Гарри Поттер: Тени предков (джен)

Из полумрака подземелий, где каменные стены источали холод, а факелы горели ровным, тяжеловатым пламенем, лестница вела наверх. Ступени сменяли одна другую, и с каждым пролётом воздух становился легче, прозрачнее, будто сама земля выдыхала накопленную за века сырость, уступая место свету. Коридоры первого этажа встретили иным дыханием. Здесь не давили низкие своды, не клубилась тьма по углам. Сквозь высокие стрельчатые окна лились потоки солнечного света, и в них танцевали пылинки, золотые, невесомые. Пахло камнем, прогретым за день, и чем-то сытным, тёплым, что тянулось из распахнутых дверей в конце галереи вместе с гулом голосов.

Двери Большого зала были распахнуты настежь. Оттуда лился свет — не резкий, не слепящий, а ровный, заливающий всё вокруг мягким сиянием. Волшебный потолок сегодня сиял глубокой, прозрачной лазурью, по которой медленно плыли редкие облака. Солнечные лучи, проходя сквозь эту иллюзию, падали на четыре длинных стола, на белые скатерти, на золотые блюда, на лица учеников, и казалось, что сам воздух здесь соткан из света и тихого счастья. Справа от входа, на каменных подставках, высились четверо песочных часов, оправленных в потемневшее дерево и тусклую бронзу. Они стояли здесь всегда — сколько себя помнили нынешние ученики, сколько помнили их родители, и родители их родителей. В высоких стеклянных колбах мерцали драгоценные камни, и мерцание это было живым, трепетным: рубины переливались алым, словно угли в камине, изумруды отливали холодной, глубинной зеленью, сапфиры сияли синевой вечернего неба, а топазы тёплым золотом напоминали о спелых фруктах. Камни не просто лежали на дне — они медленно, величественно пересыпались, когда где-то в замке очередной ученик зарабатывал или терял баллы. Иногда падение одного рубина сопровождалось тихим, едва слышным звоном, и тогда казалось, что сам замок дышит, отсчитывая удачи и поражения своих детей. В колбах камней пока было немного — только первый день, только начало долгого пути. Но они уже начинали свою неторопливую, вечную игру, и в этом мерцании чувствовалось что-то успокаивающее, почти домашнее, будто сам замок говорил: всё идёт своим чередом.

Зал гудел. Этот гул не был громким, не давил на уши — он был плотным, живым, сотканным из сотен голосов, звона посуды, стука ножей, смеха и обрывков разговоров. Звуки переплетались, расходились, снова сходились, создавая ту особую музыку, которая бывает только в местах, где много людей и все они молоды. Громче всего было за алым столом. Оттуда то и дело вспыхивали взрывы хохота — не сдержанного, а открытого, заливистого, такого, что заражал всех вокруг. Кто-то вскочил на скамью, размахивая руками, и рассказывал что-то с таким жаром, что слушатели давились едой. Двое через стол перекидывались хлебными шариками, и те, не долетая, падали в тарелки соседям, вызывая новые волны смеха. Рыжие головы мелькали в толпе, как языки пламени, и казалось, что весь этот угол зала живёт какой-то своей, особой жизнью — шумной, безоглядной, немного безумной. Именно оттуда исходила та энергия, которая делала Большой зал по-настоящему живым.

На возвышении в конце зала, за отдельным столом, сидели те, кто управлял этой жизнью. В центре пустовало массивное кресло с высокой спинкой — то самое, где обычно восседал директор. Справа от пустующего кресла в изумрудной мантии сидела женщина с безупречно уложенными тёмными волосами. Она медленно пила чай из тонкой фарфоровой чашки, и даже это простое действие выглядело у неё так, будто она проводила показательный урок этикета — каждый жест был точен, выверен, безупречен. Слева от пустующего кресла примостился крошечный человечек, похожий на взъерошенного воробья. Седые волосы торчали в разные стороны, превращая голову в подобие пушистого одуванчика, а когда он говорил, то казалось, что он вот-вот подпрыгнет от избытка энергии. Сейчас он что-то оживлённо втолковывал полной, улыбчивой женщине в потрёпанной шляпе, и та кивала, не переставая жевать. Чуть поодаль, словно отодвинувшись ото всех, сидел бледный человек в фиолетовом тюрбане. Он нервно теребил край мантии, то и дело озирался по сторонам, и даже сидя за столом, среди коллег и учеников, умудрялся выглядеть так, будто каждую секунду ждёт нападения из-за спины. Рядом с ним возвышалась худая, строгая женщина с седыми волосами, собранными в тугой узел, и тёмными глазами, устремлёнными куда-то вдаль, поверх голов, — казалось, даже сейчас, за обедом, она продолжала наблюдать за чем-то, невидимым для остальных. На дальнем конце стола темнел ещё один пустой стул — тот самый, который обычно занимал декан Слизерина. Он был отодвинут чуть в сторону, словно хозяин вышел всего на минуту, и пустота эта казалась почти осязаемой, тяжёлой. Над их головами, под самым потолком, парили тяжёлые канделябры с потухшими свечами, а стены украшали огромные гобелены — на них искусные руки выткали сцены из древней истории: основателей в остроконечных шляпах, битвы с чудовищами, первые турниры. В нишах между гобеленами застыли каменные статуи — суровые маги и ведьмы сжимали в руках то свитки, то волшебные палочки. Они не двигались, но казалось, что их пустые каменные глаза всё равно следят за происходящим в зале, помнят каждого, кто когда-либо сидел за этими столами.

