Печальный финал.]

Гарри вернулся. С телом Седрика.

Я не плакал. Я стоял на трибуне и смотрел на бледное лицо Диггори. Вокруг кричали, а я чувствовал странное оцепенение. Как тогда, в 90-м, когда по телевизору показывали танки. Реальность треснула. И страна развалилась.

Потом всё завертелось. Грюм оказался Барти Краучем-младшим. Мой детектор не врал весь год.

Дамблдор говорил речь. О том, что Волдеморт вернулся. Многие не верили.

Я верил. Мой амулет верил. И мой страх верил.

[Запись из дневника. Конец Июня 1995 года. Хогвартс-Экспресс.]

В поезде мы ехали молча. Купе было тем же, что и три года назад, но мы стали другими.

Джинни положила голову мне на плечо, и я чувствовал, как она дрожит. Гермиона держала Гарри за руку, и в её взгляде была такая решимость, что можно было гвозди забивать.

Я смотрел в окно на пролетающие поля.

Детство кончилось. И что-то мне подсказывает, что это только начало.

Но я готов. У меня есть карта, есть амулет, есть друзья. И, черт возьми, у меня есть «белорусская смекалка».

Посмотрим, кто кого.

Продолжение следует…

[Запись из дневника. 30 Июня 1995 года. Где-то и Когда-то.]

Первое, что я понял — меня не вернуло домой.

Вместо привычного скрипа половиц в доме деда и запаха бабушкиных пирогов, я очнулся в незнакомой комнате.

Здесь пахло иначе. Старой бумагой, гнилыми яблоками и озоном — резким, металлическим запахом, который бывает после удара молнии или когда перегорает трансформатор.

Передо мной стояли двое юношей. На вид они старше меня лет на 18-20.

Один — с копной рыжих волос и аккуратными усами. Другой — золотистый блондин с хищной улыбкой.

Лица смутно знакомые, словно со старых, выцветших фотографий в учебнике истории магии...

Они смотрели на меня не как на человека. Как на удачный результат лабораторной работы. На полу валялась газета без привычных для мира магов движущихся картинок, только статичный рисунок и дата — 30 июня 1899-го.

«Лето 1899-го, — пронеслось в голове, как вспышка. — Точно. Годрикова Впадина. То самое лето, после которого их пути разошлись. Только там не писали почему».

Они что-то говорили. Спорили. Я видел, как блондин (Гриндельвальд?) ударил кулаком по столу, и чертежи взлетели в воздух, как белые птицы. Я слышал обрывки фраз: «...резонанс души...», «...стабильность системы...», «...теория Якоря подтвердилась...».

Рыжий (Дамблдор?) подошел ко мне. Он смотрел не как директор — с той теплой, понимающей мудростью, к которой я привык. Он смотрел как хирург со скальпелем на пациента. Или как учёный на удачный образец в пробирке. В его глазах горел холодный, жадный интерес.

— Невероятно, — прошептал он, и его голос звучал так, будто он изобрел вечный двигатель.

Потом всё поплыло. Реальность пошла трещинами, как разбитое зеркало. Голоса стали глухими, словно я был под водой. Я запомнил только одну фразу, сказанную мне прямо в лицо, четкую, как приказ:

— Ищи там, где ходишь мимо. Проси того, чего не можешь найти. Комнату...

Мир сжался в точку. Боль пронзила грудь.

Я открыл глаза на заднем дворе «Дырявого Котла», сидя на мусорном баке. Меня тошнило. В голове шумело, как в пустой радиоволне.

Я потянулся к груди. Амулет был ледяным и мертвым, несмотря на жаркий день. И я совершенно не помнил, как попал и как вернулся, что они со мной сделали и почему я чувствую себя так, словно из меня выкачали всю энергию. Полная опустошённость и как будто бы чего-то не хватает.

[Запись. 15 августа 1995. Лондон. Переулок возле Дырявого Котла.]

«Замечательно, просто замечательно», — так бы звучала моя фраза, если вырезать всю нецензурную брань. Мало того, что закинуло больше чем на 100 лет, так еще на мне старомодная одежда, а все мои вещи пропали. Нет ничего. Палочки, часов, даже моей «вечной» ручки и той нет. Но хуже всего — денег нет. Впервые за три года «система» дала сбой. И, черт возьми, пропала моя верная ZIPPO. Впервые мне захотелось закричать, как это делают в мультиках: «ДААААМБЛДООРРР!».

[Запись. 15 августа 1995. Банк Гринготтс.]

Хорошо, что я помню любимую поговорку своей мамы, что яйца надо держать в отдельных корзинах, а я пошёл дальше — решил в разных сейфах. В прошлом году после чемпионата по квиддичу я жил почти неделю в «Дырявом Котле», изучил Косой переулок и решил часть своих денег перевести в банк гоблинов, на всякий пожарный. И сказал про себя голосом старого еврея: «Как знал, как знал».

Пришлось идти к гоблинам. Вид у меня был как у оборванца, Том Сойер на отдыхе (но у того хоть удочка была), но я вспомнил правило: в банке главное — уверенность.

Я подошел к стойке и сказал самым елейным из своих голосков:

— Уважаемый сэр, я потерял ключ, но мое золото всё еще у вас, сэр. Да, сэр, можете меня проверить, сэр.

Гоблин ухмыльнулся, достал какой-то кинжал... Проверка кровью стоит 10 галеонов. Дорого, но лучше, чем спать на улице. Главное, чтобы я её прошёл, а то откуда мне взять 10 галеонов?

[Запись. 16 августа 1995. Косой переулок.]

Всё же есть свои прелести в этой буржуазной системе: у тебя есть галеоны на кармане, и все магазинчики и кафе открыты для тебя. Пришлось часть денег поменять на английские фунты, чтобы попасть на магловскую сторону и купить там одежду, а то, хочу вам сказать, маги эти носят не пойми что, у них мода конца 19 века. А также купил зажигалку и ручку взамен утраченных.

Купил там всё, что нужно, а потом пошёл по Косому переулку. Беда в том, что раньше всё давалось легко и просто — за мои голубые глаза при перемещении у меня был полный соцпакет. Сейчас я не знал, какие учебники нужны и прочие котлы. Всё было включено в мой тур «Минск — Хогвартс». Но, видно, после поворота удачи ко мне своей не лучшей половиной, она всё же развернулась и улыбнулась мне. Я встретил Осси с семьей, они делали покупки, и он милостиво позволил мне скопировать его список (сноб он и есть сноб).

Так что теперь я упакован как настоящий английский джентльмен, то есть маг-волшебник-колдун, нужное подчеркнуть. Осталась лишь палочка — и тогда я снова буду полноценным магом.

[Запись из дневника. 16 августа 1995. Лавка Олливандера.]

Олливандер встретил меня как старого знакомого — жутким, немигающим взглядом из темноты. Появился так внезапно, что меня чуть кондратий не хватил.

— А, молодой человек из Минска, — прошелестел он. — Я помню. Граб и волос единорога, 10 дюймов. Неужели сломалась?

— Потерялась, сэр. В ходе... пространственно-временного бардака, — и зачем-то добавил: — Я не виноват.

Он не стал задавать вопросов. Просто пошел вглубь стеллажей.

— Вы изменились, юноша. Стали жестче. Вам нужно что-то более... весомое.

Он вынес продолговатую коробку.

— Черный орех и сердечная жила дракона. Очень мощное сочетание. Для того, кто доверяет своим инстинктам. И... нестандартный размер.

Я взял её в руку. Она была тяжелой, черной, гладкой. И длинной. Реально длинной.

— 16 дюймов, — прошептал Олливандер. — Жесткая. Несгибаемая.

Я взмахнул ей. Из кончика вырвался сноп золотых искр, похожий на фейерверк. По руке прошло тепло. Епическая сила, аки меч джедая.

— Ого, — сказал я, взвешивая её на ладони. — Внушительный размерчик… палочки, конечно.

— Размер часто соответствует амбициям волшебника, — ответил старик, не моргнув.

— Ну да, ну да, — хмыкнул я, пряча её в рукав (она торчала почти до локтя). — Мой батя всегда говорил: хороший инструмент должен чувствоваться в руке. Про молоток, конечно. Но, как я слышал, и волшебники любят меряться палочками.

Олливандер шутку то ли не понял, то ли сделал вид. Но палочка мне нравится. Ею можно не только колдовать, но и, если магия не помогает, просто треснуть по голове как дубинкой. Надежно и практично. Всё по нашим стандартам. Батя бы одобрил.

[Запись из дневника. 20 августа 1995. «Дырявый Котёл». Завтрак.]

За завтраком Том — старый хозяин «Дырявого Котла», который видел, наверное, всех магов Британии, — положил передо мной свежий номер «Пророка». Заголовок кричал: «ГАРРИ ПОТТЕР: МАЛЬЧИК, КОТОРЫЙ ЛЖЕТ?».

Я пробежал глазами статью. Подписи не было, но текст очень походил на ядовитый стиль Риты Скитер. Хотя странно — Гермиона вроде бы нашла на неё управу с той банкой. Значит, у неё появились подражатели.

Статья вещала, что Гарри ищет внимания, что он нестабилен, что у него галлюцинации. Про Дамблдора писали еще хуже — намекали, что он теряет хватку и вообще выживает из ума.

Тут они, конечно, правы в одном: я видел его в 1899 году, и он уже тогда был старше меня. Но дед еще силен. Как у нас говорят, есть еще порох в пороховницах. Врут они, что он выжил из ума. Он еще всем фору даст.

Я отложил газету. Тошнота подкатила к горлу.

У нас в Минске по телевизору тоже часто показывали «Лебединое озеро», когда в стране творился хаос. Я знаю этот почерк. Когда власть боится правды, она включает «глушилки» и начинает лить грязь.

Министерство боится. Фадж боится. Они готовы втоптать в грязь 15-летнего парня, лишь бы не признавать, что Тот-Кого-Нельзя-Называть вернулся. А Седрик, по их версии, видимо, самоубился. Или Гарри его подсвечником огрел.

Ух, как я зол.

Я оглядел зал. Маги читали, кивали, шептались. Они верили газете. Им так спокойнее.

— Идиоты, — прошептал я в кружку с чаем. — Когда Пожиратели постучат к вам в дверь, вы тоже скажете, что это галлюцинация?

[Запись из дневника. 31 августа 1995. Ночь. «Дырявый Котёл».]

Этой ночью я проснулся от собственного крика.

Я редко вижу сны, а кошмары мне не снились вовсе. Но сейчас сон был ярким и очень живым. Мне снилась Годрикова Впадина 1899 года.

В тумане стояли две фигуры. Рыжий и Блондин. Они спорили. Я видел, как шевелятся их губы, но не слышал ни звука. Словно смотрел немое кино. Гриндельвальд яростно жестикулировал, указывая на меня, а Дамблдор качал головой.

А потом картинка сменилась. Я увидел... себя. Того, другого. «Минского».

Он сидел в своей комнате, но стены вокруг него истончались, становясь прозрачными. Он выглядел бледным, почти призрачным. Он что-то кричал мне, колотил кулаками по невидимой стене, разделяющей наши миры. Я смог разобрать по губам только одно слово: «Таю...».

Я вскочил в холодном поту. Амулет на груди жёг холодом, как кусок сухого льда.

Моя связь с моим вторым «Я» завязана на амулете, это ведь еще Дамблдор говорил в конце первого курса. Если я не починю этот чертов «Якорь», если не найду Комнату... второй «я» исчезнет. Или вообще не будет никаких «я».

Завтра поезд. Я должен найти ответы в Хогвартсе.

[Запись. 1 сентября 1995. Лондон. Платформа 9¾]

Как же раньше мне хорошо жилось: меня перемещали и всё давали. Какая же прекрасная была жизнь, а сейчас даже билета на поезд нет. У нас без билета никуда — даже в автобусе проверяют. Да ладно проверяют — мы же сами всегда покупаем, на всё. Такой уж менталитет. А тут я иду на четвертый курс, а чувствую себя зайцем. Я же первый спалюсь. Что же делать?

Я знаю, откуда поезда отправляются, когда отправляются, поэтому поеду, а там, может, и куплю билет, если там продают. Но я же не местный, откуда мне знать.

Главное — пройти сквозь стену и не врезаться носом. Как говорил один умный кот: «Усы, лапы и хвост — вот мой документ». А у меня есть палочка, причём ого-го какая — за километр видно волшебника.

[Запись. 1 сентября 1995. Хогвартс-Экспресс.]

Я закинул рюкзак в купе к своим. Осси, Финн и Ричи сразу начали допрос, где я пропадал, но я шикнул:

— Я заяц. Билета нет. Если придет кондуктор — меня тут не было и вещи ваши.

И не успели парни мне что-то ответить, я выбежал из купе. И побежал в дальний конец поезда.

Наткнулся на Рона и Гермиону. На груди у обоих сияли значки старост. Особенно мне понравился значок на груди у Гермионы. Интересно, она всегда такой была?

— Ого, — присвистнул я. — Власть развращает, а абсолютная власть... Поздравляю. Тебе идёт, Гермиона.

А сам подумал, что Рон впервые обошел в чем-то своего лучшего друга.

— Спасибо, — Гермиона выглядела гордой, но озабоченной. — А ты почему не в форме?

— Так, еще же ехать и ехать, — уклончиво ответил я.

Тут в конце вагона нарисовался Малфой со своими гориллами (Крэббом и Гойлом). Он искал Гарри, но наткнулся на нас.

— О, смотрите, — протянул он своим мерзким голосом. — Грязнокровка и предатель крови выслужились. Дамблдор совсем спятил, раз дает значки...

Рон покраснел и потянулся за палочкой. Гермиона напряглась.

Я шагнул вперед, выходя из тени.

— Слышь, блондинчик, тебе зубы не мешают свистеть? — сказал я тихо, по-нашему.

Малфой прищурился, но не ответил сразу.

— Ты смеешь так говорить со мной? — протянул он холодно, растягивая слова. — Я не привык, чтобы всякие... приезжие безродные мальчишки смотрели мне в глаза.

Я медленно вытащил палочку. Она выглядела как дубинка.

— Ну так привыкай, — усмехнулся я. — В поезде колдовать нельзя, зато ей отлично носы ровнять.

Крэбб и Гойл переглянулись, а Малфой побледнел.

— Пошли, — бросил он своим, стараясь сохранить достоинство. — Я не собираюсь дышать одним воздухом с теми, кто не знает своего места.

Они ушли.

Рон смотрел на меня с восхищением.

— Крутая штука, — кивнул он на палочку. — Где взял?

— Она сама меня нашла. Не я её выбирал, а она меня, — подмигнул я. — Идите, старосты. Порядок сам себя не наведет.

Подождав полтора часа в самом конце поезда в одном из туалетов, решил вернуться назад к себе в купе. Зашел и плюхнулся на сиденье и шёпотом спросил:

— Ну что, проверяли билеты?

Осси, Финн и Ричи переглянулись.

— Какие билеты? — протянул Ричи, моргая.

— Ну… на поезд. Контролёр там, проверка. У меня на родине без билета никуда — даже в автобусе.

Парни разом прыснули.

— Ты серьёзно? — Осси чуть не поперхнулся. — Тут никто никогда билеты не спрашивает.

— Ага, — добавил Финн. — Ты думаешь, Дамблдор стоит у входа с компостером?

Я покраснел, но не сдался:

— Ну мало ли. Я же заяц. Вдруг выгонят.

— Заяц, — повторил Ричи, давясь смехом. — Вот теперь понятно, почему ты так нервничал.

Они хохотали, а я только буркнул:

— Ладно, смейтесь. У нас за это штрафуют и высаживают. А тут, выходит, всё по-блатному.

[Запись из дневника. 1 сентября 1995. Большой Зал.]

Этот год начался не с банкета, а с тревожных неожиданностей.

Первое, что бросилось в глаза — это отсутствие Хагрида. Согласитесь, трудно не заметить полувеликана. Точнее, трудно не заметить, когда его нет. Не то чтобы я был его большим фанатом, но он столько раз ловил меня возле Запретного леса, что мы даже, можно сказать, подружились.

Затем Распределяющая Шляпа. Обычно она рассказывает стихи про то, какие мы все разные на факультетах, какие молодцы и как важно учиться. Но сегодня она выдала длинную балладу про опасность, раскол и необходимость объединиться. Интересно, это она Дамблдора наслушалась или сама такая умная? Но она точно понимает ситуацию лучше, чем Министерство магии и «Ежедневный Пророк».

Но потом случилось то, от чего у меня свело скулы. А другие потеряли дар речи и стали переглядываться.

Дамблдор встал, чтобы сказать речь, и даже начал говорить про Запретный лес и правила Филча, но его перебила… женщина в розовой кофте, похожая на жабу. Долорес Амбридж. Наш новый профессор ЗОТИ (так её представил директор).

Она говорила долго, сладко, многие уже стали дремать. «Прогресс ради прогресса не должен поощряться», «сохранять то, что должно быть сохранено».

Зал скучал и не понимал, куда она лезет. Мои соседи (Осси и Финн) уже начали играть в «крестики-нолики» на салфетке.

Но я слушал внимательно. У нас по телевизору в начале 90-х такие речи толкали каждый день — тоже долго и красиво. А потом страна развалилась, и мы проснулись уже в другой.

Я посмотрел на стол Гриффиндора. Гермиона сидела бледная и шептала что-то Гарри и Рону. Видимо, переводила с чиновничьего на человеческий.

А мне и переводить не надо было. Я, конечно, не Герми, но вырос политически подкованным. Я, вообще-то, до сих пор еще пионер.

— Что она несет? — зевнул Финн. — Какая-то муть.

— Это не муть, Финн, — тихо сказал я, не сводя глаз с розовой жабы. — Это значит, что Министерство вмешивается в дела школы. Скоро здесь введут цензуру и комендантский час.

— Да ладно тебе нагнетать, — отмахнулся он.

— Попомни мои слова. Сказка кончилась. Началась политика.

[Запись из дневника. 2 сентября 1995. Спальня Когтеврана.]

В школе раскол. Это чувствуется даже в воздухе. Несмотря на бодрые слова Шляпы, что надо объединяться, пока всё происходит наоборот.

Гарри вчера поругался с Симусом Финниганом. Симус орал, что его мать не хочет пускать его в школу, потому что Поттер — псих. Это мне рассказала на первой паре Джинни. «Ну и дела», — подумал я. Если даже сосед по комнате не верит Гарри, то что говорить о других?

У нас в гостиной тоже большинство начитались газет (или, скорее, их родители). В нашей спальне тоже неспокойно.

Осси (Освальд Финч), наш сноб, сегодня утром аккуратно сложил «Ежедневный пророк» и посмотрел на меня.

— Мой отец говорит, что у Поттера всегда были проблемы с головой, — сказал он. — Шрам влияет на мозг. А вся эта история с возвращением Сами-Знаете-Кого... это просто попытка Дамблдора захватить власть.

— Серьезно? — спросил я, завязывая шнурки. — Дамблдор, которому предлагали пост министра три раза, вдруг решил устроить переворот через школьника?

— Власть меняет людей, — пожал плечами Осси. — Газеты не могут врать настолько нагло. Да и возраст у него... Мало ли, что ему пришло в голову.

Финн (Финнеган О'Рейли), который обычно поддерживает любой кипиш, молчал. Его родители работают в лавке на Косом переулке, и они боятся.

— Я не знаю, что думать, — сказал Финн, почесывая затылок. — Гарри я почти не знаю, но Дамблдору я верю. Он всегда держал школу в порядке. Если он говорит, что Сами-Знаете-Кто вернулся… значит, так и есть.

— А газеты? — хмыкнул Осси. — Они пишут совсем другое.

— Газеты пишут то, что удобно Министерству, — отрезал Финн. — Но я видел, как Дамблдор смотрел на Амбридж. В его глазах не было ни сомнения, ни оправданий — только тихая уверенность, что истина сильнее газетных заголовков.

— Люди верят в то, во что им удобно верить, — прошептал Ричи Стивенс из своего угла. — Розовый цвет приносит тьму.

Впервые мне показалось, что Ричи — самый адекватный из нас.

Я достал свою новую шестнадцатидюймовую палочку и начал её полировать.

— Значит так, — сказал я. — Мы будем держаться вместе. Не шуметь, не устраивать глупых выходок. Будем выглядеть как самые послушные студенты в мире. И наблюдать. Тихо и незаметно.

На следующий день я встретил Гарри у библиотеки. Он шел один, ссутулившись, словно ожидая удара в спину.

Я поравнялся с ним.

— Эй, Поттер, — окликнул я его.

Он резко обернулся, рука дернулась к палочке. Нервы у парня ни к черту.

— Спокойно, — я поднял руки. — Просто хотел сказать: не все здесь читают «Пророк» за обедом и не у всех родители в теме волшебных дел. У нас в Когтевране есть те, кто умеет мыслить критически. И мы посчитали, что ты не врешь. А я это и так знал.

Гарри посмотрел на меня с недоверием, которое медленно сменилось облегчением.

— Спасибо, — буркнул он.

— Не за что. Держись. И, как у нас говорят, держи хвост пистолетом.

Я хлопнул его по плечу и пошел дальше. Ему нужно знать, что он не один.

[Запись из дневника. Сентябрь 1995. Класс Защиты.]

Первый урок у Амбридж подтвердил мои худшие опасения. У нас была сдвоенная пара. я сел рядом с Джинни, надеясь, что хоть это скрасит скуку.

Вначале она заставила нас, как в детском саду, здороваться с ней хором: «Доброе утро, дети!».

По классу прошел шепот недоумения. Парни с задних парт переглянулись, словно спрашивая: «Мы что, в первом классе?». Даже слизеринцы, которые обычно любят порядок, выглядели так, будто их заставили надеть слюнявчики.

А когда она потребовала поднимать руку и представляться перед каждым словом… это звучало разумно только на бумаге. В её исполнении, этим приторным детским голоском, это звучало как издевательство. Хотелось перечить просто из принципа.

Амбридж раздала учебники Уилберта Слинхарда «Теория защитной магии». Я пролистал его. Вода, вода и еще раз вода. Ни одного заклинания.

— А где практика? — спросила Джинни, подняв руку. В голосе у неё звенел металл (она всегда так умеет переключаться с нежной девушки в холодную фурию).

— Практика вам не нужна, милочка, — улыбнулась Амбридж своей приторной, жабьей улыбкой. — Вы будете в безопасности, пока учите теорию. А для всего другого есть Министерство магии.

Я едва сдержался, чтобы не фыркнуть. «Дзюдо по переписке».

Джинни набрала воздух в грудь, чтобы возразить, но я наступил ей на ногу под партой. Тихо, но ощутимо. Она повернулась ко мне с возмущением.

Я покачал головой и приложил палец к губам. «Лучше не надо».

Я сидел и думал о Гермионе. У неё урок был до нас. Она фанатка учебы, для неё этот учебник — как личное оскорбление, ведь она прочитывает их еще на каникулах. Гермиона точно не промолчит, как сейчас хотела Джинни. Она начнет цитировать устав, требовать знаний…

У меня похолодело внутри. Я смотрел на Амбридж — на её розовую кофточку, на холодные глаза — и понимал: это не учитель. Это бюрократическая машина, для которой есть только её мнение и её законы. Она перешагнет через каждого из нас.

Гермиона умная, самая умная из всех, кого я знаю. Но она верит в правила, логику и законы. А здесь логика не работает. Здесь работает «я начальник — ты дурак».

Я поежился. В голове я уже просчитывал ситуацию, но пока не находил решения: что делать, если она захочет что-то сделать с кем-то из моих друзей? Особенно с Гермионой — не хочу, чтобы она подставилась под удар. Потому что защитить её от этого я не смогу никакой дубинкой.

Но я буду не я, если не придумаю способ защитить тех, кто мне близок. Амбридж улыбалась, а я уже думал о том, как защитить Гермиону — даже если придётся идти против всех правил.

[Запись из дневника. Середина сентября 1995. Учительская.]

Я наконец-то закончил свой Magnum Opus. Три года я чертил этот план эвакуации, параллельно с моей картой, которая уже была почти готова тоже.

Я измерил каждый коридор, учел расписание всех лестниц (даже тех, что любят исчезать по пятницам) и нанес на пергамент идеальную схему эвакуации. Зеленые стрелочки, запасные выходы, точки сбора. Это была не просто карта, это была инструкция по выживанию. Мой вклад в безопасность студентов.

Я постучал в кабинет нашего декана. Профессор Флитвик сидел на стопке книг и проверял эссе.

— Профессор, — сказал я, разворачивая свиток на его столе. — Помните, я говорил про технику безопасности? Я закончил. Вот план эвакуации при пожарах или нападениях на замок. Учтена даже акустика и сквозняки.

Флитвик поправил очки и с интересом склонился над чертежом.

— О, мистер… Это великолепная инициатива! В наше время, когда тучи сгущаются…

— Кхм-кхм.

Этот звук был похож на кашель кошки, подавившейся шерстью. В дверях стояла Амбридж. Розовая, пушистая и ледяная. И с этой своей гадкой улыбочкой.

— Что это? — пропела она, подходя к столу и бесцеремонно выдергивая пергамент из рук декана. — Схемы замка? Тайные ходы? Похоже на пособие для нарушителей. Или диверсантов.

— Это для безопасности, мэм, — процедил я, чувствуя, как внутри закипает злость. Моя рука сама потянулась к рукаву, где была пристегнута палочка-дубинка.

— Безопасность обеспечивает Министерство, — она разорвала мой пергамент пополам. Медленно, с наслаждением. — Конфисковано. И минус 20 очков Когтеврану за… излишнюю самодеятельность. Не лезьте не в свое дело, мой юный друг. И еще: замечу что-то подобное — получите наказание.

Она бросила обрывки на пол и вышла, цокая каблуками.

Флитвик выглядел растерянным и виноватым.

— Простите, мой мальчик… Времена сейчас… сложные.

Я молча наклонился и собрал обрывки.

— Ничего страшного, профессор, — сказал я спокойно. — Это был всего лишь черновик.

Я вышел из кабинета. Конечно, это был оригинал. Но у меня в сундуке лежала копия, перерисованная через копирующие чары (спасибо Гермионе за науку). Амбридж думала, что уничтожила мою работу. Она уничтожила только бумагу. Но моя гордость пострадала.

И я запомнил.

Я не злопамятный — просто злой, и память у меня хорошая. В одной книге про рыцарей герои завязывали узелки на плаще, чтобы помнить своих врагов.

На моем мысленном плаще только что появился жирный, тугой розовый узел. И развязать его можно только одним способом — убрать причину. Помнится мне, кто-то говорил, что учителя по ЗОТИ здесь долго не задерживаются.

[Запись из дневника. 19 сентября 1995 года. Библиотека.]

Я сидел в своем любимом дальнем углу, куда редко забредали студенты и где меня не могла видеть мадам Пинс, зарывшись в «Архитектуру Хогвартса». Искал упоминания о необычных комнатах или местах. Может быть, какая-то тайная кладовка с метлами? Как там говорил молодой Дамблдор: «Ищи там, где ходишь мимо. Проси того, чего не можешь найти».

Я перерыл половину секции, но пока нашел только упоминание о Комнате ночных горшков, которую случайно нашел Дамблдор, когда ему очень приспичило. Но сейчас её никто найти не может. Не то. Мой амулет на груди был холодным куском металла. Без перезагрузки он бесполезен.

Пока я в задумчивости листал книги, ко мне подошла Гермиона. Она выглядела уставшей, но в то же время очень милой и домашней. Я улыбнулся ей.

— С днем рождения, — я отложил книгу и положил перед ней сверток.

Она вздрогнула, но улыбнулась в ответ.

— Спасибо. А это тебе, — она протянула мне небольшую коробочку. — С прошедшим. Извини, что с опозданием. Оказывается, старостой быть не так просто, особенно если тебе не помогают… а еще эти близнецы Уизли с их идеями заработка.

Внутри лежал набор для ухода за палочкой. Масло, бархатная тряпочка.

— Для твоей новой… дубинки, — пояснила она, слегка покраснев. — Черный орех требует ухода.

— Спасибо, — искренне сказал я. — Это очень кстати. Не думал, что такая большая палочка требует столько внимания к себе.

Она развернула мой подарок. Это был обычный на вид магловский маркер.

— Маркер? — удивилась она.

— Секретная разработка, — подмигнул я. — Летом в «Дырявом Котле» экспериментировал и вспомнил один старый революционный метод из моего мира. В детские годы нам рассказывали, что один вождь писал письма молоком, а читали их над огнем. Я доработал идею.

Я взял маркер и написал на пергаменте: «Амбридж — жаба». Надпись тут же исчезла.

— Никакой магии, Гермиона. Никакие Проявляющие чары не помогут. Чтобы прочитать, нужно нагреть пергамент. Но не огнем (сгорит), а теплом руки того, кто знает секрет. Или просто подержать над чашкой горячего чая.

Она посмотрела на меня с восхищением.

— Физика против магии?

— Физика — та же магия, только научно обоснованная, — кивнул я. — Думаю, у тебя найдется, что можно написать такими чернилами.

— Слушай, — спросил я, понизив голос. — А ты не встречала в книгах упоминаний о… комнатах, которых нет?

Она нахмурилась.

— В смысле, тайных ходах?

— Нет. О местах, которые появляются только тогда, когда они нужны. Мне один… старый знакомый дал совет: «Ищи там, где ходишь мимо. Проси того, чего не можешь найти».

Гермиона задумалась, покусывая губу.

— Звучит как принцип «Ненаносимости», смешанный с чарами Расширения, — сказала она задумчиво. — В «Истории Хогвартса» есть смутные намеки на то, что замок умеет перестраиваться под нужды обитателей. Но конкретных координат нет. Если такое место и существует, то его нельзя найти на карте. Его нужно… почувствовать. Или очень сильно захотеть.

— Почувствовать… — повторил я. — Ладно, буду хотеть изо всех сил. Спасибо, Гермиона.

Мы сидели рядом и разговаривали. Наши руки случайно соприкоснулись на столе. И меня словно током ударило. Не магическим, а… настоящим. Гермиона быстро убрала руку, но я заметил, как у неё порозовели щеки. А у меня сбилось дыхание. Черт возьми, а ведь этой девчонке сегодня 16 лет.

— Знаешь, — сказала она, глядя на маркер. — Амбридж просто невыносима. Она не учит нас защищаться.

— Я знаю, — вздохнул я, закрывая книгу по архитектуре. — Нам бы кого-то, кто реально умеет драться. Кто видел Волан-де-Морта или Пожирателей и выжил. Хоть в прошлом году Грюм оказался ненастоящим, но он учил нас реальным вещам. Не знаю зачем, но учил.

Она замерла. В её глазах зажегся тот самый огонек, который обычно предвещает грандиозный план. Не хватало лишь лампочки над головой, как в мультиках.

— Ты прав, — прошептала она. — Нам нужен не учитель. Нам нужен очевидец.

[Запись из дневника. Конец сентября 1995. Большой Зал.]

Утро началось с того, что сова уронила «Ежедневный Пророк» прямо в мою тарелку с кашей.

Заголовок на первой полосе: «МИНИСТЕРСТВО ПРОВОДИТ РЕФОРМУ: АМБРИДЖ — ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ИНСПЕКТОР».

Там писали про какой-то Декрет №23. И что теперь она имеет право «проверять соответствие стандартам».

«Вот это да, — подумал я. — Не знал, что было ещё двадцать два предыдущих».

— Генеральный инспектор? — переспросил Осси, заглядывая мне через плечо. — Это типа главного старосты?

— Это типа ревизора, — сказал я, вытирая кашу. — Помню, у нас в магловской школе была проверка из гороно? Учителя бегали как ошпаренные, прятали лишнее, вешали плакаты. Теперь Амбридж будет ходить по урокам и искать, к чему придраться.

Я посмотрел на преподавательский стол. Амбридж сидела довольная, как слон или, скорее, толстая надутая самодовольная жаба. Снегг выглядел так, будто съел лимон.

— Кого она пойдет проверять? — спросил Финн.

— Того, кто слабее, — пожал плечами я. — Или того, кто ей не нравится. Я бы на месте Трелони начал готовить резюме. Она легкая мишень. Я бы точно её уволил.

[Запись из дневника. Октябрь 1995 года. Инспекция.]

Каждый год в этой школе что-то меняется. В этом году у нас есть Амбридж и хождения по урокам. И это до боли напомнило мне школу дома, когда приезжала комиссия: кто-то сидел на задней парте, слушал, как ведется урок, что отвечают ученики. А нас обычно или готовили заранее, или спрашивали по прошлым, хорошо выученным темам. Начинается цирк, показуха и нервотрепка.

В Хогвартсе нет культуры проверок. Как говорил мой отец: «В армии траву красят в зеленый цвет, чтобы вид для начальства был приятен». А здесь многие учителя не готовы к такому цирку.

Прорицание:

Это было жалкое зрелище. Трелони была сама не своя. В классе пахло не только благовониями, но и чем-то покрепче — кажется, хересом. Она пыталась гадать, но руки тряслись. Амбридж стояла над душой и делала пометки в розовом блокноте с таким видом, будто пишет смертный приговор.

Причем я понимаю Амбридж: кто в здравом уме поверит в эти чаинки? У нас дома тоже были свои экстрасенсы. Даже шутка была: «При встрече с ним дай ему в лицо». — «Зачем?» — «Потому что настоящий увернется, а шарлатан заслужил». Примерно то же самое делала Амбридж с этой шарлатанкой. Хотя мой друг Ричи Стивенс, сам обладающий неким даром (он в прошлом году очень метко выигрывал на ставках на турнир), говорит, что Трелони — сильный провидец. Просто настоящие предсказания по заказу не делаются.

Уход за магическими существами:

Хагрида все еще нет. Вместо него — профессор Граббли-Дёрг. Тётка суровая, компетентная, но скучная. Никаких взрывов, ожогов и монстров. Одни какие-то милые зверюшки, девочки в восторге.

Амбридж сияла. Ей нравилось.

— Вот это правильный урок, — громко сказала она. — Без опасных гибридов.

Я посмотрел на Финна. Мы оба подумали об одном: скука смертная. С Хагридом мы хотя бы учились выживать, а тут… кружок юных натуралистов.

Зельеварение:

Вот где было интересно. Снегг вёл урок так, будто Амбридж — это просто мебель. Пустая бочка в углу.

Она ходила между рядами, заглядывала в котлы, задавала вопросы про методичку.

— Вы считаете, что учебник устарел? — спросила она елейно.

— Я считаю, что я лучше знаю, как варить Укрепляющий раствор, — ответил Снегг, даже не повернувшись.

Я чуть не плеснул лишнего корня в котел. Это было смело. Снегг, конечно, тот еще тип, но он профессионал. И он ненавидит идиотов, даже если они из Министерства. В этом мы с ним солидарны.

В общем, атмосфера в школе — как на пиратском корабле в шторм. Учителя напряжены, мы ходим по струнке. Ждем, когда рванет и выберут нового капитана.

[Запись из дневника. Начало октября 1995. Хогсмид.]

Когда я выходил с травологии, а гриффиндорцы-пятикурсники только ждали своей очереди у теплиц, Гермиона перехватила меня и шепнула: «Встретимся в Хогсмиде, у «Кабаньей головы», мне нужно с тобой поговорить».

Мое сердце сделало сальто. Неужели все мои тайные желания сбылись и она обратила на меня внимание?

Я долго не мог выбрать, что надеть, надел лучшую рубашку (под свитер, холодно же) и потом полчаса пытался привести в порядок свои волосы. Я подумал, это свидание. Ну, или хотя бы разговор по душам, без Рона и Гарри. Мы ведь почти всегда с ней только в библиотеке, а там никакой романтики. Хотя старшие ребята из моей школы дома говорили — есть какие-то фильмы интересные про библиотеки и библиотекарш, но я так и не понял, о чем они.

Я пришел пораньше. Стоял у паба, мёрз и репетировал остроумные фразы.

А потом начали подходить люди. Гарри, Рон, Невилл, Полумна… целая толпа.

Я понял: это не свидание. Это чертово партсобрание.

Гермиона подошла ко мне, румяная от мороза, глаза горят — красивая и манящая.

— Ты пришел! — она улыбнулась, но смотрела не на меня, а на список в руке. — Мы собираем группу. Чтобы учиться самим. Ты с нами?

Мои «розовые очки» разбились с треском, а в сердце словно вставили спицу. Но я постарался сохранить лицо.

— Я… — начал я, чувствуя себя глупо в своей парадной рубашке. — Я не могу, Гермиона.

— Почему? — она наконец посмотрела мне в глаза. — Ты же сам говорил, что нам нужен лидер.

— Говорил. И я поддерживаю вас. Но…

Я отвел её в сторону, в тень переулка и, наклонившись, зашептал ей почти на ухо:

— Амбридж копала под меня. Она подняла личные дела. Для магии я студент, но для Министерства я — никто. У меня нет документов, нет родителей в Британии. Я здесь только благодаря слову Дамблдора. Она вызвала меня к себе и сказала, что будет следить.

Гермиона побледнела. Она умная, она сразу всё поняла. И, кажется, заметила мою рубашку и то, как я старался. В её глазах мелькнуло сожаление. Спица потиньку выходила из моего сердца.

— Если тебя поймают… — начала она.

— …меня депортируют. Или посадят в Азкабан — от Министерства можно ожидать чего угодно. Я вишу на волоске. Я не могу подписывать списки, так как это ударит по вам. И самое главное — по тебе.

Она сжала мою руку. Её пальцы были теплыми, в отличие от моих ледяных. За это рукопожатие я ей уже почти всё простил.

— Я поняла. Не ходи. Это слишком большой риск. Прости, что… втянула.

— Всё нормально, — я криво усмехнулся. — Но я с вами. Морально. И если нужно будет что-то… техническое, ты знаешь, где меня искать.

Она ушла в паб, к Гарри и Рону. А я остался на улице. Без девушки, без уроков защиты, но в модной рубашке. Не знаю почему, но то, что она за меня переживала, сделало меня все же счастливее. И обратно в замок я не побрел, а довольный побежал: всё же что-то есть между нами.

[Запись из дневника. Середина октября 1995. Коридор.]

Филч с важным видом прибивал к стене новую табличку в массивной раме. Стук молотка гулко отдавался под сводами, и каждый удар словно забивал гвоздь в крышку нашей свободы.

Я подошёл почитать.

«ДЕКРЕТ ОБ ОБРАЗОВАНИИ № 24».

«Пошла волна, — подумал я. — Декрет за декретом».

«Все студенческие организации, общества, команды, группы и клубы распускаются…»

Рядом замер Финн.

— Что это значит? — спросил он растерянно. — Квиддич тоже? Клуб Плюй-камней?

— Это значит, мой дорогой друг, — мрачно ответил я, — что наступают времена двоемыслия. Скоро надо будет думать, что говоришь, а говорить совсем не то, что думаешь.

— И что делать? — Финн сжал кулаки.

— Улыбаться и махать, — ответил я. — И учиться читать между строк. Если они запрещают собираться, значит, они до смерти боятся, что мы соберёмся.

В коридоре уже росла толпа. Студенты останавливались, читали, перешептывались. У одних лица вытянулись, другие нервно хихикали, не веря, что это всерьёз. Я заметил игроков нашей сборной по квиддичу — в их глазах читался чистый ужас. Для них это не политика, для них это жизнь.

А Филч наслаждался моментом. Его глаза блестели, губы растянулись в довольной ухмылке. Я никогда не видел более счастливого человека. Точнее, Филча довольным вообще никто не видел — разве что однажды, когда он почти поймал Пивза. Но сейчас он сиял. Настало его время.

[Запись из дневника. Октябрь 1995 года. Спальня Когтеврана.]

В прошлом году я неплохо заработал на тотализаторе, но в этом изрядно потратился. Запас еще был, но кто знает — вдруг «соцпакета» и в следующем году не будет? Долго ломал голову, что бы придумать. Тут Амбридж со своим декретом очень помогла: народ заскучал. Раньше все ходили по клубам, а сейчас сидят по факультетским гостиным.

И тут меня осенило: буду заниматься починкой механизмов — тех, где не помогает простое Репаро (хотя оно не такое уж и простое). И в голове родилась идея: «Мастерская Когтеврана». Если сломался сложный механизм (телескоп, весы, часы), магия часто делает только хуже. Да, в Лондоне или Хогсмиде можно починить что угодно, но не все могут туда попасть.

Я чиню руками. Осси принес фамильные часы — там просто пружина лопнула. Починил. Теперь ко мне очередь. Беру недорого, но стабильно.

Как и в прошлый раз, Осси стал казначеем. Финн работает чем-то вроде рекламного агента — ищет мне клиентов. А Ричи использует свой мистицизм и как-то проверяет заказчиков, чтобы нас не сдали Амбридж. Плачу им малую долю.

А по вечерам мы устраиваем «Клуб анекдотов». Я рассказываю истории из своего мира (про Штирлица, Чапаева и новых русских), заменяя их на профессоров Хогвартса. Особенно все любят анекдоты про Амбридж. Смех — это единственное, что она пока не запретила.

Но мне становится хуже. Руки дрожат. Голова болит, словно в неё забили гвоздь. Я чувствую, как «минский я» тает. Мне нужно найти Комнату и зарядить амулет.

[Запись из дневника. Конец октября 1995 года. Опушка Запретного Леса.]

В Хогвартсе, точнее в месте, где он расположен, погода не особо комфортная — конечно, и у меня дома в октябре бывает уже и снег лежит.

Дождь, ветер, грязь. Нормальные люди сидят у камина, а я бегу. Потому что, пока я бегу, я чувствую себя живым, а не призраком. Бег помогает мне думать, заряжает энергией.

Хагрида всё еще нет. Граница леса, возможно, открыта. Вряд ли эта новая профессорша знает, что не надо никого пускать в Запретный лес.

Я забежал чуть дальше обычного, к старым дубам. Здесь амулет под курткой начал нагреваться — впервые за два месяца.

Я остановился, тяжело дыша. Достал свою магическую карту замка, что уже делал четвертый год, прятал в водонепроницаемом чехле.

— Ну же, — прошептал я. — Дай мне знак.

Я приложил ледяной амулет к пергаменту.

И случилось чудо. От прикосновения металла чернила потекли, перестроились. На карте, там, где раньше был тупик на восьмом этаже, появилась тонкая, пульсирующая линия. Едва заметная и непонятно где именно, но уже кое-что — всего один этаж.

Я стоял под дождем и улыбался как идиот. Я нашел еще один кусок мозаики. Осталось только изучить восьмой этаж.

[Запись из дневника. Ноябрь 1995 года. Коридор.]

Встретил Джинни перед историей магии. Она выглядела замученной.

— Как там у вас в башне? — спросил я, передавая ей шоколадку (купленную на доходы от ремонта).

— Ужас, — шепнула она. — Гермиона навязала сотни шапок. Она прячет их везде. Эльфы объявили бойкот и перестали убираться. Грязища — по колено. Только Добби убирает всё.

— Революция требует жертв, — хмыкнул я. — Даже гигиенических.

А сам подумал, что Гермиону, видно, не убедил мой разговор в конце прошлого года. Или, наоборот, повлиял не в ту сторону.

— Ты сам как? — она посмотрела на меня внимательно. — Выглядишь… прозрачным.

— Я в норме, — соврал я. И изобразил кривую улыбочку в стиле «крутой парень».

Но это была ложь. Ночью мне снова снился 1899 год. Дамблдор держал схему замка и указывал на стену на 8-м этаже. «Сердце здесь, — говорил он. — Но вход — через желание. И тебе понадобится проводник».

Амулет на карте указал восьмой этаж, но я уже два раза ходил там и ничего не нашел. Но эта подсказка… Возможно, мне нужно не просто искать, а пожелать. И очень сильно.

[Запись из дневника. Ноябрь 1995 года. Кабинет Амбридж.]

Кажется, в этом году в Хогвартсе у меня бывают только плохие дни и очень плохие — этот один из таких. Она все-таки меня поймала. Точнее, кто-то меня сдал (подозреваю пару слизеринцев). Филч перехватил меня в коридоре с пачкой рекламных листовок «Мастерской Когтеврана».

— Садитесь, мистер… — пропела она.

Кабинет. Розовый ад. Котята на тарелках. Чай с сахаром, от которого сводит зубы. Это комната словно из сумасшедшего дома.

— Вы нарушили Декрет о запрете несанкционированных организаций и коммерческой деятельности, — сказала она мягко. — Вам придется неделю отбывать у меня наказание. Вы будете писать строчки: «Я не должен нарушать правила».

— У меня нет чернил, — сказал я.

— Вам не понадобятся чернила, — сказала она своим тонким голоском и с этой мерзкой улыбочкой.

Она дала мне длинное черное перо.

Я начал писать. Сначала ничего. А потом тыльную сторону ладони обожгло болью. Я посмотрел на руку. Слова «Я не должен…» были вырезаны на коже, как ножом. Кровь капала на пергамент.

Я поднял глаза. Амбридж смотрела на меня с наслаждением. Она ждала слез, просьб, жалоб.

Я сжал зубы.

— Что-то не так?

— Нет, профессор, — ответил я, глядя ей в глаза. — Всё очень… доходчиво.

Я писал два часа. Боль стала тупой, ноющей.

Когда я вышел, я не пошел в больничное крыло. Я пошел в туалет, промыл рану холодной водой и замотал платком.

Теперь у меня есть метка. Не черная, как у Пожирателей, а розовая. Метка ненависти.

Ну погоди, жаба. Я тебе устрою «соблюдение правил». Дай только перегрузить свой амулет.

[Запись из дневника. Середина ноября 1995. Лестницы.]

Замок сходит с ума. Это замечают все, но списывают на Пивза или погоду. Я же не первый год здесь. И хоть амулет молчит, но я чувствую замок так же, как тогда, когда взломали Кубок огня. С ним что-то не так.

Лестницы теперь меняют направление не по расписанию, а когда им вздумается. Вчера группа слизеринцев из Инквизиторского отряда застряла между третьим и четвертым этажом на полчаса. Лестница просто зависла в воздухе.

Потолок в Большом зале барахлит: вместо звездного неба иногда показывает помехи, как ненастроенный телевизор, или серую муть, даже если на улице ясно.

Когда я прохожу рядом со стеной, мне кажется, я слышу зов. Словно кит зовет на помощь из глубины океана.

Замок отвергает Амбридж. Его магия конфликтует с её правилами. Замок не подчиняется бумажкам, только магии. Амбридж думает, что наводит порядок, но на деле принесла хаос. И если я не перезагружу амулет и не найду причину сбоя, то все эти «шалости» покажутся нам цветочками по сравнению с тем, что может случиться.

[Запись из дневника. Конец ноября 1995. Спальня Когтеврана.]

Я вернулся в спальню поздно, прижимая платок к руке. Кровь всё не останавливалась.

Финн, Осси и Ричи не спали.

— Что с тобой? — спросил Осси, откладывая книгу.

Я молча показал руку. Надпись «Я не должен нарушать правила» алела на коже.

Финн выругался так витиевато, что я даже заслушался (ирландские корни дают о себе знать).

— Я взорву её, — прорычал он, хватая свою коробку с фейерверками. — Клянусь Мерлином, я подложу ей бомбу прямо в туфли!

— Сядь, — осадил я его, морщась от боли. — Ты сделаешь только хуже.

Ричи Стивенс молча подошел ко мне и протянул баночку с зеленой мазью.

— Бабушкин рецепт, — прошептал он. — От проклятий и сглаза. Помогает и при таких ранах.

Мазь пахла полынью, но боль сразу утихла.

Мы сидели в тишине. Осси, который в начале года защищал Министерство, теперь выглядел мрачным. Он посмотрел на мою руку, потом на дверь.

— Это варварство, — сказал он тихо. — Надо пожаловаться. Написать родителям… В Попечительский совет! Это же пытка, это незаконно!

Я горько усмехнулся.

— Осси, очнись. Она и есть закон. Она Генеральный инспектор. Пойдешь жаловаться — она скажет, что это клевета, а тебя исключат. Она только этого и ждет.

— И что, просто терпеть? — спросил Финн, сжимая кулаки.

— Не терпеть, а играть умнее, — ответил я. — Мы не Гриффиндор, чтобы лезть на амбразуру. Я не доставлю ей удовольствия сломаться. Я буду улыбаться, кивать и делать своё дело, только аккуратнее. Она ждет бунта, чтобы всех нас накрыть. А мы не будем бунтовать. Мы будем выживать.

Я посмотрел на свою забинтованную руку.

— Дамблдор не дурак. Он что-то готовит. Не может быть, чтобы он просто так сдал школу этой жабе. Он выжидает. И нам тоже стоит подождать, пока она сама не совершит ошибку. А она совершит. Власть всегда делает людей неосторожными.

[Запись из дневника. Конец ноября 1995 года. Гостиная Когтеврана.]

В день матча Гриффиндор — Слизерин я, как обычно, не пошел на стадион. Я редко смотрю матчи, но люблю эти моменты: замок почти пустой, и можно спокойно исследовать его. Пока вся школа орала на трибунах, я методично простукивал стены на восьмом этаже, ища ту самую «пустоту» из снов. Амулет молчал.

Вечером я встретил Джинни. Она выглядела так, будто только что вернулась с войны. Бледная, губы сжаты.

— Что случилось? — спросил я.

— Гарри и Фреда с Джорджем отстранили, — глухо сказала она. — Пожизненно. Малфой спровоцировал их, они подрались… Амбридж забрала их метлы.

Я присвистнул.

— Пожизненно? Это уже не наказание. Это месть. Ты же говорила, Гарри не молчит и говорит правду. Вот она и лишает его того, что он любит больше всего.

Джинни сжала кулаки.

— Мы не сдадимся. Рон теперь вратарь, а я буду ловцом. Мы ей покажем.

Я посмотрел на неё с уважением. В этой маленькой девочке стержня больше, чем во всем Министерстве.

— Ты будешь отличным ловцом, — сказал я серьезно. — Я точно буду смотреть твои матчи.

[Запись из дневника. Начало декабря 1995 года. Спальня Когтеврана.]

Наш бизнес заморожен. Амбридж шмонает сумки, Филч проверяет коридоры. Вешать объявления нельзя, передавать записки — опасно. Наверное, не будь этой ситуации с пером и моей рукой, я бы, может, и плюнул на бизнес, но сейчас это дело принципа. Да и мои запасы галеонов не бесконечны.

Мы собрали экстренное совещание на кровати Финна (она дальше всех от двери). Закрыли полог, чтобы нас еще и видно не было.

— Клиенты боятся, — сказал Осси, пересчитывая скудные остатки кассы. — Никто не хочет нести сломанный телескоп, если за это можно нарваться на серьёзные неприятности.

— Нам нужна система связи, — сказал я. — Как у подпольщиков. Без имен, без явок.

И тут я посмотрел на свой дневник, который подарила Гермиона. Она говорила, что наложила на него Протеевы чары. Принцип простой: один предмет меняется, остальные повторяют.

Идея гениальная. Если это работает для дневника, сработает и для рекламы.

— Карты, — сказал я, вытаскивая из кармана пачку. — Мы будем использовать обычные карточки от шоколадных лягушек, их у всех навалом.

— В смысле? — не понял Финн.

— Протеевы чары, — объяснил я, доставая палочку. — Я свяжу карточки. Мы их раздадим проверенным клиентам. Когда «Мастерская» открыта и безопасна, изображение на карте меняется. Например, вместо Дамблдора появляется знак шестеренки. Или цифра в углу показывает время.

— А если поймают? — спросил Ричи своим шепотом.

— Это просто карточки, — ухмыльнулся я. — Никаких записок, никаких улик. Если Амбридж спросит, скажем, что обмениваемся для коллекции. Вроде это пока не запрещено.

Финн расплылся в улыбке:

— Это гениально. Я беру на себя распространение.

Осси деловито кивнул:

— А я введу залог за саму карточку. Страховка от потери.

Бизнес жив. Мы уходим в тень, но продолжаем работать. Амбридж может запретить объявления, но она не может запретить азарт.

[Запись из дневника. Декабрь 1995 года. Пустой класс.]

Гермиона согласилась показать мне пару защитных заклинаний. Официально — помощь отстающему, неофициально — мы просто искали повод побыть вдвоем (я — точно, и что-то мне подсказывало, что и она тоже).

Мы нашли пустой класс на четвертом этаже.

Она показала «Протего». У неё получалось идеально, у меня — так себе (моя палочка-дубинка лучше работает на атаку).

Мы сели на парту передохнуть. И разговорились. Она рассказывала, как тяжело в этом году ей с Гарри и Роном: один получил травму в прошлом году и срывается на крик, второй постоянно спорит и ссорится с ней.

— Знаешь, — сказал я, чтобы отвлечь её. — У нас в Когтевране проводятся вечера анекдотов. И есть один свежий про профессора Снегга.

— Про профессора Снегга? — улыбнулась она.

— Ага. Снегг идет по коридору…

Я рассказал анекдот, где Штирлиц выкручивается из ситуации с Мюллером, заменив их на Снегга и Дамблдора. И в финале добавил голосом Броневого:

— А вас, Северус, я попрошу остаться.

Гермиона рассмеялась. Искренне, звонко. Она откинула голову, её волосы коснулись моего плеча.

Мы замерли. Смех стих.

Она повернулась ко мне. Её лицо было совсем близко. Я видел золотистые крапинки в её карих глазах. Наши руки соприкасались на столе.

Время остановилось. Гул в замке стих.

Мы потянулись друг к другу. Сантиметр. Еще один. Я чувствовал её дыхание…

БАБАХ!

В коридоре что-то с грохотом упало. Раздался визгливый смех Пивза и звон разбитого доспеха.

Мы отпрянули друг от друга, как ошпаренные.

Гермиона вскочила, красная как рак.

— Мне… я… мне пора. Я должна проверить… патруль…

Она схватила сумку и выбежала из класса.

Я остался сидеть на парте, слушая удаляющиеся шаги.

Пивз, чтоб тебя дементоры расцеловали в обе щеки!

Но искра была. Я точно знаю, что была. И я, довольный, откинулся на парту и закрыл глаза.

[Запись из дневника. Середина декабря 1995 года. Коридоры.]

Я бежал. Легкие горели. Всё же я спринтер и скорость развиваю неплохую, но и сжигаю энергию и запас воздуха быстро. Филч и его кошка почти загнали меня в угол. Его кошка — просто как та черепаха из апорий про Ахиллеса. Филч теперь везде. Ему дали волю, и он патрулирует коридоры, выискивая малейшие нарушения. А у меня постоянно вид подозрительный, такое уж лицо.

Я попался им на лестнице. Моя карта еще не определяла людей, я пока не знал, как это сделать.

— Стой! — крикнул Малфой (он теперь староста и пользуется этим на полную катушку).

Ну конечно, нашли дурака. Я уже развернулся и начал бежать. Рванул вверх.

Восьмой этаж. Тупик. Гобелен с троллями.

Сзади топот.

— Если догонят, живым не дамся! — взмолился я, пролетая мимо стены. — Мне очень нужно место, где спрятаться! Нужно место, очень нужно место.

Камень дрогнул. На секунду в стене проступил контур двери. Но я уже пролетел мимо, завернул за угол и спрятался в нише за доспехами.

Они пробежали мимо.

Я отдышался. Мне не показалось. Стена ответила. Она хотела меня впустить.

Я запомнил это место. Попробую в следующий раз.

[Запись из дневника. 25 декабря 1995. Рождество. Коридор 8-го этажа.]

Почти все разъехались, осталось пару человек, включая меня. В замке тишина, от которой звенит в ушах. Довольно страшновато даже, особенно когда тут еще привидения бродят.

Решил, что сейчас, или будет поздно: мои воспоминания о доме и связь с моим вторым «я» стали исчезать. Я забыл вкус своего любимого блюда, что готовила мне бабушка в Минске, не помню глаз мамы и голоса отца. А мой второй «я» почти растаял. Не знаю, то ли это связь наша рушится, то ли же всё еще хуже. Мне становится немного страшно. А вдруг у меня не получится, и я не просто останусь здесь, а мы исчезнем?

Я поднялся на восьмой этаж. Гобелен с троллями, танцующими балет. В прошлый раз дверь открылась, но надо проверить, не показалось ли мне. Я надеялся, что это здесь. Моя карта пульсировала. Амулет словно тянул меня к камням.

Но как открыть? Гермиона говорила: «Нужно очень сильно захотеть». И молодая версия Дамблдора тоже говорила об этом. Да и я бежал и просил о помощи.

Я встал перед гобеленом.

— Ты слышала меня тогда, — сказал я стене. — Ты хотела помочь.

Я прошел три раза, сосредоточившись на своей боли.

«Мне нужно место, чтобы починить то, что сломалось. Мне нужно вернуть память. Мне нужно выжить. Мне нужно помочь замку».

Стена пошла рябью. Появилась дверь с ручкой-шестеренкой.

Я открыл её.

Лаборатория. Верстаки, инструменты, чертежи (те самые, из 1899-го!) и тихий гул.

— Привет, — прошептал я. — Я пришел.

Выдохнул и засмеялся.

[Запись из дневника. 27 декабря 1995. Лаборатория.]

Я провел здесь двое суток. Спал на полу, ел бутерброды, которые принес с собой.

В центре комнаты стоял огромный кристалл, гудящий и светящийся, как трансформаторная будка. Но мой амулет к нему не подходил. Может, я чего-то не вижу, то ли стандарты разъёмов со времен основания Хогвартса (или когда этот кристалл тут поместили) изменились. Не знаю.

Пришлось импровизировать.

Я вспомнил уроки труда и сделал «переходник» из медной проволоки, рун и осколка зеркала. Выглядело это чудовищно — наверное, увидь это какой-то опытный маготехник (или как их тут называют), он бы упал от шока.

Когда я подключил амулет, меня тряхнуло так, что зубы клацнули.

Свет, искры, запах озона. Волосы, кажется, дыбом встали. Это не электричество, а какая-то магия.

Амулет нагрелся. Серый металл снова стал серебряным. Я почувствовал, как ко мне возвращаются силы. Головная боль, которая мучила меня с лета, исчезла. Руки перестали дрожать. Мир стал четким и ярким, как будто протерли стекло.

Но… заряд был неполным. Узор на амулете светился тускло, пульсируя.

— Временная мера, — понял я. — Переходник не тянет полную мощность или слишком узкий канал передачи. Он просто поддерживает жизнь.

Мне придется приходить сюда каждую неделю или, может, чаще, как на подзарядку. Это риск. Но хотя бы я не исчезну завтра. Возможно, надо придумать какой-то прибор, ведь есть же мультиметр или амперметр. Почему не быть магиометру?

Я погладил теплый металл.

— Живем, — сказал я пустоте. — Пока живем.

[Запись из дневника. 31 декабря 1995 года. Новогодняя ночь.]

В эту ночь, когда весь мир запускал фейерверки, я снова провалился в сон, а там — 1899 год.

В этот раз туман рассеялся. Я не просто видел картинку, я слышал их.

— Он идеален, Альбус! — Грин-де-Вальд ходил по комнате, размахивая руками. — Двойная душа! Резонанс, который не гаснет при переходе! Это же вечный двигатель для стабилизации реальности! Мы сможем закрепить любые изменения!

— Геллерт, — голос Дамблдора был тихим, но твердым. — Он живой. Он чувствует. Это не артефакт, это человек. Мы не можем использовать его как батарейку.

— Он — Якорь! — рявкнул блондин. — Его судьба — держать мир, когда тот начнет рушиться. Это выше, чем просто жизнь!

Дамблдор посмотрел на меня (во сне я снова был там, привязанный к креслу невидимыми путами). В его глазах была жалость и сожаление.

— Мы спросим его, — сказал он. — Когда придет время.

— Время не спрашивает, — отрезал Грин-де-Вальд. — Время выбирает само и требует жертв.

Я проснулся в холодном поту. За окном башни Когтеврана падал снег.

Якорь. Батарейка. Стабилизатор.

Я потрогал свою грудь, где пульсировал теплый амулет.

А я вообще настоящий? Или я просто… функция, созданная двумя чертовыми гениями в прошлом веке, чтобы держать этот мир, когда он начнет трещать по швам?

И если я «конструкт», то что будет с моим «минским я», когда миссия закончится? Меня выключат?

С Новым годом, Саша! Так давно меня никто не называл. С новым знанием. Но если они думают, что я просто так сдамся — не на того напали. Русские умирают, но не сдаются.

[Запись из дневника. Январь 1996. Лаборатория.]

Прибор для измерения силы магии у меня не вышел, но эмпирическим путем (а точнее, методом проб и ошибок) было вычислено, что мне надо приходить на подзарядку каждые шесть дней. И вот он я — подзаряжаю амулет. Точнее, от скуки не знаю, чем себя занять, пока он сам заряжается.

Пока он гудел, впитывая магию, я решил осмотреть комнату.

На одной из стен, за пультом управления потоками (каменная плита с кристаллами), я заметил царапины. Присмотрелся. Это были руны, но написанные небрежно, хулиганским почерком.

Я провел рукой по надписи, и она на секунду вспыхнула:

«Привет новому искателю. Если ты это читаешь, значит, ты тоже нашел Сердце. Не сломай его, мы тут настроили всё под себя. Сохатый, Бродяга, Лунатик и Хвост».

Я замер. Сохатый и Бродяга. Те самые странные имена из записки по анимагии, которую я нашел на третьем курсе. Те, кто пытался стать животными. И, судя по всему, у них могло и получиться.

Значит, они были здесь. Они нашли это место задолго до меня. И они использовали энергию замка для чего-то масштабного.

Я посмотрел на кристаллы. Они пульсировали в разном ритме. Надо только понять, что он значит, просчитать закономерность, если, конечно, это возможно.

Посмотрел на центральный кристалл. В его глубине плавали крошечные огоньки. Как только я подошел ближе, один огонек вспыхнул ярче и подплыл к самой поверхности прямо напротив меня. Я сделал шаг вправо — огонек сместился вправо. Поднял руку — огонек запульсировал.

— Ага, — сказал я.

Как будто бы мне было всё понятно. Но на деле — лишь смутная мысль. Я прошелся влево от кристалла, а затем вправо, два раза подпрыгнул. Хм, как говаривал один джентльмен: «Я съем свою шляпу», если он не копирует мои движения.

Так-так. Интересно.

Я достал свою карту и поднес к кристаллу. Ничего. Слишком просто, чтобы быть правдой. Тогда давай так… Я достал палочку и коснулся кристалла. Огоньки пошли рябью, словно волны.

— Что бы это значило, мой дорогой доктор? — сказал я себе голосом Шерлока Холмса из советского фильма.

«Волны, рябь…» — три раза повторил я.

Потыкал еще пару раз, потом дотронулся рукой — рябь пошла чуть сильнее.

Я заметил, что огонёк не просто повторяет мои движения, а ведёт себя как индикатор сигнала. Чем ближе я подходил, тем сильнее был отклик. Значит, кристалл ловит не мои шаги, а мою ауру или след. Как антенна, которая различает частоты.

Я вспомнил руны на стене. Они были написаны небрежно, словно кто-то оставил подсказку для тех, кто умеет читать между строк. Я провёл пальцем по первой — она вспыхнула и тут же погасла. Вторая отозвалась слабым светом. Третья — вовсе не реагировала.

— Ребус, — пробормотал я. — Проверка на внимательность.

Я стал сопоставлять ритм огоньков в кристалле с порядком рун. Каждая руна соответствовала определённому пульсу. Если огонёк вспыхивал трижды, значит, нужно коснуться третьей руны. Если дважды — второй. Я попробовал — и руны засветились в правильной последовательности, складываясь в слово.

«СВОЙ», — прочитал я.

Меня осенило. Это не просто энергия. Это мониторинг. Замок видит всех, кто в нём находится. У каждого человека своя уникальная магическая подпись, на которую реагирует кристалл. Как радар, который отличает «свой-чужой». Если эти парни смогли подключиться к этому радару и вывести сигнал на бумагу… значит, смогу и я.

Я достал свой пергамент.

— Ну что, коллеги, — сказал я надписи на стене. — Посмотрим, как далеко зашел ваш эксперимент. И смогу ли я его улучшить.

[Запись из дневника. Январь 1996 года. Хогвартс.]

Когда амулет заряжается до определенного уровня (тут, правда, нет индикаторов, но я чувствую, как он начинает сильнее вибрировать), он снова ведет себя как раньше — подсказывает направление, словно мы играем в «горячо-холодно».

Когда он ведёт меня по коридорам, я вспоминаю осень. Тогда замку было плохо, он словно задыхался от чужеродного влияния, ему не нравилось то, что делает Амбридж. Зарядив амулет, я помог себе, но не стоит забывать и о моей миссии — помощи замку.

Амулет и сам напоминает об этом. Его жар — это не просто сигнал, а просьба. Замок зовёт меня туда, где ему нужно внимание. И мне нужно ему помочь.

[Запись из дневника. Конец января 1996 года. Большой Зал.]

«Ежедневный Пророк» вышел с заголовком: «МАССОВЫЙ ПОБЕГ ИЗ АЗКАБАНА». Десять особо опасных. Беллатриса Лестрейндж. Долохов. Руквуд. Министерство поспешило обвинить Сириуса Блэка.

Я смотрел на фотографии. Эти лица… Они не были похожи на портреты преступников, что развешивают у нас (там схематичные фотороботы), а тут — живые лица, и у многих в глазах фанатичный блеск.

Я огляделся. Большинство студентов даже не открывали газету — ели, болтали, смеялись, словно ничего не произошло. Лишь за столом Гриффиндора я заметил Гермиону, склонившуюся над страницами вместе с Гарри и Роном.

— Дамблдор говорил, Волан-де-Морт возродился, — прошептал я Финну. — Они вернулись к Хозяину. Он собирает старую банду.

Финн побледнел:

— Думаешь, начнётся?

— Уже началось. Пока стреляют статьями. Но скоро — заклинаниями.

[Запись из дневника. Конец января 1996. Спальня мальчиков.]

В спальне тишина, только Финн смешно сопит во сне. Я задернул полог и сижу с палочкой под одеялом, стараясь не выдать себя лишним отсветом заклинания Люмос.

Передо мной мой пергамент-карта. Он пуст. Контуры коридоров, что я вывел, лежат на пергаменте, словно шрамы на выцветшей коже. После того как я подобрал рунный код «СВОЙ» в Лаборатории, я думал, что замок «примет» мою карту как родную. Ни черта подобного. Не так всё просто.

Кристалл там, в Лаборатории — это мощнейший передатчик магической энергии, которая питает весь замок. Настоящее Сердце. Я видел, как он вибрирует, собирая отзвуки каждого шага в Хогвартсе. Но мой пергамент пока — просто обычный магловский план этажей, он неживой.

В голове крутится аналогия с радиопередачей (у меня сосед дома радиолюбитель, и я пару раз помогал ему настраивать аппаратуру). Кристалл транслирует сигнал в эфир, заполняет им всё пространство замка. А моя карта должна стать приемником. Мне нужно поймать эту конкретную «волну». Но как настроить контур? Та четверка со странными кличками-именами как-то заставила чернила резонировать с этим сигналом.

Я выглянул из-за полога и посмотрел на спящих парней. Им проще — они зазубривают заклинания, не вникая в физику процесса, просто повторяют движение палочкой. А я так не могу и пытаюсь поймать «несущую частоту» самого Хогвартса. Я чувствую, что решение где-то в моем амулете. Он ведь тоже ловит энергию Кристалла для подзарядки. Значит, он может работать как антенна. Если я пропущу сигнал через него и выведу на карту…

А еще наверняка нужны специальные чернила, которые бы реагировали на магическую волну. Надо прочитать в библиотеке. И, скорее всего, какие-то руны по контуру карты для задания нужной частоты. Осталось понять, как это всё собрать в единую схему.

И надо не забывать о риске. А вдруг я сломаю всё? Или, говоря по-нашему, всё закоротит, и карта сгорит? Ну ладно карта, главное — чтобы не замок.

[Запись из дневника. Начало февраля 1996 года. Библиотека Хогвартса.]

В библиотеке всегда пахнет пылью и сухими чернилами. Совсем не похоже на наши библиотеки дома — здесь она словно живая. Тишина здесь особенная, как будто звук магически отключили (хотя кто знает, может, это мадам Пинс тут колдует).

Я сидел за столом, перелистывал книги по алхимии и рунам, но всё было слишком общее. Чернила для пергамента, рецепты для зелий — ничего про то, как заставить карту резонировать с магической волной.

Я уже начал раздражаться, когда услышал знакомый голос:

— Ты ищешь что-то конкретное?

Гермиона стояла рядом с книгой в руках и мило улыбалась. Она или читает мысли, или просто заметила, что я уже битый час листаю справочники и ничего не нахожу.

— Чернила, — признался я. — Такие, что реагируют на магию.

Она кивнула, будто это было очевидно:

— Тогда тебе нужен раздел «Практическая алхимия». Там есть книга «Чернила и их магические свойства». Я брала её для эссе, но думаю, тебе пригодится больше.

Мы пошли вдоль стеллажей. Её пальцы скользили по корешкам книг уверенно, будто она знала их всех по названиям (зная её — это вполне может быть и так). Она остановилась, вытянула нужный том и протянула мне.

Наши пальцы соприкоснулись — и в этот миг будто что-то щёлкнуло.

Мы оказались так близко у стеллажа, что дыхание смешалось. Наши сердца бились с бешеной скоростью. Я чувствовал её тепло, и на секунду показалось, что нас тянет друг к другу, словно сама магия библиотеки решила свести нас. Наши губы уже почти слились в поцелуе…

В этот момент мимо прошла мадам Пинс. Её взгляд был острым, как нож, и сразу вернул нас в реальность. Я отстранился и спрятал книгу под локтем, Гермиона сделала вид, что поправляет волосы. Но посмотрела на меня так, что я понял: мне это всё не привиделось.

Мы вернулись к столу. Я открыл книгу: «Чернила на основе молока единорога и пепла феникса». Формулы, которые могли оживить карту. Я почувствовал, что схема складывается: амулет как антенна, руны как контур, чернила как чувствительный элемент.

Но ещё я понял другое: иногда правильная книга приходит не сама, а вместе с человеком, который умеет её найти. И всё-таки нас тянет друг к другу, как магнит, меня точно. Куда всё девается, мой аналитический ум и логика? Просто сносит всё, словно ураган.

[Запись из дневника. 14 Февраля 1996. День Святого Валентина. Хогсмид.]

У нас дома этот праздник не был популярен, мало кто про него знал. А тут это довольно крупное событие: парочки могут побыть вместе, а кто-то может признаться в своих чувствах. Мы еще с Гермионой не парочка, а признаться ей в своих чувствах… да я лучше выйду на бой с троллем.

Я купил для нее лучшие шоколадные конфеты, что могли доставить совиной почтой. Надел чистую рубашку.

Нашёл Гермиону у почты. Она выглядела нервной, постоянно смотрела на часы.

— Привет, — я улыбнулся лучшей из своих улыбок (которые, правда, из-за моих клыков выглядели оскалом), пряча волнение. — Слушай, сегодня такой день… Может, сходим в кафе мадам Паддифут? Говорят, там ужасный чай, зато отличные пирожные и кофе.

Она замерла. В её глазах мелькнула паника.

— Я… я не могу. Прости. У меня встреча. В «Трех метлах». В двенадцать.

— Понятно, — сказал я, чувствуя, как внутри всё обрывается. Кажется, меня даже зашатало. — Я тогда пойду. Ну, удачи вам. Совет да любовь.

Я развернулся, чтобы уйти, но она схватила меня за рукав.

— Стой! Ты не так понял! Это не свидание! — крикнула она, а потом тихо добавила: — С Гарри.

Она подбежала ко мне, заглядывая в глаза.

— Это дело. Важное. Для ОД. Для всех нас. Там будет Рита Скитер (да, та самая). Мы заставим её написать правду.

Я посмотрел на неё. Она не врала.

— Правда? — переспросил я.

— Правда, — она шагнула ближе. — Я бы пошла с тобой. Честно. Но это важнее.

Мы стояли посреди улицы, вокруг ходили влюбленные парочки. Я поправил выбившийся локон у неё на виске. Мои пальцы коснулись её щеки. Она закрыла глаза и подалась навстречу.

— Тогда иди, — прошептал я, не убирая руки. — Спасай мир. А пирожные подождут.

Она открыла глаза, улыбнулась той самой улыбкой, от которой у меня слабеют колени, и убежала.

Я остался один. Шоколад жег карман.

Делать было нечего. Я пошел на квиддичное поле. Там тренировалась Джинни. Может, хоть посмотрю, как она летает. Она обещала быть крутым ловцом. А еще можно с Рона поржать — всё же играет он, как в песне у Слизерина: «Уизли — наш король».

[Запись из дневника. Конец февраля 1996 года. Урок Защиты от Тёмных искусств.]

Я сидел за партой, делая вид, что записываю конспект. Амбридж вещала своим противным голоском, но я уже научился отключать слух — точнее, это привычка еще с детских лет, когда родители пытались меня ругать и читать нотации.

Вдруг Джинни наклонилась ко мне и прошептала так, чтобы слышал только я:

— Гарри получил кучу сов. От читателей «Придиры». Многие пишут, что верят ему.

Я повернул голову. Она улыбалась — не во весь рот, конечно, но глаза блестели.

— И знаешь, — добавила она, — Амбридж запретила ему ходить в Хогсмид. Думает, что так его накажет. Но он всё равно доволен.

Я хоть и четвертый год здесь, но этот мир еще не стал для меня родным. Для меня Волан-де-Морт — это какая-то страшилка на ночь, вроде Бабайки или Бабы-Яги. Но я верю Джинни, а она верит Гарри. И я видел мертвое тело Седрика, слышал слова Дамблдора. Этого достаточно.

Я снова посмотрел на Джинни. В её глазах горел огонь — тот самый гриффиндорский, который не погасить никакими декретами.

[Запись из дневника. Начало марта 1996 года. Коридор.]

Сегодня в школе праздник непослушания.

Недавно вышел новый номер «Придиры». Интервью Гарри Поттера. Он рассказал всё: про кладбище, про Волан-де-Морта, про смерть Седрика.

Амбридж тут же выпустила декрет № 27: «Любой ученик, найденный с журналом «Придира», будет исключен».

Лучшей рекламы она сделать не могла. Если бы она разрешила всем читать, это бы означало, что ничего страшного там нет. А так она словно сказала: «Там всё правда».

Теперь журнал читают все. Под партами, в туалетах, даже заколдовывают страницы, чтобы они выглядели как учебник по трансфигурации (я помог паре первокурсников с этим заклинанием).

Я встретил Гарри в коридоре. Он выглядел уставшим, но довольным.

Я просто кивнул ему и показал большой палец.

— Ты молодец, — шепнул я. — Правда — это тоже оружие, Поттер. Причем одно из самых сильных.

У Гарри хоть и нет моего амулета и замок он вряд ли чувствует, но сегодня я ощущаю, что Хогвартс словно очнулся от болезни. Он начал дышать.

**[Запись из дневника. Начало марта 1996 года. Хижина Хагрида / Лаборатория.]**

Оказалось, что ингредиенты найти не так просто. Молоко единорогов было редкостью, а уж про пепел феникса я и вовсе молчу. Возможно, у профессора Снегга в его закромах что-то есть, но не в общем доступе. Не вламываться же к нему в кабинет ночью.

А потом меня осенило: мы же проходили единорогов с Граббли-Дёрг! Там были жеребята, но они ведь откуда-то берутся.

Я пошел к Хагриду. Нашел его возле хижины. Он таскал как пушинку огромные туши мяса.

— Хагрид, — сказал я, помогая ему перетаскивать ящики с кормом для его подопечных. — Мне для проекта нужно немного молока единорога. Буквально пара капель. В каталоге доставки из аптеки Косого переулка оно стоит как крыло от самолета, а у меня бюджет ограничен.

Хагрид подозрительно прищурился здоровым глазом:

— Для чего это тебе, Алекс?

— Исследую теорию резонанса, — ответил я чистую правду и посмотрел на него своими голубыми глазами, так их широко раскрыв, что каждый бы понял: я самый честный человек в мире. — Нужно закрепить магический след на пергаменте.

Хагрид вздохнул, но через десять минут вынес мне маленький пузырек с перламутровой жидкостью.

— Только осторожно, парень. Это чистая магия. Не вздумай пить.

С пеплом феникса вышла заминка. Я уже был два раза в кабинете директора и, конечно, разглядел его шикарную птицу Фоукса. Но не могу же я пойти к нему и сказать: «Мол, так и так, дорогой вы мой профессор, а не испепелите ли вашу птичку ради науки и моей карты?». Не-не, как говорили в деревне: «Дураков няма».

Пришлось вернуться в библиотеку и долго искать нужную информацию. В одном справочнике нашлась вроде бы подходящая замена. А точнее, в книге «Алхимия для практиков» я нашел сноску: «В исключительных случаях пепел феникса может быть заменен прахом огненной саламандры, при условии добавления тертого опала». Опал я купил в Хогсмиде в прошлый раз (как знал!). Правда, там была сноска, что в некоторых случаях возможно чрезмерное нагревание, но я подумал: это не мой случай. Да и какие у меня варианты?

Всё же удобная эта комната: тут тебе и набор юного алхимика, и котел, и огонь. Я смешал ингредиенты по формуле из книги, сперва проверяя каждое свое действие по нескольку раз, руководствуясь старым правилом «семь раз отмерь, один отрежь». Жидкость шипела и светилась неоновым синим. Когда я нанес её на карту, пергамент вздрогнул.

Сработало! Точки людей проступили четко, с именами. Эврика!

Но… всё же та сноска была не просто так. Карта грелась как бабушкина печь.

Через три с половиной минуты пергамент в моих руках раскалился так, что запахло паленой кожей (причем сразу не поймешь — моей или карты). Надписи начали плыть и размываться, словно экран старого телевизора при плохом кинескопе.

— Черт! — я бросил карту на стол. Она дымилась.

Пришлось ждать больше часа, пока она остыла и картинка восстановилась.

Итог: я молодец, но не полностью. Придется учиться действовать очень быстро. И надо придумать, как можно охлаждать карту, а еще — как сделать так, чтобы ей мог пользоваться только я.

[Запись из дневника. Март 1996 года. Спальня Когтеврана.]

Наш ремонтный бизнес заглох. Клиенты закончились — я починил всё, что можно было починить в нашей башне: от телескопов до сломанных очков. Рынок перенасыщен.

Но деньги нужны.

Я вспомнил про близнецов Уизли. Мы познакомились с ними еще в поезде, когда я ехал с Джинни (они тогда пытались продать мне канареечную помадку, но я распознал подвох по запаху). С тех пор мы поддерживали связь. Я даже вложил пару своих галлеонов в их бизнес в прошлом году, когда у них были проблемы с финансами.

Теперь это окупилось.

Я стал их официальным дилером в Когтевране. Мы открыли подпольную лавку.

Товар шел на ура. «Забастовочные завтраки» (блевательные батончики, кровопролитные конфеты) — хиты сезона. А также многое другое — всё же эти братья очень умные ребята, а так сразу и не скажешь. Я покупаю товар у братьев почти по себестоимости и продаю, наварив на этом свой процент. Им хорошо, так как берут сразу много, и мне.

— Шляпы-невидимки! — рекламировал Финн, надевая одну на голову (она исчезала вместе с головой, что выглядело жутко). — Идеально для списывания!

Осси, как всегда, вел бухгалтерию. Ричи следил за шухером.

Мы продавали хаос в красивой упаковке. И это была моя месть: мои руки до сих пор не зажили, и белыми тонкими линиями еще видно эту надпись.

[Запись из дневника. Середина марта 1996 года. Хогсмид.]

Еще на прошлой неделе, как вышло интервью Гарри, Джинни мне сказала, что ему запретили посещать Хогсмид. А в эти выходные Рон и Джинни пропадали на тренировках.

Гермиона осталась одна. Я понял: сейчас или никогда (ну это я, конечно, загнул). Но я видел, что она постоянно со своими друзьями. Если в Гарри я был уверен (вроде кто-то его с нашей Чжоу Чанг видел), то Рон — мутный тип, вечно рядом с ней трется. Хм, это что, я ревную, что ли?

На ловца и зверь бежит (надо только молчать о том, как я её назвал). По коридору шла Гермиона, как обычно, с какой-то стопкой книг.

— Прогуляемся? — спросил я, подхватывая её книги. — Обещаю не водить тебя в «Кабанью голову».

Мы пошли в «Сладкое королевство», потом просто бродили по улицам. Снег таял, пахло весной.

Мы говорили не о войне и не о Волан-де-Морте. Мы говорили о книгах, о магловском мире, о планах.

— Я хочу работать в Отделе магического правопорядка, — призналась она, кусая лакричную палочку. — Чтобы изменить законы.

— А я хочу открыть мастерскую, — сказал я. — Чтобы чинить то, что ломают маги.

Она засмеялась и взяла меня под руку. Это было просто, естественно и тепло.

На пару часов мы забыли, что в замке сидит жаба в розовом.

Наш день закончился, когда я довёл её до их этажа. Она смотрела на меня, а я на неё. В голове орала сигнализация: «Ты должен сделать что-то!». Словно ватной рукой я взял её ладонь в свою. Она немного вздрогнула, но руку не убрала, а наоборот — сама сжала мою. Я хотел что-то ей сказать, а может, даже попробовать поцеловать…

Но тут послышались чьи-то шаги. Момент был упущен.

Гермиона быстро приблизилась ко мне, встала на цыпочки, поцеловала в щеку и убежала. Я только услышал её голос и голос Полной Дамы.

А сам стоял, счастливый как никогда. Говорят, чтобы вызвать патронуса, надо представить себе какое-то счастливое воспоминание. Похоже, сейчас я мог бы прогнать и сотню дементоров.

[Запись из дневника. Конец марта 1996 года. Двор / Класс Прорицаний.]

Сегодня Амбридж уволила Трелони. Прямо во дворе, при всех. Трелони рыдала, Амбридж сияла. Я, конечно, не считал уроки Трелони за что-то стоящее, но тётя она хорошая и чай у неё вкусный. А еще она ни разу не предсказывала мне скорую смерть, как постоянно делает это для Осси. Да и Амбридж мне не нравится. Поэтому смотреть было неприятно на эту сцену.

Но Дамблдор её переиграл. Он не дал выгнать Трелони из замка и нанял нового учителя.

Когда я зашел в класс прорицания (который теперь был на первом этаже, превращенный в лесную поляну), у меня челюсть отвисла.

Кентавр. Настоящий, живой кентавр. Флоренц.

Он стоял посреди класса — красивый, гордый и спокойный.

— Я про таких читал в мифах Древней Греции, — шепнул я Финну. — Учителем Геракла был кентавр.

Флоренц учил нас смотреть на звезды по-другому. «Сожгите учебники», — сказал он. Это было смело. Только уж очень мне была неприятна мысль сжигать книги, даже плохие.

Мне нравилось. Это было не гадание на кофейной гуще, а астрономия с философией. А еще лежишь себе на травке и в небо смотришь, а лошадка… тьфу, кентавр, цокает копытцем и вещает, что Марс нынче кровавый.

[Запись из дневника. Середина апреля 1996 года. Коридор.]

Амбридж дала своим любимчикам власть. Теперь они называются «Инспекционная дружина».

Я шел в библиотеку. Меня остановил Малфой. На мантии у него сиял серебряный значок «И».

— Стоять, — протянул он лениво. — Рубашка не заправлена. Вид неопрятный. Минус 10 очков Когтеврану.

— Драко, — сказал я спокойно. — Рубашка заправлена. Даже, смотри, ради тебя волосы причесал.

— Дерзишь? — он ухмыльнулся. — Еще минус 10. За неуважение к инспектору. И проваливай, пока я не снял еще.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Моя палочка-дубинка в рукаве просилась наружу. Одного удара хватило бы, чтобы стереть эту ухмылку.

Я вспомнил слова из мультфильма и проговорил про себя: «Спокойствие, только спокойствие». И тихо выдохнул.

Я молча пошел дальше.

— Ничего, — прошептал я. — Хогвартс круглый, встретимся в узком коридорчике. А там, как в тайге: у кого ружье, тот и прав. Эх, мечты, мечты.

[Запись из дневника. Апрель 1996 года. Коридор 8-го этажа.]

Я сидел в библиотеке и изучал свою карту.

Вдруг я увидел странное. Точки Инспекционной дружины (Малфой, Крэбб, Гойл, Паркинсон) стекались к восьмому этажу. И точка Амбридж спешила туда же.

Восьмой этаж. Именно там Гермиона проводит свои тайные встречи. Ну да, я слежу за ней по карте. И уже догадался, что они собираются примерно там же, где и моя лаборатория.

Не думая, я рванул с места. Получил по дороге нагоняй от мадам Пинс за бег, но даже не обернулся.

Я бежал изо всех сил, но опоздал. Дверь в стене открылась, и оттуда посыпались студенты. Крики, вспышки заклинаний. Радостные возгласы дружинников — кажется, кто-то там упал.

Я увидел Гермиону и Джинни. Они бежали прямо на Малфоя.

— Сюда! — шикнул я, дергая гобелен в сторону. Там был узкий, неглубокий карман (метра два), который я нашел неделю назад.

Я затащил их внутрь. Мы стояли в темноте, прижавшись друг к другу. Я обнял Гермиону, сзади мне в спину дышала Джинни. Мы слышали, как Амбридж визжит от радости: «Попались!».

— Гарри… — выдохнула Гермиона.

— Мы не можем ему помочь, — я сжал её плечо. — Если нас поймают всех, легче никому не будет.

Мои чувства сходили с ума. С одной стороны — опасность, с другой — я зажат между двумя красивыми девушками. Джинни мне была как сестра, но это не значит, что я не видел, какая она красотка. А вот близость Гермионы… Я вдыхал запах её волос. Похоже, она уже поняла, что я от неё без ума — всё же место узкое, я слишком близко, и мне трудно было скрыть свое волнение.

Когда голоса стихли, мы вышли. Я и Гермиона были красными (не знаю, как у неё, но у меня щеки горели). Джинни смотрела на нас с лукавой улыбочкой. Спасибо ей, что не стала подтрунивать.

Мы спаслись. Но потом я узнал: Гарри взяли.

[Запись из дневника. Начало апреля 1996 года. Большой Зал.]

Школа гудит. Дамблдор сбежал.

Джинни рассказала мне по секрету, что он взял вину на себя за тайный отряд. Амбридж и министр пришли его арестовывать, но он вырубил их всех и исчез с фениксом. Некоторые даже говорили, что министр в больнице и всякие такие ужасы, но не думаю, чтобы Дамблдор так поступил.

— Стильно ушел, — сказал я Осси за завтраком. — Как Элвис.

(Ввернул я фразочку из одного кино). Осси, правда, не понял ни фразочки, ни кто такой Элвис. Провинция, что с них взять.

Но радоваться было нечему. Амбридж объявила себя директором.

Атмосфера в школе стала ледяной. Даже слизеринцы (кроме Инспекционной дружины) притихли — там ведь и нормальные ребята есть, это из-за таких, как Малфой и его свора, у них дурная репутация.

Мы остались одни с директором-садистом и её котятами на стенах.

[Запись из дневника. Конец апреля 1996 года. Лаборатория.]

После того как Дамблдора «ушли» с его поста, Амбридж стала директором. В школе чуть ли не военное положение.

Но у меня есть козырь.

Я синхронизировал свою карту с Кристаллом. Теперь я вижу всё.

Оказывается, детекторы замка, встроенные в стены, видят всех обитателей и посетителей по-разному. И я смог настроить эти отличия разными цветами. Это уже не просто карта, а интерактивный пульт управления. В документальном кино про московское метро поезда двигались огоньками — вот у меня то же самое, только лучше.

Красный статус — «Угроза».

Сюда замок (который явно ненавидит эту жабу не меньше меня) относит Амбридж. Вижу, как её точка мечется по кабинету ЗОТИ — горгулья не пустила её в кабинет директора (видно, Дамблдор сменил пароль или просто заблокировал вход).

Красным горит и Филч с его кошкой. Они рыщут по коридорам, вынюхивая всё подозрительное.

Желтый статус — «Полицаи».

Малфой и его Инспекционная дружина. Они нацепили серебряные значки и теперь ходят с важным видом, снимая баллы за дыхание. Я назвал их так из-за повязок и белобрысого лидера — уж больно напоминает фильм «17 мгновений весны», только черной формы нет.

Желтые точки патрулируют коридоры. Сюрреализм: дети Пожирателей смерти на службе у Министерства.

Зеленый статус — «Наши».

Обычные студенты и нормальные преподаватели. Хаотичное броуновское движение тех, кто пытается выжить.

Вот оно — моё личное «Око Саурона». Как писали в одной умной книге: «Большой Брат следит за тобой, Долорес».

Я даже рассмеялся вслух — злодейским смехом из американских боевиков: «ХА-ХА-ХА!».

Это дает иллюзию полного контроля. Главное — не терять связь с реальностью и не заплывать за буйки. Потому что скоро начнется настоящий шторм. Я вижу на карте две яркие оранжевые точки — Фреда и Джорджа Уизли. Они замерли в коридоре третьего этажа. Что-то затевают.

Джинни говорила, что они хотят отомстить за Дамблдора.

[Запись из дневника. Конец апреля 1996 года. Большой Зал / Коридор.]

Сегодня Фред и Джордж Уизли вошли в историю.

Я видел на карте, как они готовили это. Две яркие точки двигались по замку, расставляя ловушки. Мне пришлось помочь им, предупредив, что к ним движется кто-то из патруля.

А потом началось. Фейерверки. Драконы из огня. Болото в коридоре.

Амбридж бегала и визжала. Филч чуть не получил инфаркт.

А потом они улетели. Прямо на метлах, в закат. Неуловимые мстители, только не хватает коней и буденовок.

[Запись из дневника. Начало мая 1996 года. Коридор шестого этажа.]

Фред и Джордж улетели, но их дух остался. Только теперь вместо двух близнецов в школе появилась куча их последователей — словно кто-то спустил курок, и школа завелась.

В коридоре шестого этажа они оставили портативное болото. Настоящее, вонючее, квакающее болото. Это просто гениально. Надо бы узнать, как это они сделали.

Амбридж бегала вокруг него, визжала, пробовала «Эванеско», но болото только росло.

Самое смешное — реакция учителей.

Я видел, как наш декан Флитвик (мастер чар!) подошел к болоту, посмотрел на него и развел руками:

— Увы, Долорес. Я не знаю, как это убрать. Тут нужна особая квалификация.

И ушел, насвистывая.

Макгонагалл вообще посоветовала Филчу купить плоскодонку.

Это был уже целый бунт. Сразу было видно, кто в школе директор настоящий, а кто сам себя назначил. Ненависть к ней — 100%, уважение — 0%.

Мы, студенты, тоже не отставали. Взрывы в коридорах, навозные бомбы. Хаос стал нормой. Амбридж металась, как пожарный на складе фейерверков.

А я продавал запасы близнецов, которые они мне передали, прислав сову с указанием, где их искать. Бизнес шел в гору.

[Запись из дневника. Начало мая 1996 года. Возле входа в Хогвартс.]

Гермиона сидела на скамейке, обложенная книгами. С.О.В. на носу. Она выглядела так, будто не спала неделю. Волосы всклокочены, под глазами круги.

Я молча поставил перед ней термос с кофе и плитку шоколада.

Она подняла глаза.

— Спасибо, — одними губами сказала она.

Я как никто другой (может, еще её друзья) понимаю, как важно для Гермионы быть всегда на высоте. Мне проще: для меня важны знания и умение их применять. Оценки — это для Гермионы. Тем более сейчас, когда решается её судьба.

Я кивнул и ушел, не мешая ей зубрить.

[Запись из дневника. Май 1996 года. Стадион.]

Я сдержал слово, данное Джинни. Пришел на матч. Конечно, играла наша команда, но я не любитель квиддича и часто пропускаю игры. Но сегодня я хотел увидеть Гермиону. Из-за подготовки к экзаменам мы почти не виделись, а когда виделись, это были мимолётные встречи, и она всегда была с кем-то из своих друзей.

Гриффиндор играл в обновленном составе. С ним они уже проиграли одну игру, и только благодаря Джинни, которая поймала снитч, разрыв был минимален. Но её брат Рон (я не видел, но так рассказывали) играл из рук вон плохо. Слизеринцы пели про него песни, да и не только они — хит «Уизли — наш король» был популярен. Ожидания от этой игры с нашей командой были такие, что игру опять спасёт Джинни.

Сидя на трибуне, я видел издалека Гарри и Гермиону, помахал ей рукой. Рядом со мной сидела Полумна. У неё был такой вид, что непонятно — спит она или смотрит матч.

Игра началась предсказуемо: Рон пропустил. Я злорадно поаплодировал нашему капитану Роджеру Дэвису, который забил ему квоффл. Не знаю почему, но когда я вижу Рона, во мне просыпается какой-то дикий, необузданный зверь, который хочет ему вмазать.

Джинни летала высоко рядом с Чжоу Чанг. Наши местные сплетники говорят, что Чжоу бросила Поттера и встречается с Дэвисом.

Но потом я увидел, как пришел Хагрид и куда-то увёл Гарри и Гермиону. И почти сразу, как они ушли, Рона словно подменили. Когда наш охотник Брэдли внезапно пошел в атаку, Рон стал финтить и угадал, куда полетит мяч. А затем он ловил и отбивал всё подряд. Просто бог квиддича в него вселился. Я даже порадовался, что Гермиона этого не видит — так он был хорош в этот момент.

А затем Джинни поймала снитч прямо из-под носа у Чжоу Чанг. Та расплакалась, наверное, от досады.

Я орал так, что сорвал голос. Осси смотрел на меня с осуждением (он болел за Когтевран, естественно), но я сказал: «Это личное».

Когда они выиграли кубок, я видел, как Джинни искала кого-то глазами на трибуне. Я помахал ей рукой. Она улыбнулась.

Со снитчем в руке, в этой форме и на метле она была чудо как хороша.

[Запись из дневника. Конец мая 1996 года. Лаборатория.]

Я снова здесь. Почти раз в неделю мне приходится заряжать свой амулет. Я так и не придумал способ, как вернуть всё как было на первых курсах.

Амбридж думает, что управляет школой. Но настоящий директор сейчас я. Точнее, я — главный механик. Вот бы батя мой был рад: сын пошёл по его стопам.

После побега Дамблдора замок озверел. Стены дрожат, двери захлопываются перед носом инспекционной дружины, доспехи лязгают по ночам. Замок не признает её. Наверное, директор школы — это не просто приказ, нужна какая-то инициация, чтобы замок принял тебя.

Каждую ночь я спускаюсь к Ядру (в лаборатории) или просто хожу по коридорам, касаясь стен, и шепчу: «Тише. Потерпи. Скоро всё закончится». Как будто успокаиваешь большое и сильное животное.

Это выматывает. Мой амулет работает на пределе, гася всплески дикой магии, чтобы школа не развалилась. Сегодня я заряжал его три часа. Кристалл гудел как турбина. Я чувствую: скоро рванет. Напряжение в воздухе такое, что можно резать ножом.

И еще одно. Моя эпопея с анимагией подходит к концу.

Лист мандрагоры я проносил, зелье настоялось (в шкафу лаборатории, в темноте и тишине). Остался последний шаг: выпить его во время грозы и прочитать заклинание «Амато Анимо Анимато Анимагус».

Синоптики обещают грозы в июне, сразу после экзаменов.

Я буду готов. В этот раз я доведу дело до финала и стану анимагом. В прошлом году я не мог выбрать: кот, рысь или еще кто-то, поэтому всё и сбилось. В этот раз я точно знаю, кем хочу быть.

[Запись из дневника. Начало июня 1996 года. Экзамены.]