И среди всего этого великолепия, среди солнечного света, гулких голосов, мерцающих камней в часах и древних гобеленов, за зелёным столом, на самом краю, где скамья почти упиралась в холодную каменную стену, сидел мальчик в чёрной мантии. Вокруг него образовалась та незримая пустота, что возникает сама собой, без слов и договорённостей — никто не садился рядом, никто не поворачивался в его сторону. Мальчик ел молча, не поднимая глаз. Перед ним дымилось жаркое, золотилась картошка, в плетёной корзинке лежали свежие булочки, рядом стоял кувшин с тыквенным соком. Движения его были экономны, почти механические — отрезать, отправить в рот, прожевать, запить. Он ни на что не отвлекался, ни на кого не смотрел, но при этом, казалось, чувствовал каждый взгляд, каждый шёпот за своей спиной. Наконец тарелка опустела. Мальчик промокнул губы салфеткой, отодвинул кувшин, поднялся. Собрал вещи, закинул рюкзак на плечо. Никто из сидящих за столом не взглянул на него — ни открыто, ни украдкой. Только на дальнем конце, там, где сидела темноволосая девочка с тёмно-синими глазами, произошло едва уловимое движение. Она не повернула головы, не изменила позы — только взгляд её на мгновение скользнул вслед уходящей фигуре, быстрый, холодный, изучающий. И тут же вернулся к тарелке, будто ничего и не было. Мальчик направился к выходу. Шаги его тонули в общем гуле, фигура на мгновение заслонила солнечный свет, упавший из высокого окна, и растворилась в проёме двери. В вестибюле было тихо. Он достал из кармана карту, развернул, нашёл нужный маршрут. Библиотека — первый этаж, северное крыло. От вестибюля налево, по главному коридору до поворота, затем по винтовой лестнице вверх. Он убрал карту и зашагал по коридору. Солнечные лучи ложились на каменный пол золотыми прямоугольниками. Где-то далеко, за спиной, всё ещё гудел Большой зал, но здесь, в коридоре, было тихо, и только шаги гулко отдавались в пустоте.

Гарри шёл по коридору, и с каждым шагом гул Большого зала таял за спиной, словно его стирали невидимой тряпкой. Здесь, вдали от обеда, было хорошо. Тихо. Солнце падало сквозь окна косыми золотыми лентами, и пыль в них кружилась медленно, сонно, будто тоже только что пообедала и теперь отдыхала. Он свернул налево, как велела карта. Длинная галерея с портретами тянулась бесконечно. Нарисованные люди в старинных одеждах провожали его глазами, но молчали. Один — толстый, в парике и с лицом, похожим на сдобную булку — даже рот приоткрыл, словно собираясь что-то спросить. Гарри замер, ожидая вопроса. Но толстяк только вздохнул, покачал головой и отвернулся к своему соседу, который спал, уронив подбородок на кружевное жабо. Спросить дорогу у портретов — себе дороже: они могут и запутать, и наговорить с три короба, а потом ищи правды. Главный коридор тянулся прямой стрелой. Гарри считал шаги, запоминал повороты, отмечал приметы: вот горгулья с отбитым ухом и нахальной мордой, вот витраж, где какой-то рыцарь протыкал копьём дракона, вот статуя — тоже рыцарь, но уже без дракона, только с мечом, застывший в нише так, будто ждал команды «вперёд» уже лет пятьсот. Всё это пригодится. В таком замке без намёков быстро заплутаешь. Винтовая лестница оказалась узкой, ступени — стёртыми до блеска миллионами ног. Гарри поднимался, и с каждым шагом тишина становилась плотнее, гуще, словно воздух здесь наливали из другого кувшина — погуще, постарше. Даже эхо шагов звучало иначе, почтительно, будто боялось разбудить спящие камни.