Пока пятикурсники (Гермиона, Гарри и Рон) трясутся перед С.О.В., у нас свои «радости». Переводные экзамены.

Хорошо, что Амбридж всё внимание уделяет тем, кто сдает С.О.В. и Ж.А.Б.А. Так что у нас всё проходит как обычно, без лишнего шума и пыли.

Трансфигурация: Макгонагалл дала задание превратить ежа в подушку для иголок. Мой еж, видимо, чувствовал напряжение в замке, потому что подушка получилась колючей и пыталась уползти. Макгонагалл хмыкнула, но зачет поставила.

Заклинания: Флитвик проверял «Акцио». Я притянул учебник с другого конца зала так быстро, что чуть не сбил Осси. «Отличная реакция, мистер!» — пропищал профессор.

Зельеварение: Снегг был в ударе. Мы варили противоядие от обычных ядов. Я использовал свою «метрическую систему» (граммы вместо унций), и зелье вышло идеального бирюзового цвета. Снегг даже не нашел к чему придраться, просто молча кивнул. Это высшая похвала.

УЗМС: Хагрид (с помятым и побитым лицом — странно, уже полгода не заживает) вывел нас к загону с кнезлами. Их было всего четверо: пушистые, с необычно длинными ушами и глазами, которые смотрели так, будто уже всё про тебя знают. Кнезлы, по словам Хагрида, умели отличать «нормальных людей от подозрительных типов» и терпеть рядом только тех, кому доверяют.

Задача: подойти, установить контакт и добиться, чтобы кнезл дал себя погладить. Без царапин, укусов и побега животного в лес.

Когда пришла моя очередь, я выбрал самого настороженного — сидел в углу, хвостом подёргивал. Сначала просто стоял рядом, не лез, говорил с ним спокойно, как с разумным. Сработала тактика «улыбаемся и машем» (и ни капли вранья — кнезлы ложь не любят). Минут через пять он сам подошёл, понюхал руку и позволил почесать за ухом. Мурлыкнул так, что у меня отлегло от сердца.

— Вот это да, Алекс, — удивился Хагрид. — Не каждый сумеет с первого раза. Они ж, знаешь, характером ого-го.

Эти экзамены сданы. Но впереди прорицание — где будет кентавр Флоренц, а с ним надо держать ухо востро. Потом нумерология у Вектор, где мозг плавится быстрее, чем зелья у Снегга. И напоследок теория магии — сухая как прошлогодний пергамент, но без неё никуда.

[Запись из дневника. Середина июня 1996 года. Ночь.]

Я не спал. Готовился к экзамену по теории магии и время от времени включал карту. Вроде бы удалось найти точное время, когда она не греется, чтобы не ждать потом долго, вот и тренировал навык.

Вдруг увидел, как красная точка Амбридж и еще пять подписанных красных точек двинулись к хижине Хагрида.

— Интересно, — прошептал я. — Неужели это она из-за нюхлера в её кабинете? Вряд ли она верит, что это Хагрид виноват, но, скорее всего, ей просто был нужен повод.

С нашего окна в западной части башни не видно, что происходит, но слышно. Ребята спали, я оделся. Если это то, что я думаю, то пришло моё время. Не только замку я могу помочь. Выскочив из нашей гостиной, я помчался вниз.

На улице было темно (тут в Хогвартсе никто по ночам не зажигал свет, потому что никому, вроде бы, нельзя было ходить). Включив себе подсветку на палочке, я побежал. Мне были слышны голоса людей, которые призывали Хагрида сдаться, а тот категорически был против. Вспышки красных заклинаний. Дурачье, он же полувеликан.

Потом я увидел Макгонагалл. Она ругалась и призывала прекратить это безумие. А потом в неё ударили четыре красных луча. Она упала.

— Ублюдки, — выдохнул я. Обернулся на замок: может, еще кто-то вышел? В окнах виднелись силуэты, но никто не двигался. Стадо.

Я схватил палочку. Натянул на лицо футболку как бандану (видел в вестернах). И рванул вперед.

Когда я выбежал, Хагрид уже исчез в темноте, а оставшиеся помощники Амбридж гнались за ним. Она сама кидала одно за другим заклинание, но всё мимо.

Макгонагалл лежала на траве, неестественно бледная.

— Профессор? — я проверил пульс. Слабый. Четыре оглушающих в грудь — это не шутки в её возрасте.

Оставлять её здесь нельзя. Амбридж может вернуться.

— Мобиликорпус, — прошептал я, направляя палочку.

Тело профессора плавно поднялось в воздух.

Я тащил её к дверям замка, озираясь как вор. В холле уже слышались торопливые шаги (Помфри? Флитвик?).

Я аккуратно опустил Макгонагалл на каменный пол, убедился, что она дышит, и юркнул в тень под лестницей.

Через секунду выбежала мадам Помфри.

— Минерва! О боже! — закричала она.

Я выдохнул. Надеюсь, с ней будет всё в порядке. И хорошо, что Хагрид ушёл — вряд ли бы я ему сильно помог против пятерых мракоборцев.

[Запись из дневника. Середина июня 1996 года. Лес.]

Я сдал нумерологию за полчаса (кто бы мог подумать?), но мне было неспокойно, и я вылетел из класса. Что-то было не так.

Зайдя в тихое место, я достал карту. И начал смотреть этаж за этажом.

Точки Гарри и Гермионы двинулись к выходу, а затем в сторону домика Хагрида. А потом и вовсе к Запретному лесу. Вместе с Амбридж.

— Да что тут происходит? — прошептал я.

Они исчезли из поля зрения карты. Но я всё равно занервничал. В голове стучала одна мысль: «Только бы с ней ничего не случилось».

Меня прошиб холодный пот. Амбридж сумасшедшая. Если она решит их там… За Гарри я не то чтобы не переживал, но пацан убил василиска, сражался с дементорами и Волан-де-Мортом — он выкрутится. А Гермиона… она больше про стратегию, а как дойдет до дела — забудет все заклинания от страха.

Я рванул туда. Хижина пролетела у меня сбоку, вот я уже бегу по лесу. Останавливаюсь и слушаю. Кажется, где-то прямо слышен шум. Бежал долго. Но потом услышал топот копыт и крики.

Я спрятался за огромным дубом. На поляне было нечто. Кентавры. Много. И Амбридж, которая визжала как поросенок. Они тащили её в чащу.

Я искал глазами Гермиону. Её нигде не было. Гарри тоже.

Неужели их уже…?

Кентавры дружной толпой (или как там называют этот табун) с криками и свистом поскакали вперед. Я за ними. Амбридж продолжала орать вдалеке. Мне её не было жаль. Ни капли. Я не стану рисковать головой ради жабы. Но мне надо понять, что они не забрали Гермиону и Гарри.

Я бежал минут десять, ориентируясь лишь на громкий стук и визг. Потом он стал громче. Я замедлил шаг. Похоже, они остановились. Стал красться и увидел, что посреди леса большая поляна. Посреди стоит столб (старый тотем?), к которому кентавры привязали Амбридж. Они смеялись и улюлюкали, стреляли из луков в столб над её головой.

Я подождал пару минут, но нигде не было видно моих друзей. Если бы они здесь были, то, думаю, находились бы вместе с Амбридж.

Я начал отходить медленно, на корточках, спиной назад, но наткнулся на что-то твердое. А потом меня схватили за шею и подняли вверх. Тяжело было дышать, но я умудрился направить палочку назад и применил «Риктусемпру» (заклинание щекотки). Рука разжалась, а я повернулся и побежал. Наверное, никогда еще так не бегал. Лицо изрезали ветки, пару раз я падал и вставал. Не знаю, преследовал меня кто-то или нет.

Когда я вернулся в замок, то, наверное, похож был на лешего. Грязный и весь в каких-то листиках и траве. На меня смотрели удивленно. Я открыл карту, чтобы посмотреть, где Гермиона, но её не было, как и Гарри. Я поискал Рона — и его тоже не было. Но в кабинете у Амбридж я увидел скопление людей из инспекционной дружины, которые не двигались. Довольно странно.

Поднявшись туда, я увидел открытую дверь, а там валялись оглушенные слизеринцы. Малфой был похож на гигантского слизняка (какое-то проклятие).

Я не понимаю, что происходит. Но моих друзей нет в замке. Мне хотелось кричать.

[Запись из дневника. Конец июня 1996 года. Больничное крыло.]

Я не помню, как прошли эти часы. Это было чистое безумие. Я бегал по замку, искал хоть кого-то, кто мог знать, где они. Какой-то первокурсник сказал, что видел, как Поттер и компания «взлетели в воздух», хотя там ничего не было. Другие над ним смеялись. Но я понял: фестралы.

Мой амулет раскалился добела. Он жег кожу, оставляя шрам. Я чувствовал боль, страх и смерть. Где-то далеко. И молился.

А потом они вернулись.

Я ворвался в больничное крыло. Дверь была закрыта, но я уже ничего не соображал — мне надо было её увидеть.

Там были все. Рон, опутанный почти полностью бинтами. Джинни со сломанной лодыжкой, но бодрая. Невилл. Полумна. Они спали.

И потом я увидел её.

Она лежала на крайней койке, бледная как мел. Грудь слабо вздымалась. Волосы разбросаны по подушке. Мало что напоминало ту веселую девушку. Я подбежал к кровати.

Ноги у меня подкосились. Я упал на колени прямо у её кровати, не обращая внимания на мадам Помфри, которая шипела про режим.

Я взял её руку. Она была холодной.

— Ты жива, — прошептал я, прижимаясь лбом к её ладони. — Жива… Я думал, я с ума сойду. Прости, что меня не было рядом. Что тебе пришлось такое пережить.

Она приоткрыла глаза. В них была боль, но когда она увидела меня, там мелькнуло тепло.

— Ты… пришел, — прошелестела она еле слышно.

— Я всегда буду приходить, — ответил я, глотая ком в горле. — Куда угодно. Только не пугай меня так больше. Пожалуйста.

Она слабо сжала мои пальцы.

— Не буду. Обещаю.

В этот момент я понял: плевать на Рона, плевать на правила. Я больше не буду стоять в стороне.

[Запись из дневника. Конец июня 1996 года. Гостиная Когтеврана.]

Вся школа обсуждает возвращение Волан-де-Морта, а я смотрю на доску объявлений и чувствую, как сжимаются кулаки.

Там висит листок, написанный знакомым почерком с завитушками:

«Потеряны вещи. Список прилагается. Просьба вернуть...»

Рядом стояла Полумна. Как всегда, босиком, с этим своим отрешенным взглядом. Кто-то снова спрятал все её вещи. Обувь, одежду, книги.

«Да что это такое? Каждый год одно и то же. Что за люди...» — пронеслось у меня в голове. — «Ну, покажу я вам».

Меня накрыло ледяной яростью. Я вспомнил пионерлагерь. Вспомнил, как меня, тогда еще мелкого и беззаботного, который видел мир не так, как они, пытались прессовать местные малфои, крэббы и гойлы — за то, что я читал книги, а не курил за гаражами. Мама говорила не драться, но отец учил бить первым. Позже мне часто приходилось носить маску: невозможно сражаться со всем миром, надо его менять. Но иногда маску нужно снимать.

Я подошел к доске и сорвал объявление.

— Не понадобится, Луна, — сказал я тихо.

Она повернулась, улыбаясь так, будто ничего не случилось:

— О, привет, Алекс. Нарглы в этом году особенно шаловливы. Думаю, вещи вернутся сами.

— Вернутся, — кивнул я. — Я договорюсь с нарглами. Погоняю мозгошмыгов у них в голове.

Никогда я не говорил и не скажу ей, но еще на первом курсе я заметил, что у нее забирают вещи, и начал бороться с этим.

Первый курс: я находил её учебники в мусорных ведрах и незаметно подкладывал ей на парту.

Второй курс: я пару раз «случайно» уронил шкаф на тех, кто смеялся над её сережками-редисками.

Третий: я просто подходил к обидчикам (обычно это были наши же, когтевранцы — самые токсичные снобы в школе) и молча смотрел на них, поигрывая зажигалкой Zippo. Они понимали. Ведь когда я взял на болевой семикурсника, всем стало понятно, что меня лучше не трогать.

Но в этом году я отвлекся. Амбридж, поиски лаборатории, анимагия, Гермиона... Я ослабил хватку. Меньше уделял внимания Луне. И крысы осмелели. Пока я спасал школу, они воровали кеды у девочки, которая и мухи не обидит.

Я развернул карту. Теперь, когда она была синхронизирована с кристаллом, я мог найти не только людей, но и некоторые тайники. Замок видел спрятанное со злым умыслом. Конечно, искать не очень удобно, но, просматривая этаж за этажом, я мог найти такое.

Я прошел по замку ураганом.

Вытащил её мантию из-за бачка в туалете Плаксы Миртл.

Нашел кеды, подвешенные к люстре в коридоре (пришлось сбить их заклинанием).

Собрал книги, распиханные по чужим сумкам, напихав тем, кто их не вернул вовремя.

А потом я зашел в спальню к шестикурсникам, которые, судя по карте, это сделали. Они сидели и ржали.

Я не стал кричать. Я просто зашел, закрыл дверь и наложил «Коллопортус», заблокировав себе и им выход. Достал свою 16-дюймовую палочку из черного ореха. И улыбнулся одной из своих самых «милых» улыбок, учитывая мои длинные верхние клыки.

— Ребятки, — сказал я голосом, от которого даже у меня самого пошли мурашки. — Вы, кажется, перепутали Когтевран с помойкой.

Разговор был коротким. Без магии. Только «минская дипломатия» и пара доходчивых аргументов о том, что бывает с теми, кто крысятничает у своих. Они были на два курса старше, но маги пренебрегают физкультурой и надеются на палочки. Зря.

Через час я принес Луне стопку вещей. Она сидела у окна.

— О, нарглы вернули! — она захлопала в ладоши.

— Ага, — я устало сел рядом, потирая синяк под глазом. — Они извинились. Сказали, больше не будут.

— Ты очень добрый, Алекс, — она посмотрела на меня своими большими глазами, и мне показалось, что она видит меня насквозь. Видит и мою злость, и мою палочку, и мой разговор в спальне. — Даже если ты пытаешься казаться злым медведем.

Я хмыкнул. Медведем? Ну, почти.

— Просто знай, Луна. Пока я в этой школе — твои вещи больше не пропадут. Это слово пацана.

Она не поняла, что такое «слово пацана», но улыбнулась и предложила мне пудинг. И я его съел. Потому что после разговора с «крысами» всегда хочется чего-то сладкого, чтобы перебить привкус горечи.

**[Запись из дневника. Конец июня 1996 года. Последняя ночь в замке. Гроза.]**

Гроза началась как по расписанию. Небо разрывало на части. Здесь, в Хогвартсе, кажется, небо было ближе, чем у меня дома. Гром и молнии.

Я стоял на Астрономической башне. Я был один. Полностью разделся.

— Пора, — сказал я, словно гроза меня услышит.

Я достал флакон с зельем (кроваво-красным). Приставил палочку к сердцу.

— Амато Анимо Анимато Анимагус.

И выпил залпом всё это отвратительное на вкус зелье.

Боль скрутила меня в узел. Кости плавились, кожа растягивалась. Боль была невыносимая, я орал, но раскаты грома заглушали. Упал на мокрые камни, хватая ртом воздух, который вдруг стал… другим. Запахи ударили в нос в тысячу раз сильнее. Зрение изменилось — мир стал черно-белым, но четким. Приподнялся на лапах (!!!).

Я подошел к луже и посмотрел на свое отражение при вспышке молнии.

Из воды на меня смотрел не человек. И даже не рысь.

— Ох, черт, — пронеслось в моей новой голове. — Серьезно? Это — я?

Я издал звук — не крик, а рык, смешанный с… чем-то странным.

Ну что ж. Батя бы удивился. Но это будет моим козырем.

Никто не ожидает такого зверя. Особенно я сам.

[Запись из дневника. Конец июня 1996 года. Перед отъездом.]

Гермиона уже выписалась из больничного крыла. Она ходила задумчивая, сжимая в руках мой маркер.

Я поймал её в пустом коридоре, когда она несла вещи.

— Я помогу, — сказал я, забирая сумку.

Мы дошли до выхода.

— Ты уезжаешь, — сказал я. — И мы не будем видеться почти целое лето.

— Да, — она опустила глаза. — Лето будет… сложным.

— Я буду писать тебе письма. Невидимыми чернилами. (Только как это сделать из Минска, если я вернусь, конечно).

Я посмотрел на неё. В этом коридоре были только мы. Редкое мгновение, когда рядом нет её друзей. А потом я решился. Надо было сделать это уже давно.

— Гермиона, — сказал я. — Я обещал, что буду рядом.

Я наклонился и поцеловал её. Не в щеку, как она меня тогда. А по-настоящему.

Её губы были мягкими, с привкусом зелья от нервов. Она замерла на секунду, а потом ответила. Её руки обвили мою шею.

Мир исчез. Остались только мы. Кажется, всё вокруг вращалось, а мы перестали дышать, слышны были только биения наших сердец.

Когда мы отстранились, она выглядела испуганной.

— Это… — начала она.

— Это было правильно, — перебил я. — До встречи в сентябре.

Я ушел, не оборачиваясь, чтобы не видеть, как она мечется. Я сделал свой ход. Теперь её очередь. Ушел как мачо, но в мыслях полный сумбур: «Боже, что я наделал? А вдруг она не хотела этого?».

Но сама собой появилась довольная улыбка.

А всё же это того стоило.

Я шел в кабинет к Дамблдору.

[Запись из дневника. Конец июня 1996 года. Кабинет директора.]

В кабинете было тихо. Фоукс дремал на жердочке. Дамблдор стоял у окна и смотрел на закат. Он выглядел старым. Не просто пожилым, а древним и бесконечно уставшим. Последние события в Министерстве вытянули из него все соки.

— Садись, Алекс, — сказал он, не оборачиваясь. — Думаю, пришло время поговорить о том лете. О 1899 годе.

Я сел. Сердце бухнуло куда-то в пятки.

— Вы помните? — спросил я тихо.

Дамблдор повернулся. В его глазах больше не было веселых искорок. Только грусть и тяжесть знания.

— Я помню всё, — ответил он. — Я помню юношу, который появился из ниоткуда в нашей с Геллертом лаборатории.

Он подошел к столу и коснулся моего амулета.

— Еще будучи студентом, я заметил, что магия Хогвартса… ветшает. Древние чары Основателей начали конфликтовать друг с другом. Замок нуждался в стабилизаторе. Но магия этого мира не подходила — она сама была частью проблемы.

— И вы придумали это? — я указал на амулет.

— Геллерт придумал концепцию, — поправил Дамблдор. — Амулет был настроен на поиск. Он искал не просто человека. Он искал определенный набор качеств. Уникальную частоту души.

— Каких качеств? — не понял я.

— Рациональность, граничащая с упрямством. Способность видеть структуру там, где другие видят чудо. И, самое главное — двойственность. Нам нужен был тот, кто принадлежит двум мирам сразу, но не укоренен ни в одном до конца. Тот, кто сможет стать «точкой опоры» для магии, оставаясь при этом… заземленным.

— Минчанин, — хмыкнул я. — Почетный член кружка «Юный техник».

— Именно, — кивнул он. — Амулет — это маяк. Он притянул тебя, чтобы ты стал своего рода заземлением. Пока ты здесь, магия замка течет ровнее. Ты интуитивно находишь поломки — трубы в подземелье, Узел Основателей — и чинишь их, потому что твой разум видит в магии механизм, а не сказку.

— Значит, я — словно техподдержка? — спросил я прямо.

— Ты — Хранитель равновесия. Когда в конце прошлого года (на кладбище) случился мощный всплеск темной магии, амулет перегорел. Сработал аварийный протокол — тебя выбросило к нам, создателям, в прошлое, чтобы мы могли его перезапустить. Теперь ты снова в строю.

Он посмотрел мне в глаза долгим, пронзительным взглядом.

— Гарри Поттеру суждено сражаться. А тебе суждено делать так, чтобы поле битвы не развалилось под ногами. Береги замок, Алекс. Он держится на тебе больше, чем ты думаешь.

[Запись из дневника. Начало июля 1996 года. Минск. Моя комната.]

«Дом, милый дом. Как же я скучал, меня не было тут уже два года», — это была первая мысль. Но она быстро угасла.

В колонках орет «Firestarter». В клипе в черно-белом туннеле беснуется какой-то Кит Флинт (кто это вообще такой?), и я чувствую, что у меня в голове происходит то же самое.

Я смотрю в зеркало. Оттуда на меня глядит моё, но в то же время и чужое лицо. Волосы отросли до плеч, висят паклей. Я мою их каждый день (данные от первого «я» уже начинают просачиваться в память), но к вечеру они снова жирные. Мама ругается, говорит постричься, а «минский я» посылает всё к черту и делает музыку громче. Я выгляжу как молодой Снегг, который фанатеет от рейва.

Раньше, возвращаясь домой, мы с ним (со мной?) синхронизировались за пару дней. Знания сливались, опыт становился общим. Но не в этот раз. В этот раз внутри меня война. Гражданская. Внутри меня (нас?) две личности, и за два года мы слишком сильно изменились.

«Минский я» изменился, а я… Я не знаю, остался ли я прежним. Пока я там учил руны и спасал замок, он здесь… Жил. По-настоящему. Драки, дискотеки, алкоголь. И она. Лена (или Катя? Черт, «минский» помнит имя, а я пытаюсь его забыть).

Я закрываю глаза и вместо формул трансфигурации вижу ту ночь. Подъезд, запах дешевых духов и сигарет, шепот, тепло кожи… Это было просто. Это была физика. Гормоны. Секс. Для «минского» это победа, инициация, крутость. Но для меня, «хогвартского», это предательство.

Я помню вкус губ Гермионы. Тот поцелуй в коридоре перед отъездом. Это было обещание. Это было самое чистое и важное, что случилось со мной за четыре года. А теперь я чувствую себя грязным. Я чувствую себя изменником. Как я посмотрю ей в глаза, если помню, как руки другой девушки были у меня под футболкой? И ниже.

Меня бросило в жар. Я часто раньше мечтал о таком, но не думал, что это будет так. Голоса в голове спорят. Довольно странно: нас будто трое — нейтральный арбитр и два оттенка души.

— «Расслабься, чувак, это жизнь! Ты мужик!» — орет один под биты Prodigy.

— «Ты предал её. Ты недостоин», — шепчет другой голосом совести.

Амулет на груди мертв. Он не просто разрядился, он словно выключился от перегрузки. Если в прошлом году он был ледяной, то сейчас он не ощущается вовсе. Моя двойственность, которая должна была быть моим даром, стала моим проклятием. Я схожу с ума. Реально схожу с ума.

Мне безумно захотелось, чтобы со мной была моя палочка. Одно движение — и я смог бы стереть себе память. Забыть этот стыд. Но палочки нет. Есть только я и музыка, от которой раскалывается голова.

[Запись из дневника. Август 1996 года. Минск. Вечер.]

Прошло уже больше месяца, как я вернулся. Если раньше мне хотелось вернуться назад, то не в этот раз. Я раздавлен, и чувство вины меня съедает.

Родители уехали на дачу. Я один. Сижу на кухне. Пью крепкий чай. Думаю. Что же пошло не так? Почему за два года я так сильно изменился? Что стало с тем парнем-мечтателем?

В голове шум. Помехи. Картинка перед глазами дергается. Я пытаюсь вспомнить заклинание Очищения, чтобы убрать мусор со стола, но вместо этого рука тянется за пультом от стереосистемы. Магия уходит. Чувствую, как она вытекает из меня по капле.

Заиграл Onyx — «Bacdafucup». Басы бьют по ушам, заглушая мысли, но недостаточно сильно. У меня даже музыкальные вкусы изменились. Но, кажется, это нравится обеим частям меня.

«Минский я» доволен. У него репутация ловеласа. Но я-то знаю, сколько там правды, а сколько вымысла. Но «хогвартский я» воет от боли. Для него это не «поставил галочку» в графе «стать мужчиной». Для него это измена. Помню глаза Гермионы. Помню тот поцелуй. И теперь мне кажется, что я испачкал это воспоминание.

Амулет на груди мёртв. Я рад этому. Сам задушил его отклик и не хочу возвращаться. Как я посмотрю ей в глаза? Я — предатель. Я лжец. Лучше остаться здесь, спиться, стать обычным минским гопником, чем увидеть разочарование в её взгляде.

Но не только я изменился. Изменился весь мир тут, в Беларуси. Друзья стали другими, девочки, всё… Не узнаю ту Беларусь.

Звонок в дверь. Длинный, уверенный. Он вывел меня из мрачных мыслей. Вздрогнул. Милиция? Соседи из-за музыки? Пошел открывать, шаркая тапками, даже не выключив рэп.

На пороге стоял высокий старик. Строгий твидовый костюм-тройка, галстук, плащ перекинут через руку. Он выглядел как заезжий профессор из Оксфорда или БГУ, который ошибся дверью. Только глаза — синие, пронзительные, с какой-то усмешкой за очками-половинками. И длинная седая борода, аккуратно заправленная за пояс.

— Добрый вечер, Александр, — сказал он спокойно, перекрикивая «Slam! Da-duh-duh, da-duh-duh». — Музыка… энергичная. Полагаю, это крик души?

Я завис. Дамблдор. Тут. В моём доме. Потёр глаза и помотал головой.

— Профессор… — голос хрипел. — Что вы здесь делаете?

— Путешествую, — сказал он спокойно, стоя на пороге. — Решил навестить и тебя. Ты пропал с радаров, мой мальчик. Твой огонь погас. Может, пригласишь меня на чашку чая?

Поспешно отступив, пропустил его внутрь. Он прошёл на кухню, оглядел гору немытой посуды и взмахнул рукой (без палочки). Музыка в комнате стихла, сам собой включился кран, губка принялась мыть посуду, а тарелки — расставляться по местам. Я сел на табуретку, опустив голову.

— Он не погас. Я его потушил. Я не вернусь, профессор.

— Вот как? — Дамблдор сел напротив, не обращая внимания на липкую клеенку. — И что же держит тебя здесь? Или, вернее… что не пускает тебя туда?

Я молчал. Сказать Дамблдору про ту пьянку на хате? Про весь тот год, что был у «минского» меня? Про то, что я чувствую себя последней сволочью? Хотя это был тот «я», с тех пор как я вернулся — ничего не было. Я снова стал самим собой, но, как говорится, осадочек-то остался.

Он вздохнул и положил руку на стол. И тут я увидел. Его правая рука была черной. Обугленной, мертвой, словно мумия. Я поднял взгляд. В его глазах не было осуждения. Только усталость и понимание.

— Мы все совершаем ошибки, Алекс, — тихо сказал он, перехватив мой взгляд на руку. — Некоторые стоят нам руки. Некоторые — совести. Но прятаться от них — это не выход.

— Я… я изменился, — выдавил я. — Там, дома… я сделал то, что…

— Ты вырос, — перебил он. — Ты прожил жизнь подростка 90-х. Грубую, грязную, реальную. Твоя вторая половина взяла свое. Это произошло из-за потери связи с тобой: твоё «я» лишилось своей лучшей половины, осталась другая.

— Я… я предал её, — шепнул я. Имя называть не стал, он и так понял.

— Ты не давал обетов, — жестко сказал Дамблдор. — Ты не женат. Ты юноша, в котором живут две личности. Одна искала любви, другая — опыта. Твой «минский» опыт был… телесным. Без любви. Я прав?

Я кивнул.

— Тогда это не измена сердцем. Это ошибка тела. Глупость. Урок. Но не повод хоронить себя здесь.

Он встал, подошел ко мне и коснулся холодного амулета своей здоровой рукой.

— В тебе сейчас война. Два голоса кричат, перебивая друг друга. Один хочет забыться, другой — служить. Но ты — не они по отдельности. Ты — это сумма. Ты — тот, кто совершает ошибки, и тот, кто их исправляет. Только вместе вы полноценная личность. Со своими плюсами и минусами.

Я почувствовал тепло. Не от амулета, а от его руки.

— Синхронизация сбилась, потому что ты ненавидишь одну из своих частей и не можешь их соединить, — сказал он. — Прими его. Прими этого парня с длинными волосами, который хотел быть крутым на вечеринке. Которому нравится, когда девочки смотрят на него. Прости его. И тогда амулет заработает.

Закрыл глаза. Вспомнил ту ночь. Стыд. Грязь. А потом вспомнил Хогвартс. Гермиону. «Я идиот, — подумал я. — Но я — это я».

Амулет дрогнул. Сначала слабо, потом сильнее. Тепло разлилось по груди, вытесняя холодный стыд. Голоса в голове, которые орали друг на друга всё лето, вдруг замолчали. Остался один. Мой. Кажется.

— Собирайся, — сказал Дамблдор, убирая руку. — У нас мало времени. И, Алекс… постригись. Или хотя бы вымой голову. Профессору Снеггу не нужны конкуренты.

Я криво усмехнулся. Впервые за месяц.

— Хорошо, профессор. Я готов. Но с Гермионой… я не знаю, как я ей в глаза посмотрю.

— А это уже, мой друг, и есть взрослая жизнь, — он направился к двери. — Ответственность за свои поступки. Идем. Нас ждет трансгрессия.

[Запись из дневника. Август 1996 года. Лондон. «Дырявый Котёл».]

Огляделся — я стоял один в тёмном переулке возле «Дырявого Котла». Дамблдора уже не было. Казалось, секунду назад мы ещё были в квартире в Минске, а теперь — бац, и Лондон. Меня слегка пошатывало, а к горлу подкатывала тошнота — трансгрессия через пол-Европы даром не проходит.

Выдохнул, обернулся и вошёл в паб. Здесь всё изменилось. Раньше это было весёлое, шумное место. Сейчас — тишина, как в склепе. Том, хозяин, выглядит постаревшим лет на десять, хотя он и так был немолод. Народу мало, все сидят по углам, шепчутся, косятся на дверь и друг на друга.

— Комнату, Том, — сказал я, подходя к стойке. — Только денег с собой нет пока, всё в Гринготтсе. Но ты же меня знаешь.

Он молча кивнул и протянул ключ, не задавая вопросов. Даже не пошутил про мою причёску, хотя я видел его выразительный взгляд.

Поднявшись в номер и бросив сумку, оглядел себя. Я был в том же, в чём меня забрал профессор: старые джинсы и мятая майка. И тапочки. Чёрт, я забыл надеть кроссовки.

Подошёл к зеркалу. Из отражения на меня смотрел голубоглазый парень с длинными каштановыми сальными волосами, в мешковатой одежде. Вылитый неформал из перехода, только гитары не хватает.

«Ну что, — сказал я своему отражению. — Начинается новый этап жизни».

Зеркало скривилось и ответило скрипучим голосом:

— Причешись, неряха! И майку заправь, смотреть тошно.

Хмыкнул. Волшебный мир, я скучал по твоему хамству. Первым делом — в душ. Смыть с себя пыль дорог, запах дешёвых сигарет (этот запах намертво въедается в одежду после наших дискотек, даже если сам не куришь) и воспоминания о том, кем я был последние два месяца.

[Запись из дневника. Август 1996 года. «Дырявый Котёл». Ночь.]

Не спалось. В голове крутились мысли, тело гудело от вернувшейся магии. Решил проверить свой главный секрет — анимагию. В конце 5-го курса, той грозовой ночью, я превратился в зверя. Помню это ощущение мощи. Был чёрным ирбисом (или чем-то очень похожим) — быстрым, смертоносным, тенью, скользящей по камням. Это была моя боевая форма, козырь в рукаве. Но прошло полтора месяца, надо проверить.

«Ну что, — подумал я, вставая с кровати. — Посмотрим, не забыли ли мышцы, как быть хищником».

Сосредоточился. Вспомнил то состояние потока. Тело скрутило привычной судорогой, кости затрещали, бросило на пол. Мир стал чёрно-белым, запахи ударили в нос. Но что-то было не так. Чувствовал себя… тяжёлым. Приземистым. Вместо грации — какая-то меховая неуклюжесть.

Подошёл к зеркалу, ожидая увидеть гладкую чёрную шкуру и горящие глаза убийцы. И застыл. Из зеркала на меня смотрел… шар. Меховой, серый, полосатый шар на коротких лапах. Это был кот. Но не обычный домашний Васька. Плоская голова, маленькие круглые уши, посаженные низко, густая шерсть, из-за которой казался толстым. И глаза… Глаза, в которых читалось презрение ко всему сущему. Зрачки не щелевидные, как у кошек, а круглые, человеческие.

Манул. Палласов кот.

Зеркало, которое до этого молчало, вдруг скривилось в гримасе и проскрипело:

— Ну и морда у тебя, дружок. Выглядишь как моль, которая переела шуб. Надеюсь, ты не собираешься линять на ковёр?

Я попытался зарычать на наглое стекло. Вместо грозного рыка из горла вырвалось хриплое, сиплое шипение, больше похожее на кашель курильщика. Попробовал прыгнуть на стол. Прыжок вышел тяжёлым, чуть не снёс лампу.

«Твою ж дивизию», — подумал я (точнее, мой зверь).

Куда делся ирбис? Куда делась грация? Ответа не было, лишь догадка: ирбис был у той половины. Сейчас у меня раздвоение. Манул… Манул — это зверь-одиночка, который живёт в степи, прячется в норах, ненавидит суету и умеет выживать в лютый мороз. Он не атакует в лоб, он затаивается. Он вечно недоволен. Это моя «минская» часть. Уставшая и домашняя, которая хочет, чтобы от неё все отстали. Из-за сбоя амулета и раскола души эта часть перевесила.

Сел на задние лапы, посмотрел в зеркало с тоской. Почесал лапой за ухом. Ну что ж. Манул так манул. Зато шкура такая плотная, что, наверное, и слабое заклинание срикошетит. И когти всё-таки есть. Просто теперь я не благородный мститель, а злой пушистый партизан. Очень символично.

[Запись из дневника. Август 1996 года. Косой переулок.]

На следующее утро не сразу понял, где нахожусь. Проголодался, но надо идти сначала в банк — за вещами и деньгами. Я не был уверен, сохранятся ли мои вещи после возвращения домой, поэтому решил заранее всё сохранить в своей ячейке. Надо было получить свою палочку, а то какой я волшебник без неё. С учётом моего внешнего вида я скорее тут как сбежавший преступник из Азкабана.

Косой переулок производил удручающее впечатление. Если раньше это была ярмарка чудес, то теперь это напоминало Минск после развала страны. Часть лавок заколочена. Витрины разбиты или пусты. Везде плакаты с лицами Пожирателей смерти и инструкциями по безопасности. Люди не гуляют, а перебегают от магазина к магазину, опустив головы. Страх пахнет гарью и безнадёгой.

Пошёл в Гринготтс. Гоблины проверили меня так тщательно, словно я пришёл грабить банк, а не снимать свои кровные. Когда я достал из их хранилища свою 16-дюймовую палочку-дубинку, гоблин-провожатый уважительно хмыкнул. Видимо, грубая сила сейчас в цене. Забрал золото, все свои вещи. Как-то даже легче дышать стало.

Следующий пункт — парикмахерская. Или как у них тут это называется. Салон «Красивая причёска у мадам Бернлиш», прочитал я. На вывеске был знак палочки и длинных волос.

Поздоровавшись с милой пухлой женщиной возраста моей мамы, сел в кресло. Она спросила, как бы мне хотелось, но я что-то смущённо хмыкал. Тогда она стала щёлкать пальцами, и в зеркале стали меняться причёски и даже цвет волос. Когда зеркало показало ирокез, я пришёл в себя и попросил ещё раз показать ту причёску, что была три или четыре щелчка пальцами назад. Чуть короче, чем было раньше, но зато стильная. Сказав, что эту, стал ждать ножницы и т. п. Но она опять щёлкнула пальцами.

И мои длинные пряди упали на пол. я почувствовал физическое облегчение. Словно вместе с волосами я отрезал кусок той «тёмной» памяти. В зеркале снова появился я — Алекс из Когтеврана. Серьёзный, собранный. Только глаза выдавали. В них осталась какая-то тень. Но я себе вполне понравился. Голубоглазый красавчик. Так, это явно мысли ещё «минского», никогда нарциссом не был.

Купил новую мантию (старая стала коротка, я вытянулся за лето). Теперь я готов. Осталось самое сложное: как встретить своих друзей и, главное, как посмотреть в глаза Гермионе. Также купил тут обувь и прошёл на магловскую половину купить нормальную одежду.

[Запись из дневника. Август 1996 года. «Дырявый Котёл».]

Пока ходил по переулку, узнал — сменился министр магии. Новый — Руфус Скримджер. Выглядит он внушительно: похож на старого льва с гривой седых волос и жёлтыми глазами. Ходит, опираясь на трость, хромает. В газетах пишут: «Человек действия», «Железная рука». После мямли Фаджа в котелке народ выдохнул: ну наконец-то пришёл боец-мракоборец, сейчас он наведёт порядок.

Смотрю на его фото в «Пророке», сидя в пустом баре, и не верю. У нас в истории тоже в тяжёлые времена появлялись сильные и волевые лидеры, но насколько Скримджер такой, чтобы перестать идти на поводу у системы и поднять всех на борьбу с Пожирателями?

Сегодня в «Дырявый Котёл» притащили стопку министерских брошюр: «Как защитить свой дом и семью от Тёмных сил». Фиолетовые такие, глянцевые. Почитал — и не очень понял, на кого это рассчитано.

Совет №1: «Установите охранные заклинания на жилище». Можно подумать, что если вас идёт убивать Волан-де-Морт или его банда, они вам помогут. Прочитал, что убили двух сильных волшебниц — они явно умели не только защитные чары ставить.

Совет №2: «Договоритесь с близкими о секретных вопросах-паролях, чтобы разоблачить Оборотное зелье». Идея здравая, но, думаю, и Пожиратели видят эти брошюры и знают, что нужно будет «выбить» из того, в кого будут обращаться. Вспоминаю лжепрофессора Грюма — его целый год никто не мог раскусить. Я бы посоветовал другое: спрашивать то, что невозможно выпытать. Мелкие детали, глупые ассоциации, старые шутки. То, что знает только душа, а не память. Эх, жаль, в прошлом году мой детектор исчез вместе со всеми вещами. А новый я так и не сделал.

Совет №3: «Если вы заметили странное поведение членов семьи (пустой взгляд, выполнение чужих приказов), немедленно сообщите мракоборцам. Возможно, они под Империусом». Ага. Конечно. Можно подумать, что успеешь это сделать.

Скомкал брошюру и кинул в урну. Спасение утопающих — дело рук сами знаете кого. Тем более что мой путь лежит в Хогвартс.

[Запись из дневника. Конец августа 1996 года. Магазин близнецов Уизли.]

Единственное яркое пятно во всём переулке — магазин «Всевозможные волшебные вредилки» братьев Уизли. Он сиял как новогодняя ёлка посреди кладбища. В витринах что-то взрывалось, крутилось и сверкало. Даже огромная фигура, приподнимающая шляпу, выглядела как вызов всему этому мраку. А уж плакат с надписью: «Сам-Знаешь-Кто? Нет, Запор-У-Кого! Ощущение запора, охватившее нацию!» — заставил меня рассмеяться вслух.

Зашёл в битком набитый магазин. Да, контраст по сравнению с улицей разительный. Фред и Джордж заметили меня сразу.

— О! Наш когтевранский филиал! — заорал Фред (а может быть, это был Джордж). — Алекс! Ты жив!

Они пожали мне руку так, что чуть не оторвали.

— Слышали, ты делал нам неплохую кассу в школе, — подмигнул один из них. — Для тебя скидка, партнёр. Пошли в наш кабинет, обсудим заявку на этот год.

Улыбнулся. Впервые за лето — искренне. Эти рыжие психи — единственное, что осталось нормальным в этом мире. Мы немного поболтали о делах, о новых товарах (у них появились «Защитные шляпы», и я сразу оценил идею — на это будет спрос). Договорившись о поставке и оставив им часть денег за товар, я вышел из кабинета.

И тут я увидел её. Она стояла у полки с любовными зельями (иронично, да?) и что-то читала на флаконе. Джинни была рядом, а вот Рона видно не было — кажется, он спорил с близнецами у кассы насчёт цен. Гарри, если и был с ними, то где-то затерялся в толпе. Гермиона, словно почувствовав взгляд, обернулась. Увидела меня. Её лицо просияло. Она поставила флакон (чуть не уронив его) и быстро, пока никто не видит, сделала шаг мне навстречу.

— Алекс!

Я замер. Да, постригся и был чисто одет. Возможно, был готов… Я думал, что готов. Но внутри меня всё сжалось в ледяной комок. Стыд накрыл с головой. Щёки предательски вспыхнули. Во мне снова всплыла «минская» половина, и из глубин памяти стали мелькать картинки его любовных утех. Вот гад.

Вместо того чтобы подойти и обнять её, как я сделал бы это в июне, я просто кивнул. Сухо. Сдержанно. Руки спрятал в карманы, чтобы она не видела, как они дрожат.

— Привет, Гермиона. Джинни.

Она остановилась, словно наткнулась на невидимую стену. Улыбка сползла с её лица. Она увидела мои глаза — холодные, виноватые, чужие. Она искала в них того парня, который целовал её и обещал писать, а нашла закрытую дверь. Я был уже не тем.

— Ты… ты как? — спросила она растерянно, понизив голос, чтобы не привлекать внимания. — Где ты был? Я писала тебе, но сова вернулась…

— Дома, — отрезал я. — Были дела. Связи не было.

Она смотрела на меня, пытаясь понять, что случилось. Почему я веду себя как чужой.

— Ты изменился, — тихо сказала она.

— Время такое, — буркнул я, глядя куда-то поверх её плеча. — Ты же читаешь газеты, Грейнджер. Война. Не до сантиментов.

Я специально назвал её по фамилии. Чтобы ударить больнее. Чтобы она сама отошла. Потому что, если она подойдёт ближе, если я почувствую её запах… я сорвусь. Или расплачусь, или расскажу ей, какое я ничтожество. А этого делать нельзя. Но внутри души всё равно кричал голос: «Пусть она подойдёт, пусть!». А другой голос ехидно шептал: «И с ней тоже позабавлюсь». Меня чуть не вырвало от этой мысли. «Руки прочь от неё!» — мысленно рявкнул я сам себе.

Она вспыхнула. В глазах блеснули слёзы, но она тут же вздёрнула подбородок. Гордая.

— Ты прав, — холодно бросила она. — Не до сантиментов.

В этот момент к нам подошёл Рон. Руки у него были заняты коробками, лицо недовольное. Увидев меня, он нахмурился. Он явно не был рад меня видеть, особенно рядом с ней.

— О, явился, — буркнул он без особой радости. — А мы думали, ты уже исчез навсегда. Идём, Гермиона, Гарри нас ищет.

Он встал между нами как стена. Собственник. Гермиона бросила на меня последний, пронзительный взгляд и развернулась.

— Пойдём, Рон, — сказала она ледяным тоном. — Нам тут делать нечего.

Они ушли. Рон что-то бубнил ей, оглядываясь на меня с торжествующим видом, мол, «так тебе и надо». Джинни задержалась. Она подошла ко мне и заглянула в глаза. Она знала меня лучше, чем кто-то другой. И она поняла, что я делаю это специально. Виновато опустив глаза, вздохнул и опять посмотрел на неё. Слёз не было, но глаза блестели. Она молча крепко сжала моё плечо — быстро, по-сестрински — и побежала за братом и Гермионой.

Они ушли. Я остался стоять среди фейерверков и смеющихся людей, чувствуя себя самым одиноким человеком на свете. «Так надо, — сказал я себе. — Ей без тебя будет лучше». Но от этого было не легче. Повернув голову, заметил — на полке какая-то заводная игрушка качала головой, словно даже она не соглашалась с моим поведением. Хотелось кричать.

[Запись из дневника. Конец августа 1996 года. «Дырявый Котёл». Утро.]

Сидя у себя в комнате, ковырял вилкой яичницу и думал о том, как бездарно прошла встреча в магазине близнецов. Вдруг в окно постучали. Я вздрогнул, схватился за палочку (рефлексы или нервы, сразу не поймёшь), но это была всего лишь сова. Обычная школьная сипуха.

Она влетела, уронила конверт прямо в мою тарелку (спасибо хоть не в чай) и выжидательно уставилась на меня. Я взял конверт. Тяжёлый пергамент, изумрудные чернила.

«Мистеру А. К..., Лондон, паб «Дырявый Котёл», комната №11».

Хмыкнул. Это был новый опыт для меня. Впервые за четыре года я получаю письмо как нормальный человек, то есть волшебник. Раньше это было как в тумане: в первый год оно просто появилось в кармане, во второй и третий — всё происходило само собой, через амулет. В прошлом году я узнал всё от Осси. А теперь я — официальная единица бюрократической машины Хогвартса.

Вскрыв конверт, обнаружил список учебников для 5-го курса.

— «Справочник по заклинаниям, 5-й курс» Миранды Гуссокл.

— «Теория защитной магии»... стоп, нет. Слава Мерлину, в этом году нормальный учебник по ЗОТИ.

И приписка внизу: «Напоминаем, что в конце этого года состоятся экзамены С.О.В. Просьба отнестись с должным вниманием».

Я откинулся на спинку стула. Пятый курс. С.О.В. Те самые экзамены, из-за которых даже Гермиона не спала и готовилась, пока я занимался подпольным бизнесом. Гермиона... Вспомнил её, и моё хорошее настроение от письма растворилось. С.О.В., значит. Теперь моя очередь.

Странное чувство. Кажется, что Волан-де-Морт вернулся, люди пропадают, я сам — ходячая аномалия с расколотой душой и разбитым сердцем, а школа напоминает мне про экзамены. Есть в этом что-то успокаивающее. Мир может рушиться, но расписание уроков — это святое.

Я дал сове кусок бекона (она выглядела довольной) и спрятал письмо. Ну что ж. Учебники куплю. Палочка есть. Совесть... не чиста. Но уж как есть. Новый год, новые вызовы. Выше нос.

Хотел уже выбросить письмо, но затем почувствовал, что там что-то ещё, и... что-то металлическое звякнуло о стол. Я посмотрел на предмет. И забыл, как дышать. Серебряный значок с синей эмалью и буквой «С» (Староста).

Я? Староста факультета? Это какая-то ошибка. Или издёвка Дамблдора. Я, человек с расколотой душой, который всё лето пил и шлялся по «флэтам» в Минске? Я, который чувствует себя предателем? Я должен следить за порядком? Да я сам — ходячий беспорядок.

Меня накрыло холодом. Старосты ездят в специальном вагоне. Старосты патрулируют коридоры. Ведь старосты Гриффиндора — Рон и Гермиона. Значит, мне не удастся спрятаться. Мне придётся сидеть с ними на собраниях, ходить в патрули. Смотреть в её глаза и делать вид, что я просто «соблюдаю устав». Это пытка. Изощренная пытка. Но отказаться нельзя. Это вызовет вопросы. Придётся играть роль. Снова. Мне опять захотелось закричать: Дааааамблдор!!!

[Запись из дневника. Конец августа 1996 года. Лютный переулок.]

Мне нужно было решить проблему с перегревом карты и доделать нормальный переходник для зарядки амулета. Мои познания в физике (и советы из старых журналов «Юный техник») подсказывали, что нужен хороший теплоотвод. Лучший вариант в этом мире — гоблинское серебро. Оно не только впитывает яды, но и, как оказалось, отлично рассеивает магическое напряжение.

В официальных магазинах такое стоит как крыло от самолета, так что пришлось идти в Лютный переулок. Место дрянное, напоминает наши «блошиные рынки» начала 90-х, где из-под полы торгуют всем подряд. Я нашёл лавку старьёвщика. Выторговал помятый серебряный кубок (явно гоблинской работы, хоть и старый) и горсть кристаллов для контактов. Вышел довольный, пряча добычу во внутренний карман. Теперь у меня есть всё, чтобы собрать схему.