Лестница вывела его в короткий коридор, и в конце его — массивные дубовые двери. Над ними в камне была вырезана надпись: «Bibliotheca». Буквы старые, с завитушками, словно их рисовали пером, а не высекали резцом. Они чуть светились в полумраке — неярко, ровно настолько, чтобы путник понял: здесь важное место. Гарри толкнул дверь и замер. Библиотека Хогвартса не была похожа ни на что, что он видел раньше. Это был не просто зал с книгами — это был целый мир. Огромный, уходящий ввысь, теряющийся где-то под крышей, куда даже свет не долетал. Стен почти не было — их закрывали стеллажи. Бесконечные ряды, уходящие в полумрак, теряющиеся в глубине. И всюду книги. Тысячи. Сотни тысяч. Они стояли плотно, плечом к плечу, кожаные корешки поблёскивали золотым тиснением, старые переплёты пахли временем, новые — свежей краской. Гарри почудилось, что он слышит их дыхание — тихое, ровное, как у спящего зверя. Или это просто сердце так стучит? Воздух здесь был густой, тёплый, пропитанный запахами старой бумаги, воска, пыли и ещё чем-то неуловимым, что Гарри назвал про себя «запахом знаний». Он пах именно так, как Гарри всегда представлял: чуть терпко, чуть сладко, с горчинкой древности. Этот воздух хотелось вдыхать глубоко, чтобы он остался внутри навсегда. Тишина здесь была особенная. Не мёртвая, как в склепе, а живая, дышащая. Шелест страниц где-то далеко, скрип пера, мерное тиканье старинных часов в углу, лёгкие шаги по ковровой дорожке. И над всем этим — едва слышное гудение магии, которой были пропитаны сами стены. Казалось, здесь даже время течёт иначе, медленнее, почтительно огибая книжные корешки. Гарри стоял, боясь дышать. Сердце колотилось где-то в горле, но это был не страх. Восторг. Чистый, почти забытый восторг, который он испытывал только в раннем детстве, когда впервые понял, что книги могут уносить в другие миры. Здесь таких миров были тысячи. Десятки тысяч. Он шагнул внутрь. Ковровая дорожка мягко пружинила под ногами, заглушая шаги. Гарри прошёл мимо первого стеллажа, и пальцы сами потянулись к корешкам. «Основы трансфигурации», «Теория магических превращений», «История магии от Мерлина до наших дней» — названия прыгали перед глазами, и каждое обещало ответы. Каждое манило.

У входа, сразу справа, стоял массивный дубовый стол. Настоящий библиотечный остров, заваленный бумагами, учётными книгами, картотечными ящиками. Здесь царил идеальный порядок — стопки пергаментов выровнены по линейке, перья разложены по размеру, чернильница сияла чистотой. А за этим столом, словно паук в центре паутины, восседала мадам Пинс. Гарри узнал её сразу. Худая, с орлиным носом и седыми волосами, стянутыми в тугой узел. Очки в тонкой оправе поблёскивали, отражая свет магических ламп, а взгляд, которым она окинула вошедшего, мог бы заморозить кипяток. Так смотрят на того, кто может нарушить порядок. Нарушителей здесь, видимо, не любили. Гарри подошёл, стараясь ступать твёрдо, хотя внутри всё сжималось. Под её взглядом хотелось провалиться сквозь землю.

— Простите, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я хотел бы выписать «Ежедневный пророк». На семестр.

Мадам Пинс медленно, очень медленно перевела взгляд с его лица на стол, потом обратно. На мгновение Гарри показалось, что она сейчас прогонит его прочь — зачем отвлекать почём зря? Но она лишь протянула узкий лист пергамента и перо.

— Заполни. Имя, факультет. Двадцать сиклей.

Голос у неё оказался тихий, но отчётливый, каждое слово падало отдельно, как камешек в воду. Гарри взял перо, стараясь не дрожать пальцами. Быстро заполнил графы, отсчитал монеты из кошелька — жалко, но что поделать, газета нужна — и положил на стол. Мадам Пинс сгребла их длинными пальцами, проверила каждую на вес, звон, даже на зуб, кажется, попробовала, кивнула и ссыпала в ящик стола. Пергамент с заказом исчез в одной из учётных книг.