И тут с кем-то столкнулся — мой свёрток упал, и рядом ещё чей-то. Присел и поднял свёрток, поднял глаза — и увидел сидящего перед собой Малфоя, который подбирал свой. По привычке напрягся, ожидая наезда. Рука сама дёрнулась к палочке в рукаве. Обычно Драко не упускает шанса пройтись по моей одежде или происхождению, особенно когда за спиной стоят его «шкафы» — Крэбб и Гойл. Я-то и сам высокий, но худой, и как в том анекдоте про ёжика — сильный, но лёгкий.

Но он был один. И выглядел… очень паршиво. Не было его привычного лоска: бледный, под глазами круги, кожа серая. Он прижимал к груди какой-то продолговатый, небрежно завёрнутый свёрток. Он посмотрел на меня, но во взгляде не было привычного высокомерия. Там был испуг. Он даже не узнал меня сразу — просто поднялся и шарахнулся в сторону, как от прокажённого, и ускорил шаг, оглядываясь.

Я проводил его взглядом. Странно. Загнанный взгляд человека, который понимает, что влип по-крупному, и выхода нет. Я посмотрел на свёрток в его руках. Малфой держал его так бережно и одновременно с опаской, словно там была бомба.

«Не моё дело, — подумал я. — У богатых свои проблемы». Но холодок по спине пробежал. Если даже слизеринский принц ходит с таким лицом, значит, дела совсем плохи.

[Запись из дневника. 1 сентября 1996 года. Хогвартс-Экспресс.]

Зря я надеялся проскочить незамеченным — натянув капюшон, я всё равно чувствовал, как на груди сияет этот чёртов серебряный значок с буквой «С». Он жёг мне грудь, как клеймо. Синдром самозванца во всей красе. Я чувствовал себя шпионом, который надел чужую форму. Эдакий Штирлиц в тылу врага. Меня перехватил староста школы, и мне пришлось идти в вагон для инструктажа.

Вошел в купе. Там было битком. Сидели шестикурсники (теперь они для меня «старшаки»): Малфой с Пэнси Паркинсон (Малфой выглядел странно притихшим), наши когтевранские зануды — Энтони Голдштейн и Падма Патил (они сразу начали на меня коситься, мол, кого это назначили в пару к нам, младшим?). И… они. Рон и моя Гермиона. Были и другие новые старосты с других факультетов.

А рядом со мной, на месте для пятого курса Когтеврана, сидела она. Элизабет Вэнс. Бэт. Конечно, тут можно было сразу делать ставку, что будет она. Мы учимся на одном потоке. Она из тех, у кого конспекты расчерчены по линейке тремя цветами, а мантия всегда идеально выглажена. Красивая, строгая, правильная до зубовного скрежета. Настоящая «спортсменка, комсомолка и просто красавица», отличница боевой и политической подготовки. Она окинула меня оценивающим взглядом поверх стильных очков.

— Опаздываешь, Алекс, — сказала она ровным голосом. — И поправь воротник. Мы — лицо факультета, а не кружок по интересам.

— Привет, Бэт, — я криво усмехнулся, но воротник поправил. Спорить с ней себе дороже. Ещё и волосы постарался пригладить.

И тут меня заметила Гермиона. Она сидела у окна с папкой в руках. Увидя меня, она дёрнулась, выронила перо.

— Алекс? — выдохнула она. — Ты… ты староста?

В её голосе была такая надежда и радость, что мне захотелось провалиться сквозь пол. Она увидела в этом шанс. Общее дело, патрули, дежурства… Возможность поговорить.

Моя «хогвартская» часть рванулась к ней. Хотелось улыбнуться, сказать что-то тёплое. Но тут проснулась моя «минская» часть. Она не стала ныть, она начала насмехаться, ядовито шепча в ухо: «Ну давай, расскажи ей, как я проводил ночи. Посмотри ей в глаза и скажи правду. Слабо? Или будешь лгать? Но тогда ты ничем не лучше меня».

Я застыл. Сказать правду я не мог. Лгать ей, глядя в глаза, — не хотел. Оставалось только одно — закрыться. Я сделал лицо кирпичом.

— Приказ директора, Грейнджер, — сухо бросил я, не глядя ей в глаза. — Сам в шоке. Видимо, в Хогвартсе кадровый голод.

Сел рядом с Бэт, что было максимально далеко от Гермионы.

Всю дорогу чувствовал на себе два взглядя. Один — Гермионы. Растерянный, обиженный, прожигающий спину. Второй — Бэт. Критический, изучающий. Она явно решала, как будет меня «перевоспитывать».

— График дежурств, — Бэт сунула мне под нос пергамент. — Я взяла на себя отчёты, ты берёшь патрулирование коридоров после отбоя. У тебя… лучше получается убеждать нарушителей.

— Договорились, — кивнул я. Лучше не спорить, да и бумажки — это не моё.

Как только инструктаж закончился, я встал первым.

— Я патрулирую хвост поезда, — бросил я Бэт и, не глядя на Гермиону, вышел в коридор.

В тамбуре я чуть не столкнулся с Джинни. Она шла быстро, но, увидев меня, замедлила шаг.

— Алекс… — её голос дрогнул. — Я хотела поговорить. Насчёт того дня… в магазине близнецов.

Замер. Внутри всё сжалось. Если кто и понимал меня, то это она. Может, это был шанс объясниться? Но тут рядом появился шестикурсник Дин Томас.

— Джинни, ты где пропала? — сказал он слишком громко, будто нарочно. — Мы же договаривались!

Она обернулась к нему, и в её глазах вспыхнуло раздражение.

— Дин, подожди минуту, я разговариваю!

— Разговариваешь? С ним? — Дин кивнул в мою сторону, и в голосе зазвенела ревность. — Ну уж нет, мы идём.

Почувствовал, как момент уходит. Джинни хотела поговорить со мной, но теперь её слова утонули в перепалке.

— Потом, Алекс! — бросила она, но Дин уже тянул её за руку.

Я пошёл дальше по коридору, оставив их спор позади, сам негодуя от поведения этого парня. Через час добрался до своих — Осси, Финна и Ричи. Сорвал значок, сунул в карман и выдохнул.

— Ого! — присвистнул Финн. — Начальство в здании! Ты теперь власть, Алекс?

— Это же элементарно, Ватсон, — буркнул я, падая на сиденье. — Нас четверо. Если никто из вас не староста, то, методом исключения, этот невезучий — я.

[Запись из дневника. 1 сентября 1996 года. Большой Зал.]

Когда наконец добрался до стола Когтеврана и упал на скамью рядом с Осси и Финном, значок старосты снял и сунул в карман — он жёг грудь даже через ткань. Староста факультета… Что дальше? Министр магии?

Бэт Вэнс, моя напарница-староста, села напротив. Она посмотрела на мой помятый вид, поджала губы, но промолчала. Видимо, решила начать воспитательную работу завтра.

В зале было шумно, но как-то… нервно. Не было той беззаботности, как раньше. Студенты сбивались в кучки, шептались. Надвигающаяся опасность ощущалась даже здесь, среди свечей и золотых тарелок.

Дамблдор встал. Выглядел он плохо. Рука (та самая, чёрная) почернела ещё сильнее, хотя он и прятал её в рукав.

Он представил нового учителя.

Гораций Слизнорт. Зельеварение.

Пухлый, даже круглый. Жилетка бархатная, пузо, глазки бегают. Напомнил мне Пончика из «Незнайки», который постарел лет на сто и отрастил шикарные усы.

А потом Дамблдор, видимо, решил всех добить.

— Профессор Снегг, — сказал он, и в зале повисла тишина, — займёт должность преподавателя защиты от тёмных искусств.

За столом Слизерина кто-то хлопнул, но быстро заткнулся. Остальные сидели в шоке.

— Приплыли, — простонал Финн, ударившись лбом о стол. — Снегг на ЗОТИ? В год С.О.В.? Мы ещё будем с тоской Амбридж вспоминать.

Я посмотрел на Снегга. Он сидел с каменным лицом, но в глазах плясали торжествующие огни. Он добился своего. Надеюсь, он так же хорош в защите, как и в зельеварении. Снегг строг, но он отличный профессионал. Он же меня с нуля обучил варить, а сейчас я уже и сам делаю многие сложные составы. Без его уроков я бы ни за что не сварил зелье для анимагии.

Перевел взгляд на гриффиндорский стол.

Гермиона суетилась вокруг Гарри, чинила ему очки или нос заклинанием. Она выглядела обеспокоенной. И красивой. Чего это с Гарри? Опять влип?

Моё сердце заныло.

— Посмотри на неё, — прошептал голос в голове, тот самый, гадкий. — Заботливая. Мамочка. Представь, как она будет заботиться о тебе… если ты позволишь себе быть плохим.

«Заткнись», — подумал я. Не помню где, но читал, что говорить в голове с самим собой — это не к добру. А особенно ссориться.

Я схватил кубок с тыквенным соком и залпом осушил его, чтобы заглушить этот шёпот.

— Ты чего? — удивился Ричи.

— Пить хочу, — буркнул я. — В горле пересохло.

[Запись из дневника. 2 сентября 1996 года. Спальня Когтеврана.]

Первая ночь в школе. Парни встретили меня как героя, когда я открыл чемодан.

Мы задернули пологи. Привычно наложил оглушающее на дверь и Муффлиато (заклинание от подслушивания) на зону кроватей.

Совет директоров «Мастерской» и «Лавки» в сборе. За эти годы мои соседи из смешных первоклашек превратились в настоящую банду... То есть в команду.

Слева сидел Финнеган «Финн» О'Рейли — наш директор по логистике и хаосу. За лето он вытянулся, плечи стали шире (сказываются попытки попасть в команду загонщиком), но лицо осталось таким же хулиганским. На носу вечное пятно от сажи или чернил, а волосы торчат так, будто он только что пережил взрыв котла. Он не может сидеть спокойно — постоянно крутит в руках мячик или, как сейчас, подбрасывает волшебную палочку.

Напротив расположился Освальд «Осси» Финч — наш главный бухгалтер и голос разума (иногда слишком занудного, с изрядной долей снобизма). Осси всегда выглядит так, будто он уже работает в Министерстве, причем самим министром: пижама идеально выглажена, волосы прилизаны, на носу очки в дорогой оправе. Он любит порядок и деньги. Сейчас он сидел с блокнотом, расчерченным по линейке, и что-то подсчитывал своим дорогим пером.

— Значит, спрос вырастет втрое, — кивнул я. — Запретный плод сладок.

— А поставки? — Осси поправил очки, глядя на меня поверх линз. — Близнецы теперь в Лондоне, почту проверяют. Риски растут, Алекс. Нам придется поднять наценку за доставку.

И, наконец, в углу, в позе лотоса, сидел Ричи Стивенс — наш начальник службы безопасности и штатный мистик. Ричи — самый странный из нас. Он худой, бледный, говорит всегда тихо, почти шёпотом, и смотрит не на тебя, а куда-то сквозь, словно видит твою ауру или завтрашний обед. Но его чуйка не раз спасала нас от Филча.

— Я договорился, — прервал я их, показывая коробку с «Забастовочными завтраками». — Я теперь староста, досмотр был формальный. Но коробка хитрая: на ней чары незримого расширения и двойное дно. Откроешь — там всякий хлам, старые мантии. Но если нажать тут и тут, — я продемонстрировал парням секрет, — открывается настоящее хранилище.

Ричи медленно покачал головой, глядя на коробку расфокусированным взглядом:

— Рискованно... Вижу серебристый туман вокруг.

— Бэт Вэнс будет проблемой, конечно, — понял я его намек. — Она глазастая и правильная. Но я возьму её на себя. Буду отвлекать патрулями и другими задачами старост.

— А как принимать заказы? — спросил Ричи, всё так же глядя в пустоту.

— Старая схема, — я достал карточку от Шоколадной лягушки. — Протеевы чары. Только код сменим. Если на карточке Дамблдор надевает очки — товар прибыл. Если снимает — шухер.

Парни переглянулись и посмотрели на меня с уважением.

— Ты изменился, Алекс, — сказал Финн, перестав подбрасывать палочку. Он сказал это серьёзно, без обычной ухмылки. — Стал... жёстче. Взрослее. Даже взгляд другой.

Я промолчал.

Если бы они знали, чего мне стоило это «взросление». И как дрожали мои руки, когда я проходил мимо купе Гермионы, чувствуя её запах — пергамент, ваниль и озон.

Но бизнес есть бизнес. Без него было бы скучно. К тому же мне нужны галлеоны: магия амулета больше не снабжает меня ресурсами, как раньше. «Соцпакет» закончился. Приходится крутиться самому.

[Запись из дневника. Сентябрь 1996 года. Учебные будни.]

Помнится, раньше я говорил, что люблю уроки в Хогвартсе, но это было до этого года. Пятый курс, год С.О.В. (стандарты обучения волшебству). Учителя словно с цепи сорвались. Заваливают домашними работами и повторениями. А я же ещё и староста, у меня лавка и ремонт, а замок тоже нуждается в помощи.

Зельеварение (Слизнорт):

После мрачных подземелий Снегга кабинет Слизнорта кажется курортом. Светло, уютно.

Когда я первый раз зашёл, мне показалось, что пахнет странно, но приятно: новой книгой (свежая полиграфия), жареной картошкой с грибами (как у бабушки в деревне!) и ещё каким-то неуловимым, но очень знакомым цветочным запахом. Я так и не понял, откуда несло картошкой в кабинете зельеварения, но аппетит разыгрался жуткий.

Сам Слизнорт похож на доброго дедушку, который любит рассказывать байки. Он и правда их рассказывает, некоторые даже ничего такие.

Но дед хитёр. Он мне напоминает футбольных агентов, что из толпы дворовых пацанов могут безошибочно выбрать талантливого игрока, чтобы потом на нем заработать.

Ко мне он пока присматривается. Я варю зелья молча, чётко, по «своей» системе (всё на глаз, но в метрической системе, а не в этих дурацких унциях).

— Ого, — сказал он, проходя мимо моего котла с умиротворяющим бальзамом. — Нестандартная нарезка корней, мистер…?

— Алекс, сэр. Так больше сока. Сэр.

Он хмыкнул и пошел дальше, к своим любимчикам.

ЗОТИ (Снегг):

Оказывается, раньше Снегг был ещё спокойным. Но сейчас он в своей стихии. Он больше не кричит, он шепчет, и от этого шёпота стынет кровь.

— Тёмные искусства многолики, — вещал он на первом уроке, расхаживая как коршун. — Вы сражаетесь с многоголовой гидрой.

Он гоняет нас нещадно. Никаких поблажек. Если раньше я думал, что он строг, то теперь он как сержант-инструктор Хартман из того фильма про морскую пехоту, что я смотрел на кассетах. Только вместо винтовки — палочка.

Трансфигурация (Макгонагалл) и заклинания (Флитвик):

Макгонагалл сказала прямо: «С.О.В. — это ваш билет в жизнь. Не сдадите — пойдете мести улицы». Ну, или что-то в этом роде. Задала столько эссе, что у меня рука отваливается.

Флитвик учит заглушающим чарам (Силенцио). У меня получилось с третьей попытки заставить лягушку замолчать. Теперь она просто открывает рот, как рыба.

В общем, школа превратилась в завод по производству зубрил. И это хорошо. Когда голова забита формулами, в ней меньше места для мыслей о Гермионе.

[Запись из дневника. Сентябрь 1996 года. Лаборатория (8-й этаж).]

Наконец-то выкроил время (после вечернего патруля), чтобы заняться делом. Я направился к гобелену.

Внутри всё было как раньше: верстаки, гул магии, запах озона. Моя личная бэтпещера, только в башне.

Достал карту из сумки и тот помятый серебряный кубок, что купил в Лютном у мутного старьевщика.

Задача: сделать теплоотвод.

Расплавил кубок в тигле (магический огонь — вещь!). Гоблинское серебро плавится странно — оно не течет как ртуть, а словно переливается светом.

Затем трансфигурировал расплавленный металл в тончайшую сетку-рамку по размеру пергамента карты.

Самое сложное — нанести руны. Одно неверное движение — и серебро впитает магию руны неправильно, и всё взорвется к чертям.

Работал часа два. По сути, это напоминало пайку контактов на плате, только вместо паяльника — волшебная палочка.

— Руна Иса (Лёд) для охлаждения… Руна Соулу (Энергия) для отвода лишнего заряда…

Когда я соединил рамку с пергаментом, раздалось шипение. Карта вспыхнула и… остыла.

Взяв её в руки, заметил, что она была приятно прохладной. Даже слишком — словно держишь кусок льда через ткань.

Дотронулся палочкой. Чернила побежали по бумаге, показывая точки людей (Филч на третьем этаже, Снегг у себя в кабинете). Карта работала идеально и не грелась.

— Вроде фурычит, — прошептал я сам себе. — Ну, почти.

Карта была идеальна: подписи людей, цветовая подсветка. Осталось придумать, как сделать так, чтобы только я мог её использовать. Нужна надежная защита от взлома. Если кто-то чужой захочет узнать все секреты пергамента — пусть видит пустой лист или какую-нибудь ерунду. Надо будет поломать над этим голову.

[Запись из дневника. Сентябрь 1996 года. Суббота. Пустой класс.]

После поезда Джинни уже не раз пыталась поймать меня. То многозначительные взгляды на уроках, то попытки заговорить в коридоре. После той сцены в магазине близнецов и моей демонстративной отстраненности она не собиралась сдаваться.

Я знал, что вечно бегать не получится. Джинни Уизли — это не тот человек, от которого можно просто отмахнуться. Если она решила что-то выяснить, она это выяснит. Гриффиндорское упрямство в чистом виде. Она опаснее своих братьев-близнецов. Рыжая, милая девочка, но когда надо — настоящая фурия.

Она перехватила меня после обеда. Я шел в башню Когтеврана, надеясь проскочить по боковому коридору (зря не посмотрел на карту!), как вдруг чья-то рука схватила меня за мантию и резко дернула в сторону.

Секунда — и я оказался в пустом классе заклинаний. Дверь захлопнулась, и Джинни тут же наложила запирающее заклинание.

Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня так, как — если верить рассказам близнецов — смотрит их мать, когда они в очередной раз что-то взрывают на кухне.

— Хватит бегать, Алекс, — сказала она твердо. — В поезде Дин помешал, но сейчас мы поговорим. Что происходит?

Я попытался включить «режим старосты»:

— Джинни, у меня патруль через полчаса, мне надо...

— Плевать я хотела на твой патруль! — перебила она. — Ты избегаешь Гермиону. Ты шарахаешься от нас всех. Ты ведешь себя как чужой. Почему?

Я молчал. Смотрел в окно, где ветер гонял осенние тучи.

— Ты же мне как брат, — её голос стал мягче, но напор не исчез. — Мы с тобой с первого курса дружим. Я знаю, что ты не такой холодный сухарь, каким пытаешься казаться. Ты что-то скрываешь. Это связано с летом? С твоей поездкой домой?

Я вздохнул. Сполз по стене и сел на пол. Джинни, не раздумывая, села рядом, прямо на пыльный каменный пол.

— Связано, — признал я.

— Ты... ты вступил к Ним? — шепотом спросила она. В её глазах мелькнул неподдельный страх. — К Пожирателям?

Я горько усмехнулся.

— Нет, Джинни. Мне кажется, лучше бы я вступил к ним. Хоть не так больно было бы.

Я не мог рассказать ей про раскол души, про амулет и Якорь. Она не знает про мою миссию, для неё я просто студент по обмену из Минска. Поэтому я решил использовать ту самую полуправду, которую придумал для себя. Историю, в которую поверит любой подросток.

— Лето было... бурным, — начал я, глядя на свои руки. — Я вернулся домой, в Минск. Друзья, вечеринки... Я сорвался, Джин. Понимаешь? Алкоголь, музыка, свобода...

Я замолчал, подбирая слова, чтобы они не звучали как жалкое оправдание, хотя именно им и были.

— Была одна вечеринка. Я выпил лишнего. Очень лишнего. И там была девушка. Лена. Я даже толком её не знал. А утром... утром я проснулся в одной постели с ней.

Джинни молчала. Я не смел поднять на неё глаза.

— Это ничего не значило, — быстро добавил я. — Вообще ничего. Просто физика, просто глупость. Но... я помню, как Гермиона писала мне письма. Как она ждала. А я... я чувствовал себя предателем.

Джинни вздохнула, обдумывая услышанное:

— Вы с Гермионой... вы ведь даже не встречались официально. Технически ты ей не изменял.

— Технически? — я резко поднял голову и посмотрел ей в глаза. — Джинни, ты не знаешь всего. В конце года... в июне, перед самым отъездом... мы поцеловались. Я поцеловал, а она ответила.

Джинни округлила глаза.

— Поцеловались? — переспросила она. — Она мне не сказала...

— Конечно, не сказала, это же Гермиона, — я снова опустил взгляд. — Это был не просто поцелуй на прощание. Я обещал ей. Обещал быть рядом. Я дал ей надежду, Джин. А потом поехал и сделал... это. Поэтому я не могу к ней подойти. Я чувствую себя обманщиком. Я лжец, который нарушил слово.

Джинни долго смотрела на меня. В её взгляде удивление сменилось пониманием. Теперь ей стало ясно, почему я так мучаюсь.

— Вот оно что, — тихо сказала она. — Теперь понятно, почему она так убивается. Ты не просто пропал, ты оборвал всё на самом пике.

— Я знаю. Я идиот.

— Да, ты идиот, Алекс, — согласилась она, но без злости, а с грустью. — Но послушай. То, что случилось в Минске — это ошибка. Большая, глупая ошибка пьяного подростка. Но истязать себя из-за этого и мучить её молчанием — еще глупее.

Она встала и отряхнула юбку.

— Гермиона думает, что ты охладел. Что тот поцелуй был для тебя шуткой. Это делает ей больно каждый день. Ты думаешь, ты её защищаешь своим игнором? Нет, ты добиваешь её.

— И что мне делать? — спросил я, поднимаясь следом. — Рассказать ей про Лену?

— Нет! — Джинни в ужасе замахала руками. — Мерлин упаси! Если ты расскажешь ей сейчас, она тебя проклянет, и я ей помогу. Просто... перестань быть ледяной статуей. Будь другом. Начни с малого. А со своей совестью разбирайся сам, не перекладывай это на неё.

Она подошла к двери, сняла заклинание.

— И Алекс?

— Что?

— Спасибо, что рассказал. Я никому не скажу. Даже Гарри. Но если ты обидишь Гермиону еще раз... я напущу на тебя Летучемышиный сглаз. И это не угроза. Это обещание.

Она вышла.

А я остался стоять в пустом классе. Стало легче. Словно нарыв вскрыли. Я всё еще чувствовал себя виноватым, но теперь я хотя бы знал, что делать. Джинни права. Мое молчание — это не защита. Это трусость.

Тем более что эту ошибку совершил другой «я». И меня съедает изнутри именно то, что я изменил себе, своим принципам и идеалам. Я был другим и хотел быть им, но стал тем, кем стал. И это измена не только Гермионе, но и самому себе. От этого вдвойне больней. Ведь она увидит, что я изменился. И это может ей не понравиться.

[Запись из дневника. 17-19 сентября 1996 года. Дни рождения.]

17 сентября. Мне шестнадцать. Ненавижу дни рождения.

Кто бы мог подумать. Казалось, ходишь себе, живешь, вот тебе еще одиннадцать, а потом бац — и шестнадцать. Время скоротечно. Есть о чём задуматься.

В этот раз парни в спальне поздравили. Как-то первые годы удавалось увиливать, а потом они вычислили дату (ведь я их всегда поздравлял) и даже торт раздобыли с кухни — эльфы Когтеврана сговорчивые.

Финн подарил набор редких чернил, Осси — книгу по истории магии (зануда). А Ричи... Ричи вручил мне какую-то небольшую коробку и своим шепчущим голосом предсказателя сказал: «Открой, когда тебе действительно нужна будет помощь. Не раньше». Аж мурашки по телу пошли, ведь Ричи очень часто предсказывает всё по делу.

Мы сидели, шутили, я улыбался.

Но внутри — пустота.

Раньше, в этот день, я всегда ждал... чего-то. Взгляда, слова от неё. Сегодня я сам прятался. Видел, как она смотрела на наш стол за завтраком, но уткнулся в тарелку.

19 сентября. День рождения Гермионы. Ей семнадцать. По меркам магов — совершеннолетие.

Она сидела за столом в Большом зале и общалась с друзьями. Вроде веселая, но нет-нет да и бросит взгляд на вход. А я трусливо спрятался за спиной нашего семикурсника-баскетболиста — с его ростом точно бы в команду попал.

Я не мог не подарить. Просто не мог. Но подойти открыто — значит разрушить ту стену, которую я сам строил две недели. Я просто боюсь того, что будет. Сейчас мы еще можем видеться и хоть как-то разговаривать, а вдруг она узнает правду? И всё, конец.

Поэтому я использовал «партизанскую тактику».

Сделал для неё книжную закладку. Не простую. Вклеил туда тонкую пластинку, на которую наложил Протеевы чары и зачаровал её «магией поиска». Если положить её в книгу и написать на корешке тему, закладка сама прыгнет на нужную страницу. Для Гермионы, которая каждый год перелопачивает тонны книг, это был ценный подарок.

Осталось незаметно подбросить. В запасах братьев Уизли было что-то вроде скатерти-невидимки. Если повернуть обратной стороной, то на десять-пятнадцать минут можно исчезнуть. Но размер маленький — только кошку спрятать. Хорошо, что их было много. Я сшил их заклинанием вместе. Получился странный балахон. Правда, ткани чуть не хватило, пришлось передвигаться на корточках. Наверное, сейчас я был похож на Карлсона, который гонял жуликов по крышам.

Я заранее договорился с Джинни, чтобы она отвлекла Гермиону возле библиотеки.

Всё прошло по плану. Пока они разговаривали, я, крадучись в своем лоскутном одеяле, бесшумно скользнул рядом.

И тут меня накрыло.

Тот самый запах.

В нос ударил аромат из кабинета Слизнорта — тот третий, неуловимый, цветочный, который я никак не мог опознать среди книг и жареной картошки. Теперь я понял. Это был не ингредиент зелья. Это были её духи. Смесь чего-то весеннего, легкого и... родного. У меня даже голова закружилась на секунду, чуть не выдал себя.

Задержав дыхание, чтобы не поплыть окончательно, я опустил сверток в её приоткрытую сумку.

Анонимно. Без записки.

Уже отойдя, хлопнул себя по лбу: «Семён Семёныч!». Я же сделал обертку в сине-бронзовых цветах Когтеврана!

Но было уже поздно.

Ладно, может, не заметит? Или подумает, что это магия Хогвартса или тайный поклонник с моего факультета. Главное, чтобы у неё была эта вещь. И чтобы она улыбнулась.

Я стоял в нише, уже сняв мантию, и смотрел, как она уходит. Запах всё ещё стоял в носу.

— С днем рождения, Гермиона, — прошептал я.

[Запись из дневника. Сентябрь 1996 года. Будни старосты.]

Моя жизнь превратилась в «День сурка». Уроки, библиотека, патрулирование.

Быть старостой — это не привилегия, это адский труд. Почему многие так хотят ими стать? Помню Перси Уизли, тот так гордился этим. С-староста. Тьфу. Ходишь по коридорам, шугаешь мелкоту, снимаешь баллы с особо одаренных, которые пытаются торговать моими же товарами (конкуренция мне не нужна). Водишь первоклассников с обеда и ужина, точно как в пионерском лагере, чувствую себя вожатым. Еще бы значок... ах да, он у меня есть, тогда барабан и флаг.

С Гермионой у нас идет игра в кошки-мышки. Точнее, я — мышь. Хитрая, но очень трусливая.

Я использую Карту. Как только вижу, что точка «Гермиона Грейнджер» движется в мою сторону, сворачиваю в другой коридор, прячусь за гобеленами или использую тайные ходы.

Это жалко. Я знаю. Но я не могу встретиться с ней лицом к лицу. Вспоминаю слова попугая Кеши: «Я жалкая и ничтожная личность». Как он это всё понимал, как тонко чувствовал.

При этом я... слежу за ней. Издалека.

Вижу, как она сидит в библиотеке, уставшая, обложившись книгами. Вижу, как она отчитывает Рона.

Иногда я иду по её маршруту через пять минут после неё. Просто чтобы уловить запах её духов в воздухе. Моя «минская» часть ржет надо мной: «Ну ты и маньяк, Алекс. Подошел бы и взял своё». А я просто хочу убедиться, что с ней всё в порядке.

[Запись из дневника. Сентябрь 1996 года. Суббота. Стадион.]

Сегодня был отбор в команду Гриффиндора. Гарри теперь капитан. Я знал, что Гермиона будет там, поэтому тоже решил пойти. Сидел на самых верхних трибунах, натянул шапку, капюшон и замотал лицо шарфом. Полная маскировка.

Это был цирк. Куча народу, все орут. Гарри выглядел так, будто хочет всех проклясть.

Но самое интересное было на отборе вратарей.

Рон Уизли против Кормака Маклаггена.

Этот Маклагген — здоровый лось. Явно где-то качается, и бицепс у него, наверное, больше мозга. Наглый, самоуверенный. Летает, надо признать, неплохо, но много выпендривается. Часто делал финты возле трибуны Гермионы. Пару раз мне даже хотелось сбить этого Икара заклинанием.

Рон нервничал. Я видел даже отсюда, как у него дрожат руки.

И тут случилось странное.

Когда Маклагген летел на последний мяч (он должен был его отбить, это было элементарно), он вдруг дернулся в воздухе, как паралитик, и пропустил гол.

Я перевел взгляд на трибуны.

Гермиона.

Она сидела, сжав руки в кулаки, и что-то шептала в рукав.

«Конфундус».

Я узнал движение губ и палочки. Она заколдовала Маклаггена, чтобы Рон победил. Правильная, честная Гермиона Грейнджер сжульничала. Ради Рона.

Меня кольнуло где-то под ребрами. Острая, горячая игла ревности. Я не верил, что она поступила так только лишь ради друга. Друзьям помогают подготовиться, а ради любимых — идут на преступление.

Я ушел со стадиона, не дожидаясь конца. Смотреть на их радость было физически больно.

«Минская» часть злорадно прошептала: «Видишь? Она выбрала своего рыжего. А ты — просто эпизод».

Я заткнул этот голос. Мне нужно было куда-то выплеснуть свой гнев, обиду и разочарование. И, кажется, у меня появилась идея.

[Запись из дневника. Конец сентября 1996 года. Ночные коридоры.]

Этой ночью амулет стал горячим — таким, каким был на первых курсах. Это значило, что замку нужна моя помощь.

Когтевранская гостиная была безлюдна, даже последние зубрилы вроде Элизабет Вэнс наконец-то ушли спать.

Значит, можно спокойно выйти на ночную прогулку. Сверившись с Картой и убедившись, что у входа и на этаже никого нет, вышел, зашел в неприметную нишу и перекинулся.

Мир стал серым, резким и полным запахов. Больше не чувствовал себя проблемным подростком. Был манулом. Плотным, тяжелым сгустком мышц и меха, которому плевать на правила.

Не бежал — манулы не бегают без нужды. Перетекал из тени в тень, бесшумно касаясь лапами холодного камня.

Самое удивительное в анимагии — всё, что на тебе надето, и то, что в руках, становится частью того, в кого превращаешься. Амулет и палочку чувствовал где-то внутри, но колдовать не мог. Зато амулет теперь работал как навигатор, подавая сигналы телом: «горячо», «холодно», «очень горячо».

Нашел проблему у гобелена с единорогами. Стена вибрировала от напряжения, магия тут закручивалась в болезненный узел.

Палочка была не нужна. Просто лег рядом, прижавшись меховым боком к камню.

Я — Якорь. Я — заземление.

Почувствовал, как дикая магия проходит сквозь меня, успокаивается, выравнивается. Стена перестала дрожать. Замок мысленно выдохнул: «Спасибо».

Лениво зевнул. Машинально лизнул лапу и почесал за ухом. Черт, с инстинктами надо как-то бороться... Но работа сделана.

Будучи человеком, наверное, ничего бы не заметил, но у манула словно глаза на затылке и шестое чувство. Ощутил чей-то взгляд. Не злой, а просто изучающий, заинтересованный.

Медленно повернул голову. Точнее, пришлось разворачивать полтуловища — шея не как у людей, её почти нет.

В конце коридора сидел он. Живоглот. Огромный рыжий кот Гермионы с приплюснутой мордой. Мои новые чувства подсказали: это не простой кот, это полукнизл.

Мы замерли.

Два хищника в пустом коридоре.

Живоглот — умная тварь. Сразу понял, что перед ним не просто животное.

Подошел ближе. Его желтые глаза смотрели прямо в мои, круглые.

Шипеть не стал. Просто смотрел на него своим фирменным взглядом «Я презираю этот мир, и тебя в том числе». Насколько это вообще возможно с физиономией манула.

Он обнюхал меня. Сначала настороженно, потом спокойнее.

Узнал запах. Запах того, кто дарил его хозяйке подарки. Да и пару раз она показывала его мне в гостиной.

Живоглот сел рядом, дернул драным ухом и... медленно моргнул.

Это был знак. «Свои».

От него пахло старыми книгами и её духами. Защемило сердце (даже в кошачьем теле).

Посидели так минуту — рыжий и серый, два стража в ночи. А потом он встал и ушел в сторону гриффиндорской башни. Охранять её сон.

А я пошел дальше. У меня еще вызов с пятого этажа. Лестница скрипит, надо успокоить.

[Запись из дневника. Конец сентября — начало октября 1996 года. Лаборатория.]

На уроках ЗОТИ Снегг гоняет нас по «Протего». «Щитовые чары — основа выживания», — цедит он сквозь зубы. Мы стоим парами и кидаем друг в друга вялые заклинания. Скука. В реальной драке, пока ты будешь выписывать вензеля для щита, тебе уже прилетит или Оглушающее, или Авада, а то и похуже — кирпич в голову.

Я думал, как же быть, и вспомнил те затертые до дыр видеокассеты с Джеки Чаном, которые мы смотрели в видеосалоне. Фильм «Пьяный мастер» и другие. Там он тренировался на деревянных манекенах — макиварах.

Решил собрать себе такой же. Из старых балок, пружин от сломанных часов и кусков доспехов. Выглядит жутко, зато работает. Бьешь по «руке» — он крутится и бьет тебя второй сзади. Учит уворачиваться, а не стоять столбом. Кажется, похожие штуки делали себе рыцари в Средневековье для тренировок.

Но тут есть проблема. Это удобно, чтобы отрабатывать физику и реакцию тела. Но мне надо учиться уворачиваться от заклинаний или ставить защитные чары на ходу. Деревяшка магией не стреляет.

А еще желательно делать всё это в движении, а не стоя на месте. Идей, как заставить манекен пуляться в меня лучами, пока нет. Надо порыться в библиотеке или в настройках комнаты.

[Запись из дневника. Начало октября 1996 года. Гостиная Когтеврана.]

Напрасно надеялся тихо проскользнуть в спальню после ужина (и визита в Лабораторию), но не тут-то было. В гостиной меня ждала засада. Причем по всем правилам военного искусства.

Элизабет Вэнс сидела в кресле у самого входа, как паучиха в центре паутины. Перед ней летал пергамент с графиком дежурств, а перо яростно вычеркивало какие-то пункты.

Увидев меня, она медленно сняла очки и посмотрела так, как смотрит Макгонагалл на тех, кто нарушает порядок на её уроке.

— Явился, — ледяным тоном произнесла она. — А я уже думала подавать заявку на розыск. Или сразу писать в «Ежедневный пророк».

— Привет, Бэт, — я попытался улыбнуться своей фирменной улыбкой в стиле «всё путем», но на неё это не действовало. — Был занят. Библиотека, С.О.В., сама понимаешь...

— Библиотека? — она встала и подошла ко мне вплотную. Она была ниже меня, но сейчас казалось, что она смотрит сверху вниз. — Во вторник ты должен был вести первокурсников с травологии. Их там двенадцать человек, Алекс! Двенадцать перепуганных детей, которые боятся собственной тени и путаются в мантиях!

Поморщился. Точно. Вторник. Я тогда как раз доделывал манекен в Лаборатории и совсем забыл про «детский сад».

— Извини, — буркнул я. — Вылетело из головы. Но мы-то с тобой же как-то выжили. И вот — ты и я старосты.

— Вылетело? — её голос зазвенел. — Мне пришлось тащить их одной! Пивз кидался в нас мелом, лестница решила переехать на третий этаж, а девочка из семьи маглов чуть не расплакалась от страха. А где был мой напарник? Где был староста, который должен быть «защитой и опорой»?

Она ткнула меня пальцем в грудь, прямо в значок, который я, к счастью, не забыл надеть.

— Ты носишь этот значок как украшение, К... А это работа. Если ты думаешь, что можешь спихнуть всё на меня только потому, что я «справлюсь», ты ошибаешься. Я не твоя секретарша и не твоя мамочка.

Я смотрел на неё и думал: «Если снять очки и сменить цвет волос, она вылитая моя старшая сестра. Ох уж эти старшие сестры, везде достанут».

— Ну, Бэт, — заканючил я и поднял руки, сдаваясь. — Ты права. Я накосячил.

— Ты не просто накосячил. Ты подставил меня, — она немного остыла, но взгляд остался колючим. — В следующий раз, если ты «забудешь», я лично пойду к Флитвику. И поверь, я найду такие слова, что ты будешь до конца года драить кубки в Зале наград без магии.

Она сунула мне в руки пергамент.

— Вот график на следующую неделю. Хэллоуин — твой. Весь вечер. Следишь, чтобы никто не пронес на пир ничего взрывающегося или кусачего. И чтобы первокурсники дошли до спален живыми. Понял?

— Так точно, товарищ командир, — отчеканил я.

Бэт вряд ли поняла отсылку, но фыркнула, развернулась и ушла к девочкам, идеально прямая, как струна.

А я стоял и думал: красивая она все-таки, когда злится. Жаль только, что характер — как у бультерьера, и память хорошая. Придется дежурить на Хэллоуин. Отвертеться не выйдет. Будто бы у меня других проблем нет. Эх.

[Запись из дневника. Октябрь 1996 года. Большой Зал / Хижина Хагрида.]

В замке становится неуютно. И дело не в погоде.

Золотой трон за преподавательским столом пустует уже третий ужин подряд. Дамблдора нет.

Я попытался аккуратно спросить у нашей Серой Дамы, но она лишь посмотрела на меня своим пустым взглядом и прошелестела, что директор «идет путями, скрытыми от глаз». Полезно, ничего не скажешь.

Мой амулет реагирует на это нервозностью. Когда директор в школе, магический фон ровный, мощный. Когда он исчезает, стены словно истончаются. Замок чувствует себя брошенным. И мне как «тайному защитнику» приходится гасить эти колебания самому.

Где он пропадает? Лечит свою черную руку? Или чем вообще занимается директор? Как-то раньше я об этом не задумывался.

Хагрид тоже часто отсутствует, но его я хотя бы вижу на уроках. Но там он сам не свой. Обычно с энтузиазмом рассказывает про всяких тварей, которые могут откусить тебе голову, а сейчас... Сейчас он просто дает задание и садится на пень, глядя в сторону Запретного Леса. Глаза красные, опухшие, как два блюдца. Это, скажу вам, удручающее зрелище — когда такой гигант грустит.

Сегодня задержался после урока, когда все разбежались от дождя.

— Хагрид, — спросил я, подходя ближе. — Случилось чего? Ты сам на себя не похож.

Он громко высморкался в платок размером со скатерть, звук был похож на гудок парохода.

— Эх, Алекс... — прогудел он, шмыгая носом. — Тяжело это. Когда ты его с яйца вырастил... кормил... защищал... А теперь он угасает. И никто не понимает. Все боятся, ненавидят... А он ведь мне как родной.

Он махнул своей огромной ручищей в сторону чащи.

— Не понять вам. Для всех он монстр, а для меня...

Я не стал лезть в душу. Мало ли каких монстров вырастил Хагрид за свою жизнь. Зная его — это может быть кто угодно, от мантикоры до дракона. Но видеть здоровяка таким разбитым — тяжело.

Хогвартс сейчас похож на корабль, с которого ушел капитан, а боцман в депрессии. И мы плывем куда-то в туман.

[Запись из дневника. Октябрь 1996 года. Коридор 8-го этажа.]

Я шел в Лабораторию. Нужно было проверить стабильность амулета — я еще не доделал новый переходник для зарядки, соединение барахлило.

В коридоре было пусто, но у гобелена с Варнавой Вздрюченным кто-то был.

Драко Малфой.

Он стоял, прижавшись лбом к холодному камню стены. Его плечи тряслись. Он не видел меня. Я услышал сдавленный всхлип, потом звук удара кулаком по камню.

— Ну же... откройся... черт бы тебя побрал... — шептал он срывающимся голосом.

В любой другой год я бы прошел мимо или кинул в него заклинанием щекотки. Но сейчас, когда во мне самом бились две половинки моего «я», мне как-то стали ближе чужие метания и страх.

Вышел из тени.

— Ты неправильно просишь, — сказал я тихо.

Драко подпрыгнул, развернулся, выхватывая палочку. Рука у него дрожала. Лицо было мокрым от слез, но он тут же попытался нацепить свою привычную маску злости и высокомерия.

— Проваливай, когтевранец! Не твое дело!

— Опусти палочку, Драко, — я даже не дернулся. — Мы оба старосты, баллы друг с друга не снимем. А атаковать меня в коридоре... не думаю, что ты настолько псих. Пока что.

Он замер, тяжело дыша. В его глазах читался вопрос: «Чего тебе надо?».

— Тебе нужно место, чтобы спрятаться? — спросил я. — Или чтобы что-то спрятать?

Он промолчал, но я увидел, что попал в точку.

— Комната слышит не слова, а твою нужду, — пояснил я, подходя ближе. — Перестань истерить. Сосредоточься. Представь то, что тебе нужно, так ясно, как будто от этого зависит твоя жизнь.

— Она и зависит... — вырвалось у него шепотом.

Посмотрел на него. Внимательно.

— Я видел тебя в Лютном, — сказал я.

Он побледнел еще сильнее.

— Ты ничего не видел.

— Я видел достаточно. Послушай, Малфой. Мы не друзья. Но я знаю, каково это — быть одному против всех.

Я прошел мимо гобелена три раза, держа в голове образ «Места, где можно спрятать всё что угодно».

Дверь появилась. Не моя, с шестеренкой, а другая — огромная, старая, дубовая. Вход в Склад забытых вещей.

Драко смотрел на дверь как на чудо.

— Иди, — кивнул я. — И не бойся. Я никому не скажу. У меня свои секреты в этих стенах.

Он посмотрел на меня. Впервые без презрения. С каким-то странным, ломаным уважением.

— Почему? — спросил он хрипло.

— Я не знаю, что у тебя случилось, но видно, что это серьезно. Я видел твои глаза тогда и сейчас — в них боль и страх. Не могу тебе сказать почему, но знаю, что человеку в беде надо помогать, если можешь.

Он кивнул и шмыгнул в дверь.

Я остался в коридоре один.

Может, я ошибся и не надо было ему помогать. Но что сделано, то сделано. Да и чем это может навредить кому-то? Это всего лишь склад старого хлама.

[Запись из дневника. Середина октября 1996 года. Один день.]

07:00. Гостиная Когтеврана.

Не успел я доделать свою зарядку, умыться и выпить кофе, как уже появилась Бэт Вэнс. Она стояла у выхода, сверяя списки первокурсников с часами. Выглядела безупречно, что бесило неимоверно.

— Опаздываем, напарник, — даже не обернулась. — У тебя галстук сбился.

Поправил галстук. Собрал сонную мелкоту в кучу. Они боятся лестниц, боятся Пивза, боятся опоздать. Чувствую себя пастухом. Не помню, чтобы нас так опекали.

— В колонну по двое! — рявкнул я. — Кто отстанет — того съест кальмар.

Бэт закатила глаза, но промолчала. Метод кнута работает быстрее её пряников.

11:00. Перемена во дворе.

Между Травологией и Заклинаниями пересекся с Джинни. Выглядела замученной.

— Слизнорт, — выдохнула она, падая на скамейку рядом. — Опять зазывал на ужин. «Клуб Слизней». Это какой-то паноптикум, Алекс. Забини любуется своим отражением в ложке, а Маклагген... это вообще финиш.

Я напрягся. Фамилия знакомая. Вратарь-выпендрежник.

— Что с ним?

— Жрет как тролль и выглядит так же, а в перерывах пытается кадрить Гермиону, — фыркнула Джинни и забавно скорчила лицо. — Видел бы ты, как он перед ней хвост распушил. «Я то, я сё, у меня дядя в Министерстве». Смотреть противно.

У меня внутри всё похолодело. Ревность кольнула острой иглой. Значит, этот качок решил подкатить к ней всерьез.

— А она? — спросил, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Терпит. Вежливая же, — Джинни хитро покосилась на меня. — Но выглядит так, будто хочет его проклясть. Тебе повезло, что Слизнорт тебя проглядел.

— Это и хорошо, у меня и без него дел невпроворот. Учеба и быть старостой — это не так просто, Джинни.

А сам подумал, что, может, и надо было бы стать заметнее и самому проследить за Маклаггеном на этих вечеринках.

15:00. Патруль.

Ходил по коридорам третьего этажа. Забрал у третьекурсников из Пуффендуя «Кусачую тарелку». Самое смешное — я знаю, что они купили её через мою же сеть.

— Конфисковано, — сказал строго. — Это опасно.

— Но мы же... — начал один.

— Еще слово — и минус десять очков. Брысь.

Тарелку сунул в сумку. Верну в оборот через неделю. Безотходное производство.

Разнял драку двух слизеринцев и гриффиндорца. Магия летала во все стороны. Пришлось применить щитовые чары между бузотёрами и пару подзатыльников. Грубо, зато эффективно.

19:00. Собрание старост.

Самая тяжелая часть дня.

Мы сидели в кабинете старост школы. Я занял место в углу, рядом с Бэт.

Напротив сидели они. Рон и Гермиона.

Гермиона что-то писала в блокноте, но я чувствовал, как она на меня смотрит. Взгляд был тяжелым, вопросительным. Я упорно изучал трещину на столе. Совесть грызла изнутри: «Посмотри на неё, трус. Улыбнись хотя бы». Но я сидел с каменным лицом.

Малфой, развалившись в кресле, цеплял Рона:

— Слышал, Уизли, ты теперь вратарь? Поттер тебя по дружбе взял. Жалкое зрелище.

Слизеринские старосты засмеялись. Уши Рона стали пунцовыми. Он сжал кулаки. Гермиона положила руку ему на плечо, удерживая.

Я видел, как ей неприятно. Хотелось встать и заткнуть Малфоя. Но я промолчал. Это их разборки. Если бы Малфой к ней полез — другое дело, а так мне плевать на этого рыжего. Он не его сестра Джинни и не близнецы.

23:00. Лаборатория.

Редкое чувство, когда ты один. Чем плох Хогвартс — так это тем, что тут, кроме туалетов (и то, когда там нет привидений), невозможно побыть наедине с собой. Поэтому очень рад, что у меня есть эта комната. Хотя бы на час или полчаса могу выдохнуть.

Верстак, тишина, гул Кристалла. Что еще надо парню для счастья?

Пытался собрать новый переходник для зарядки амулета. Старая схема грелась и искрила. Нашел в книге чертеж «магического моста». Если использовать медь и руну Уруз, проводимость будет лучше.

Спаял контакты (заклинанием). Подключил. Амулет завибрировал ровно, без скачков.

— Есть контакт, — выдохнул я.

Теперь зарядка занимает полчаса, а не два. Прогресс.

00:00. Ночной замок.

Возвращался в башню. Почувствовал, как пол под ногами дрожит.

На пятом этаже исчезающая ступенька «залипла» в промежуточном состоянии. Магия там запуталась, как леска.

Сел на ступеньку. Приложил руку.

Как обычно, когда я рядом (а может, это дело в амулете), эти сгустки магии успокаиваются. Я втянул в себя лишнюю энергию, распутал узлы, а остатки впитались в амулет. Ступенька встала на место с глухим щелчком.

— Спи давай, — похлопал я по камню.

Замок успокоился.

День закончен. Я выжат как лимон.

Завтра всё по новой.

[Запись из дневника. Середина октября 1996 года. Коридор 2-го этажа.]

Полный тупик. Мой «Ванька-встанька» хорош, чтобы набивать магические кулаки, но он просто кусок железа и дерева. Мне нужно было, чтобы он мог кидать в меня заклинания. Чтобы я мог учиться уворачиваться от них и ставить щит.

Я перерыл библиотеку в поисках «Автономных боевых чар» или чего-то подобного. Пусто. Все книги пишут про големов и оживлённые статуи, но это примитив. Эх, сейчас помощь Гермионы не помешала бы. Кто-кто, а она точно подсказала бы. Она или знает всё, или знает, где найти. Такая у неё суперспособность.

Злой и уставший после патруля, я шёл в башню. И, как назло, наткнулся на директора. Нет, так-то он мировой дед, волшебник крутой и все дела, да и помогает мне много, просто я не в духе.

Дамблдор стоял у окна и смотрел на тёмный лес. В ночном колпаке он выглядел безобидно, но я заметил, как он спрятал почерневшую руку за спину, едва услышав мои шаги.

— Не спится, Алекс? — спросил он, не обернувшись.

— Патрулирую, сэр, — буркнул я. Сам подумал: будто бы он не знает.

— И как успехи? — он повернулся, сверкнув очками. — Я слышал, в замке стало... тише. Ваши методы, хоть и неортодоксальны, но эффективны.

— Стараюсь, сэр. Только вот с некоторыми задачами тупик.

Я сам не понял, зачем это сказал. Но он умеет вытягивать слова.

— Тупик? — переспросил он.

— Я пытаюсь настроить манекена, деревянного болвана, на тренировку и хочу, чтобы он сдачи давал, сэр. Но пока ничего не выходит.

Дамблдор хмыкнул. В его взгляде мелькнуло что-то жёсткое, оценивающее.

— Ты ищешь схему, Алекс. Ты видишь в магии механизм. Шестерёнки, рычаги. Это твой дар, но и твоё ограничение.

Он подошёл ближе.

— Та Лаборатория создавалась не по чертежам. Она создавалась на чистой воле и амбициях. И там есть... отпечаток личности.

— Личности? — не понял я.

— Любая сложная магия хранит тень своего творца, — тихо сказал он. — Если ты хочешь, чтобы комната ответила тебе, перестань её ломать, договорись. И, может быть, тот кто создал её, ответит.

Он кивнул мне и пошёл прочь по коридору, оставив меня в недоумении.

— Спокойной ночи, — донеслось из темноты.

Я стоял и переваривал. «Обратись к тому, кто создал». Создателей было двое. Дамблдор и Гриндевальд. Но Дамблдор здесь, и он явно не собирается мне просто так помогать, а значит... Я посмотрел на амулет. Дамблдор ещё в первый мой год сказал, что это творение Гриндевальда. Точнее, это их совместная работа. Но идея — Гриндевальда.

Значит, это не просто связь с замком, но, возможно, магический ключ. Может быть, кристалл не только заряжает амулет и позволил мне использовать карту, но и что-то ещё? В прошлый раз я, по сути, взломал его, когда делал карту. Я не знал, есть ли там «режим тренировки». Но я точно знаю, что мне надо попробовать.

[Запись из дневника. Середина октября 1996 года. Тот же вечер. Лаборатория.]

Влетаю в комнату, на ходу запирая дверь заклинанием. Мой «Ванька-встанька» стоял в углу, раскинув деревянные руки, словно в немом укоре. Подошёл к кристаллу и убрал все свои самодельные проволочки и переходники. Мне по-прежнему приходится раз в шесть-семь дней ходить подзаряжать амулет. Впервые я не пытался что-то припаять или перенастроить. Решительно достал амулет. Он был тёплым.

Прижал его к гладкой грани камня. Металл к кристаллу. И ничего. Попробовал ещё раз, но в этот раз сосредоточился. Я стал передавать свои мысли и эмоции. Концентрироваться на злости, которая копилась во мне с лета. На страхе за друзей. На желании стать сильнее, чтобы не быть просто наблюдателем. «Мне нужен тот, кто создал это. Мне нужно понять, как управлять этим».

Минут пять я так стоял, уже начал в душе терять надежду, как вдруг амулет нагрелся так, что обжёг ладонь, но я не отдёрнул руку. Кристалл отозвался низким гулом, от которого задрожали верстаки. Свет внутри камня закрутился вихрем и выплеснулся наружу. Воздух в центре комнаты сгустился. Никаких надписей, никаких цифр. Просто магия обрела форму.

Передо мной возникла фигура. Полупрозрачная, сотканная из серебристо-синего тумана, но очень чёткая. Молодой парень. Светлые волосы, наглая ухмылка, расслабленная поза хищника. Тот самый из моего видения 1899 года. Геллерт Гриндевальд.

— Долго же ты возился, — произнёс он. Голос звучал странно, с лёгким эхом, будто из колодца. — Альбус сделал тебя слишком осторожным. Или ты просто тугодум?

Я отступил на шаг, выхватив палочку (рефлекс).

— Ты кто? Призрак?

— Я — Эхо, — фыркнул он, оглядывая комнату хозяйским взглядом. — Воспоминание, вплавленное в магию. Тень, которую оставил создатель, чтобы присматривать за своим творением. Ты пришёл с моим амулетом. Чего тебе надо?

Я опустил палочку, но не убрал.

— Мне нужно тренироваться. Изучать боевую и защитную магию. Реально драться, а не махать палочкой по учебнику и кричать: «Остолбеней!». Этот... манекен, — я кивнул на «Ваньку», — сдачи не даёт.

Гриндевальд (или его Эхо) посмотрел на моё деревянное творение и рассмеялся. Зло, лающе.

— Дрова? Ты тренируешься на дровах? — он покачал головой. — Магия — это воля, мальчик. Это власть. Если ты носишь мой знак, ты не должен позорить его слабостью.

Он щёлкнул пальцами, и «Ваньку» разнесло в щепки ударной волной. Я даже глазом моргнуть не успел. «Прости, Ваня, ты был хорошим манекеном», — пронеслась мысль.

— Вставай в стойку, — скомандовал он. — Посмотрим, из чего ты сделан. И предупреждаю: я сдерживаться не умею.

[Запись из дневника. Октябрь 1996 года. Коридоры.]

Октябрь в Хогвартсе в этом году — это сплошные дожди, холодные коридоры и Бэт Вэнс, которая стала моим личным кошмаром. Я думал, что быть старостой — это просто дежурства, отчёты и роль няньки для первокурсников. Но оказалось, что у меня теперь есть личный надзиратель. Такое ощущение, что Амбридж сгинула, но её дух вселился в Элизабет. Надо бы отправить сову в Лондон проверить.

Раньше главной проблемой был Филч. Старик совсем обезумел со своими Детекторами Скрытности — теперь на входе в замок тебя обнюхивают так, будто ты несёшь в кармане как минимум яд василиска. Но Филча можно обмануть, он предсказуем. А вот Вэнс…

Каждый раз, когда я пытаюсь встретиться с клиентами, она появляется как из воздуха.

— Алекс, — её голос звучит ровно, как приговор, — у тебя опять подозрительно много народу вокруг. Разойдитесь, господа, у нас не ярмарка.

И толпа тут же рассасывается. Никто не хочет проблем со старостой факультета, особенно сейчас, в это неспокойное время.

Мои друзья уже ноют.

— Да что за напасть! — бурчит Осси. — Мы только начали договариваться, а эта Вэнс приходит и всех разгоняет.

— Она чувствует запах денег, — добавляет Финн, нервно оглядываясь на портретную галерею.

Ричи только мычит. Даже его талант прорицателя не помогает угадывать появления этой фурии. Мне кажется, у него даже комплекс начал развиваться, вот-вот — и он, как профессор Трелони, начнёт пить с горя херес.

Я вижу, как клиенты начинают шарахаться. Вместо того чтобы спокойно передать товар, приходится устраивать целые спецоперации. Теперь мало обойти Филча с его детекторами, нужно ещё и не попасться на глаза Бэт. Мы меняем места встреч, прячем пакеты в старых книгах в библиотеке, используем отвлекающие заклинания. Но она всё равно оказывается рядом.

— Алекс, — говорит она, глядя мне прямо в глаза, — у тебя слишком много «случайных» встреч для того, кто должен патрулировать коридоры.

Я киваю, изображая покорность, но внутри всё кипит. Если так пойдёт дальше, моё дело пойдёт ко дну. Причём как Лавка, так и Мастерская.

И самое обидное — она делает это не из злобы. Она не Филч, который наслаждается чужими мучениями. Она просто верит в порядок. Для неё Хогвартс сейчас — это храм дисциплины, который она обязана защитить от любого хаоса. Даже если этот хаос — всего лишь пара флаконов с тоником или настойка для памяти.

[Запись из дневника. Середина октября 1996 года. Уроки.]

Сегодня Хагрид на УЗМС показывал нам нюхлеров. Чёрные, пушистые и на вид милые существа с длинными носами. Но питают страсть ко всему блестящему, как сороки на стероидах. Джинни (у них был совместный урок с нами) играла с одним, пытаясь отобрать у него свою заколку. Луна сидела в сторонке и о чём-то разговаривала со своим зверьком, и тот, кажется, понимал и даже отвечал кивками.

Другие ребята тоже носились со своими питомцами. Хагрид объявил соревнование: кто найдёт зарытые лепреконские галлеоны, получит приз. Все сильно воодушевились. Всё бы ничего, только от ночного дождя земля размокла, и мы по щиколотку проваливались в грязь. Но Хагриду всё нипочём, он только умильно наблюдал, как Колин Криви убегает от своего нюхлера — тому приглянулась пряжка на его ремне.

Я подошёл к Луне.

— У него очень гармоничная аура, — сказала она, поглаживая чёрную шёрстку.

Я не уверен, что у нюхлеров вообще есть аура (скорее, только жадность), но спорить с Луной — дело бессмысленное. Да и ей виднее.

После урока я едва успел на Древние Руны. Профессор Бабблинг сегодня дала нам переводить отрывок из «Старшей Эдды». Руна Гебо у меня опять перепуталась с Вуньо, и я получил привычное замечание. Бэт Вэнс сидела рядом и делала всё безупречно. Она, даже не поднимая глаз от пергамента, шепнула:

— Алекс, у тебя ошибка в третьей строке. Контекст другой.

Иногда мне кажется, что она видит мои ошибки ещё до того, как я их совершаю. Осси, наоборот, пытался превратить перевод в шутку. Он нарисовал рядом с руной смешную рожицу и шепнул:

— Вот эта закорючка точно злится на тебя.

Я усмехнулся, но текст исправил.

Последним уроком была Нумерология. Профессор Вектор заставила нас считать «число вероятности» — формулу, от которой у меня глаза начали слезиться ещё до того, как я взял перо. Мы сидели втроём: я, Бэт и Осси. Бэт уверенно писала свои расчёты, будто числа были для неё родным языком.

— У тебя опять не сходится, — заметила она, скосив глаза на мой пергамент. — Ты забыл коэффициент семёрки.

Осси же упрямо выводил цифры, но перо всё время скользило.

— Если это «число вероятности», — пробормотал он, — то вероятность того, что я его правильно посчитаю, равна нулю.

Глядя на эти строки, я задумался о том, что магия иногда проще математики. Хотя, возможно, это просто усталость. День вышел тяжёлый, мокрый и шумный. Но в какой-то момент, когда Осси радостно показывал свою «ошибочную формулу», а Бэт ворчала на мои промахи, я поймал себя на мысли, что именно такие дни и делают Хогвартс живым. Обычная школьная рутина. И это, пожалуй, лучшее, что может быть.

[Запись из дневника. Середина октября 1996 года. Суббота. Хогсмид.]

В эти выходные нас наконец-то выпустили в Хогсмид. Погода — дрянь: ветер с мокрым снегом, серое небо. Прямо как дома, только с шотландским колоритом.

Мы с парнями (с Осси и Финном; Ричи отбывал наказание у Снегга) зашли в «Кабанью голову». Там потише, контингент мутный, зато меньше шансов нарваться на патрули мракоборцев и лишние вопросы. И если повезёт, местный бармен (а может, он и хозяин) может налить что-то покрепче. Правда, ещё ни разу не везло — старик смотрит на нас как на пустое место.

По дороге видел Джинни. Она шла под ручку с Дином Томасом в сторону чайной мадам Паддифут. Это розовое заведение для влюблённых — то самое, куда я в прошлом году пытался безуспешно затащить Гермиону. Джинни выглядела весёлой. Я заставил себя отвернуться — пусть радуется, мне сейчас не до сантиментов.

Ещё мелькнула Бэт Вэнс. Шла с её подружкой-старостой с Пуффендуя, вид — будто они обсуждают план по спасению мира через идеальную дисциплину. Я натянул шапку поглубже и спрятался за спинами друзей, чтобы она меня не засекла. Не хватало ещё, чтобы она в законный выходной нагрузила меня «общественно полезной работой».

Возвращались в замок мы довольные, сытые и под лёгким кайфом от сливочного пива. Ветер выл так, что не слышно собственных мыслей. И вдруг ветер донёс до нас крик спереди, с тропинки. Не обычный девчачий визг, а жуткий, нечеловеческий вопль.

Вначале мы не поняли, что это, но потом раздался ещё крик. Мы побежали на звук. Впереди, метрах в ста, какая-то фигура поднялась в воздух. Из-за метели было не разобрать лица, просто чёрный силуэт на фоне белого месива. Она висела над землёй, раскинув руки, волосы разметало, а рот был открыт в беззвучном крике. Выглядело паршиво, как в плохом ужастике.

Потом она рухнула на землю как мешок с картошкой. Мы замерли — зрелище не из приятных даже для меня, а что говорить о тепличных парнях. Я очухался первым, растолкал парней, и мы рванули туда. Но когда добежали, там уже никого не было. Только вдалеке маячила огромная туша Хагрида и четыре фигуры за ним, бегущие к замку.

Мой взгляд начал метаться по следам, а потом зацепился за одну деталь: в грязи валялась разорванная мокрая бумага. Грубая серая обёртка. Сначала я не придал значения — мало ли мусора в Хогсмиде. Но потом в голове щёлкнуло.

Видел точно такую же бумагу и точно такой же по форме свёрток летом. В Лютном переулке. В руках у Драко Малфоя.

Я хотел сказать парням, но язык словно к нёбу прилип. Совпадение? Может быть. Не знаю, но чутьё говорит — вряд ли.

[Запись из дневника. Середина октября 1996 года. Воскресенье. Двор замка.]

Вчерашний инцидент обсуждают все. Говорят, ту гриффиндорку, Кэти Белл, увезли в Мунго. Она жива, но в тяжёлом состоянии. Мне хотелось узнать детали из первых рук. Раньше я просто спросил бы у Гермионы, но... не сейчас. Так что мне нужна была Джинни.

Нашёл её во дворе. Она была одна — Дин, видимо, решил дать ей передышку.

— Ты как? — спросил я, садясь рядом.

— Жутко, — она поёжилась, обхватив себя руками. — Лианна, ну та, что была с ней, до сих пор плачет в гостиной. Говорит, Кэти просто коснулась ожерелья... и взлетела.

— А что говорят очевидцы? Я слышал, там были Поттер, Рон и... Гермиона?

(Язык не повернулся назвать её Грейнджер при Джинни — она бы сразу раскусила, что я специально набиваю цену и строю из себя обиженного).

— Гарри взбесился, — вздохнула Джинни. — Ходит и твердит всем, что это Малфой. Говорит, что видел, как тот рассматривал похожее ожерелье летом в «Горбин и Бэркс». Но Гермиона с Роном ему не верят, говорят, у него паранойя.

Кивнул, разглядывая серые стены замка. В голове щёлкнул неприятный пазл. Гермиона может быть права: после того через что прошёл Поттер, любой бы начал шарахаться от теней. Но если Гарри прав насчёт ожерелья — я ведь и сам видел этот свёрток в руках у Драко в Лютном. Та же серая, грубая бумага.

Но тут была нестыковка. Вчера вечером, когда мы вернулись в спальню, Ричи Стивенс жаловался, что пока мы пили пиво в Хогсмиде, он чуть не опоздал к Снеггу на отработку и столкнулся в коридоре с Малфоем. Драко, по словам Ричи, выглядел как побитая собака и плёлся в кабинет Макгонагалл на своё наказание.

Получается, пока в деревне Кэти Белл брала в руки проклятую вещь, Малфой был в замке, под присмотром учителей. Если Ричи ничего не напутал, конечно. Расклад такой: если Гарри орёт об этом в гостиной, значит, он уже доложил и Макгонагалл. А раз тишина и Малфоя не потащили на допрос — значит, у Драко алиби железобетонное.

Потёр виски. Алиби есть, но свёрток-то, скорее всего, его. Конечно, может в Лютном переулке все торговцы заворачивают товар в такую бумагу — у них там свой «корпоративный стиль». Но слишком уж всё сходится.

Возможно, он действовал не сам? Его «гении»-дружки, эти здоровяки Крэбб и Гойл? Вряд ли. У этих двоих интеллекта не хватит даже на то, чтобы не проклясть самих себя, пока несут посылку.

Логика буксовала, но интуиция вопила, что здесь что-то нечисто. Не бывает таких совпадений. Тот страх в глазах Драко летом и этот инцидент... Они связаны.

— Спасибо, Джинни, — я сжал её руку, возвращаясь в реальность. — Слушай... просто будь осторожна, ладно? Не бери ничего у незнакомых. И у знакомых тоже, если они ведут себя странно.

— Ты чего? — удивилась она, заглядывая мне в глаза. — Думаешь, ещё может быть подобное?

— Просто плохое предчувствие, — уклончиво ответил я. — Бережёного Бог бережёт, как говорила моя бабушка.

Я ушёл, оставив её в задумчивости. Лезть к Драко с обвинениями сейчас глупо — он просто рассмеётся мне в лицо или побежит к Снеггу, и будет прав, доказательств у меня ноль. Но оставлять это так нельзя. Не ради Поттера или его «избранности» — мне до всех этих пророчеств дела нет. Но если случится беда, а я буду знать, что мог вмешаться, но не вмешался... с этим я жить не смогу. Буду за ним следить. Тихо, аккуратно. Как частный детектив в старом кино.

[Запись из дневника. Начало ноября 1996 года. Кабинет директора.]

Я сидел в библиотеке, когда Фоукс, феникс Дамблдора, спланировал мне на плечо. Птица легонько клюнула в ухо и требовательно курлыкнула. Намёк понятен: «Хозяин ждёт». Это было неожиданно: директор ещё ни разу не вызывал меня к себе таким образом — обычно присылал записки.

Когда подошёл к двери, горгулья отъехала без пароля, и я поднялся в кабинет. Дамблдор стоял у каменной чаши с рунами — Омута памяти. Видел эту штуку пару лет назад, но никогда не пользовался. Вид у директора был ещё более уставший, чем обычно. Его чёрная рука выглядела жутко на фоне серебристого свечения воспоминаний.

— Алекс, — сказал он, когда я вошёл. — Ты используешь Лабораторию и амулет, чтобы помогать замку. Но ты действуешь вслепую, как механик, который чинит сложный двигатель без инструкции. Пришло время показать тебе чертежи.

Он жестом пригласил меня к чаше. Немного опасаясь, я медленно подошёл и заглянул внутрь. Там клубилось нечто странное — ни жидкость, ни газ. Похоже на расплавленную ртуть, подсвеченную изнутри, в которой мелькали обрывки образов.

— Предлагаете... нырнуть? — с опаской покосился на субстанцию. — Это безопасно? Выглядит как концентрированная химия. Или как жидкий Терминатор.

Дамблдор слабо улыбнулся уголками губ:

— Это всего лишь память, Алекс. Она не обжигает тело, только душу. Наклонись и просто коснись поверхности.

Вздохнул. Инстинкт самосохранения вопил: «Не суй голову в неизвестную химию!», но любопытство пересилило. Набрал в грудь воздуха, как перед прыжком с вышки, зажмурился и опустил лицо в серебристый туман.

Ощущение было жутким. Пол ушёл из-под ног, желудок подпрыгнул куда-то к горлу. Меня словно засосало в гигантскую воронку. Никакого интерфейса, никакой загрузки — просто жёсткое падение сквозь ледяную пустоту. А потом ударился ногами о твёрдую поверхность, хотя удара не почувствовал.

Когда открыл глаза, мы были уже в другом месте. Если не ошибаюсь, снова 1899 год или около того. Мы в Хогвартсе, и это — «моя» Лаборатория. Только голые стены и двое молодых магов — Дамблдор и Грин-де-Вальд. В этот раз не было споров, они работали. Это было похоже на сборку сложнейшего магического реактора. Они чертили руны прямо в воздухе, что-то доказывая друг другу о потоках магии и узловых точках.

— Замок живой, Альбус! — горячо говорил молодой Грин-де-Вальд. У него были глаза фанатика-изобретателя. — Но он дикий. Хаотичный. Ему нужна система. Ему нужен Узел Воли, который направит его силу. Мы создадим Сердце, которое позволит контролировать каждый кирпич!

— Не контролировать, Геллерт, а гармонизировать, — мягко поправлял молодой Дамблдор, вписывая формулу в поток. — Не узда, а камертон. Чтобы магия не разрывала стены, а текла ровно, даже если снаружи шторм.

Смотрел на это и понимал: они строили одно и то же, но с разной целью. Дамблдор строил «стабилизатор напряжения», чтобы свет не моргал и пробки не выбивало. Грин-де-Вальд строил «пульт управления», чтобы иметь абсолютную власть над зданием.

Мир снова дёрнулся, и меня выкинуло обратно в кабинет директора. Пошатнулся, хватаясь за край стола. Голова кружилась, как после карусели.

— Ты встретил Его, — утвердительно сказал Дамблдор, садясь в кресло. — Эхо.

— Да, сэр. Он... помогает мне тренироваться.

— Он учит тебя власти, Алекс. Геллерт всегда считал, что магия — это право сильного диктовать условия реальности.

Дамблдор посмотрел на меня поверх очков своим пронзительным взглядом.

— Помни: Эхо — это всего лишь слепок памяти того юноши, которого ты видел. В нём нет мудрости или раскаяния, которые, возможно, пришли к нему позже. В том Эхе — только его амбиции, гордыня и талант. Бери технические знания, но не бери философию. Ты здесь, чтобы держать равновесие, а не чтобы перекраивать мир под себя.

Выйдя из кабинета, я остановился. В мыслях царил сумбур. Я технарь, и мне только что выдали инструкцию по технике безопасности: «Пользуйся инструментом, но не слушай советы его создателя, потому что он был гениальным психопатом».

[Запись из дневника. Середина ноября 1996 года. Ещё один день.]

07:00. Гостиная Когтеврана.

Просыпаюсь раньше всех, чтобы успеть: зарядка, душ, кофе — ритуал, который держит в тонусе.

Бэт уже здесь, как часы, со своим списком. Кажется, она вообще не спит — всегда выглядит... ну, как всегда, безупречно. Бесит.

— Алекс, твои первокурсники опять разбредутся, если не поторопишься, — бросает она, даже не поднимая глаз.

Собрал мелкоту. Они сонные, путают мантии. Луна стоит в сторонке, кормит своего нюхлера (да, она его приручила после урока Хагрида и выпросила разрешение иногда брать к себе).

— В колонну! Кто отстанет — Пивз заставит танцевать ламбаду, — рычу я.

Луна хихикает:

— Пивз не любит танцы. Он предпочитает наргглов.

Бэт закатывает глаза, но улыбается уголком губ. Метод работает.

10:00. Урок Заклинаний с Флитвиком.

Наш декан сегодня в прекрасном настроении — значит, нас ждёт что-то сложное.

— Сегодня, дети, мы будем работать с продвинутой формой «Репаро»! — звонко объявляет он. — Чинить кружку — это одно. А вот восстановить предмет, состоящий из десятков частей, — совсем другое дело!

На партах лежат разобранные музыкальные шкатулки — шестерёнки, пружины, крышки, винтики. Осси смотрит на свою как на бомбу замедленного действия.

— Репаро! — выкрикивает он.

Шкатулка собирается… но крышка прикручивается снизу, а пружина торчит наружу. Ричи ржёт так, что падает со стула.

Финн пытается помочь Осси, но его собственная шкатулка начинает играть «Боже, храни королеву» в ускоренном темпе, как на перемотке.

Сосредоточиваюсь. Вижу структуру. В голове словно вспыхивает чётёж. Понимаю, где должна быть каждая деталь.

— Репаро.

Шкатулка собирается идеально, крышка мягко щёлкает, мелодия звучит чисто.

Флитвик хлопает в ладоши:

— Превосходно, мистер! Это уровень шестого курса. Десять баллов Когтеврану!

Бэт рядом тихо бурчит:

— Не зазнавайся, напарник. У тебя талант, но ты слишком давишь силой. Надо мягче.

После урока Осси наклоняется ко мне:

— Сегодня встреча в Западном крыле. Нам нужен твой план. Без него Финн опять всё перепутает.

Вздыхаю:

— Ладно. Я отвлекаю старост, вы торгуете, Ричи следит за дверями, Финн делает вид, что он не Финн. Идеальная операция.

13:00. Урок Трансфигурации с Макгонагалл.

Макгонагалл строга: трансфигурируем кубки в крыс. Джинни (у нас совместный урок) сидит через стол — машет палочкой, но её кубок только пищит. Луна превращает свой в странную лягушку с крыльями.

— Это нарглокрыс, — поясняет она.

Мой выходит идеально. Макгонагалл кивает:

— Плюс пять баллов Когтеврану.

На перемене Джинни подходит:

— Маклагген опять клеился к Гермионе у Слизнорта. Слизнорт только улыбается, старый сводник.

Ревность кольнула острой иглой.

— А она?

— Отшила. Но он не отстаёт. Ты бы… поговорил с ней?

Промолчал. Ещё не время.

14:00. ЗОТИ со Снеггом.

Снегг мрачен, как всегда после обеда. Хотя я вообще ни разу не слышал, чтобы кто-то видел его не мрачным.

— Не болтайте. Действуйте, — говорит он, проходя между рядами. — Разоружение — основа любой дуэли. Если вы не способны выбить палочку у противника, вы уже проиграли.

Мы отрабатываем «Экспеллиармус» в парах.

Осси машет палочкой слишком широко — его заклинание уходит в потолок. Ричи попадает, но так слабо, что Финн даже не шелохнулся. Финн стонет:

— Да как вы это делаете? Это же надо как-то успеть палочкой нацелиться…

Я делаю шаг, фокусируюсь.

— Экспеллиармус!

Палочка Ричи вылетает у него из руки. Я не даю ей упасть — делаю шаг и красиво подхватываю на лету.

Снегг морщится, будто ему физически больно признавать успех когтевранца.

— Приемлемо. Минус балл за показуху.

Класс хихикает.

После урока Луна тихо шепчет:

— У тебя заклинание получилось, потому что ты распугал всех мозгошмыгов. Они не любят, когда мысли становятся такими твёрдыми.

Улыбаюсь. Конечно, не любят.

15:00. Патруль.

Разнял потасовку пуффендуйцев — не поделили «Шутиху Уизли», купленную через мою же сеть. Конфисковал, снял баллы. Верну в оборот. Бизнес крутится.

Бэт присоединилась в конце коридора:

— Ты слишком мягок. Я бы сняла больше.

— А ты слишком идеальна, — буркнул я.

Она усмехнулась, но ничего не ответила.

16:00. Зельеварение со Слизнортом.

Слизнорт сияет:

— Сегодня варим Успокаивающий настой! Кто справится — получит приз!

Мы варим. Джинни рядом шепчет, помешивая котёл:

— Маклагген опять звал Гермиону в Клуб. Она отказалась, но он настойчивый, как тролль.

Ревность кипит, но держусь. Моё зелье выходит идеально — ровный бледно-голубой блеск, лёгкий пар.

Слизнорт хлопает:

— Браво, Алекс! Пять баллов Когтеврану.

— Спасибо, сэр.

22:00. Лаборатория.

Пытаюсь вызвать свою вторую форму. Не хочу быть только манулом, хочу попробовать превратиться в чёрного ирбиса — того, в кого превратился в первый раз.

Сижу, медитирую. Представляю то Маклаггена, то Рона, которые обнимают Гермиону. Злость так и бурлит, пытаюсь перекинуться на этой волне.

Смотрю в зеркало — всё тот же пушистый, недовольный манул. Но, кажется, хвост почернел. Ладно, буду ещё пробовать.

00:00. Ночной замок.

Возвращался в спальню в шкуре кота. Снова встретил Живоглота. Пытался с ним поговорить, но издавал какие-то нелепые шипяще-рычащие звуки. Но он вроде что-то понял. Побегали с ним по коридору наперегонки и разошлись.

День прошёл. Я выжил.

[Запись из дневника. Начало ноября 1996 года. Коридор 4-го этажа.]

Наша операция «Ы» чуть не провалилась.

Из-за жёстких правил в Хогвартсе, Филча и вездесущей Бэт нам пришлось организовывать встречи с покупателями каждый раз в новом месте. Мы передавали через карточки короткое послание: этаж и направление, в зависимости от того, где мы находились.

В этот раз развернули мобильную точку продажи прямо за статуей Григория Льстеца. Место идеальное: ниша глубокая, есть тайный ход за гобеленом, если что. Осси принимал галлеоны, Финн выдавал «Обманки», а очередь из третьекурсников уже заворачивала за угол.

И тут, как гром среди ясного неба, — стук каблуков. Бэт Вэнс. Этот цокот ни с чем не спутаешь — так звучит приближающееся правосудие.

Она шла прямо на нас, сверяясь с каким-то списком. Ричи, который стоял на шухере, зазевался, разглядывая портреты.

— Шухер! — шикнул я, пихая Финна в бок. — Сворачивайтесь! Живо!

Парни начали в панике запихивать товар в бездонную сумку, но коробки падали, всё гремело. Бэт уже поднимала голову, готовая устроить разнос.

Мне пришлось броситься на амбразуру. Я шагнул ей навстречу, широко разведя руки в стороны и перекрывая обзор своей спиной (спасибо турникам и хрупкой комплекции Элизабет).

— Элизабет! — воскликнул я, расплываясь в самой обаятельной улыбке, на которую был способен. — Как раз тебя искал!

Она остановилась, подозрительно щурясь. За моей спиной слышалась возня и сдавленные ругательства Осси.

— Что там происходит, Алекс? — она попыталась заглянуть мне за плечо.

— Там? — я сделал шаг влево, зеркаля её движение. — Там... э-э... младшекурсники тренируют построение. Но я хотел поговорить о тебе.

— Обо мне? — она удивилась так сильно, что даже опустила палочку и смущённо поправила прядь волос.

— Да. Я тут смотрел графики дежурств... Слушай, Бэт, я серьёзно. Как ты это делаешь? Эта система, цветовая кодировка, распределение по времени... Это гениально. Честно. Без тебя факультет бы просто развалился на куски. Ты — стержень Когтеврана. Я вот пытаюсь соответствовать, но куда мне до твоего уровня организации и самоконтроля.

Я нёс полную чушь, но вкладывал в неё максимум искренности. И главное — смотрел своими голубыми глазами прямо в её карие.

И это сработало. Бэт замерла. Её щёки слегка порозовели. Она поправила очки, явно сбитая с толку. Комплименты её организаторским способностям — это её слабое место.

— Ну... я просто стараюсь следовать уставу, — пробормотала она, уже не так воинственно. — Ты правда так считаешь?

— Абсолютно. Ты — лучшая староста в школе. Даже Грейнджер до тебя далеко.

За спиной хлопнула дверь тайного хода. Тишина. Ушли.

Я выдохнул.

— Ладно, мне пора, — я подмигнул ей и быстро ретировался, пока она не опомнилась.

Кажется, пронесло. Но Бэт смотрела мне вслед как-то... странно. Задумчиво. Надеюсь, я не переборщил с лестью, а то ещё решит, что я к ней подкатываю. Этого мне ещё не хватало.

[Запись из дневника. Ноябрь 1996 года. День матча Гриффиндор — Слизерин.]

Вся школа собралась на стадионе. Ветер выл так, что трибуны скрипели, но народу было плевать — первый матч сезона, принципиальная битва. Рон Уизли выглядел так, будто его сейчас стошнит прямо на метлу. Бледный, зелёный. Злорадно подумалось, что с таким вратарём, как этот рыжий, они точно сольют матч.

Сидел на трибуне, кутаясь в шарф, и смотрел на разминку Слизерина. И тут понял: что-то не так.

Вместо белобрысой макушки Малфоя над полем кружил какой-то запасной.

— А где Драко? — спросил я у Осси.

— Сказался больным, — хмыкнул тот. — Говорят, отравился чем-то несвежим. Или просто струсил играть против Поттера.

«Больным?» Не верю. Малфой, который живёт ради внимания и возможности унизить Поттера на поле, пропускает матч? Это идеальное алиби. Пока все смотрят на квоффл, можно делать свои тёмные дела. Я и сам так часто делал: матчи — лучшее время, когда в замке почти никого нет.

Незаметно достал Карту, прикрыв её полой мантии.

Активировал. Чернильные точки забегали по пергаменту.

Больничное крыло... Пусто.

Спальни Слизерина... Пусто.

Повёл пальцем выше. Седьмой этаж... Восьмой.

Вот он. Точка «Драко Малфой» была там. Она не двигалась, а потом начала медленно бледнеть, исчезая. Он входил в Комнату.

— Мне надо отойти, — бросил я парням.

— Сейчас же самое интересное! — возмутился Финн. — Уизли отбил пенальти!

— Живот прихватило. Не ешьте пирожки с капустой.

Скатился с трибун и рванул к замку. Бежал быстро, срезая углы через тайные проходы за гобеленами. В пустых коридорах гулко отдавались шаги.

Добрался до восьмого этажа за рекордное время. Драко на Карте не было — он был внутри. Значит, надо ждать.

Встал в нишу за доспехом, пытаясь отдышаться и согреть руки. Ждать пришлось долго. Крики со стадиона долетали сюда глухим гулом.

Наконец, когда снизу донёсся взрыв аплодисментов (видимо, матч закончился), стена дрогнула. Появилась дверь, и оттуда выскользнул Малфой.

Выглядел он ещё хуже, чем летом в Лютном: лицо серое, мешки под глазами, руки мелко трясутся. Осунулся, словно не спал неделю. Может, и правда заболел? Но не телом, а нервами.

Я вышел навстречу, преграждая путь:

— Нам надо поговорить, Драко.

Он дёрнулся как от удара током. В глазах вспыхнула паника. Разговаривать не стал — сразу выхватил палочку.

— Остолбеней! — визгнул он.

Но я ждал этого. Эхо Гриндевальда учило меня: «Не жди, действуй».

Качнул маятник — корпус влево, корпус вправо, сбивая прицел. Красный луч прошёл в сантиметре от плеча. Сократил дистанцию в два быстрых шага, пока он набирал воздух для следующего заклинания.

Малфой попытался замахнуться снова, но я уже вошёл в «мёртвую зону».

Перехват запястья левой рукой. Резкий рывок на себя, шаг за спину и болевой на кисть. Палочка Драко со стуком упала на пол.

Толкнул его вперёд, впечатывая грудью в стену, и зафиксировал руку на лопатке. Моя собственная палочка (моя «дубинка») упёрлась ему в бок.

— Я же сказал: поговорить, — прорычал ему на ухо. — А не устраивать дуэль.

Он хрипел, дёргался, но выбраться из захвата не мог. Физически он слабее.

— Отпусти! Я всё расскажу Снеггу! Тебя исключат!

— Снегг тебе сейчас не поможет, — отрезал я. — А я здесь. И я видел свёрток, Драко. В Лютном переулке. Тот самый, в грязной бумаге. И я видел, что случилось с Кэти Белл.

Он замер. Перестал вырываться. Тело под моей рукой обмякло, словно из него выпустили воздух.

— Это не я! — выдохнул он, срываясь. — Я не хотел... Не знал... Это не я передавал!

— Но ты купил его, — надавил я, чуть усиливая захват.

— Я не виноват! — в голосе прорезались слёзы истерики. — Ты не понимаешь! У меня нет выбора! Если я не сделаю... он убьёт меня. Убьёт её... маму... Отец в тюрьме, я один...

Я ослабил хватку.

Развернул его к себе лицом, но к стене прижимать не перестал.

Смотрел в его глаза. И поверил.

Не в том смысле, что он невиновен. Конечно, он замешан по уши. Но я верил его страху. Передо мной был не хладнокровный убийца, а загнанный в угол пацан, которого взрослые ублюдки заставили играть в свои игры. Он был просто пешкой.

Медленно разжал пальцы и отступил на шаг, давая пространство. Малфой тут же сполз по стене, жадно глотая воздух. Выглядел он жалко.

— Верю, — сказал тихо. — Что ты не хотел этого.

Он поднял на меня взгляд, полный удивления и животного страха.

— Ты... ты расскажешь Дамблдору?

— Нет, — я покачал головой. — Стучать без доказательств — не мой стиль. Да и толку? Тебя просто исключат, и тогда ты точно труп.

Наклонился к нему, чтобы он видел мои глаза.

— Но послушай внимательно, Драко. Я молчу. Пока. Но если в этой школе пострадает кто-то ещё... Если из-за твоих «посылок» или паники с кем-то случится беда... Я приду за тобой. И тогда разговор будет совсем другим. Без разговоров. Ты меня понял?

Он кивнул. Быстро, судорожно.

— Иди, — бросил я.

Он подобрал палочку дрожащими пальцами и, шатаясь, побежал прочь по коридору, даже не оглянувшись.

Остался стоять в тишине.

Может, я совершил ошибку. Может, надо было тащить его к учителям. Но что дальше? Там он скажет, что я напал на него, а свёрток этот в глаза не видел.

Ладно. Буду следить за ним ещё пристальнее.

[Запись из дневника. Середина ноября 1996 года. Пустой класс.]

Возвращался с восьмого этажа после разговора с Малфоем. Адреналин ещё гулял в крови, руки слегка дрожали — не каждый день прижимаешь к стенке слизеринского принца. Такое надо запечатлеть в Книгу рекордов Хогвартса.

В коридорах было пусто, но, проходя мимо одного из неиспользуемых классов, я услышал странный звук.

Тихий, сдавленный всхлип. И чириканье.

Приоткрыл дверь и заглянул.

В полумраке, освещённом лишь лунным светом из окна, сидела Гермиона. Она сгорбилась на первой парте, закрыв лицо руками. Вокруг её головы хаотично, словно маленькие жёлтые кометы, носилась стайка наколдованных канареек.

Моя «минская» часть, которая обычно цинично комментировала всё подряд, сейчас заткнулась. Ей тоже стало больно.

Зашёл и тихо прикрыл за собой дверь.

— Гермиона? — позвал негромко.

Она вздрогнула, резко подняла голову. Глаза красные, тушь потекла по щекам. Увидев меня, попыталась вытереть слёзы рукавом мантии, но безуспешно.

— Уходи, Алекс... Пожалуйста. Не хочу... чтобы ты видел меня такой.

— Какой «такой»? — подошёл ближе, игнорируя пикирующих птиц. — Что случилось?

Она шмыгнула носом, и губы задрожали.

— Рон... — выдохнула она, и в этом слове было столько горечи. — Там, в гостиной... Вечеринка в честь победы. А он... он там, в центре зала. Целуется с Лавандой Браун. У всех на виду. Как будто... как будто меня вообще не существует.

Я замер. Внутри поднялась сложная волна: злость на рыжего идиота, доведшего её до слёз, смешалась с постыдным облегчением — она свободна.

— Вот же кретин, — вырвалось у меня. — Уизли — идиот. Это медицинский факт. Эмоциональный диапазон как у зубочистки.

Гермиона издала странный звук — то ли всхлип, то ли смешок.

— Как у чайной ложки, — поправила она машинально.

— Тем более.

Подошёл совсем близко. Канарейки испуганно чирикнули и расселись по шкафам.

— Почему ты убиваешься из-за него? — спросил я, чувствуя, как внутри, сорвав пробку, выливается та самая настоящая любовь, которую я давил в себе три месяца. — Он тебя не стоит. Он даже не видит, кто рядом с ним.

— А кто рядом? — она подняла на меня мокрые глаза. В них было столько боли и надежды. — Ты вот тоже... всё лето молчал. А осенью шарахался от меня как от прокажённой. Вы все... вы все одинаковые.

Это был удар.

Защита рухнула. Маска холодного старосты треснула. Не мог видеть, как она мучается из-за того, кто её не ценит.

— Не шарахался, — сказал я хрипло. — Боялся.

— Чего?

— Того, что не подхожу. Что испорчу всё. Но сейчас... к чёрту всё. К чёрту Рона.

Потянул её к себе. Она не сопротивлялась. Уткнулась лицом мне в грудь, и я почувствовал, как вздрагивают её плечи. Гладил её по волосам, вдыхая тот самый запах — пергамент, что-то цветочное и озон. Тот самый запах из кабинета Слизнорта, который сводил меня с ума.

А потом она подняла голову. Мы оказались слишком близко.

В этот раз всё было по-другому. Это был не тот робкий поцелуй на прощание — это был настоящий, страстный поцелуй.

Я целовал её, и она отвечала — отчаянно, горько-сладко, вкладывая в этот момент всю свою обиду на Рона и всю тоску по мне.

Мир схлопнулся. Исчез этот кабинет, Замок, проблемы с Пожирателями и Волан-де-Мортом, мои летние ошибки. Были только мы.

Когда мы оторвались друг от друга, она посмотрела на меня серьёзно, пытаясь отдышаться.

— Алекс... это не месть Рону? Мы ведь не просто так...

— Нет, — твёрдо сказал я, глядя ей в глаза. — К чёрту Рона. Это мы. Только мы.

Она кивнула и снова прижалась ко мне, словно искала защиты от всего мира.

— Но давай пока без афиш, — прошептала она. — Не хочу сейчас... публичности. И объяснений с Гарри.

— Тайный роман, — усмехнулся я, целуя её в макушку. — Мне нравится. Я сам одна сплошная тайна.

Обнимал её и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

Только где-то внутри моя «плохая» половина ехидно улыбалась, и, кажется, у неё был в руках плакат «САМЫЙ БОЛЬШОЙ ЛЖЕЦ».

Потому что про лето я так и не сказал.

[Запись из дневника. Середина ноября 1996 года. Суббота. Элементарно, Ватсон.]

Суббота. День, когда нормальные студенты спят до обеда, а старосты расплачиваются за чужие грехи. Потому что кто-то когда-то решил сделать их старостами.

В 8:00 меня разбудила Бэт. Она не стучала. Она просто стояла над кроватью с невозмутимым видом инспектора полиции, обнаружившего труп на лужайке. И трясла меня за плечи.

— Алекс, вставай же, да вставай же ты! — заявила она, как только я открыл один глаз. — Пропали трое первокурсников. Терри, Бэзил и эта новенькая, Лиза.

Я застонал и накрылся подушкой.

— Они в Большом зале, Бэт. Едят овсянку. Дай поспать.

— Нет, они не пришли на завтрак, а их кровати пусты. А на тумбочке я нашла это.

Она сунула мне под нос кусок пергамента. Там старательным, но прыгающим почерком было выведено: «Мы идём исследовать тайны замка! Золотое Трио — это вчерашний день. Даёшь Серебряное Трио Когтеврана!»

Я сел, протирая глаза.

— Серьёзно? «Серебряное Трио»?

— Алекс, прикройся! — взвизгнула Бэт. — Ты голый!

— Да ничего я не голый, трусы на месте, вот видишь, — я откинул простыню и показал краешек своих семейных трусов.

На Бэт было весело смотреть: она была красная, закрыла лицо ладонями, но чуть раздвинула пальцы, с любопытством осматривая мой торс.

— А ты чего не в пижаме? — чуть заикаясь, спросила она.

— Я что, старый дед или девица, в пижаме спать? Я нормальный пацан. Ты за кого меня принимаешь? Отвернись, пожалуйста.

Она отвернулась. Я быстро натянул на себя одежду и спросил уже бодрее:

— Так что, пошли подвиги совершать?

— Они наслушались историй про Поттера, Уизли и Грейнджер, — Бэт нервно поправила очки, всё ещё не поворачиваясь. — И решили, что им тоже нужен подвиг. Состав классический: герой, умник и... тот, кто вечно попадает в беду. Алекс, если они полезут в Запретный лес или к троллю... Флитвик с нас шкуру спустит.

— Ладно, — я встал, хрустнув спиной. — Без паники, коллега. Я их найду. Дедуктивный метод ещё никто не отменял. За дело берётся профессионал.

09:00. Сбор улик. Библиотека.

Логика подсказывала: если хочешь подражать «Золотому Трио», начни с поиска их «мозга» — Гермионы Грейнджер. Тем более я и так хотел её найти.

Гермиона стояла возле стеллажей, как обычно набирая себе книг. Она выглядела сонной и очень уютной в своей домашней кофте. Убедившись, что в проходе никого нет (и мадам Пинс занята), я быстро обнял её и поцеловал. Она улыбнулась, но я сразу перешёл к делу, включив режим сыщика.

— Мисс Грейнджер, к вам не обращались трое подозрительных личинок мага — два мальчика и девочка — с вопросами о героических свершениях?

Она хихикнула, закрывая книгу.

— Были такие. Час назад. Девочка всё время что-то записывала, а мальчик с растрёпанными волосами спрашивал, как сварить Оборотное зелье в туалете и где вход в Тайную Комнату.

— И что ты ответила?

— Что вход завален, а сварить зелье на первом курсе у них не получится — ингредиенты нужны и время. Они ушли очень разочарованные. Кажется, бормотали что-то про «Третий этаж».

Я ещё раз обнял Гермиону, в этот раз даже удалось положить руку чуть пониже спины. Поцеловал, увернулся от летящей книги (мадам Пинс не дремлет) и побежал дальше.

10:00. Лестницы. Встреча с Рыжим.

Я спускался к третьему этажу, когда навстречу мне, жуя на ходу пирожок, попался Рон Уизли. Вид у него был раздражённый.

— Привет, Рон, — окликнул я его. — Не видел группу мелких когтевранцев?

Рон фыркнул, чуть не подавившись крошками.

— Видел. Наглые мелкие шпендики.

— Что они сделали?

— Остановили меня и спросили: «А где Гарри Поттер? Мы хотим знать, как он победил дракона». Я им говорю: «А я вам чем не угодил?». А тот, мелкий, отвечает: «Нам нужен Герой, а не его друг».

Рон злобно откусил пирожок.

— Представляешь? Я бы снял с них баллы, если бы не был так занят... э-э... важными делами старосты. Они побежали к статуе горгульи.

Я кивнул, сдерживая улыбку. Бедный Рон. Вечно второй.

— Спасибо, Уизли. Ты очень помог следствию.

10:30. Коридор третьего этажа. Встреча с Легендой.

Я шёл по следу. У статуи горгульи я наткнулся на самого Гарри Поттера.

Он сидел на подоконнике и внимательно изучал какой-то старый кусок пергамента. Услышав мои шаги, он дёрнулся и быстро свернул его, сунув в карман. Нервный он какой-то в этом году.

— Поттер, — окликнул я его. — Утро доброе.

— А, это ты, Алекс. Чего надо?

— Ты не видел трёх мелких когтевранцев? Пытаются косплеить вас троих.

Гарри скривился, как от зубной боли.

— Видел. Они меня полчаса назад в коридоре зажали.

— Автограф просили?

— Хуже. Спрашивали, как убить василиска мечом, если у тебя нет меча, а есть только учебник по заклинаниям.

— И что ты им посоветовал?

— Бежать, — честно ответил Гарри. — И сказал, что василисков в школе больше нет. Но они, кажется, решили, что я скрываю от них «настоящие приключения». Они пошли в сторону подземелий. Сказали, что пойдут «проверять Снегга», потому что он «подозрительно себя ведёт и похож на злодея».

Мы переглянулись.

— Проверять Снегга? — переспросил я.

— Ага. Удачи им, — хмыкнул Гарри. — Снегг сегодня в ударе, он с меня вчера шкуру спустил на ЗОТИ. Если они к нему сунутся...

— ...то Когтеврану конец. Понял. Спасибо, Гарри.

— Обращайся. Если они живы останутся.

И он улыбнулся.

11:15. Подземелья. Финал операции.

Мантия развевалась за спиной. Наверное, со стороны я походил на Бэтмена или Чёрного Плаща, только маски не было. Но надо было спешить. Снегг сделает из первокурсников подушечки для своих иголок, потом найдёт Флитвика, тот найдёт старших старост, они найдут Бэт, а потом меня... И у меня было нехорошее предчувствие, что мне это не понравится.

Успел в последний момент.

Троица «героев» стояла за углом, недалеко от кабинета Снегга. Девочка держала блокнот, один мальчик сжимал палочку, а второй (видимо, «Рон» этой компании) выглядел так, будто хочет домой к маме.

Они шептались и собирались постучать в дверь кабинета.

— СТОЯТЬ! — рявкнул я, выходя из тени и скрестив руки на груди.

Мелочь подпрыгнула на месте и выронила всё, что держала.

— Что вы тут забыли? — я навис над ними. — Решили, что Снеггу не хватает подопытных кроликов, и пришли записаться добровольцами?

Они переглянулись. Глаза по пять копеек.

— Но мы... мы хотели... как Гарри Поттер... — пролепетал «лидер». — Разоблачить злодея...

— Единственное, что вы сейчас разоблачите — это собственную глупость, — отрезал я тоном Шерлока Холмса, объясняющего Ватсону, что Земля вращается вокруг Солнца. — Гарри Поттер выжил, потому что ему везёт. А у вас везения пока ноль. Если Снегг выйдет, он снимет с факультета столько очков, что мы уйдём в минус до следующего века. Марш в гостиную. Быстро.

Я отконвоировал их наверх. Бэт встретила нас у входа, бледная от волнения.

— Нашлись! — она выдохнула. — Где они были?

— В двух шагах от исключения, — доложил я. — Обезврежены до того, как совершили непоправимое.

Вечер. Итоги.

В качестве наказания заставил их писать эссе на темы: «Почему лезть в тайны школы без подготовки — это плохая идея» и «Техника безопасности при встрече с профессором Снеггом».

Сидел в кресле, наблюдал, как они скрипят перьями.

Подошёл Осси.

— Слышал, ты спас факультет от позора?

— Я спас будущее факультета, — вздохнул я. — Знаешь, Осс, я понял одну вещь.

— Какую?

— Быть героем, как Поттер — это не привилегия. Это наказание. Я с тремя фанатами полдня провозился, а за ним такая толпа бегает годами. И Рон ещё обижается, что он в тени. Да я бы радовался.

— Элементарно, Ватсон, — хмыкнул Осси. — Слава — тяжёлое бремя.

— Ага. И значок старосты тоже не пушинка. Пойду спать. Моя смена окончена.

Рухнул на кровать, уже предвкушая встречу с подушкой, как вдруг меня прошиб холодный пот. Я резко сел, уставившись в стену.

— Ты чего? — спросил Осси, уже натягивая одеяло.

— Карта... — прошептал я. — У меня же есть Карта.

Закрыл лицо руками.

Я полдня носился по замку, изображал сыщика, допрашивал Поттера, бегал по лестницам... А мог просто, не вставая с этой самой кровати, открыть пергамент и за секунду увидеть, где эти мелкие идиоты.

Бэт меня так задёргала с утра своим криком, что мой мозг просто отключил опцию «магические гаджеты» и включил режим «беги и ищи».

— Позорище Когтеврана, — буркнул я, падая обратно на подушку. — Спи, Осс. Твой друг — идиот.

[Запись из дневника. Ноябрь 1996 года. Большой Зал.]

Бизнес идет в гору, и я решил, что пора заняться и Мастерской. Я нашёл идеальное время для «приёма заказов»: большой перерыв после обеда. Учителя уходят, Филч патрулирует туалеты, а в Большом Зале стоит такой гул, что никто не обращает внимания на мои дела.

Сидел на краю скамьи Когтеврана, разложив инструменты. Очередной «пациент» — Вредноскоп третьекурсника, который заклинило (сейчас у каждого второго Вредноскоп, опасное время). Пришлось разобрать его до винтика. Механика там тонкая, но понятная.

— Готово, — я защёлкнул корпус и протянул прибор. — С тебя два сикля. И не роняй его больше, гироскоп сбивается.

Мальчишка убежал. Я начал собирать отвёртки, когда на стол упала тень.

Поднял голову. Драко Малфой. Я не встречал его с того раза в коридоре.

Выглядел он паршиво. Бледный, круги под глазами, мантия висит мешком. Нервно оглядывается по сторонам.

— Мне сказали, ты чинишь вещи, — произнёс он тихо, сквозь зубы. Видно, что ему очень не хотелось ко мне обращаться.

— Смотря какие, — я вальяжно откинулся назад и тут же судорожно схватился за край стола — забыл, что сижу на лавке без спинки. Восстановив равновесие, продолжил: — Котлы не паяю, мантии не штопаю. Я по механике и артефактам.

— Это... сложный механизм. Семейная реликвия. Антиквариат.

Он вытащил из кармана сложенный кусок пергамента и положил на стол, прикрыв ладонью от посторонних.

— Вот схема контура. Мне нужно знать, что это за узел и почему он не работает.

Глянул рисунок. Начерчено было от руки, криво, но руны я узнал.

— Хм, — я придвинул пергамент ближе. — Это руническая цепь «Гармонического резонанса».

— И что это значит? — нетерпеливо спросил Драко.

— Это значит, что эта штука не работает одна, — я ткнул пальцем в центр схемы. — Это как... магловская рация... а, ты же из чистокровных, не в теме. Тогда как Сквозное зеркало, например. У этого предмета должна быть пара. Близнец.

Драко дернулся, но промолчал.

— Проблема здесь, — я указал на разорванную линию в схеме. — Контур замыкания сбит. Сигнал... или что ты там пытаешься передать... уходит в никуда. В пустоту. Связи между «А» и «Б» нет.

— Как это починить? — быстро спросил он. В глазах загорелась лихорадочная надежда.

— Сложно, — честно ответил я и почесал затылок. — Это высшая магия связи. Чтобы починить, тебе нужно иметь доступ к обоим предметам одновременно. Их нужно синхронизировать. Это как в системе каминов: надо бросить порошок и вызвать того, с кем хочешь поговорить, настроить частоту. Если один предмет сломан или находится далеко, ты хоть тресни, но канал не пробьёшь.

Драко побелел. Видимо, второй предмет был ему недоступен.

— А без второго? — хрипло спросил он. — Можно как-то... обойти? Заставить этот принимать сигнал?

— Без второго ты просто тычешь пальцем в небо, — я пожал плечами. — Можно попробовать перебрать частоты методом тыка, но на это уйдут годы. Или всё взорвётся к чёртям из-за диссонанса. Я бы не рисковал.

Он сгрёб пергамент со стола, комкая его в кулаке. В его взгляде читалось отчаяние.

— Ты бесполезен, — выплюнул он, но как-то беззлобно, скорее обречённо.

— Это физика, Малфой, — ответил я спокойно, собирая инструменты. — Чудес не бывает, есть только законы магии.

Он резко развернулся и пошёл прочь.

Я проводил его взглядом. Странный он. Носит схемы каких-то древних передатчиков. Может, пытается починить какой-нибудь фамильный комод, чтобы общаться с мамочкой? Или тайник какой от бати ему достался? Антиквариат есть антиквариат, вечно с ним мороки много.

Ну, не моё дело. У меня своих забот хватает. Главное — два сикля заработал.

[Запись из дневника. Ноябрь 1996 года. Лаборатория.]

Выполз из тренировочного круга и прислонился спиной к верстаку. Дыхание сбито, мантию хоть выжимай. На рёбрах расцветает синяк — не успел поставить блок.

Эхо Гриндевальда даже не запыхалось. Хотя вряд ли оно испытывает усталость, голод или жажду. Стоит в центре, смотрит с той же презрительной ухмылкой, держа палочку за спиной. Странно это: я пробовал дотронуться до него — рука проходит насквозь, как через дым, но его магия бьёт по-настоящему. Больно.

— Медленно, — бросил он. — Ты телеграфируешь каждое своё движение. Открываешь рот — и противник уже знает, что ты сделаешь. Пока ты набираешь воздух, чтобы крикнуть, ты уязвим.

Вспомнил нашу первую встречу. То, как он разнёс моего «Ваньку» в щепки. Я тогда даже не понял, что произошло. Ни слова, ни крика. Просто щелчок пальцами — и ударная волна.

Я спросил тогда: «Какое заклинание?»

А он ответил: «Неважно. Важно, что ты его не услышал».

— В реальном бою, — продолжил он сейчас, расхаживая вокруг меня, — никто не даст тебе времени на декламацию стихов. Пока ты будешь орать формулу, тебе уже перережут горло. Или проклянут.

Эхо резко взмахнул палочкой. Я дернулся, ожидая удара, но луч остановился в сантиметре от моего носа.

— Видишь? Ты ждал слова. А прилетела бы смерть. Учись молчать, Алекс. Загони слова внутрь. Пусть говорит воля.

Я попробовал. Встал, сконцентрировался на Оглушающем. Сжал зубы так, что челюсть свело. Взмахнул палочкой.

Тишина. И слабый пшик из конца палочки, как от отсыревшей петарды.

Гриндевальд хмыкнул.

— Жалкое зрелище. Ты пытаешься прокричать это про себя. А нужно захотеть результата.

Вытер пот со лба. Голова раскалывалась от напряжения. Старшекурсники в гостиной говорят, Снегг учит этому только на шестом курсе, что это высший пилотаж для мага. Но я здесь и сейчас, и мне надо научиться. У меня такое чувство, что этого «лишнего года» у меня просто нет.

— Ещё раз, — прохрипел я, поднимая палочку. — Давай.

Или он меня убьёт на этих тренировках, или я научусь бить молча. Третьего не дано.

[Запись из дневника. Конец ноября 1996 года. Ночной патруль.]

Теперь я понимаю Перси Уизли. Расскажи кому — не поверят.

Помню, на втором курсе Джинни рассказывала, как застукала своего правильного брата-старосту целующимся в пустом классе с Пенелопой Кристал. Мы тогда смеялись: «Перси и романтика? Не может быть! Это оксюморон».

А сейчас я сам — Перси. Только вместо Пенелопы — самая умная, красивая и, как выяснилось, совершенно сводящая с ума ведьма столетия.

У нас с Гермионой совпали графики патрулирования. Официально мы должны были обходить пятый этаж, снимать баллы с нарушителей и следить за порядком.

Неофициально... Мы искали место, где этот порядок можно нарушить.

Мы нырнули в тёмную нишу за статуей Бориса Бестолкового.

— Здесь никого, — прошептал я, быстро сверившись с Картой и убирая её в карман.

Гермиона прижалась спиной к холодной стене. В полумраке её глаза блестели озорством и чем-то ещё — тёмным, тягучим, от чего у меня пересохло в горле. Значок старосты на её груди тускло поблескивал, напоминая о долге, но сейчас мне было плевать на устав. Наоборот, он привлекал меня к этой груди.

— Это нарушение правил, староста К..., — прошептала она, но её руки уже потянулись ко мне, хватаясь за лацканы моей мантии.

— Я сниму с себя баллы, староста Грейнджер. За неподобающее поведение... и за то, что собираюсь сделать.

Я шагнул вплотную, нависая над ней, отрезая пути к отступлению. Она была такой маленькой по сравнению со мной, такой хрупкой, что мне захотелось её прижать и не отпускать.

Поцелуй вышел не нежным, как в прошлый раз, а жадным, голодным. Мы целовались так, словно пытались надышаться друг другом перед погружением под воду.

Мои руки скользнули ей на талию, властно притягивая к себе, сминая ткань мантии. Я чувствовал, как её ладони вцепились в мои плечи, как она приподнимается на цыпочки, пытаясь стать ближе, раствориться во мне.

Чтобы ей было удобнее, я легко подхватил её, чуть приподнимая над полом и прижимая к каменной кладке. Гермиона судорожно выдохнула, её ноги коснулись моих, и от этого контакта меня прошибло током посильнее любого заклинания.

Моя рука зарылась в её густые волосы, запрокидывая её голову назад. Шея была открыта — беззащитная, белая. Я коснулся губами пульсирующей жилки. Она тихо всхлипнула и прижалась ко мне всем телом так крепко, что я чувствовал, как колотится её сердце. Или это было моё?

В голове шумело. «Тёмный» внутри меня орал:

«К чёрту патруль! Тащи её в класс. Запри дверь Коллопортусом и к чёрту всё!».

Я забыл про Малфоя, про зелья, про тяжелый год. Были только темнота, теснота ниши и сводящий с ума запах её духов, смешанный с запахом старых книг.

Но Гермиона есть Гермиона. Даже когда земля уходит из-под ног, она помнит о гравитации.

Она вдруг напряглась и уперлась ладонями мне в грудь. Слабо, но настойчиво.

— Алекс... — прошептала она сбивчиво, пытаясь отдышаться. — Алекс, стой... Мы не можем... не здесь.

Она уперлась лбом мне в плечо, пряча пылающее лицо. Я чувствовал, как её трясёт — то ли от холода каменной стены, то ли от того же адреналина, что бурлил во мне.

Мысленно сосчитал до десяти и выдохнул. С огромным усилием заставил себя остановиться. Медленно, с неохотой разжал руки, позволяя ей скользнуть вниз, встать на пол. Но не отпустил окончательно, продолжая придерживать за талию, словно боялся, что она упадёт.

Туман в голове начал рассеиваться, уступая место реальности: холодный коридор, ночь, патруль.

— Кто-то идёт, — вдруг одними губами выдохнула она, мгновенно напрягшись.

Мы замерли, превратившись в статуи. Вжались в тень так, что слились с камнем.

Мимо ниши, шаркая лапами по полу, прошла Миссис Норрис. Кошка остановилась прямо напротив нас. Понюхала воздух, дернула драным ухом. Её жёлтые глаза-фонари шарили по темноте.

Сердце у меня пропустило удар. Если она сейчас заорёт, прибежит Филч, и тогда прощай значки старост, прощай репутация.

Но, к счастью, сквозняк дул в другую сторону, или, может, запах старых книг и пыли перебил всё остальное. Кошка фыркнула и лениво потрусила дальше, в сторону библиотеки.

Мы переглянулись и беззвучно, нервно рассмеялись, уткнувшись друг другу в плечи. Напряжение отпустило.

— Если бы Рон нас увидел, его бы удар хватил, — шепнула Гермиона мне на ухо, поправляя сбившуюся мантию.

— Особенно если бы этот удар был от меня, — хмыкнул я, убирая растрёпанную прядь с её лица.

Мы простояли там ещё минуту, просто обнимаясь, восстанавливая дыхание. В этом холодном, тревожном замке, полном тайн и страха, это было единственное тёплое место.

— Пошли, — она наконец отстранилась, разгладила складки на одежде и снова нацепила маску серьёзной Гермионы-отличницы. — Надо проверить коридор у библиотеки.

— Есть, сэр, — козырнул я.

Но когда мы выходили из ниши, она незаметно сжала мою руку — крепко, до побеления пальцев. И я понял, что готов ходить в эти патрули хоть каждую ночь, даже если придётся дежурить до рассвета.

[Запись из дневника. Конец ноября 1996 года. Лаборатория.]

Тренировки с Эхом становятся жёстче. Такое чувство, что он куда-то спешит и постоянно меня подгоняет.

Сегодня он гонял меня по боевой трансфигурации.

— Преврати пол под ним в шипы! — кричал Гриндевальд (он стоял в центре круга, скрестив руки). — Не думай о структуре камня! Не высчитывай массу! Просто пожелай, чтобы его проткнуло!

Замешкался. Мой мозг, привыкший к физике и логике, пытался просчитать плотность материала. Да, на уроках Макгонагалл мы трансфигурировали разные предметы, но там были формулы... По сути, для меня трансфигурация всегда была механикой и физикой в одном флаконе. Ну, почти. Магия всё равно делает что-то своё, но мозг цепляется за знакомые модели.

В меня полетело Жалящее заклинание.

— Медленно! — рявкнул он. — Твоя привычка всё анализировать делает тебя тугодумом в бою. Ты ищешь логику там, где нужна ярость.

— Логика спасает жизнь, — огрызнулся я, ставя щит («Протего» вышло кривоватым, но сдержало удар). — А ярость застилает глаза.

— Ярость даёт силу! — он материализовал вокруг себя вихрь из призрачных лезвий. — Ты видел того парня, Малфоя. Ты мог сломать его. Подчинить. Заставить выдать всё, что он знает. Но ты отпустил его. Проявил милосердие.

— Я проявил дальновидность, — возразил я, уклоняясь от лезвия. — Загнанная крыса кусается больнее. А если бы я его прижал, он бы побежал к Снеггу, и тогда плакали бы мои наблюдения.

— Оправдания, — фыркнул он презрительно. — Ты боишься своей силы. Боишься стать тем, кто решает судьбы. Но запомни, Хранитель: когда замок начнёт рушиться по-настоящему, твоего «милосердия» и «наблюдения» не хватит, чтобы удержать крышу. Тебе придётся выбирать, кого спасать, а кого давить обломками.

Остановил тренировку, опустив палочку.

— Хватит, — сказал я, тяжело дыша. — Я не ты. И не Дамблдор. Я — Алекс. И я буду чинить то, что сломано, а не ломать то, что мне не нравится.

Гриндевальд посмотрел на меня с... интересом?

— Упрямство, — констатировал он, растворяясь в воздухе. — Это хорошо. Это единственное, что у тебя есть стоящего.

Сев на пол, обратил внимание, как дрожат руки.

Он прав в одном: скоро придётся принимать решения пожёстче, чем «просто поговорить». И я боюсь момента, когда придётся выбирать.

[Запись из дневника. Начало декабря 1996 года. Коридор.]

Наш «тайный» роман длился уже две недели. Две безумно счастливые недели.

Поцелуи в пустых классах, переглядывания за завтраком, записки, спрятанные в учебниках. Походы в Хогсмид, где были только она и я.

Но моя совесть — парня из Когтеврана (или «добрячка-романтика», как называла меня Тёмная половина) — не давала мне покоя.

Если раньше меня доставала только «плохая» часть души, то сейчас они с «хорошей» словно сговорились. Я чувствовал себя самозванцем. Она смотрела на меня с такой нежностью, а память подсовывала мне фривольные сцены из Минска.

И в один из таких дней я решил: хватит. Она должна знать, что я не идеальный рыцарь. И что моя совесть нечиста.

Я поймал её после Древних Рун. Затащил в нишу за гобеленом. Она для вида посопротивлялась, но потом сама потянулась меня целовать. Я отстранился не сразу — после горячих поцелуев и объятий моя решимость дала трещину. Но я всё же нашёл в себе силы.

— Гермиона... подожди. Мне нужно кое-что сказать. Про лето.

Она улыбнулась, поправляя сумку, её глаза сияли:

— Что такое? Ты всё-таки ездил в деревню к бабушке?

— Нет. Я... — слова застряли в горле. Моя «минская» часть заорала в голове: «Заткнись, идиот! Не ломай кайф!». Но я продолжил, глядя в пол. — Там, дома... Я ходил на разные дискотеки. Вечеринки. И на одной из них я сильно напился. Там была девушка... я даже имени её толком не помню. Но утром мы проснулись в одной постели.

Улыбка медленно сползла с её лица, сменившись маской ужаса и непонимания.

В воздухе повисла тишина, тяжёлая, как могильная плита.

*Хрясь!*

Звонкая пощёчина обожгла мою щеку. Голова дернулась в сторону.

— Что? — тихо спросила она. Голос дрожал. — Пока я писала тебе письма? Пока я волновалась, жив ли ты?

*Шлёп!*

Вторая щека получила свою порцию боли.

Я молчал. Крыть было нечем. Внутри меня выла моя «плохая» половина, а «хорошая» уже была не рада, что заставила меня быть честным.

— Ты изменил... — прошептала она, и в её глазах вспыхнули злые слёзы. — Ты такой же, как он! Как Рон! Вы оба... вы оба думаете только о себе! Я думала, ты другой!

Гермиона выхватила палочку. Ярость в её глазах была страшной.

— *Авис!* — из кончика её палочки вырвалась стайка маленьких жёлтых канареек. Они защебетали, кружась в тесном пространстве ниши.

Гермиона направила палочку на меня, и её лицо исказилось от боли.

— *Оппуньо!*

Птицы превратились в маленькие жёлтые пули. Они с визгом атаковали меня, клюя лицо и руки.

— Уходи! — закричала она, закрывая лицо ладонями. — Не хочу тебя видеть!

Я мог бы поставить щит или сделать что-то ещё, но я просто сбежал, прикрывая голову руками от яростных клювов.

Я хотел как лучше. Хотел быть честным. А получилось, как всегда.

[Запись из дневника. Начало декабря 1996 года. Спальня Когтеврана.]

Я лежал на кровати, отвернувшись к стене. Царапины от клювов на руках и шее уже почти зажили (спасибо настойке бадьяна), но внутри всё ещё саднило, а самая большая боль была в душе. Видеть никого не хотелось, делать ничего не хотелось. Моя тёмная половина, которая обычно подбивала на приключения, теперь сидела в углу сознания и мрачно молчала. Тоже, видно, переживала. Да и светлая была не в восторге.

Тишину нарушил звон монет.

Осси сидел на своей кровати и с горящими глазами пересчитывал выручку.

— Алекс, ты не поверишь, — возбуждённо зашептал он. — Мы сорвали куш. Декабрьский спрос бьёт все рекорды.

— Что берут? — спросил я глухо, не поворачиваясь. — «Забастовочные завтраки» перед контрольными?

— Бери выше! — хмыкнул Осси. — Любовь. Мы торгуем любовью, друг мой. И, как оказалось, это самый ходовой товар.

Морщась от боли в плече, сел.

— Приворотные зелья?

— Ага. Новинка от Близнецов. Выглядят как флаконы с дорогими духами или сироп от кашля. Филч со своими детекторами ищет Тёмную магию, проклятия, яды... А на розовые флакончики с запахом роз и мяты он даже не смотрит. Гениальная маскировка.

Осси высыпал на покрывало горсть галлеонов.

— Сегодня приходила делегация с Гриффиндора. Четверокурсницы. Ромильда Вейн с подружкой. Взяли самую сильную концентрацию.

— Ромильда? — я вспомнил эту бойкую девицу с густыми чёрными волосами и большими глазами. — И на кого охота?

— А то ты не знаешь, — фыркнул Осси. — На Избранного, конечно. Она спрашивала, можно ли подмешать это в шоколадные котелки так, чтобы вкус не перебило. Я сказал, что гарантий не даю, но товар качественный. Работает до 24 часов с одной дозы.

— Вот, посмотри, — он протянул мне небольшой изящный флакон. — Чистейшая Амортенция.

Я взял пузырёк. Стекло было тёплым. Жидкость внутри переливалась перламутровым блеском.

Вспомнил первый урок у Слизнорта в сентябре. Он говорил, что Амортенция пахнет для каждого по-своему — тем, что нас привлекает больше всего. Тогда я почувствовал запах бабушкиной жареной картошки с грибами, запах новых книг и... какой-то цветочный аромат, который я тогда не узнал.

Рука сама потянулась к пробке. Захотелось проверить. Убедиться.

Откупорил флакон и осторожно вдохнул пар.

Сразу накрыло.

Сначала — густой, родной запах дома: та самая картошка, дым костра из пионерлагеря, нагретый асфальт Минска.

Потом — запах моей Лаборатории: озон, раскалённый металл, пыль веков.

А потом — третий. Самый сильный.

Смесь свежего пергамента, ванили и чего-то неуловимо-весеннего.

Это был её запах. Запах её волос, когда мы прятались в нише. Запах её мантии, когда я обнимал её в библиотеке.

Амортенция пахла Гермионой.

Быстро заткнул пробку, поборов желание выпить, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

Вот оно, доказательство, которое не требует теорем. Я люблю её. И я держу в руках флакон с имитацией этого чувства, пока настоящее разбито вдребезги моими же руками.

Меня передёрнуло.

Поттер. Бедный Гарри. Он и так отбивается от фанаток, а теперь ему придётся проверять каждую конфету на наличие этой «химии», которая пахнет для него чем-то своим (наверное, пирогом с патокой и древком метлы).

— Это грязно, Осси, — сказал я, возвращая флакон. — Одно дело — прогулять урок, другое — опоить человека и лишить его воли. Заставить пускать слюни.

— Это бизнес, Алекс, — пожал плечами Осси, сгребая монеты в мешочек. — Не мы, так они совиной почтой закажут у близнецов напрямую. К тому же инструкция прилагается.

Откинулся на подушку, глядя в потолок.

Ирония судьбы. Я только что потерял Гермиону, потому что решил быть честным. Амортенция пахнет ею, напоминая мне, какой я идиот. А в это время Ромильда Вейн закупается зельями, чтобы обманом влюбить в себя парня.

Мир сошёл с ума.

— Продавай, — буркнул я, закрывая глаза. — Мне плевать. Только смотри, чтобы Слизнорт не пронюхал. Он эксперт по зельям, раскусит «духи» за секунду.

Осси довольно хмыкнул и спрятал золото в тайник. А я лежал и думал, что, если бы существовало зелье «Забвения чувств», я бы сам купил весь ящик. Чтобы не помнить этот запах. И её взгляд, когда она крикнула «Оппуньо».

[Запись из дневника. Середина декабря 1996 года. Учебные будни.]

Учёба перед каникулами — это всегда гонка на выживание, но в этом году особенно. Это ведь год СОВ, и учителя загружают в нас знания по самое донышко.

**Прорицание.**

В прошлом году Дамблдор нанял Флоренца, и уроки решили поделить между ним и профессором Трелони. Нам повезло — нам достался кентавр. Одно плохо: у него нет чая.

Класс Флоренца на первом этаже превращён в лес. Настоящий лес: мох, деревья, звёздное небо на потолке (гораздо круче, чем в Большом зале).

Лежать на мху и смотреть вверх — это расслабляет. Даже иногда можно поспать украдкой, если не боишься получить копытом в лоб. Но вот то, что говорит кентавр...

— Марс горит ярко, — сказал он сегодня, остановившись возле меня и постукивая копытом. — Дым застилает будущее, человеческий детёныш. Ты ищешь механизмы в движении звёзд, но звёзды равнодушны к механике. Они видят лишь кровь.

— Оптимистично, — буркнул я.

— Правдиво, — ответил он. — Грядёт битва. И тебе придётся выбрать, куда направить свой лук.

Он умный мужик... то есть конь... кентавр. В отличие от Трелони, он не пугает смертью ради шоу. Он констатирует факты. И от этого становится действительно жутко. Я даже начал скучать по этой милой тёте с её хересом.

**Трансфигурация.**

У нас был совместный урок с Гриффиндором. Мы проходили «Заклинание Исчезновения» (Эванеско). Макгонагалл сказала, что это одно из самых сложных заданий на СОВ. Нам раздали улиток. Задача: заставить их исчезнуть полностью, а не оставить пустую раковину.

Я сидел вместе с Ричи позади Полумны и Джинни. Полумна, как всегда, была в своём мире — она не пыталась заставить улитку исчезнуть, а о чём-то с ней шепталась, утверждая, что у улитки грустные глаза.

Справа сидели два гриффиндорца (не помню их имён: один то ли Дик, то ли Дак, а второй — Том или Тим. Конечно, за пять лет мог бы их выучить, но они мне не нравились — какие-то шумные парни, которые вечно обсуждают квиддич и считают себя королями факультета). Они начали хихикать и кидать в Полумну бумажные шарики.

— Эй, Полоумная! — громким шёпотом протянул один из них. — Ты улитку спрашиваешь, куда твои мозги делись? Или они тоже Эванеско?

Я уже хотел их осадить, но Джинни меня опередила. Она развернулась к своим же однокурсникам так резко, что её рыжие волосы хлестнули по воздуху.

— Заткнитесь! — рявкнула она. — Ещё раз назовёте её так, и я на вас обоих напущу Летучемышиный сглаз! Будете до выпуска крыльями из носа махать!

Парни побледнели. Получить нагоняй от девчонки со своего же факультета — это позор, но связываться с Уизли они побоялись. Все знают: в гневе она страшнее дракона.

Макгонагалл, которая всё слышала, строго посмотрела поверх очков. В классе повисла тишина.

— Мисс Уизли... — начала она ледяным тоном. — Что за крики?

— Они мешали учебному процессу, профессор, — встрял я, поднимая руку. Как староста Когтеврана, я не мог промолчать. — Джинни просто призвала своих однокурсников к порядку. Эти двое отвлекали нас от выполнения сложного магического действия.

Макгонагалл перевела взгляд на меня, потом на вжавших головы в плечи гриффиндорцев, потом на невозмутимую Полумну. Уголки губ профессора едва заметно дрогнули. Она ценила справедливость.

— Пять очков Гриффиндору за... поддержание дисциплины в своих рядах. И пять Когтеврану за объективность старосты. А вы двое, — она строго глянула на шутников, — займитесь улитками, пока я не превратила вас в них и не заставила чистить кубки в Зале Славы.

Полумна обернулась и улыбнулась нам своей светлой, блаженной улыбкой.

— Спасибо, Джинни. Спасибо, Алекс. Но они не виноваты, у них просто в головах полно мозгошмыгов. Они залетают в уши и делают мысли путанными и злыми.

— Мы им прочистим уши, — пообещал я тихо и выразительно ударил кулаком об ладонь.

[Запись из дневника. 19 декабря 1996 года. Лаборатория.]

— Слабо! — голос Эха хлестнул, как пощёчина. — Ты предсказуем! Ты ещё не успел подумать, а твоё заклинание уже отбито, и ты получаешь ответное.

Еле успел поставить «Протего», но его луч пробил щит, и меня отбросило к стене. Сполз на пол, хватая ртом воздух.

— Я... учусь... — прохрипел я.

Гриндевальд стоял в центре зала, поигрывая палочкой.

— Ты тратишь время на защиту. А должен атаковать так, чтобы защищаться пришлось мне. Вставай!

Я поднялся, отряхиваясь и переводя дыхание.

— Стой. У меня вопрос. Не по бою.

Эхо изогнуло бровь.

— Ты смеешь прерывать урок?

— Амулет, — я вытащил его из-под рубашки. Он тускло светился. — Он разряжается. Сдыхает. Мне приходится заряжать его от Кристалла каждую неделю. Раньше хватало надолго. Да что там — я три года беды не знал, а после сбоя началось: «заряди меня каждые шесть дней». Если начнётся заварушка, я останусь без подпитки в самый нужный момент. Как его починить? Чтобы он работал автономно? Или хотя бы держал заряд месяц?

Гриндевальд подошёл ближе. Его призрачные пальцы почти коснулись металла.

— Он не сломан, дурень. Он голоден. Твоя связь с замком стала глубже, ты жрёшь энергию вёдрами, быстрее, чем он успевает впитать в себя. Тебе нужен не ремонт. Тебе нужен Накопитель. Конденсатор.

— Как аккумулятор? — перевёл я на свой язык.

— Назови как хочешь. Тебе нужно создать «Призму Души». Внешний контур, который будет собирать фоновую магию замка, накапливать и подавать в Амулет постоянно. Как насос.

Он взмахнул палочкой, и в воздухе, огненными линиями, начертился сложный чертёж.

Я присвистнул. Схема была адски сложной.

— Это же...

— Трансфигурация высшего порядка, — ухмыльнулся он. — Тебе понадобится идеальный кристалл. Не стекло, не кварц. Алмаз или сапфир безупречной огранки. И ты должен будешь сам, вручную, трансфигурировать оправу для него.

— Вручную?

— Заклинание «Кристаллус Этернум». Оно меняет молекулярную структуру металла, превращая его в сверхпроводник магии. Такое не показывают на школьных занятиях.

— А ты научишь?

— Я покажу формулу. А учить... — он гадко улыбнулся. — Учить ты будешь сам. На практике. Если ошибёшься в формуле — кристалл взорвётся и оторвёт тебе руки. Отличная мотивация, не так ли?

Я нервно выдохнул, перевёл дух и ещё раз осмотрел чертёж. Работа ювелирная. Нужен камень, нужен металл, и нужно выучить заклинание уровня мастера трансфигурации.

— Я сделаю это, — сказал я твёрдо.

— Сделай. А теперь... «Конфринго»! Защищайся!

[Запись из дневника. 20 декабря 1996 года. Вечеринка Слизнорта.]

Слизнорт пытался заманить меня в свои сети, но я знал, что там будет Гермиона и этот Маклагген. Гермиона решила отомстить и мне, и Рону. Не знаю, что там чувствует Уизли — он постоянно ошивается со своей новой подружкой из Гриффиндора, — но я весь бурлил от злости. Хотелось рвать и метать. На саму вечеринку я не пошёл, но как староста патрулировал коридор рядом с кабинетом Слизнорта. По «чистой» случайности наворачивал круги именно там.

Ходил и то и дело представлял её с Кормаком Маклаггеном. С этим самовлюблённым «лосем». Не знаю точно, но, кажется, из ушей и носа у меня шёл пар. А может, это просто холодный воздух в коридорах.

Я стоял в тени, прислушиваясь к музыке и смеху за дверью. Внезапно дверь распахнулась, и из света в тень выбежала Гермиона. Вид у неё был растрёпанный и злой. Она пыталась отдышаться, словно пробежала марафон. Следом, через пару мгновений, вывалился Маклагген. Красный, довольный и явно выпивший лишнего.

— Эй, Гермиона! — он бесцеремонно схватил её за локоть. — Куда ты убежала? Мы ещё не закончили… обсуждение омелы.

Он потянул её к себе, пытаясь поцеловать. Грубо, по-хозяйски.

— Отпусти! — она упёрлась руками ему в грудь. — Кормак, нет!

— Да ладно тебе, не ломайся, — заржал он, прижимая её к стене всем своим весом. Его лицо потянулось к её губам.

Обычно я хладнокровный и пофигистичный когтевранец — не полный сноб, как Осси, но всё же. Но сейчас огонь внутри бушевал такой, что стало ясно: Шляпа не зря предлагала мне Гриффиндор. У меня просто сорвало резьбу с ограничителя спокойствия.

Я вышел из тени.

— Руки убрал, — сказал я тихо, но с каким-то утробным рыком.

Маклагген обернулся. Увидел меня.

— Вали отсюда, — фыркнул он. — Это не твоё дело, Когтевран. И толкнул меня в грудь.

Я действовал на рефлексах. Перехватил его руку и, используя инерцию толчка, подсёк под колено. Старый добрый приём. Маклагген охнул и потерял равновесие. Но я не учёл одного — весовых категорий. Во мне 65 килограммов, я лёгкий и быстрый. А в Маклаггене — все 90 кило мышц и дури семикурсника.

Он не упал. Он просто пошатнулся, взревел, как раненый тролль, и силой вырвался из захвата. Палочку я достать не успел — расстояние было слишком маленьким. Это была ошибка. Маклагген развернулся и с пьяной яростью, наотмашь, врезал мне кулаком в скулу.

*Бум.*

Искры из глаз. Ощущение, будто на полном ходу врезался в ствол дерева. Меня отбросило к стене, я сильно ударился затылком о камень. В глазах потемнело. В голове пронеслось: «Он сильный, а я слишком лёгкий». Голова соображала туго, руки и ноги действовали вразнобой. Маклагген навис надо мной, занося кулак для второго удара.

— Сейчас я тебя научу летать без метлы, урод… — прорычал он.

Попытался сфокусировать зрение, рука дёрнулась к рукаву за палочкой, но пальцы не слушались. И тут сверкнула красная вспышка.

Маклагген застыл, глаза закатились, и туша с грохотом рухнула на пол, как подкошенный дуб. Прямо к моим ногам. Гермиона стояла над ним с палочкой в руке. Грудь тяжело вздымалась (я засмотрелся на миг, даже в голове шуметь перестало), в глазах — слёзы и ярость.

— Не смей. Его. Трогать.

Она перевела взгляд на меня. Увидела кровь на моей щеке — видимо, рассёк кожу кольцом на пальце Маклаггена. Ярость тут же сменилась испугом. Она бросилась ко мне, упала на колени.

— Алекс! Ты как? Боже, у тебя кровь…

— Жить буду, — прохрипел я, прикладывая руку к лицу. — Хороший выстрел, Грейнджер. Десять очков Гриффиндору за своевременную нейтрализацию… тролля.

Она всхлипнула, помогая мне подняться.

— Нам надо уходить, — сказала она, оглядываясь на «тело» Маклаггена. — Если Слизнорт или кто-то выйдет…

— Идём, — я сжал её ладонь. — Я знаю место. Нам надо поговорить. По-настоящему.

[Запись из дневника. 20 декабря 1996 года. Та же ночь. Лаборатория.]

Шли молча. Она, кажется, догадалась, куда мы направляемся — всё-таки их уроки ОД проходили в той же комнате, пусть и с другой «начинкой».

Три раза прошёл перед стеной. Появилась дверь с шестерёнкой.

Гермиона вошла внутрь и ахнула. Верстаки, схемы, чертежи на стенах и гудящий Кристалл в центре, опутанный моими проводами.

— Где мы? — спросила она, оглядываясь.

— В сердце замка, — ответил я, запирая дверь. — Или в моей голове. Это одно и то же. Садись.

Усадил её на единственный стул. Сам прислонился к верстаку, прикладывая наколдованный лёд к глазу, который уже начал заплывать.

— Ты хотела правды, — начал я. — Ты её получишь.

Вздохнул и начал рассказ о событиях длиной почти в пять лет.

Про Амулет, как он попал ко мне, а я — сюда. Про то, что я — Якорь (так меня называли молодые Гриндевальд и Дамблдор) или Хранитель (как назвал постаревший директор). Про то, что я держу этот замок, чтобы он не развалился от конфликта древней магии. Про Кристалл, который помогает заряжать амулет, потому что моих собственных сил уже не хватает.

Промолчал только про Эхо. Не знаю почему. Может, побоялся, что она испугается ещё сильнее. А может, просто не хотел, чтобы она знала, что меня учит Гриндевальд. Она бы точно сказала: «Алекс, ты что, идиот? Ты учишься у одного из самых страшных тёмных магов столетия!». И потащила бы меня за ухо к Макгонагалл.

Перевёл дух и, словно прыгая с вышки в ледяную воду, перешёл к самому важному.

Про то, что в прошлом году был сбой и меня не вернуло домой как обычно. И про то, что, когда я всё-таки вернулся, моё «я» изменилось. Что моя душа раскололась.

— Понимаешь, — говорил я, глядя в пол, не смея поднять на неё здоровый глаз. — Тот парень в Минске... это был и я, и не я. Это была моя... Тёмная часть. Всё, что было во мне плохого, вырвалось наружу. Ей хотелось жить, пробовать всё, наверстать упущенное. Поэтому были... девушки. Алкоголь. Саморазрушение и хаос.

Сглотнул ком в горле.

— А моя «хогвартская» часть — я настоящий — когда вернулась, не смогла этого пережить. Я замкнулся в себе, не хотел возвращаться в этот мир. Только Дамблдор нашёл меня и буквально заставил примириться с самим собой. Я не изменял тебе сердцем и душой, Гермиона. Но память тела осталась, хоть и чужая. И мне было стыдно. Я боялся, что ты увидишь, какой я испорченный, и отвернёшься.

Замолчал. В комнате гудел только Кристалл.

Гермиона сидела неподвижно, переваривая услышанное. Верить мне или нет?

Наконец она встала. Подошла ко мне. Взяла мою руку, убрала лёд от лица и посмотрела в глаза. Точнее, в один глаз — вторым я уже почти ничего не видел из-за отёка.

— Ты... — голос у неё дрожал. — Ты идиот, Саша. Какой же ты идиот.

Я ожидал пощёчины. Или проклятия. Или криков. Но она назвала моё настоящее имя. Впервые.

Гермиона покачала головой. В её глазах стояли слёзы. И в моих, кажется, тоже (в одном точно).

— Мне нужно... мне нужно подумать, — сказала она тихо. — Это... это всё очень сложно. Я не могу просто так сказать «всё хорошо» и броситься тебе на шею. Мне больно. И мне страшно за тебя.

Она направилась к двери. У порога обернулась, глядя сначала на Кристалл, а потом на меня.

— Спасибо, что вступился за меня. И... спасибо, что наконец рассказал.

И вышла.

Остался один. С подбитым глазом и вывернутой наизнанку душой.

Она ушла. Но она меня спасла, и я видел её лицо — она переживала за меня. И теперь она знает правду. Почти всю.

А ведь я так и не рассказал, что стал незарегистрированным анимагом и по ночам превращаюсь в дикого кота. Но думаю, это бы её точно добило.

[Запись из дневника. 23 декабря 1996 года. Кабинет директора.]

Снова записка от директора. В этом году это не редкость — к чему бы это?

Иду к Дамблдору, мысленно прокручивая варианты и готовясь получить знатный нагоняй. Всё-таки я, староста, устроил драку с Маклаггеном, а Гермиона ещё и применила к студенту боевую магию. Хотя, зная директора, он мог вызвать меня просто чтобы спросить, как продвигаются мои «уроки» с Эхом в Лаборатории.

Но Дамблдор встретил меня не как провинившегося школьника.

В кабинете было тепло от камина, где тихо потрескивали поленья. Воздух пах старой бумагой, дымом и лёгким цитрусовым ароматом — на столе стояла вазочка с лимонными дольками. Фоукс сидел на своей жердочке, нахохлившись, и наблюдал за мной янтарным глазом. Портреты бывших директоров притихли, но я ощущал их внимание — они слушали.

Дамблдор сидел у камина, вытянув ноги к огню. Выглядел он… по-домашнему уставшим. И очень старым. Его почерневшая, мёртвая рука лежала на подлокотнике, и он её даже не прятал. Тени от огня ложились на неё неровными полосами, делая её ещё более жуткой.

— Садись, Алекс. Чай? Лимонные дольки?

— Нет, спасибо, сэр. Я думал, вы будете ругаться. За Маклаггена.

— За то, что вступился за даму? — он слабо улыбнулся. — В мои годы это называлось рыцарством. Хотя методы у тебя, конечно, грубоватые. Но эффективные.

Я выдохнул и сел, машинально потирая подбитый глаз.

— Эффективной была скорее Гермиона, сэр. И эффектной тоже.

Где-то в глубине кабинета тихо звякнул один из серебряных приборов, будто подтверждая мои слова.

— Я позвал тебя поговорить о Замке, — тон директора стал серьёзным. — Ты ведь чувствуешь, как его трясёт в последнее время?

— Чувствую. Стены гудят. И амулет приходится заряжать каждую неделю — он разряжается моментально. Замок словно голоден.

Дамблдор кивнул, глядя на огонь. Пламя отражалось в его очках.

— Замок беспокоен, — тихо сказал он. — И это не новость. Хогвартс всегда был живым, но после ухода Основателей его магия стала… непостоянной. Древние чары начали конфликтовать, слои магии смещались. Директора знали об этом, но могли лишь сглаживать последствия.

Он чуть улыбнулся — устало и грустно.

— Когда я был студентом, я чувствовал эти колебания сильнее других. Тогда впервые понял, что Замку нужна опора. Не хозяин — опора. Но подходящего решения не существовало.

Он коснулся своей почерневшей руки.

— В 1899 году Геллерт предложил идею Якоря — жёсткой точки, к которой Замок будет привязан, если связь с директором ослабнет. Это давало силу, но делало систему негибкой, закостенелой. Я видел в этом риск.

Посмотрев на меня поверх очков, он продолжил:

— Я предложил иной путь. Хранителя. Не фиксатора, а стабилизатора — человека, который сможет удержать равновесие, когда Замку тяжело, но не будет сковывать его волю. Амулет стал компромиссом между нашими подходами. Он ищет не просто сильного мага — он ищет сознание, способное выдержать нагрузку, пропустить её через себя и не сломаться. Твоя «инженерная» логика идеально подходит для этого заземления.

Он кивнул на мою грудь.

— Сейчас связь действительно ослабла. Не критично, но достаточно, чтобы Замок начал искать опору. И он тянется к тебе. Это нормально. Это то, для чего амулет был создан.

— Сэр… амулет на пределе. Если на меня обрушится весь поток — он перегорит. Как в прошлом году.

— Значит, нужно увеличить ёмкость, — спокойно сказал он. — Ты умеешь видеть решения там, где маги видят тупик. Если почувствуешь, что защита падает — прими часть нагрузки. Это даст школе время.

— Как запасной генератор, — хмыкнул я.

— Именно.

Я вышел из кабинета в смешанных чувствах. Дверь мягко щёлкнула за спиной, и гул Замка будто усилился. Даже Фоукс тихо крикнул мне вслед.

Прислонившись к холодной стене, я достал амулет. Он тускло светился.

Да, Дамблдор прав. В таком виде он не выдержит. Нужно довести систему до ума. Нужен тот самый накопитель, о котором говорил Гриндевальд. Тот самый алмаз. Призма Души.

Подумаешь, всего-то создать артефакт высшего порядка. Я такие по три штуки в день за обедом делаю...

М-да. Зима обещает быть жаркой.

[Запись из дневника. 25 декабря 1996 года. Большой Зал.]

Рождество в Хогвартсе в этом году тихое. Почти все разъехались. Гермиона дома (прислала мне письмо с совой, пахнет её духами, храню под подушкой — главное парням не рассказывать, засмеют). Гарри и Уизли в Норе — это мне рассказала Джинни перед отъездом.

Остались только те, кому некуда идти, или те, кто боится высунуть нос наружу.

В Большом Зале стояла огромная ёлка, пахло хвоей и жареной индейкой, но веселья не было. Преподаватели сидели за своим столом и тихо переговаривались. Слизнорт уже был навеселе.

Я сидел один за столом Когтеврана, ковырял вилкой пудинг.

Огляделся. За столом Слизерина тоже сидел одинокий человек.

Драко Малфой.

Он не ел. Просто смотрел в пустую тарелку. Выглядел он так, будто его только что вытащили из воды — бледный, осунувшийся, волосы не уложены.

Я взял два кубка с пуншем и, повинуясь какому-то порыву, встал и подошёл к его столу.

— Свободно? — спросил я.

Драко вздрогнул, поднял на меня мутный взгляд. Рука дернулась к карману (где палочка), но он сдержался.

— Чего тебе, К...? Пришёл читать нотации?

— Пришёл выпить, — я поставил перед ним кубок. — С Рождеством, Драко.

Он посмотрел на пунш, потом на меня. В его глазах было столько усталости, что мне стало не по себе. Куда делся тот наглый пацан? Передо мной сидел старик в теле подростка.

— С Рождеством, — буркнул он и, не чокаясь, сделал большой глоток.

Мы сидели молча минут пять. Снег за окном падал ровно, почти слишком спокойно.

— Тихо сегодня, — сказал я, просто чтобы нарушить тишину.

— Слишком тихо, — отозвался Драко. — Такое бывает, когда все делают вид, что ничего не происходит.

Я посмотрел на него.

— Ты про что?

Он усмехнулся уголком губ — устало, без злости.

— Про то, что некоторые вещи нельзя заметить, пока они не врежутся тебе в лицо. Но ты же знаешь, как это бывает.

— Я знаю, — ответил я и машинально потёр ещё не сошедший фингал под глазом. — Но я не верю в судьбу или знаки. Если что-то идёт не так, это можно исправить. Всегда есть способ.

— Не всегда, — тихо возразил он. — Иногда механизм уже трещит по швам, а ты продолжаешь делать вид, что всё работает. Потому что боишься признать, что сломано.

Я отвёл взгляд на ёлку.

— А если всё-таки попробовать? Разобрать, посмотреть, что внутри?

— А если внутри — то, чего ты не хочешь видеть? — спросил он, глядя в пустоту. — Или то, что уже не собрать обратно?

Мы оба замолчали. Каждый думал о своём, но смысл был пугающе похож.

Малфой допил пунш залпом и встал.

— Спасибо за выпивку. Но не лезь ко мне. Серьёзно. Для твоего же блага.

Он ушёл, ссутулившись, в сторону подземелий. Или, может быть, восьмого этажа? Я не стал проверять по Карте.

Я остался сидеть.

Не знаю, откуда это чувство, но мне кажется — он не злодей. Он жертва. И он чертовски напуган.

Мой амулет под одеждой нагрелся. А значит, где-то есть место, где нужна моя помощь.

[Запись из дневника. 31 декабря 1996 года. Лаборатория.]

Пока где-то у меня дома в Минске люди нарезали оливье и готовились к встрече Нового года под «Иронию судьбы», я сидел в Лаборатории. За последние месяцы впервые появилось свободное время, чтобы просто посидеть и подумать, не опасаясь за свою жизнь или оценки.

Взгляд упал на Карту. Разложил её на столе и смотрел с гордостью. Моё творение и моя главная уязвимость. Если Филч или, не дай Мерлин, Снегг отберут её — мне конец. Увидят все мои маршруты, тайники и бизнес.

Нужна была защита. Слова-пароли для активации и деактивации. Сейчас любой мог ткнуть в неё палочкой, и она радостно показала бы, что Дамблдора нет в замке, а Малфой сидит в туалете.

Призрачно-туманный Гриндевальд (Эхо) стоял у меня за спиной, скрестив руки. Он наблюдал, как накладываю цепочку маскирующих чар.

— Паранойя, — заметил он лениво. — Признак либо великого ума, либо глубокого безумия. И сдаётся мне, второе тебе ближе.

— Это техника безопасности, — буркнул я, выводя сложную руну «Хагалаз» для разрушения чужих чар опознания. — У меня дома говорят: «Подальше положишь — поближе возьмёшь».

Закончил плетение. Пергамент теперь выглядел как обычный, слегка пожелтевший лист, может быть, черновик для эссе по Истории Магии. Пустой и скучный. Взмахнул палочкой — и он сложился в компактный буклет.

— Ну и? — спросил Гриндевальд. — Какой ключ? «Чистая кровь»? «Сила в единстве»?

Усмехнулся.

— Ты меня, видно, с кем-то путаешь. Ключ должен быть таким, который здесь никто случайно не скажет. И он должен быть... с душой.

Коснулся палочкой центра сложенного пергамента и чётко, с предвкушением, произнёс:

— Поехали!

И для пущей атмосферности ещё и махнул рукой. Как в той песне.

Пергамент начал распрямляться, по бумаге тут же побежали чернильные линии. Стены, коридоры, точки людей. Карта ожила, показывая мне спящий замок.

— Примитивно, — фыркнул Гриндевальд.

— Зато надёжно.

Снова коснулся пергамента.

— Стоп машина.

Чернила мгновенно втянулись обратно в бумагу. Карта снова стала девственно чистой и сама собой собралась в гармошку.

— А если кто-то попытается взломать? — спросил Эхо. — Есть же заклинания, открывающие тайные надписи. «Апарекиум», например.

— О, для взломщиков у меня особый сюрприз. — Потёр руки. — Привязал защитный контур к своей памяти анекдотов. Если кто-то коснётся карты палочкой и попытается прочитать её без пароля... Карта начнёт генерировать текст от моего лица.

— Какой? Проклятия?

— Хуже. Сатиру. Она будет сканировать того, кто держит её в руках, и выдавать анекдот про него.

Гриндевальд изогнул бровь.

— Продемонстрируй.

— Попробуй ты, — предложил я. — Ты же часть магии комнаты, она должна тебя считать.

Эхо подошло к столу. Призрачная рука зависла над картой. Он направил на неё свою волю, пытаясь заставить чернила проявиться без пароля.

На пергаменте начали медленно проступать витиеватые буквы. Гриндевальд наклонился, читая вслух:

«Благородный сэр Алекс из Когтеврана приветствует Эхо Геллерта Гриндевальда и спешит рассказать ему шутку:

Сидят Дамблдор и Гриндевальд летом 1899-го, чертят схемы Амулета.

Гриндевальд: — Альбус, мы создадим артефакт, который изменит саму суть магического потока! Мы станем богами!

Дамблдор: — Геллерт, это слишком рискованно. А что, если он даст сбой через сто лет?

Гриндевальд: — Ой, да брось! Через сто лет это будет проблемой какого-нибудь когтевранца из Беларуси. Пусть у него голова болит!»

Я не выдержал и заржал в голос.

Гриндевальд выпрямился. Его лицо осталось каменным, но в глазах мелькнули весёлые искорки.

— Дерзко, — признал он. — И глупо. Но Снегга это взбесит до пены изо рта. Одобряю.

Свернул Карту и сунул её в карман.

С Новым Годом, Алекс. С Новым счастьем Саша.

[Запись из дневника. 2 января 1997 года. Туалет Плаксы Миртл]

Замок всё еще пуст. Это и хорошо, и немного жутковато. Поезд с учениками прибудет только через пару дней.

Решил устроить «стресс-тест» своей анимагической форме. Одно дело — перекинуться на пять минут в Лаборатории, другое — удерживать трансформацию часами, привыкая к новым габаритам и органам чувств. К тому же в человеческом обличье сейчас гулять чревато — Филч от скуки патрулирует коридоры с удвоенным рвением. А вот для манула — раздолье.

Тень, запах, тишина. «Ужас, летящий на крыльях ночи»! Так, что-то не туда занесло. Плаща черного нет, да и клюв коротковат.

Сидел на карнизе, привыкая к тому, как остро этот нос чует пыль и сырость, когда появился Драко. Он шел в открытую. Не прячась. Ему было плевать, поймают его или нет. От него за версту разило нервным потом — кошачий нос уловил это раньше, чем я его увидел.

Он свернул в туалет Плаксы Миртл. Это, вообще-то, женский туалет, но Джинни как-то говорила, что он вечно закрыт из-за призрака девицы, которая постоянно ревет и буянит.

Интересно, чего это он там забыл? Спрыгнул — лапы спружинили идеально тихо — и скользнул следом на полусогнутых.

Внутри пахло застоявшейся водой. Малфой стоял у раковины, вцепившись в фаянс так, что побелели костяшки. Смотрел в зеркало, но взгляд был расфокусирован.

Появилась Миртл.

— Опять ты... — прошелестела она. — Тебе снова плохо?

Драко всхлипнул. Звук был жалким, совершенно не подходящим гордому слизеринцу.

— У меня не получается... — прошептал он. — Я пытаюсь, но ничего не выходит... А он не будет ждать. Он убьет меня...

Замер под трубами. Уши прижались к голове. «Ничего не выходит». Значит, он всё еще пытается починить ту штуку со схемы, которую сунул мне в ноябре? Тот сломанный магический передатчик? Упрямый идиот. Сказал же ему — без пары это не работает, хоть ты тресни.

«Он убьет меня...» А вот это уже серьезно. Кто убьет? Кредиторы? Или дружки его отца, пока тот отдыхает в Азкабане? В любом случае Малфой вляпался по-крупному. Это не школьные проблемы, тут пахнет чем-то криминальным.

— Может, тебе кто-то поможет? — спросила Миртл.

— Никто! — вдруг рявкнул он, ударив кулаком по воде. — Я должен сделать это сам!

Он сполз на пол и закрыл лицо руками. Смотрел на него желтыми глазами. Хотелось бы подойти, спросить, кому он там задолжал и в чем дело, но я в шкуре кота. Представляю, что бы с ним стало, если бы к нему подошел говорящий кот и сказал: «Неправильно ты, дядя Малфой, схему чинишь». Но я не полосатый Матроскин. Да и вряд ли Драко сейчас способен на адекватный диалог.

Развернулся и вытек в коридор. Эксперимент с формой удался, но настроение испорчено. Чужие слезы — зрелище жалкое.

На обратном пути, возле библиотеки, нос к носу столкнулся с миссис Норрис. Кошка Филча замерла. Шерсть у неё встала дыбом, глаза загорелись красным. Она тут главная, знает каждого кота в замке. Но меня она не знала.

Убегать не стал. Во мне проснулась какая-то древняя, тяжелая уверенность. Просто остановился и посмотрел на неё. Не как студент, нарушающий режим, а как хищник, который весит в три раза больше неё и видел вещи пострашнее швабры завхоза.

Издал низкий, вибрирующий звук — не шипение, а тяжелое предостережение. «Брысь».

Миссис Норрис, гроза первокурсников, вдруг прижала уши. Попятилась, не сводя с меня глаз, и боком шмыгнула в темноту.

Мысленно усмехнулся. Давно хотелось это сделать! А то куда ни пойдешь — везде эта кошка; сколько раз она мешала нам с пацанами бизнес мутить. От удовольствия собой даже лизнул языком лапку и пригладил ушко. Тьфу. Кошачьи инстинкты.

В коридоре, в темном тупичке, вернул человеческий облик. Уф, как же хорошо быть на двух ногах. Вернулся в спальню. Тело ломило с непривычки. А насчет Драко... Похоже, парень вляпался. И судя по его истерике, добром это не кончится.

[Запись из дневника. Начало января 1997 года. Лаборатория.]

Каникулы прошли странно, но продуктивно: отдыхал, учился, бродил по замку и даже заглядывал к Хагриду на чай (и не только). Пару раз пересекались с Малфоем, но уже без бесед — просто кивали друг другу, как сообщники поневоле.

Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Тишину пустых коридоров, к которой я уже начал привыкать, разорвал шум сотен голосов. В этом году из-за усиленных мер безопасности все добирались по-разному: кто через сеть каминов, кто на «Ночном Рыцаре», кто по старинке, на Хогвартс-экспрессе.

Встретил Гермиону в холле — она вернулась одной из первых. Сияла (мы, наконец, можем не прятать взгляды, хотя на людях ведём себя сдержанно), и от одного её вида у меня стало теплее внутри. Она не сказала ничего насчёт нашего разговора в ванной старост, но её глаза и улыбка говорили, что шансы у меня точно выше нуля.

А Малфой... Малфой просто растворился в толпе слизеринцев, выглядя ещё более серым, чем обычно.

Но сейчас меня больше волнует Лаборатория. Почти все выходные, пока замок пустовал, я думал над своей проблемой и тренировался.

Заметил странность: оказывается, я могу попадать в свою Лабораторию, даже если Малфой уже зашёл в свой «Склад». Это словно в общежитии — у каждого своя комната. Рядом с его дверью появляется моя, с ручкой-шестерёнкой, и я могу попасть внутрь. Мы как будто существуем в параллельных измерениях одного помещения.

Правда, мой эксперимент с попыткой открыть «третью дверь» (ради интереса попросил у стены просто чулан со швабрами или бассейн) провалился. Стена осталась глухой. Видимо, эта «общага» работает только по спецпропускам. Мой амулет привязан намертво к Лаборатории — к Сердцу замка. Я не могу шастать по чужим версиям Комнаты, как обычный проситель, но и в мою никто, кроме меня (и, возможно, Дамблдора), войти не сможет. Это радует.

Приступил к проекту «Призма Души». Гриндевальд сказал, что нужен идеальный кристалл — алмаз или сапфир. В каталогах Косого переулка цены на такие камни размером с кулак — как бюджет небольшой страны. Явно не мой вариант.

Но я же когтевранец с минским образованием. Что такое алмаз? Это просто углерод. То же самое, что и графит в моем карандаше или уголь, которым топят камины. Разница только в кристаллической решётке. Атомы те же, порядок другой.

Всё же есть огромные плюсы в синхронизации моих двух половин: «тот я» учил науку там, «этот я» учит магию тут, а вместе получается совершенно новый взгляд на вещи.

Притащил в Лабораторию ведро отличного антрацита (выпросил у Хагрида, когда гулял). Буду пробовать трансфигурировать его на молекулярном уровне. Если смогу перестроить решётку с помощью магии... у меня будет идеальный накопитель за ноль копеек. Идея на миллион галлеонов.

— Ты пытаешься сварить суп из топора, — прокомментировал Эхо, наблюдая, как я черчу формулы углерода на доске.

— Это называется химия, — огрызнулся я. — Не мешай.

Потом началась тренировка.

Снова попытался блокировать его заклинание стандартным Протего.

Гриндевальд просто обошёл щит по дуге и сбил меня с ног.

— Скучно! — зевнул он. — Ты мыслишь плоско. «В меня летит луч — я ставлю стенку». Это спасёт тебя от школьного сглаза, но не от серьёзного противника.

— А как надо? — потёр ушибленное бедро. — Ты сам говорил: защищайся.

— Протего — это всего лишь уплотнённый воздух, — усмехнулся он. — А если в тебя полетит Убивающее проклятие? Твой щит лопнет, как мыльный пузырь.

Я кивнул. Грюм (точнее, тот псих, что был вместо него) на моем третьем курсе доходчиво объяснил: от Авады щитов нет.

— И что делать? Уворачиваться?

— Или использовать то, что Авада не может пробить насквозь. Материю. Камень. Металл. Воду.

Он взмахнул палочкой. В меня полетел сгусток огня.

— Не ставь щит! — рявкнул он. — Думай! Что вокруг тебя?

Огляделся. Каменный пол. Плиты.

Вместо того чтобы ставить Протего, я резко взмахнул палочкой, направляя волю на пол перед собой.

— Дуро! — (с намерением изменить форму).

Каменная плита вырвалась из пола и встала дыбом, приняв удар на себя. Огонь разбился о камень, не причинив мне вреда. Плита почернела, но выстояла.

Гриндевальд одобрительно хмыкнул.

— Вот это — защита. Луч заклинания может пройти сквозь магический барьер, но он взорвётся, ударившись о физический объект. Преврати воздух перед собой в стекло, подними стену воды или оживи статую, чтобы она приняла удар вместо тебя.

— Физика против магии, — пробормотал я. — Чем плотнее объект, тем сложнее его пробить.

— Именно. Магия — это не молнии из палочки. Это пластилин. Лепи из мира свою защиту. Не будь целью — будь архитектором поля боя.

Мы тренировались ещё час. Я учился превращать летящие в меня предметы в песок, поднимать стены воды (из ведра) и заставлять книги (которых тут навалом) работать, как рой щитов.

Это сложно. Мозг кипит. Но это работает. И это чертовски красиво. Но и выматывает сильно.

[Запись из дневника. Начало января 1997 года. О пользе внимательности.]

Сегодня наконец не выдержал и спросил Бэт, почему мы водим наших мелких в туалет и столовую строем, как заключённых на прогулке, в то время как гриффиндорцы и пуффендуйцы всё ещё бегают относительно свободно.

Бэт остановилась посреди коридора и посмотрела на меня поверх очков так, будто я спросил, в какой руке держать ложку.

— Алекс, ты вообще слушал на последнем собрании старост перед каникулами? Когда Макгонагалл говорила о новых протоколах безопасности?

Честно попытался вспомнить то собрание. Кажется, я тогда сидел в углу, рисовал в блокноте схему огранки алмаза и думал о том, как незаметно передать записку Гермионе. Фоновый шум голосов прошёл мимо сознания.

— Э-э... Частично, — уклончиво ответил я. — Был сосредоточен на стратегии защиты факультета.

Бэт закатила глаза.

— Так вот, «стратег». Макгонагалл сказала усилить контроль. Большинство старост поняли это как «проверять коридоры чаще». Но я считаю, что полумеры — для слабаков.

Она гордо выпрямилась.

— Я разработала систему «Когтевранский щит». Полное сопровождение младших курсов. Мы — факультет ума, Алекс. Будет глупо и иронично, если именно наши студенты попадут в беду из-за безалаберности. Поэтому у нас правила строже, чем у остальных.

— То есть это твоя инициатива? — уточнил я.

— Это наша обязанность, которую я систематизировала, — отрезала она. — И раз уж ты всё прослушал, вот тебе обновлённая инструкция. Выучи к вечеру.

Она сунула мне пергамент длиной с мою руку и ушла.

М-да. Как говорят у нас дома: «Инициатива дрючит инициатора». Только в моем случае инициатор — Бэт, а дрючат почему-то меня. В следующий раз на собрании придётся слушать, а не мечтать о Гермионе.

[Запись из дневника. Начало января 1997 года. Вечерний патруль.]

Это случилось на второй день после возвращения студентов.

Дежурство на пятом этаже. Бэт ушла проверять гостиную, оставив меня одного. Бродил в темноте, светя палочкой, думал и нервничал. Гермиона вернулась, улыбалась мне в Большом зале, но разговора наедине так и не случилось. Это подвешенное состояние сводило с ума. Чувствовал себя, как привидение Почти Безголовый Ник — голова уже, считай, отрублена, но всё ещё почему-то держится на плечах.

— Нокс, — тихий голос за спиной.

Огонёк на палочке послушно погас. Обернулся.

Из тени — Гермиона. Школьная форма, скрещенные на груди руки. Вид решительный, гриффиндорский. Но в глазах — настороженность.

— Нам надо закончить разговор, Алекс.

В горле пересохло. Вот он, момент истины. Сейчас скажет: «Давай останемся друзьями» или «Я не могу забыть про Минск». Почти физически почувствовал пощёчину.

Но прохладная ладонь перехватила запястье и потянула за собой. Четвёртая дверь слева от статуи Бориса Бестолкового. Рывок внутрь, и вход мгновенно запечатан заклинанием.

Ванная старост. Пользовался ею всего пару раз — тут не ванна, а настоящий бассейн с кранами в виде русалок.

Стояли и смотрели друг на друга в мерцающем свете витражей. Первым сдался я.

— Слушаю, — голос предательски дрогнул.

Подошла ближе, всматриваясь в лицо, словно искала отличия от того парня, что был летом.

— Думала все каникулы, — начала тихо. — Перерыла библиотеку. Читала про магические травмы души, про влияние тёмных артефактов, про расщепление сознания... То, что случилось летом... это страшно. Наука подтверждает: при таком разрыве связи личность может деформироваться.

Вздох. Это была её защита — логика. Ей нужно было найти научное объяснение, чтобы оправдать меня.

— Хочу верить, что тот парень в Минске — не ты. Не мой Алекс. Решила оставить ту историю в прошлом.

Словно бетонная плита с плеч свалилась. Лёгкие наполнились воздухом.

— Спасибо, — выдохнул. — Гермиона, я...

— Не спеши, — поднятая рука остановила поток слов. — Простила, но... страшно. Боюсь, что тот «другой» всё ещё где-то внутри. Нужно время. Понять, что ты — это ты. Что не исчезнешь снова и не станешь чужим.

— Я здесь, — осторожный шаг к ней. — Никуда не денусь.

— Есть условия, — твёрдый взгляд. — Во-первых, больше никакой лжи. Проблемы — говоришь мне. Вляпался — говоришь мне.

— Договорились.

— И во-вторых... Рон. Он сейчас с Лавандой. Если объявим о нас, это будет выглядеть как месть. Или дешёвая попытка заставить его ревновать. Не хочу драм. И... — на секунду отвела взгляд, — пока не готова пускать всех в нашу жизнь. Нужно убедиться, что мы — это всерьёз.

Всё понятно. Ей нужен «карантин». Безопасная зона, где можно проверить свои чувства и меня.

— Тайный роман? — усмехнулся я. — Встречи в тёмных углах, записки в книгах, взгляды, которые никто не замечает?

Слабая улыбка.

— Пока что — да. Ты не против?

Шаг вплотную.

— Я — когтевранец, Гермиона. Люблю загадки. А быть твоей тайной — лучшая загадка в мире.

Лицо в ладонях. Поцелуй — нежный, осторожный, без напора. Словно спрашивал разрешения вернуться.

Ответ последовал незамедлительно. Сначала неуверенно, а потом она крепче прижалась ко мне, будто убеждаясь, что я реальный и тёплый.

Отстранившись, поправила мне сбившийся галстук — привычный жест, успокоивший нас обоих.

— А теперь иди патрулируй, староста. И если поймаешь первокурсников — не снимай баллы с Гриффиндора.

— Это коррупция, мисс Грейнджер.

— Это любовь, мистер К... ну, или испытательный срок.

Выскользнула за дверь. Остался в коридоре, прислонившись к стене и глупо улыбаясь портрету спящей русалки на витраже. И, кажется, та улыбалась в ответ.

Прощён. Почти. И больше не один со своей тайной.

[Запись из дневника. Январь 1997 года. Гостиная Когтеврана / Кабинет Флитвика.]

На доске объявлений в гостиной появился новый пергамент. Вокруг него сразу собралась толпа шестикурсников и даже некоторые семикурсники, которые провалили экзамен в прошлом году.

Шёл к доске, расталкивая всех локтями и вопя: «Староста! Пропустите старосту, это служебная необходимость!».

Удалось просунуть голову между двумя плечистыми парнями. Там висело красочное, написанное большими буквами объявление:

КУРСЫ ТРАНСГРЕССИИ

Длительность: 12 недель.

Стоимость: 12 галлеонов.

Требования: Ученики, которым уже исполнилось 17 лет или исполнится до 31 августа.

Перечитал последнюю строчку дважды. Потом трижды.

31 августа.

У меня день рождения — 17 сентября.

Опоздал родиться. Ровно на 17 грёбаных дней.

Да что же это творится! Дома меня в школу не взяли сразу, пришлось год ещё в садике досиживать, потому что «возраст не подошёл» (не хватило месяца до 6 лет). А тут лишают шанса научиться исчезать. Помню, как мы перемещались с Дамблдором летом: хлопок — и мы на месте. Я тоже так хочу.

Меня накрыло волной праведного гнева. Это что за дискриминация по календарному признаку? Я — староста. Чиню сложнейшие артефакты. Я, чёрт возьми, умею превращаться в кота и трансфигурировать уголь в алмаз (почти). А мне нельзя учиться трансгрессии только потому, что моя мама родила меня на две недели позже установленного Министерством срока?

Ладно, про большую часть моих заслуг они не знают (а если бы узнали — светила бы мне уютная камера в Азкабане), но всё же! Обидно.

Ждать не стал. Ноги в руки — и к декану.

Профессор Флитвик сидел в своём кабинете, расставляя книги левитацией. Влетел без церемоний (ну, почти — постучал, уже открывая дверь).

— Профессор! Это возмутительно!

Флитвик подпрыгнул на стопке книг и поправил съехавшие очки.

— О, Алекс. Что случилось? Опять Пивз забаррикадировал туалет?

— Хуже. Бюрократия, сэр. Курсы трансгрессии.

Чуть отдышался и ткнул пальцем в копию объявления, которую в ярости сорвал со стены (надеюсь, Бэт не видела).

— Смотрите. «До 31 августа». А у меня день рождения 17 сентября. Семнадцать дней, профессор! Это же смешно. Я готов заплатить двойную цену. Я сдам все нормативы экстерном!

Флитвик вздохнул и сочувственно улыбнулся.

— Мой дорогой мальчик, я знаю, что вы очень... способный. И не сомневаюсь, что у вас бы получилось. Но правила устанавливает не школа, а Отдел магического транспорта.

— Но это же формальность! — начал заводиться, включив режим «минский переговорщик». — Мы же маги, а не бухгалтеры. Неужели нельзя... ну, округлить? Записать задним числом? Я никому не скажу.

— Лицензию выдаёт Министерство, Алекс, — мягко, но твёрдо осадил меня Флитвик. — Инструктор, мистер Двукрест, очень педантичен. Он проверяет документы. Если он узнает, что вам шестнадцать, он не просто выгонит вас с курсов, он оштрафует школу.

В бессилии плюхнулся на стул.

— То есть Гермиона, которая старше меня, пойдёт. Уизли, который путает право и лево, пойдёт. Другие шестикурсники пойдут. А я буду ходить пешком ещё целый год из-за каких-то двух недель?

— Увы, — развёл руками декан, проигнорировав мой тон. — Закон суров, но это закон. Dura lex, sed lex. Потерпите, Алекс. Куда вам спешить? У вас впереди СОВ. Сосредоточьтесь на них. Трансгрессия от вас никуда не убежит.

Вышел из кабинета, кипя от злости.

«Никуда не убежит». Ага, конечно.

У нас дома говорили: «Без бумажки ты букашка». Видимо, в волшебном мире то же самое. 17 дней.

Ладно. Не хотят учить официально — буду смотреть, как учат других. Проберусь в Большой зал во время занятий, мантия-невидимка (пусть и самодельная) мне в помощь. Теорию я и так вызубрю. А практика... ну, у меня есть Лаборатория. Может, Гриндевальд подскажет пару советов от старого (точнее, ещё молодого) тёмного мага, как обойтись без лицензии, не оставить ногу в стене и не потерять брови при расщеплении.

[Запись из дневника. Середина января 1997 года. Спальня Когтеврана.]

Январь в Хогвартсе — это проверка на прочность. Праздники кончились, за окнами воет ветер, а учителя словно сговорились довести нас до нервного срыва перед СОВ.

В нашей спальне теперь штаб подполья.

Близнецы Уизли прислали новую партию товара — «Грёзы наяву». Это такие заклинания в красивой коробке. Съедаешь — и на полчаса выпадаешь из реальности в идеальный сон, где ты герой, красавчик или капитан сборной по квиддичу. С учётом общей депрессивной атмосферы (газеты каждый день пишут про исчезновения и убийства), товар улетает, как горячие пирожки.

Но в этой бочке мёда есть одна большая ложка дёгтя в стильной оправе.

Бэт Вэнс.

Она, кажется, поставила себе цель искоренить любую «неуставную деятельность» на факультете.

Вчера она ворвалась к нам в спальню без стука. Как староста женской половины она, конечно, имеет право проверки, но совести у неё нет — а вдруг у нас тут вечеринка нудистов? Или мы просто переодеваемся?

Бэт встала в дверях, подозрительно втягивая носом воздух.

— Почему здесь пахнет жжёным сахаром и... дешёвыми духами? — спросила она ледяным тоном.

Мы с парнями сидели на кроватях с самыми невинными лицами (насколько это возможно). Осси успел накрыть коробку с товаром одеялом и сел сверху, приняв позу лотоса.

— Это Финн экспериментирует с дезодорантом, — соврал я, не моргнув глазом. — Пытается изобрести запах «Уверенность в себе». Но пока получается только «Отчаяние и Ваниль».

Финн активно закивал, изображая научный энтузиазм.

Бэт прищурилась, сверля меня взглядом поверх очков. Она знала, что я вру. Я знал, что она знает. Но доказательств у неё не было.

— Если я найду здесь запрещёнку от Уизли, Алекс... — она сделала шаг вперёд. — Я не посмотрю, что мы напарники. Я сдам вас Флитвику. И твой значок полетит на стол директора быстрее, чем ты скажешь: «Квиддич».

Она ушла, хлопнув дверью.

Мы выдохнули.

— Кольцо сжимается, — констатировал Осси, слезая с коробки. — Она нас пасет.

— Придётся менять схему сбыта, — кивнул я. — И, Финн, ради Мерлина, открой окно. Здесь и правда пахнет, как в гримёрке у певицы кабаре.

[Запись из дневника. Конец января 1997 года. Один день из жизни.]

**07:00. Подъём.**

В прошлые годы я просыпался и делал зарядку или шёл бегать, мысленно говоря: «Здравствуй, солнышко!» (хотя тут его, как и у нас дома, почти не видно). Но в этом году я завален уроками, делами старост, тренировками и исследованиями. Теперь моё утро начинается не с радости, а с мысли: «Зачем я вообще во всё это ввязался?».

Вставать темно и холодно. Осси ещё храпит, Финн бормочет во сне формулы. Ричи спит так неподвижно, словно умер — первое время я постоянно его проверял, тыкал палочкой, но за годы привык. Я натягиваю мантию, цепляю значок старосты (будь он неладен) и иду в гостиную.

Моё хмурое утро становится ещё хмурее, когда я вижу сияющую Бэт Вэнс. Она уже там. Стоит у выхода, как часовой у Мавзолея. Идеальная осанка, идеальная форма, идеальный список в руках.

— Ты опоздал на две минуты, Алекс, — говорит она, не глядя на часы.

— Магнитные бури, сбой хронометров, — буркнул я.

— У тебя совесть сбилась, — парирует она. — Проверь первокурсников, у Патила опять шнурки не завязаны. Мы не можем позорить факультет неопрятным видом.

Я вздыхаю и иду работать нянькой. Бэт смотрит мне в спину. Я чувствую этот взгляд — тяжёлый, контролирующий. Раньше я думал, что она просто помешана на власти. А теперь в этом уверен: старшие старосты Когтеврана просто скинули на нас всю грязную работу, вот Элизабет и радуется «ответственности». Тьфу.

**10:00 — 14:00. Учебный марафон.**

Год СОВ — это ад. Учителя сошли с ума, если думают, что мы успеваем всё это учить нормально.

На Травологии мы пересаживали Цапней (кусачие пни). Один тяпнул меня за палец, пришлось мотать магической изолентой.

На Заклинаниях Флитвик заставил отрабатывать Веселящие чары. Половина класса хохотала как умалишённые, вторая половина рыдала от смеха. Я сидел с каменным лицом. Финн пытался наслать на меня эти чары, но мне что-то было не смешно.

— Больше эмоций, Алекс! — пищал профессор. — Магия — это чувство!

Куда уж больше. Я и так на пределе.

**14:15. Перемена. Коридор третьего этажа.**

Мой личный глоток кислорода.

Знал, что у Гриффиндора сейчас окно перед зельями, и ждал в нише за статуей Одноглазой Ведьмы.

Гермиона появилась минута в минуту. Она оглянулась (привычка конспиратора) и нырнула ко мне.

— Привет, — шепнула она.

Мы просто стояли, прижавшись друг к другу в темноте ниши. Никаких слов, только тепло. Я уткнулся носом в её макушку. Она пахнет книжной пылью и морозной свежестью.

— Ты как? — спросил я. — Выглядишь уставшей.

— Макгонагалл задала три свитка про самотрансфигурацию, — пожаловалась Гермиона, но её руки крепко сжимали мою мантию. — А Рон... Бон-Бон опять ведёт себя как идиот. Носит эту ужасную цепочку с буквами "Мой любимый", которую Лаванда подарила на Рождество. Это позор.

Я хмыкнул.

— Держись. У меня для тебя есть шоколад. С орехами.

Сунул ей плитку в карман.

— Спасибо, — она быстро поцеловала меня в щёку. — Мне пора. Если Снегг увидит, что я опоздала, он снимет баллы просто за то, что я существую.

Моя девушка убежала. А я остался стоять, улыбаясь как дурак. Ради таких минут можно терпеть и СОВ, и Филча.

**18:00. Библиотека.**

Кажется, я буду первым магом, который погибнет под завалом книг. Мне нужно написать эссе по Астрономии (движение лун Юпитера) и рассчитать формулу для моего алмаза (Гриндевальд сказал, что прошлая попытка была "жалкой").

Рядом сидят Осси и Ричи. Мы не разговариваем, мы страдаем.

Мимо проходит Бэт Вэнс. Она останавливается у нашего стола, смотрит на мой пергамент.

— Ты неправильно рассчитал траекторию, — говорит она сухо. — Каллисто движется быстрее.

Девушка берёт моё перо и исправляет ошибку. Её рука касается моего плеча.

— Спасибо, Бэт, — говорю я искренне. — Что бы я без тебя делал.

Она дёргает плечом и быстро уходит. Уши у неё почему-то красные. Странная она. Ладно, своих дел хватает.

**21:00. Вечерний патруль.**

Обожаю пятый этаж в такое время: темно, пусто, и только ветер гоняет пыль по коридору.

Вдруг увидел знакомый силуэт. Гермиона возвращалась из туалета Плаксы Миртл (видимо, пряталась там, чтобы поучить уроки в тишине).

Я не удержался. Подошёл, притянул её к себе. Мы стояли в тени колонны. Обнимал её за талию, она положила голову мне на грудь.

— Устала?

— Угу.

И тут...

— Люмос!

Яркий свет ударил по глазам. Мы отпрянули друг от друга. Гермиона, умница, среагировала мгновенно — накинула капюшон, отвернулась и шмыгнула за поворот, пока глаза привыкали к свету.

Передо мной стояла Бэт Вэнс. С палочкой наперевес. Опасная и злая.

Её лицо было белым, губы сжаты в тонкую линию. Она видела. Бэт видела, что я обнимал девушку. Но не успела разглядеть, кого именно.

— Алекс... — её голос дрожал. — Что ты делаешь?

— Патрулирую, — ответил я, стараясь выглядеть невозмутимым, хотя сердце колотилось. — А ты?

— Ты... ты обнимался с ней! На посту! Это нарушение устава! — её голос сорвался на крик.

Я нахмурился. Бэт всегда была строгой, но сейчас... сейчас это звучало как что-то личное.

— Бэт, успокойся. Выдохни. Ничего страшного не случилось. Просто... знакомая.

— Знакомая?! — она шагнула ко мне. В её глазах за стёклами очков стояли слёзы. Настоящие, злые слёзы. — Ты... ты вечно где-то пропадаешь! Ты ведёшь себя как... как... А я тебя прикрываю! Я исправляю твои графики! Я лгу Флитвику, что ты в библиотеке! А ты тут... с какой-то...

ШМЯК!

Её ладонь вмазала мне по щеке. Больно. И главное — за что?

А через десять секунд меня словно обухом по голове ударили. Алекс — ты идиот.

Стоял и смотрел на неё. На эту идеальную, правильную Бэт, которая всегда меня пилила, отчитывала за галстук и гоняла за опоздания.

Она не просто играет в «начальницу». Она... ревнует?

Моя тёмная половина внутри присвистнула: «Ну ты даёшь, Алекс. Ты что, слепой? Девчонка с тебя глаз не сводит с сентября, а ты думал, она просто любит порядок?».

— Бэт... — начал я растерянно, потирая щёку.

— Заткнись! — крикнула она. — Просто заткнись, К...! Иди к своей... знакомой!

Она развернулась и побежала прочь, цокая каблуками. Я услышал всхлип.

Остался стоять в пустом коридоре.

Вот это поворот. Даже не поворот, а крутое пике.

Думал, у меня проблемы с самим собой, Замком, Малфоем и бизнесом. Оказывается, у меня проблема прямо под носом, в собственной гостиной. Пушной зверёк подкрался незаметно.

Я нравлюсь Бэт Вэнс. Той самой Бэт, которую я считал роботом в юбке.

И что мне теперь с этим делать? Сказать ей правду? Я и так уже одной девушке сказал правду, до сих пор шрамы от птичек ноют.

Тёмная часть весело завопила: «Встречайся с двумя!».

Уже на автомате гаркнул мысленно, чтобы он заткнулся. Не до его подколов.

Я потёр лицо руками.

— Женщины, — прошептал я в темноту. — Сложнее, чем трансфигурация алмаза.

Вернулся в спальню, упал на кровать прямо в одежде.

На тумбочке лежала стопка учебников высотой с башню Астрономии. Завтра контрольная у Снегга.

Закрыл глаза.

Я просто хочу пережить этот год. Да что там год — неделю бы ещё продержаться.

[Запись из дневника. Конец января 1997 года. Лаборатория / Библиотека.]

Если быть честным с самим собой — это полный провал с большой буквы «П». Реальность ткнула меня лицом в кучу угольной пыли.

Проект «Призма Души» встал намертво. А ведь получить алмаз — это не самая трудная часть плана (как я наивно думал).

Ещё раз сверил данные. Знаю формулу углерода. Знаю, как атомы должны выстроиться в кристаллическую решётку. Применяю чудовищное магическое давление, температуру, от которой плавится тигель... И подключаю все свои мозги.

И что на выходе? Стыд, кашель и сажа на лице.

В лучшем случае — мутный, потрескавшийся камень, который рассыпается от щелчка. В худшем — взрыв чёрной пыли, после которого я полчаса отмываюсь заклинанием Тергео.

Гриндевальд (Эхо) сидел на краю верстака, болтая ногой, и откровенно скучал.

— Ты упрям, как горный тролль, — заметил он, когда очередная попытка закончилась пшиком. — Ты пытаешься запихнуть слона в спичечный коробок, используя молоток.

— Я использую физику! — рявкнул я, вытирая сажу со лба. — Давление и температура. Это научно доказанный метод!

— Это метод маглов, — фыркнул он презрительно. — Ты пытаешься заставить материю измениться силой. А магия — это искусство убеждения и веры. Ты должен не сжимать уголь, а заставить его поверить, что он уже стал алмазом. Измени суть, а не форму.

«Поверить». Легко сказать призраку. А как заставить кусок антрацита поверить во что-то? С другой стороны, я же вот разговариваю с живой дымкой и верю в неё.

Мне нужен был совет. Но не от Эхо тёмного мага прошлого столетия, а от кого-то, кто понимает теорию современной трансфигурации лучше, чем я.

Выбор был очевиден.

Нашёл Гермиону в библиотеке. Она писала эссе по Древним Рунам (свиток длиной уже метра в полтора). Убедившись, что нас никто не видит (мадам Пинс была в другом проходе), подошёл сзади, обнял её и поцеловал в шею. На миг даже забылось, зачем пришёл. Гермиона вздрогнула, но по покрасневшей мочке уха было видно, что ей понравилось.

Сел напротив, положив перед ней тот самый мутный, неудачный кристалл.

— Привет, — шепнул я. — Нужна помощь «самой умной ведьмы столетия». Чисто теоретически.

Она отложила перо, поправила волосы (этот жест мне уже родной) и взяла камень.

— Это... попытка трансфигурации? — она нахмурилась, разглядывая мутную структуру на свет. — Углерод?

— Ага. Пытаюсь превратить уголь в алмаз. Для... моего проекта, — сделал загадочное лицо и глазами указал наверх, намекая на восьмой этаж.

Гермиона понимающе кивнула. Хоть мы и не говорили больше о моей тайне, она ничего не забыла.

— Знаю структуру, знаю физику процесса, — продолжил я жаловаться. — Давление, температура. Делаю всё идеально. Но он мутный. И хрупкий. Чего я не учитываю?

Гермиона повертела камень, потом посмотрела на меня с той самой фирменной улыбкой профессора Макгонагалл. Обычно от такой улыбки у учеников сводит скулы (потому что это значит, что ты идиот), а у меня теплеет на душе, так как Гермиона в такие моменты становится чертовски соблазнительной.

— Ты пытаешься сделать это как магл, Алекс. Через физическое воздействие.

— А как надо?

— В Трансфигурации есть Закон Гэмпа, но есть и теория «Эссенции», — начала она лекцию шёпотом. — Уголь и алмаз химически одинаковы, да. Но магически они противоположны. Уголь — это «топливо», «грязь», «тепло». Алмаз — это «вечность», «чистота», «твёрдость».

Она положила камень на стол.

— Ты давишь на него, пытаясь сжать. А ты должен изменить его смысл. Ты должен забрать у него свойство «сгорать» и дать свойство «сиять». Ты должен представить не решётку атомов, а саму идею Совершенства.

Замер.

Идея Совершенства.

— То есть... — медленно произнёс я. — Мне нужно не сжимать его, а... очищать?

— Именно! — она просияла. — Трансфигурация драгоценных камней — это всегда работа с концепцией чистоты. Забудь про давление. Думай про свет.

Смотрел на неё и понимал: вот чего мне не хватало. Моя «минская» часть с её учебниками физики за 8-й класс тянула меня назад. Я хотел применить научный подход, а надо было — магический.

— Гермиона, — накрыл её руку своей. — Ты гений. Серьёзно. Если у меня получится, первый идеальный камень — твой.

Она покраснела.

— Ну... это запрещено, создавать драгоценности для обогащения, они исчезают через время... Лепреконское золото, помнишь?

— А это будет не для обогащения. А для красоты. Для тебя. И он не исчезнет. Я обещаю.

Сгрёб свой неудачный образец, быстро чмокнул её в губы (рискуя получить книгой от мадам Пинс) и побежал к выходу.

— Спасибо!

Она смотрела мне вслед, улыбаясь.

Теперь знаю, что делать. Думать про свет. Про чистоту.

Ну, держись, уголёк. Теперь мы поговорим по-другому.

[Запись из дневника. 1 февраля 1997 года. Коридор перед Большим Залом.]

День «Т». День Великой Трансгрессии.

Ещё на первом курсе, когда узнал об этом способе перемещения, я грезил им. Это же как в моей любимой в детстве книге: стукнула Элли серебряными башмачками — и ты дома в Канзасе. Только тут всё сам, без летучих обезьян и Гудвина.

К тому же мысль о том, что Гермиона (хоть она и старше меня на год) будет уметь телепортироваться, а я — нет, немного задевала мужское самолюбие. Я же всё-таки парень, должен быть в чём-то круче или хотя бы на уровне.

С самого утра шестикурсники ходили бледные, как привидения. Завтрак прошёл в гробовой тишине — все боялись, что их вырвет от нервов.

А я был зол, но надежду не терял. Решил пойти ва-банк. Если Флитвик отказал, это не значит, что откажут остальные. У нас говорят: «Если нельзя, но очень хочется, то можно». А мне очень-очень хочется.

Устроил марафон по учительской.

**Попытка № 1. Профессор Стебль.** Она самая добрая душа среди деканов.

Подловил её у теплиц.

— Ох, Алекс, милый, — она сочувственно вздохнула и вручила мне кекс с изюмом. — Я бы с радостью, но списки утверждает Министерство. Мистер Двукрест очень строг к правилам.

Отказ (всё же не могу обижаться — кекс был вкусный).

**Попытка № 2. Снегг.** Это было самоубийство, но я был в отчаянии.

— Сэр, я считаю, что мои навыки концентрации достаточны для...

— Ваши навыки, К..., — перебил он, не отрываясь от проверки эссе, — достаточны только для того, чтобы испытывать моё терпение. Если вы расщепитесь и оставите половину себя в моём кабинете, я не стану вас склеивать. Я использую вас как наглядное пособие по глупости, а остальные будут отрабатывать на вас заклинания. Вон.

Отказ (ожидаемо, но обидно).

**Попытка № 3. Профессор Макгонагалл.** Заместитель директора. Она суровая, но ценит смелость и ум. И я был у неё на хорошем счету.

Постучал в её кабинет.

— Профессор, я прошу сделать исключение. Как староста и один из лучших учеников курса...

Макгонагалл посмотрела на меня поверх квадратных очков. Взгляд был как у сфинкса.

— Расщеплению всё равно, староста вы или тролль, мистер К... Магический закон о совершеннолетии написан кровью... и оторванными конечностями.

— Но 17 дней! — взмолился я. — Это же погрешность!

— Это закон, — отрезала она. — Я не могу разрешить вам рисковать жизнью ради экономии времени. И не советую пытаться обойти правила.

Отказ (как будто с Гермионой поговорил — в плохом смысле).

**Попытка № 4. Дамблдор.**

Даже подкараулил его у горгульи. Последняя надежда.

— Профессор, вы моя последняя надежда! Всего 17 дней разницы!

Директор посмотрел на меня с той самой мягкой, раздражающей мудростью.

— Правила существуют не только для ограничений, Алекс, но и для воспитания терпения. Год пролетит быстро. Лимонную дольку?

Отказ (зато долька вкусная).

Ладно. Не пускают в дверь — полезем в окно. Где наша не пропадала.

Перед началом занятия, когда Филч выгнал всех младшекурсников и тех, кому не стукнет семнадцать до 31 августа, я накинул свою самодельную «скатерть-невидимку» (ту самую, сшитую из лоскутов Уизли) и пристроился в хвост группы пуффендуйцев.

Чувствовал себя ниндзя. Сколько раз я видел в кино, как они крадутся! Проскользнул в двери.

Большой Зал изменился. Столы исчезли. В центре стоял маленький, похожий на вялую креветку волшебник — Уилки Двукрест.

— Доброе утро! — проскрипел он. — Нацеленность. Настойчивость. Невозмутимость!

Уже начал пробираться к стеночке, чтобы наблюдать из партера, как вдруг путь преградила высокая фигура в изумрудной мантии.

Снова Макгонагалл.

Попытался обойти — я же чёртов невидимка! Но она снова заступила передо мной и смотрела не мне в лицо (которого не видно), а куда-то вниз.

— Мистер К..., — произнесла она ледяным тоном, перекрывающим шум толпы, — у вашей мантии-невидимки торчит край джинсов. И я узнаю эти магловские кроссовки из тысячи. Я ведь предупреждала вас час назад.

Замер. Чёрт. «Ниндзя-стелс» подвёл. Куда уж киношным ниндзя до профессора Макгонагалл.

Медленно стянул капюшон.

— Профессор, я просто хотел послушать теорию. Я не буду практиковаться, честно. Я буду стоять в углу, как фонарь, и не отсвечивать.

— Вы не мебель, Алекс, вы староста Когтеврана, — она строго поджала губы. — И вы подаёте дурной пример. Министерство не берёт на себя ответственность за несовершеннолетних. Покиньте зал. Немедленно. И минус 10 очков Когтеврану. И я расскажу о вашей выходке профессору Флитвику.

Она развернула меня за плечи и буквально вытолкала за двери, захлопнув их перед моим носом.

Слышал, как за дверью Двукрест начал объяснять про «Нацеленность».

Пнул стену.

— Бюрократы, — прошипел я. — Бездушные сухари.

Обидно до жути. Это ведь так здорово — трансгрессировать.

Но ничего. Я запомнил то, что он сказал. Три «Н».

Пойду в Лабораторию. У меня там есть уголь, который хочет стать алмазом. И Гриндевальд, которому плевать на лицензии Министерства. Если я не могу научиться исчезать, я научусь создавать вещи, которые вечны.

[Запись из дневника. 1 февраля 1997 года. Лаборатория.]

Злость — отличное топливо. Макгонагалл выгнала меня из Большого зала, где Двукрест бубнил про свои «Три Н», а я решил доказать (прежде всего себе), что способен на магию высшего порядка. Даже потряс кулаком в воздух — не кому-то конкретному, а всей этой дурацкой ситуации.

На столе лежал последний, самый крупный и качественный кусок антрацита. Остальные уже извёл на неудачные попытки, превратив в серую пыль или стеклянные крошки.

— Это твой финал, — сказал я углю. — Либо ты станешь алмазом, либо я пойду топиться в Чёрном озере.

(Ну, это вряд ли, но кусок угля этого не знает, так что пусть боится).

Гриндевальд (Эхо) стоял, прислонившись к стене, и наблюдал с ленивым интересом.

— Помни, чему тебя учила твоя подруга, — неожиданно бросил он. — Не терзай материю. Убеждай её.

Поднял палочку. Вдох-выдох.

Закрыл глаза. Перед мысленным взором всё равно возникали чёткие картинки кристаллической решётки — тетраэдр, самая прочная структура. Но теперь я наложил на эту сухую схему слова Гермионы.

«Забудь про давление. Думай про свет. Забери у него свойство сгорать».

— Crystallus Aeternum.

Вибрация пошла по руке, отдавая в плечо. Уголь задрожал. Он начал нагреваться, но я не давил на него силой, как раньше. Вытягивал из него тьму. Отрицал его суть топлива.

«Ты не тьма. Ты — свет. Ты — вечность».

Чернота стала отступать не рывками, а плавно, словно смываемая водой. В центре сгустка загорелось сияние. Оно росло, вытесняя муть.

Увидел грань. Идеально ровную, преломляющую свет грань. В этот раз камень не был мутным. Он был чистым, как слеза.

Это был Он. Алмаз. Настоящий, размером с грецкий орех. Моя наука и магия сработали в унисон.

Меня накрыло волной дикого восторга.

«Да! — взревело что-то внутри. — Получилось! Гермиона была права! Я сделал это! Сейчас я покажу этому призраку, кто тут батя...»

Концентрация дрогнула всего на долю секунды. Я уже мысленно бежал к Гермионе, чтобы вручить ей этот алмаз, уже праздновал победу. Забыв, что заклинание ещё не завершено, что структуру нужно зафиксировать.

Магический каркас, державшийся на воле и вере, дал трещину.

— Стой! Держи! — рявкнул Гриндевальд, но было поздно.

Раздался хлопок — глухой, тяжёлый, будто лопнул огромный пузырь.

БАХ!

Меня отшвырнуло ударной волной. Врезался спиной в стеллаж, на голову посыпались свитки, а в ушах зазвенело так, будто внутри черепа раскачивался колокол. Мельком померещились даже те самые оранжевые птички Гермионы.

В комнате повисло облако чёрной, жирной сажи.

Закашлялся, отмахиваясь руками.

Подошёл к столу.

Там, где секунду назад рождалось чудо, лежала горстка чёрного пепла. Даже не угля, а просто пыли. Идеальной, бесполезной пыли.

— Ты рано открыл шампанское, герой, — голос Эха был полон саркастического яда. — Триумф — это враг внимательности. Ты нашёл суть, но потерял контроль. В бою это стоило бы тебе жизни. Здесь — всего лишь времени, ресурса да шишки на лбу.

Взмахнул палочкой, глядя в зеркало: волосы дыбом, лицо в копоти, руки чёрные. Красавчик. Трубочист восьмидесятого уровня.

Обидно было до слёз. Я ведь почти держал его. Он был идеальным.

И самое паршивое — это был последний кусок антрацита. Запасы кончились. Теперь придётся снова идти к Хагриду и клянчить уголь или, что ещё хуже, пытаться стащить его из запасов Филча в подвале. А Филч сейчас стережёт каждый гвоздь.

— Ещё раз, — упрямо сказал я пустоте, вытирая грязное лицо рукавом. — Я найду уголь. И я сделаю это. В этот раз я не отпущу его, пока он не остынет. Пока не станет алмазом навеки.

Гриндевальд лишь усмехнулся и растворился в воздухе. Ему спешить некуда, он вечен. У меня время, казалось, ещё было, но в глубине души скреблось липкое чувство — будто песочные часы уже перевернули, а я об этом не знаю.

[Запись из дневника. Середина февраля 1997 года. Охота за чёрным золотом.]

Столкнулся с проблемой, знакомой моим предкам: стране (то есть мне) нужен уголь. Даже представил себя на плакате советских времён: молодой, красивый, чумазый и надпись: «А ты даёшь стране угля?».

В моём случае: без угля нет алмаза. Без алмаза нет Призмы. Цепочка простая, но звено «уголь» оказалось самым слабым.

Зима в этом году лютая, камины топят круглосуточно. Филч сидит на главном угольном складе как дракон Смауг на золоте, пересчитывая каждый кусок антрацита. Конечно, я мог бы совершить поход как хоббит Бильбо, но где взять надёжных гномов? К Хагриду идти не вариант — он и так косится, когда прошу «ещё ведёрко для эксперимента». Того и гляди, начнёт задавать неудобные вопросы.

Так что пока единственный доступный вариант — исследование старых кабинетов в стиле Индианы Джонса.

Развернул Карту. Посмотрел, какие кабинеты используются сейчас, а какие заброшены. Нашёл три перспективных варианта, отдалённых от основных путей студентов.

Дождался отбоя. Когда даже самые упорные зубрилы пошли спать, понял — пора. Вышел на охоту.

**Цель № 1. Заброшенная учительская на третьем этаже.**

Удивительно, но дверь поддалась легко. Внутри пахло пылью и гарью. Камин был огромный, и в углу действительно чернела куча угля. Мысленно потирая руки, я уже радовался, что так сразу повезло.

Потянулся к ней, но тут куча зашевелилась. Сердце чуть не выпрыгнуло, отскочил и выхватил палочку.

Из-под угольков высунулась плоская, горящая алым светом голова. Огненная саламандра. И не одна — целое гнездо. Они спали в остаточном тепле, грея бока об антрацит.

Замер. Ой. Если потревожить саламандру, она плюнет огнём так, что мало не покажется. А устраивать пожар и объяснять, зачем я полез в гнездо магических ящериц, не хотелось.

Медленно попятился назад. Тихо прикрыл дверь. Мимо. Вычёркиваем.

**Цель № 2. Кладовка на пятом.**

Ещё днём, когда осматривал свои цели, узнал, что в кладовке точно был уголь — видел ящики.

Но стоило подойти к повороту, как услышал грохот и визгливое пение.

Пивз. Полтергейст жонглировал старыми рыцарскими шлемами, пытаясь попасть ими в портрет испуганной пастушки, и напевал:

«Тра‑ля‑ля, шлемы ввысь —

Пивз опять всех веселит!

Бряк‑бряк‑бряк — ну и славно,

Портреты визжат, а мне забавно!»

Вдруг он замер и прислушался, оборвав песню.

— Кто тут крадётся? — заорал он, заметив тень. — Ученик? Нарушитель? ВАС ПОЙМАЮТ!

Пришлось ретироваться бегством, пока он не разбудил весь этаж заодно с Филчем. Пивз начал швырять шлемы мне вслед. Пришлось ловить их на лету (и аккуратно класть на пол), чтобы не было грохота.

Мимо. Ещё один вычёркиваем.

**Цель № 3. Старый склад Алхимии. Восточная башня.**

Уже поздно, но остался один вариант, и это последний шанс на сегодня.

Добрался до нужного коридора. Дверь нашлась — массивная, дубовая, обитая железом. Но вот незадача: она была завалена изнутри. Или заклинило от старости, или кто-то очень не хотел, чтобы туда входили. Заклинания не брали — дерево впитало столько магии за века, что Алохомора отскакивала, как горох. Не взрывать же её.

Посветил палочкой.

Высоко, под самым потолком, виднелась вентиляционная отдушина. Решётка давно сгнила и отвалилась. Узкая, грязная щель. Человек не пролезет.

Зато пролезет кое-кто другой.

Огляделся. Никого.

Перекид.

Мир стал серым и резким. Тело налилось тяжестью и силой.

Я — манул.

Оценил высоту. Метра три. Сначала на выступ колонны. Прыжок. Когти скрежетнули по камню, но удержали. Подтянулся. Теперь на факельный держатель (надеюсь, не отломится). Прыжок.

Балансирую на узкой железке. До вентиляции ещё метр.

Собрался в пружину. Рывок. Хо-хо, а я, оказывается, мастер прыжков.

Влетел в отверстие, ободрав бок о камень. Моя прекрасная шёрстка! Чихнул от вековой пыли.

Внутри было темно, но кошачьи глаза видели отлично.

Спрыгнул вниз, на кучу каких-то мешков.

Перекинулся обратно в человека. Зажёг Люмос.

Бинго.

В углу стоял здоровенный ящик, доверху набитый антрацитом. Старым, каменным, идеальным для трансфигурации.

— Попался, — прошептал я.

Набил сумку углём под завязку (заклинание облегчения веса — великая вещь). Теперь надо выбираться.

Подошёл к двери изнутри. Отодвинул ржавый засов, пнул дверь ногой. Она со скрипом, неохотно, но поддалась. Звук был такой, что казалось, сейчас весь замок проснётся. Замер... Вроде тишина.

Возвращался в спальню грязный, как шахтёр, с царапиной на боку и полным мешком «чёрного золота». Но довольный.

Уголь есть. Теперь дело за малым — превратить его в вечность. И не взорвать себя и полэтажа.

[Запись из дневника. Середина февраля 1997 года. Хроники Холодной войны.]

Февраль в Когтевране начался с заморозков. И я сейчас не про погоду за окном, а про атмосферу в нашей гостиной. Если бы по нашим отношениям с Бэт можно было сотворить погодное заклинание, то наша гостиная покрылась бы льдом и снегом.

Бэт Вэнс объявила мне войну. Но не горячую, с криками и проклятиями, а холодную, дипломатическую.

Она перестала меня пилить. Перестала поправлять мне галстук. Перестала напоминать о дежурствах.

Теперь, если я опаздываю (а это случается постоянно), она просто молча уводит первокурсников, оставляя меня объясняться с Флитвиком. Если я делаю ошибку в отчёте, она не исправляет её, а отправляет как есть. Меня уже отчитывала староста школы, а потом добавил и профессор Флитвик.

— Доброе утро, Алекс, — говорит она с идеальной вежливостью, глядя сквозь меня.

Это сводит с ума. Чувствую себя пустым местом. Реально бесит.

**День 1. Совет у Джинни.**

Без помощи друга тут не обойтись. Я поймал Джинни после обеда. Мне нужен был женский взгляд на ситуацию, потому что моя логика буксовала. А она моя лучшая подруга, плюс у неё было больше отношений, чем у меня.

— Она меня игнорирует, — пожаловался я, когда мы сели на подоконник в коридоре. — Ведёт себя как дементор. Лучше бы наорала.

Джинни посмотрела на меня как на умалишённого.

— Ты разбил ей сердце, идиот. Она думала, что у вас... искра. А ты её отшил. Что ты ожидал? Что она будет печь тебе пирожки?

— Я не давал же ей повода! Я просто... растерялся.

— Алекс, я знаю, как ты себя ведёшь с людьми, особенно с девочками. Ты такой пупс-милашка: комплименты, приветливый, спрашиваешь, как дела, и всё такое. Да Бэт на тебя запала ещё в прошлом году. Тебе нужно поговорить с ней, — твёрдо сказала Джинни. — И сказать правду.

— Какую правду? Что у меня есть девушка?

— Именно. Иначе Бэт будет думать, что ты просто играешь с ней или что она тебе противна. Скажи, что твоё сердце занято. Это честно.

— А Гермиона? — я замялся. — Я обещал ей, что никаких тайн. Но если я скажу Бэт про нас...

— А ты скажи Гермионе, что собираешься сделать, — Джинни закатила глаза. — Ты же обещал ей быть честным? Вот и будь. Скажи: «Бэт влюбилась, я хочу расставить точки над i, чтобы она не страдала». Гермиона умная, она поймёт.

**День 2. Разговор с Гермионой.**

Это было сложнее, чем драться с троллем. Имею в виду Маклаггена.

Мы встретились в библиотеке, в глубине запретной секции (у меня теперь есть пропуск от Слизнорта, «для научных изысканий», ха!).

— У меня проблема, — начал я, нервно теребя перо и стараясь не смотреть ей в глаза. — С Бэт Вэнс.

Гермиона напряглась. Её взгляд стал колючим. А голос стал официально строгим.

— И какая же?

— Она... ну... кажется, я ей нравлюсь. И она злится, что я не отвечаю взаимностью.

Гермиона фыркнула, не отрываясь от книги:

— «Кажется»? Алекс, она строит тебе глазки с сентября. Только слепой бы не заметил.

— Я не слепой, я сосредоточенный! — возмутился я. — В общем, Джинни советует сказать ей правду. Что у меня есть девушка. Чтобы Бэт не строила иллюзий. Но я обещал тебе...

Я замолчал, ожидая взрыва.

Гермиона отложила книгу. В её глазах боролись ревность и уважение. Но вроде за палочку она не хваталась.

— Ты мне рассказал, — медленно произнесла она. — Ты не стал скрывать. Это... правильно.

Она вздохнула, явно подавляя желание пойти и вырвать Бэт все волосы.

— Скажи ей. Она имеет право знать, что ловить ей нечего. Но... — она посмотрела на меня строго. — Не называй имени. Скажи, что вы встречаетесь тайно, что это сложно, но не говори, что это я.

— Почему?

— Потому что Вэнс — умная когтевранка. Если она узнает, что это я, она начнёт следить. Сопоставлять факты. А нам сейчас лишнее внимание ни к чему. Пусть думает, что это кто-то из Пуффендуя или ещё откуда.

— Понял. Без имен. Спасибо, что... не убила меня.

Она слабо улыбнулась и сжала мою руку под столом.

— Я ценю честность, Алекс. Но с Вэнс будь осторожен.

И мы стали обниматься и целоваться, пока мадам Пинс пошла посмотреть, что там за шум в основной части библиотеки. Я даже успел просунуть свою ладонь под её блузку. За что был бит (легко, но ощутимо).

**День 3. Разговор с Бэт.**

Я нашёл её в гостиной поздно вечером. Она сидела у окна, проверяя эссе.

Мысленно перекрестился. Вздохнул и ровным, нейтральным голосом сказал:

— Бэт, нам надо поговорить.

Она даже не подняла головы.

— О графике патрулей? Я уже всё составила.

— Нет. О нас. Точнее, обо мне.

Она замерла. Перо зависло над пергаментом. Приподняла голову.

Я сел напротив.

— Слушай... Я вижу, что происходит. Твоя холодность, всё это... Я не хотел тебя обидеть тогда, в коридоре.

Она подняла на меня взгляд. За стёклами очков плескалась надежда, которую она пыталась скрыть за ледяной стеной.

— И?

— Я не могу ответить тебе тем же, Бэт, — сказал я мягко, но твёрдо. — Не потому, что ты плохая. Ты потрясающая. Умная, красивая, организованная. Любой парень был бы счастлив. Но...

Я сделал паузу.

— У меня уже есть девушка.

Бэт моргнула. Её лицо не дрогнуло, но я увидел, как побелели костяшки пальцев, сжимающих перо.

— Девушка? — переспросила она ровным голосом. — Кто? Я её знаю?

— Это неважно, — я покачал головой. — Мы... мы не можем быть открыто вместе. Там всё сложно. Но я люблю её. И я не хочу врать тебе или давать ложную надежду.

Мысленно я уже готовился к атаке, точнее, к тому, что буду избит и растерзан на кусочки. Попрощался так же мысленно с Джинни и Гермионой.

Но Бэт удивила меня.

Она медленно выдохнула и аккуратно положила перо на стол. Выровняла его параллельно краю пергамента. Этот жест показался мне пугающе спокойным. Такое действие маньяка-перфекциониста.

— Понятно, — сказала она. Голос был ровным, без дрожи. — Тайная любовь. Ромео и Джульетта.

Она подняла на меня глаза. В них больше не было надежды, но и злости я не увидел. Там был холодный расчёт.

— Спасибо, что сказал, Алекс. Это... по-мужски. Я ценю твою прямоту. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь, верно?

Я выдохнул с таким облегчением, что чуть не сдул свечи.

— Верно. Я не хотел, чтобы между нами было напряжение. Мы же напарники. Друзья.

— Конечно, — она даже улыбнулась. Слабо, одними уголками губ. — Мы коллеги. Давай оставим личное за дверью. Я не буду мешать твоему... счастью.

Встал, чувствуя, что поступил правильно.

— Спасибо, Бэт. Ты... ты мировая девчонка.

Ушёл спать очень довольным тем, что всё так закончилось. Девочки, оказывается, не такие и сложные, главное — понять, что им надо, и быть честным.

[Запись из дневника. 13 февраля 1997 года. Накануне.]

Прошла неделя после моего разговора с Бэт, и я, честно говоря, в шоке. Я ждал мести, яда в кубке или хотя бы «случайно» потерянных графиков дежурств. Или боялся проснуться и увидеть, как она стоит надо мной с подушкой в руках... Бррр. Реально страшно.

Вместо этого я получил... идеального напарника.

Бэт ведёт себя безупречно. Даже слишком, я бы сказал. Она улыбается, шутит (в своей сдержанной манере), помогает мне с отчётами. Вчера, когда я зашивался с эссе для Макгонагалл, она молча положила передо мной конспект с лучшими формулировками.

— Используй, — бросила она, проходя мимо. — Только перефразируй, чтобы не спалиться.

— Ты ангел, Вэнс, — выдохнул я.

— Я просто эффективная, К..., — хмыкнула она.

Парни в спальне тоже заметили перемену.

— Она что, простила тебя? — удивился Финн, когда Бэт не стала снимать с него баллы за левитацию кота в гостиной, а просто попросила «вернуть животное на землю».

— Мы договорились, — ответил я важно. — Взрослые люди решают проблемы словами.

— Ну-ну, — пробормотал Ричи, глядя на Бэт, которая в это время поправляла причёску у зеркала. — А мне кажется, она просто перезаряжает арбалет. Ты посмотри на неё, даже мурашки по телу от её взгляда.

Но я не хотел слушать Ричи. Мне было удобно верить, что всё позади.

Завтра День святого Валентина. Я готовлю сюрприз для Гермионы. В Хогсмид нас не пускают (меры безопасности), поэтому я решил использовать свой главный козырь — Лабораторию.

Договорился с эльфами о еде. Продумал декор (свечи, музыка). Даже нашёл заклинание, чтобы создать иллюзию звёздного неба на потолке (как в Большом зале, только лучше, потому что там будем только мы).

Бэт, кстати, даже спросила о моих планах.

— Будешь праздновать? — она перебирала пергаменты, не глядя на меня.

— Вроде того. А ты?

— А я буду дежурить, — она улыбнулась уголком губ. — Кто-то же должен следить за порядком, пока все сходят с ума от любви. Не волнуйся, Алекс. Я прикрою твой тыл. Если Флитвик спросит, я скажу, что ты помогаешь мне в архиве.

— Серьёзно? Бэт, ты... я твой должник.

Я вышел из гостиной, насвистывая. Жизнь налаживается. Гермиона меня простила, Бэт меня прикрывает, бизнес (успешно) работает. Не жизнь, а сказка.

[Запись из дневника. 14 Февраля 1997 года. День Святого Валентина.]

Если бы я знал девушек лучше (или хотя бы иногда слушался своей интуиции), я бы заметил этот странный блеск в её глазах еще вчера. Блеск человека, который проиграл битву, но не войну.

Бэт Вэнс — когтевранка. Она не истерит. Она анализирует данные и меняет стратегию. Я думал, что поставил точку в нашем разговоре, а она восприняла это как начало новой партии.

Утро и День.

В Хогсмид нас не пустили, но у меня всё было готово. Я еще вчера договорился с эльфами о еде и продумал декор для ужина в Лаборатории. Оставалось самое малое: незаметно улизнуть с уроков пораньше, чтобы трансфигурировать мебель, и передать Гермионе записку с местом встречи.

Но в уравнение вмешалась переменная по имени Бэт.

Вчера она обещала «прикрыть мой тыл». И она сдержала слово... в своей извращенной манере. Она прикрывала меня так плотно, что я не мог сделать и шага в сторону, чтобы реализовать свой план.

Стоило мне выйти из спальни — она уже тут как тут:

— Алекс, Макгонагалл просила усилить патрули на переменах. Мы должны ходить вместе, чтобы у учителей не было вопросов. Я же тебя прикрываю, помнишь?

И она улыбается. Идеально, дружелюбно.

Стоило мне попытаться свернуть к кухне, чтобы забрать корзину:

— Ой, Алекс, там Филч лютует, давай лучше через библиотеку, так безопаснее.

Она «спасала» меня от несуществующих угроз весь день, лишая возможности добраться до Лаборатории и всё подготовить. Это был «итальянский бунт» — строгое следование правилам (или её обещанию помощи) до абсурда.

В итоге к обеду я был взмыленный, злой и без стейков. Моя «минская» часть подозревала, что это не забота, а конвой. Но ему, похоже, это нравилось: он считал Бэт очень красивой и с удовольствием затянул бы её в темный закуток. Пришлось объяснить ему «политику партии» в отношении девушек: у меня одна, и зовут её Гермиона.

Сюрприз в спальне.

Еле вырвавшись от навязчивой опеки Бэт (пришлось соврать, что у меня расстройство желудка и мне срочно нужно в туалет — туда она за мной пойти не могла, хотя порывалась подождать у двери), я забежал в спальню, чтобы переодеться и забрать Карту.

На моей кровати лежал конверт. Ярко-розовый. И коробка конфет в форме сердца.

Я напрягся. Гермиона? Нет, она бы не стала присылать такое в мужскую спальню, это слишком рискованно, да и стиль не её.

Открыл конверт. Почерк незнакомый, с завитушками:

«Тайному герою, который умеет чинить не только вещи, но и сердца. Я знаю, что ты скрываешь, но мне это нравится. Будь моим Валентином».

Подписи нет.

Я уставился на записку, а потом на конфеты.

Помнится, Осси говорил, что какая-то девочка с Гриффиндора (что-то на «Р», не помню) спрашивала про любовное зелье. Может, это она? Или кто-то из клиенток? А может... это Бэт? Проверка на вшивость?

Посмотрел записку — почерк не Бэт, у неё он идеальный и строгий.

Достал палочку и провёл над коробкой. *Специалис Ревелио*.

Ничего. Либо чисто, либо зелье сварено мастером (или куплено у профи, то есть у меня же).

Есть я их, конечно, не стал. Спрятал в сундук под замок. Разберусь позже. Сейчас меня ждала Гермиона.

Вечер. Лаборатория.

Мне удалось оторваться от Бэт только благодаря Пивзу (он уронил вазу, и Бэт, как правильная староста, побежала разбираться).

Я пулей влетел в Лабораторию. У меня было 15 минут.

— Гриндевальд, не мешай! — крикнул я Эху. — Лучше подскажи, как сделать освещение не таким... могильным?

— Люмос Солем в кристалл кварца, — лениво посоветовал он. — И убери свои железки.

Махал палочкой, как дирижёр. Верстак превратился в стол с белой скатертью. Стулья стали мягкими креслами. В воздухе зажглись десятки маленьких огоньков. Еда... С едой пришлось импровизировать, подогревать заклинаниями то, что дали эльфы.

Посмотрел на карту: точка «Гермиона Грейнджер» приближалась к стене.

Я подошел к двери и распахнул её.

Гермиона стояла в коридоре, оглядываясь. В школьной форме, но с распущенными волосами и подкрашенными губами. Но даже сейчас в руках у неё была книга.

— Прошу, миледи.

— Вау, — выдохнула она, входя внутрь.

Дверь за нами исчезла. Лаборатория преобразилась.

— С Днём святого Валентина, — я протянул ей розу (пришлось идти на поклон к профессору Стебль за настоящей).

Она взяла цветок, глаза засияли. Мы обнялись.

Потом я, как фокусник, извлёк коробочку. Там лежал мой первый алмаз, созданный из угля.

Гермиона открыла коробку, и её глаза округлились.

— Это... это то, что я думаю? У тебя получилось?

— Да. Всё благодаря тебе.

Она поцеловала меня.

Ужин прошел идеально. Мы ели, смеялись, танцевали под музыку из наколдованного граммофона. Гриндевальд исчез, оставив нас одних.

— Я люблю тебя, Алекс, — вдруг сказала она, положив голову мне на плечо, когда музыка стихла.

Я замер. Мир остановился.

Её пальцы скользнули по моему запястью, и от этого простого движения по коже пробежала волна тепла, будто маленькая искра магии. Мы обнялись, и я почувствовал, как она расслабилась, доверчиво прижимаясь ко мне. Поцелуй был лёгким, как перо феникса, но в нём было больше силы, чем в любом заклинании. Огоньки под потолком мерцали, словно подстраиваясь под ритм наших сердец. И в этот миг казалось, что весь Хогвартс поставили на паузу. Нас ничего не беспокоило.

Поздний вечер.

Проводив её до портрета Полной Дамы, я шел обратно в башню Когтеврана, чувствуя себя победителем. Я всё успел.

У входа в гостиную столкнулся с Бэт.

Она стояла, прислонившись к стене, и крутила в руках перо.

— Хороший вечер, Алекс? — спросила она. Голос был спокойным, даже дружелюбным.

— Отличный, — я старался не выдать волнения. — Спасибо, что прикрыла перед Флитвиком.

— Не за что, — она склонила голову набок. — Я сказала ему, что ты в архиве. Правда, потом я сама зашла в архив... и тебя там не было. И на пятом этаже тоже. Я волновалась, обошла ползамка.

Я похолодел. Вот оно. Ловушка захлопнулась.

— Я был... в тайных ходах. Проверял безопасность, как ты и советовала днём.

— Конечно, — она улыбнулась. Улыбка не коснулась глаз. — Ты у нас такой... незаметный. И такой загадочный. Спокойной ночи, напарник.

Она ушла в спальню девочек.

А я остался стоять, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Она специально дала мне уйти вечером, чтобы проверить, где я буду на самом деле. И теперь она знает, что я врал.

[Запись из дневника. 20-е числа февраля 1997 года. Провалы в памяти.]

Не помню, как добрался до кровати. И это пугает меня больше, чем все страшилки про Воландеморта вместе взятые. Для меня эти «Тёмные Лорды» — просто психи с манией величия, я их не боюсь, я их презираю. А вот то, что творится в моей собственной голове — это реально страшно.

Последнее, что помню: сидел в Лаборатории. Перед глазами плыли руны, в голове шумело от магического истощения. Пытался стабилизировать серебряную нить для оправы, но руки дрожали так, что не мог держать палочку. Решил прикрыть глаза на минуту. Буквально на минуту.

Очнулся утром. В своей спальне. В одежде (только ботинки сняты и аккуратно стоят у кровати).

Голова ясная, тело отдохнувшее, но внутри — странное, липкое чувство, будто кто-то пользовался моим телом без спроса.

— Ты как, старик? — спросил Финн, завязывая галстук у зеркала. Смотрел он на меня с опаской.

— Нормально. А что?

— Ну... ты вчера был странный.

— Странный?

— Вернулся после отбоя. Глаза стеклянные, движения резкие, дёрганые. Как будто ты под Империусом, только наоборот — словно это ты кем-то управляешь, а не тобой. Жуть, короче.

Осси оторвался от учебника:

— Ты напугал Терри Бута. Он сидел в гостиной, зубрил астрономию — они на шестом курсе сейчас вообще не спят. Ты подошёл к нему, захлопнул его книгу, чуть не прищемив ему нос, и сказал: «Не смотри на звезды, пока не научишься видеть то, что под ногами».

— И что Терри?

— Обалдел. Он же старше, хотел было возмутиться, но ты посмотрел на него так... В общем, он решил промолчать. Голос у тебя был не твой. Хриплый. И акцент сильнее обычного.

Я похолодел.

— А Бэт? Я её встретил?

Парни переглянулись.

— Встретил, — кивнул Ричи. — Она дежурила у входа. Начала было читать тебе нотацию про нарушение режима...

— И?

— Ты не стал оправдываться. Просто подошёл к ней вплотную, — Финн показал дистанцию в пару сантиметров. — Взял её за подбородок, посмотрел в глаза и сказал: «Твоя игра затянулась, кукла. Смотри, как бы ниточки не оборвались». Она онемела. А ты шлёпнул её ладонью пониже спины и пошёл спать как ни в чём не бывало.

Закрыл лицо руками.

«Твоя игра затянулась, кукла». И шлёпок.

Господи. Это сделал не я. Это сделал Он. Тот, кто просыпается, когда я отключаюсь. Моя Тёмная половина. Тот самый «минский» я, только без тормозов и морали.

Он перехватил управление на автопилоте.

Посмотрел на свои руки. Что ещё он мог натворить?

— Я... никого не ударил?

— Нет, — успокоил Осси. — Но, честно говоря, Алекс, вчера ты выглядел так, будто мог. От тебя фонило угрозой так, что даже Пивз решил не отсвечивать и улетел сквозь стену.

Внутри раздался ехидный смешок.

«Не благодари. Я просто донёс твою тушку до койки. И расставил приоритеты. Эти интеллигенты понимают только силу».

Нужно заканчивать с Призмой. Срочно. Магическое истощение разрушает мои барьеры. Если продолжу в таком темпе, однажды утром проснётся Он, а я останусь спать вечно.

В коридоре встретил Бэт. Она не поздоровалась. Шарахнулась от меня к стене, глядя со смесью страха и... какого-то болезненного восхищения.

Хотел извиниться, но понял, что не могу. Потому что часть меня была согласна с тем, что я (Он) ей сказал. А Тёмная половина ещё и шептала, что не прочь бы прижать её к стене снова и повторить «наказание».

[Запись из дневника. Конец февраля 1997 года. Искусство жонглирования гранатами.]

Жизнь превратилась в гонку на выживание. Спать некогда. Есть некогда. Жить некогда.

Мне нужно закончить Призму. Амулет высасывает силы с такой скоростью, что к вечеру руки трясутся как у алкаша с похмелья. Грин-де-Вальд в Лаборатории орёт: «Концентрация!». А какая, к чёрту, концентрация, если я засыпаю на ходу?

Утро. Учёба.

На Трансфигурации должен был превратить сову в глобус.

Вместо этого уставился на птицу расфокусированным взглядом. В голове крутились схемы кристаллической решётки и расчёты теплоёмкости серебра.

— Мистер К...! — голос Макгонагалл прозвучал как выстрел. — Мы ждём. Или вы планируете гипнотизировать птицу до конца урока?

Вздрогнул. Взмахнул палочкой.

Сова превратилась в глобус, но выглядело это так, словно несчастную птицу натянули на шар. Перья торчали во все стороны, а на «экваторе» моргали два выпученных глаза. Идеальная иллюстрация поговорки «натянуть сову на глобус».

Класс грохнул со смеху.

— Отработка, — сухо бросила Макгонагалл. — Сегодня вечером. Будете мыть пробирки.

Просто прекрасно. Минус два часа работы в Лаборатории.

Обед. Гермиона.

Она поймала меня у выхода из Большого зала. Выглядела обеспокоенной.

— Ты меня избегаешь? — спросила прямо.

— Нет, что ты, — попытался улыбнуться, но вышло криво. — Просто завал. С.О.В., патрули...

— Мы не виделись наедине уже три дня, — она взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми, а мои — ледяными (последствие отката магии). — Давай встретимся сегодня? В библиотеке или... в том месте. Просто посидим. Я соскучилась.

Сердце сжалось. Я тоже соскучился. Безумно хотел просто уткнуться ей в плечо и забыть про углерод, серебро и призраков.

Но если пойду с ней — не закончу Призму. А если не закончу Призму — я свалюсь без сил или исчезну.

— Прости, — выдавил я. — Сегодня никак. Макгонагалл влепила отработку. А потом... потом Бэт поставила двойной патруль, и ещё одно дело есть.

Гермиона отпустила мою руку. В её глазах мелькнула обида, которую она тут же попыталась спрятать.

— Ты же помнишь, что обещал мне? Никаких тайн, Алекс.

— Я не вру, ты же знаешь. Гермиона, послушай... ты знаешь мой секрет. Я там делаю одну штуку... обещаю, расскажу тебе, когда закончу. Просто всё навалилось. И, мне кажется, я не вывожу. Я тоже очень скучаю. Но если я там не доделаю — всё будет очень плохо.

Я не хотел пугать её. Не хотел говорить про провалы в памяти и про то, что амулет меня убивает. Не хочу взваливать на неё ещё и это. У неё и так Рон с Гарри вечно висят на шее.

Она вздохнула. По её лицу нельзя было сказать, что она думает, только глаза влажно блеснули.

— Ладно, Алекс. Но ты знаешь, что я всегда готова помочь.

И ушла. Ни объятий, ни поцелуев.

Смотрел ей вслед и ненавидел себя.

Тёмная часть ехидно прошептала: «Ты врёшь ей. Что дальше? Начнёшь встречаться с Бэт, чтобы было удобнее?».

Вечер. Бэт.

Она ждала меня в гостиной. После того случая с «куклой» и шлепком она вела себя тише, но смотрела на меня теперь не как на напарника, а как на бомбу с часовым механизмом. Впрочем, в этом взгляде читалось и странное, болезненное ожидание.

— Ты пропустил собрание старост, — сказала она холодно.

— Был у Макгонагалл.

— Я проверяла. Ты вышел от неё час назад. Где ты был этот час?

Я замер. Чёрт, она ведёт хронометраж.

— В туалете, Бэт. Мне что, отчёт писать о посещении уборной?

Она подошла ближе, вторгаясь в личное пространство.

— Ты выглядишь больным, Алекс. Бледный, круги под глазами. И ты постоянно исчезаешь. Я не знаю, во что ты ввязался — тёмная магия, подпольные дуэли или что похуже, — но я это выясню.

— Удачи, Шерлок, — огрызнулся я и пошёл в спальню.

Ночь. Лаборатория.

Вломился в комнату уже за полночь, едва держась на ногах.

Гриндевальд встретил меня скрещенными руками.

— Ты опоздал.

— Меня пасут! — рявкнул я, швыряя сумку в угол. — Девушка обижается, напарница следит, учителя валят. Я не могу разорваться!

— Слабость, — отрезал Эхо. — Ты позволяешь обыденности мешать величию. Если ты хочешь создать шедевр, ты должен пожертвовать комфортом. И отношениями.

— Я не буду жертвовать ими! Я делаю это ради них.

Схватил тигель. Руки тряслись.

— Давай работать. Пока я не упал.

В ту ночь я снова ничего не добился. Только сжёг ещё кусок серебра и уснул прямо на полу, проснувшись от холода под утро.

Нужно спешить. Кольцо сжимается, и скоро мне просто негде будет спрятаться, чтобы закончить работу.

[Запись из дневника. Конец февраля 1997 года. Спальня Когтеврана.]

Бизнес процветает, и это единственное, что сейчас идёт по плану. И то спасибо парням, что тащат всё на себе — я сам ничего не успеваю.

Осси сидит на кровати, обложившись пергаментами с заказами, как Скрудж Макдак. Мы решили сделать последнюю крупную закупку перед тем, как залечь на дно перед экзаменами.

— Алекс, тут спецзаказ, — Осси поправил очки и нахмурился. — Пришёл через цепочку младшекурсников, но оплата вперёд и по двойному тарифу.

— Что берут?

— «Перуанский порошок мгновенной тьмы». Импортный. Близнецы только недавно начали его завозить.

Я оторвался от чистки мантии.

— Порошок тьмы? Это серьёзная штука. Это не шутихи. Он создаёт зону полной непроглядности, которую не берёт даже Люмос. Зачем кому-то в школе военная дымовая завеса?

— Заказчик со Слизерина, — вмешался Финн, подкидывая монету. — Мелкий какой-то, второкурсник. Но ясно, что не для себя. Говорит, хотят устроить розыгрыш в гостиной Гриффиндора.

— Или спрятаться от Филча, — предположил Осси. — Платит щедро. Десять галлеонов за мешок. Мы можем заказать у Фреда и Джорджа, они пришлют с очередной партией сладостей.

Задумался.

Слизерин. Тьма. Скрытность.

Интуиция царапнула: «Не связывайся». Но потом я посмотрел на свой стол, где лежал чертёж Призмы. Мне нужно было серебро для оправы. Много гоблинского серебра. А оно стоит как чугунный мост.

Тёмный внутри шепнул: «Деньги есть деньги, Саша. Какая разница, кто и где будет пускать дым? Главное — ты закончишь свой проект. Цель оправдывает средства».

— Берём, — решил я. — Напиши близнецам, пусть добавят в посылку. Но скажи Финну, пусть передаст товар через третьи руки. Не хочу, чтобы змеи знали, что это мы.

— Заметано, — Осси довольно потёр руки и вписал заказ в гроссбух.

Вернулся к своим мыслям.

Порошок тьмы. Подумаешь. Наверняка просто хотят сорвать урок или напугать первокурсников в туалете. Главное — у меня будут средства, чтобы закончить Призму. А кто там кого будет пугать в темноте — не мои проблемы. У меня свои задачи, и они важнее школьных разборок.

[Запись из дневника. Конец февраля 1997 года. Лаборатория.]

Чертёж «Призмы Души» висел в воздухе огненными линиями уже вторую неделю. Смотрел на него до рези в глазах, каждый раз находил новые сложности и ненавидел всё это. Чёрт.

Гриндевальд не шутил, утверждая, что это трансфигурация высшего порядка. Не просто «сделать колечко». Это, чёрт возьми, создание магического сверхпроводника.

С алмазом разобрался относительно быстро (опыт с подарком для Гермионы помог, хотя в этот раз убрал все эмоции и оставил чистую структуру — получился холодный, идеально прозрачный кристалл). Но вот оправа...

Оправа была адом.

— Ты работаешь грубо, как тролль в посудной лавке, а должен как ювелир, меняющий саму суть материи, — лениво комментировал Эхо, пока я в десятый раз плавил слиток гоблинского серебра. (Тот самый, ради которого пришлось продавать слизеринцам порошок тьмы. Дорогая вышла покупка — и в деньгах, и в сомнениях).

Задача стояла такая: изменить кристаллическую решётку металла, чтобы она стала продолжением решётки алмаза. Сплавить их в единое целое, без швов. Останется хоть микроскопический зазор — магия замка, проходя через него под давлением, просто разорвёт накопитель. И мои руки заодно.

Попытка № 12.

Стиснув зубы, держал палочку так крепко, что костяшки пальцев побелели. Серебро в тигле не просто плавилось — оно вибрировало.

— *Crystallus Aeternum*, — шептал я, направляя поток воли на металл.

Нужно было вытянуть из серебра нити и оплести ими алмаз, не касаясь его физически, а заставляя металл течь по магнитным линиям камня.

Внезапно серебро вспыхнуло ядовито-зелёным. Амулет на груди дёрнулся, предупреждая об опасности.

— Бросай! — рявкнул Грин-де-Вальд.

Отшвырнул тигель заклинанием и отскочил за стол.

БАХ!

Взрыв разнёс деревянную подставку в щепки. Драгоценное серебро разбрызгалось по стене, прожигая камень. Если бы держал это в руках... Интересно, мадам Помфри умеет приращивать новые кисти?

— Ты потерял концентрацию на третьем витке, — сухо констатировал Гриндевальд. — Думаешь о том, как бы не обжечься. А должен думать о структуре. Страх — это примесь. Примесь в сплаве даёт взрыв.

Руки дрожали, по лбу стекла струйка пота. Поднялся, отряхиваясь, и сказал срывающимся голосом:

— Легко тебе говорить, ты призрак.

— Я наставник. И я говорю: соберись. У нас осталось мало серебра. Ты потратил почти весь запас.

Попытка №... сбился со счёта.

Прошло ещё три дня. Приходил в лабораторию после отбоя, с красными глазами и гудящей головой. Друзья, Бэт и Гермиона спрашивали, что со мной. Честный ответ получила только Гермиона, для остальных — правдоподобная ложь.

На столе лежал последний кусочек серебра. Права на ошибку больше нет. Денег на новый слиток тоже.

Закрыв глаза, сконцентрировался. Вспомнил уроки физики. Электролиз. Гальваника. Как металл покрывает деталь слой за слоем.

Нужно не лепить оправу. Нужно вырастить её вокруг алмаза.

Подвесил алмаз в воздухе заклинанием левитации. Расплавил серебро.

— *Crystallus Aeternum*.

В этот раз не давил. Представил, как атомы серебра выстраиваются в ряды, как солдаты. Как цепляются за грани алмаза, проникая в его структуру, но не нарушая её.

Пот заливал глаза. Палочка раскалилась в руке. Воздух в комнате стал плотным, тяжёлым, пахло озоном и раскалённым металлом.

Серебряные нити потянулись к камню. Обхватили его, сплелись в сложнейший узор — не просто красивый, а функциональный. Каждая линия — канал для магии.

— Держи контур... — прошептал Гриндевальд. В его голосе впервые не было насмешки. Только напряжение.

Металл сопротивлялся, я чувствовал это, но моя воля была сильнее. Он хотел застыть в своей обычной форме. Ломал его природу, заставляя стать чем-то иным. Сверхпроводником.

Последний штрих. Замкнуть цепь.

Вспышка.

Ослеп на секунду, накатила лёгкая паника, но вскоре зрение вернулось. На столе лежал предмет.

Это была не просто оправа. Это был монолит. Серебро и алмаз стали единым целым. Металл выглядел странно — он не блестел, а матово светился изнутри, словно впитал свет.

Взял «Призму» пинцетом (она была горячей). Руки тряслись так, что чуть не уронил её.

— Получилось? — хрипло спросил я.

Грин-де-Вальд подлетел ближе, внимательно осматривая работу.

— Грубовато. Эстетика хромает, — привычно начал он, но потом кивнул. — Но структура стабильна. Решётка изменена. Ты справился, когтевранец. Твои руки остались при тебе. Неожиданно.

Прикрепил Призму к задней крышке амулета и услышал тихий щелчок, будто два магнита нашли друг друга.

Амулет на груди дёрнулся, но не больно, а... жадно. Алмаз внутри Призмы вспыхнул голубым. Почувствовал, как магия замка — фоновая, разлитая в воздухе — начала втягиваться в камень, как вода в воронку.

Амулет нагрелся до температуры тела и завибрировал ровно, мощно. Как двигатель на холостых оборотах.

В голове по старой привычке коммерсанта мелькнула шальная мысль: а не сделать ли такой же для Гермионы? Или запасной?

Но Гриндевальд, уже почти исчезнувший, словно прочитал мои мысли. Его голос прозвучал прямо в голове:

— И не надейся. Призма синхронизирована с твоим ядром. Создашь вторую — пойдёт резонанс. Они или нейтрализуют друг друга, или, что вероятнее, ты взорвёшься от магического короткого замыкания. У системы может быть только один стабилизатор.

Хмыкнул. Значит, эксклюзив. Штучная работа, без права копирования.

Лежал на полу, смотрел в потолок и улыбался, хоть и чувствовал себя выжатым и пустым. Ещё один день, ещё одно достижение. Я жив. И, слава Мерлину, второй раз мне этот ад проходить не придётся.

[Запись из дневника. 1 Марта 1997 года. Больничное крыло / Спальня Когтеврана.]

Очередное утро началось не так, как хотелось бы — не с «доброе утро, любимый» в записке, а с паники. Слухи летали по замку быстрее снитча. Рон Уизли в Больничном крыле. Отравлен. Чуть не умер. В Большом зале стоял тревожный гул.

Перехватил Джинни у дверей. Лицо бледное, глаза на мокром месте.

— Что случилось?

— Рон... — всхлипнула она. — В лазарете. Гарри спас его безоаром.

— Отравили? Чем?

— Медовухой у Слизнорта. Но перед этим... — она запнулась, вытирая злые слёзы. — Перед этим он сожрал конфеты. Шоколадные котёлки. Они были напичканы любовным зельем. Рон сошёл с ума, полез к Гарри с обнимашками, и тот потащил его к Слизнорту за противоядием. А там... эта проклятая медовуха.

Меня словно ледяной водой окатило. Шоколадные котёлки. Любовное зелье. В памяти всплыл довольный Осси и та девушка, четверокурсница-гриффиндорка (Ромильда, кажется?), покупающая «самую сильную концентрацию».

Это был мой товар.

Рон съел конфеты, проданные через мою сеть. Из-за этого пошёл к Слизнорту. И там выпил яд. Формально я не виноват — яд в бутылку налил не я. Но косвенно... я чуть не убил брата Джинни. И друга Гермионы.

Я рванул к Больничному крылу. Дверь была приоткрыта.

Внутри полумрак. Гермиона сидела у кровати Рона. Она что-то шептала, гладила его по волосам. Я никогда не видел её такой... разбитой. Даже когда я признался ей в измене, она была злой, обиженной, но сильной. А тут...

Кольнула острая, ядовитая игла. Ревность.

Она так смотрит на него, словно он — центр её вселенной. А я? Кто я? Тайный парень для поцелуев в тёмных углах? Если бы я лежал там, сидела бы она так же? Моя Тёмная часть злобно прошипела: «Видишь? Рыжий всегда будет первым. Ты просто замена». Даже сил не было затыкать этот голос — чувствовал, что он попал в самую больную точку.

Хотел уйти, но половица предательски скрипнула.

Гермиона обернулась. Лицо заплаканное, глаза красные. Увидев меня, она встала и вышла в коридор, прикрыв дверь.

— Ты знаешь? — спросила она тихо.

— Да. Джинни сказала.

Гермиона прислонилась к стене, обхватив себя руками.

— Это были конфеты от Ромильды Вейн. Любовное зелье. Я знала, что она планирует это. Я слышала её разговор в туалете ещё перед Рождеством. Она хвасталась подружкам, что купила «убойное средство» и собирается подсунуть его Гарри.

Она подняла на меня взгляд. В глазах появился тот самый блеск — холодный, анализирующий. Разум включился сквозь слёзы.

— Я тогда предупредила Гарри. Сказала ему быть осторожнее. Но я не понимала одного: откуда у неё зелье? Филч проверяет всю почту, все посылки из «Всевозможных Вредилок» конфискуют. А Ромильда слишком глупа, чтобы сварить Амортенцию такого уровня сама.

Я молчал. В горле встал ком.

— Она сказала, что купила его как «средство от кашля», — голос Гермионы стал жёстким. — Флакон, замаскированный под лекарство или духи. Филч такое пропускает. А потом я вспомнила... Твоя «Лавка». Ты и Осси. Твои друзья хвастались, что ваши товары проходят любой досмотр.

— Ты продал ей это. — Это был не вопрос. Утверждение. — Ты снабжаешь половину школы этой дрянью.

— Я не знал, что это для Поттера... — прохрипел я. — Осси сказал, это просто шутка...

— Шутка?! — она шагнула ко мне, и я впервые испугался её взгляда. В нём было отвращение. — Рон чуть не умер! Из-за твоей жадности! Из-за твоих игр в бизнесмена! Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Ты дал оружие идиотке, и она чуть не убила человека!

— Гермиона, я...

— Закрой это, — перебила она ледяным тоном. — Прямо сейчас. Если ты не прекратишь этот балаган, если продашь ещё хоть одну навозную бомбу или флакон... между нами всё кончено. Я не буду встречаться с тем, кто торгует опасностью за спиной у учителей.

— Я понял.

— Надеюсь, — она вытерла слёзы и посмотрела на дверь палаты, где лежал Рон. Взгляд сразу смягчился, наполнился болью. — Уходи, Алекс. Мне сейчас... мне сейчас не до тебя.

Развернулся и пошёл прочь, чувствуя себя разбитым. И самое паршивое — она была права.

Влетел в спальню Когтеврана. Осси сидел на кровати с книгой, жуя яблоко.

Схватил его за грудки, втащил в центр комнаты.

— Мы сворачиваем лавочку.

— Что? — Осси поперхнулся. — Ты спятил? Прибыль идёт...

— Прибыль?! — я выбил яблоко у него из рук. — Грейнджер всё знает. Она вычислила нас. И если мы не закроемся сегодня же, она нас сдаст. И будет права.

— Но...

— Никаких «но»! Все остатки — в коробку. Вы, конечно, можете торговать и без меня, ты знаешь схему, Осс. Но тогда ты подставишь меня. И дружбе конец. Сделайте свой выбор сами. Я свой сделал. Извини. Придумаем что-то ещё. Легальное.

Я упал на свою кровать, закрыв лицо руками.

Бизнес закрыт. Рон при смерти. Гермиона меня презирает (и, похоже, всё ещё любит Уизли).

Отличный день, Алекс. Просто отличный.

[Запись из дневника. Начало Марта 1997 года. Лаборатория.]

Тишина.

В Лаборатории нет звуков, кроме гудения Кристалла, моего тяжёлого дыхания и гулких ударов сердца.

Гриндевальд стоит напротив. В его руке призрачная палочка. Он не атакует. Он ждёт.

— Крик — это утечка силы, — его голос звучит прямо в голове, минуя уши. — Слова — это костыли для слабых. Ты хочешь ударить? Ударь волей. Сформируй намерение. И выпусти его. Без посредников.

Сжимаю палочку так, что дерево скрипит. Мышцы напряжены. Горло сводит спазм — привычка орать заклинания въелась в подкорку за пять лет. Хочется крикнуть «Ступефай!», чтобы выплеснуть напряжение, чтобы выпустить пар.

Но я молчу. Держусь и молчу.

Вспомню всё: холодный взгляд Гермионы в Больничном крыле, навязчивую заботу Бэт, загнанный взгляд Малфоя, собственное бессилие и вину за отравление Рона. Вся эта злость, обида и усталость собираются в тугой, горячий комок в груди.

Я не хочу произносить формулу. Не хочу «просить» магию сработать. Я хочу, чтобы он отлетел к стене. Я приказываю.