— С завтрашнего утра, — бросила она и уткнулась в свои записи, давая понять, что разговор окончен.

Гарри выдохнул и отошёл. Свободен. Он нашёл стол у окна — простой деревянный, с удобным стулом. Из окна открывался вид на внутренний двор: зелёные газоны, по которым бродили редкие ученики, наслаждаясь тёплым днём. Солнце ласково золотило траву. Гарри вздохнул, достал учебник, пергамент, чернильницу, перо. Он обмакнул перо в чернильницу, вывел заголовок и замер. Эссе для Снегга — два фута о причинах порчи зелья — обещало стать тем ещё испытанием. Мысли упрямо ускользали, возвращаясь к стеллажам. Там, в двух шагах, стояли книги. Тысячи книг. Они могли рассказать всё. Всё, что он хотел знать. Всё, что он не знал. Но Снегг не простит халтуру. Это Гарри усвоил твёрдо. Он заставил себя писать. «Причинами преждевременного закипания зелья могут быть: избыточная температура нагрева, нарушение последовательности добавления ингредиентов, наличие посторонних примесей...» Перо скрипело по пергаменту, строчки ложились ровно, одна за другой. Он писал и одновременно краем глаза следил за стеллажами. Казалось, книги шевелятся, дышат, ждут. В дальнем конце зала мелькнуло что-то знакомое. Каштановые волосы, склонённая над книгами голова. Гермиона Грейнджер сидела за дальним столом, окружённая горами фолиантов. Она что-то строчила, то и дело заглядывая то в одну книгу, то в другую, и на лице её было написано такое упоение, какое бывает только у людей, нашедших своё призвание. Гарри скользнул по ней взглядом — и забыл. Своих забот хватало. Он писал, пока не закончил. Два полных фута аккуратного текста. Перечитал, поправил пару ошибок, отложил. Можно было возвращаться в гостиную, но что-то тянуло его вглубь, туда, где стеллажи уходили в полумрак, где воздух казался гуще и древнее.

Мальчик встал и медленно пошёл вдоль полок. Книги тянулись к нему. Буквально. Гарри мог поклясться, что один из томов, в тёмно-синей коже с серебряным тиснением, чуть заметно дрогнул на полке, когда он проходил мимо. Или показалось? Он остановился, прислушался. Тишина. Только мерное тиканье часов где-то далеко и едва слышный шелест — может быть, страниц, может быть, времени. Он шёл и шёл, углубляясь в лабиринты. Свет от магических светильников становился мягче, приглушённее, словно они тоже боялись нарушить покой веков. Пахло здесь иначе — не просто пылью и пергаментом, а чем-то неуловимо опасным, дразнящим. Запах тайны. Запах запретного. И вдруг юный маг остановился как вкопанный. Прямо перед ним, в самом конце прохода, возвышалась массивная дверь. Дубовая, окованная потемневшей бронзой. Бронза покрылась зелёной патиной — благородным налётом времени, который бывает только на очень старых вещах. Дерево иссекли глубокие трещины. А замочная скважина, тёмная и глубокая, смотрела на него, как глаз древнего чудовища. Над дверью в камне была высечена надпись: "Запретная секция. Вход только по специальному разрешению". Гарри замер, разглядывая эту дверь. Она была старой. Очень старой. Старше всего вокруг. От неё веяло холодом — не физическим, а каким-то внутренним, магическим, предупреждающим: стой, не смей, не приближайся. Что там? Какие книги? Какие тайны? Сердце забилось чаще, в висках застучало. За этой дверью было то, чего нет у других. То, что скрыто, спрятано, охраняемо. А значит — самое важное. Он усвоил это ещё в доме Дурслей: всё ценное всегда под замком. И чем крепче замок, тем ценнее то, что за ним.

Мальчик стоял так долго, что где-то в глубине зала часы пробили половину. Гулкий, тяжёлый звук вывел его из оцепенения. Гарри вздохнул, заставляя себя успокоиться, и медленно, неохотно пошёл обратно. Мысли путались. Он собрал вещи, убрал эссе в рюкзак, но пальцы дрожали, и перо едва не выскользнуло. У выхода он оглянулся на стеллажи. Где-то там, в глубине, осталась та дверь. Она будет ждать. Он это знал. Чувствовал каждой клеткой. В дальнем конце зала каштановая голова Гермионы по-прежнему была склонена над книгами. Тонкая фигурка казалась совсем маленькой на фоне громадных фолиантов. Она даже не заметила, как он уходил, — так глубоко погрузилась в своё занятие. Гарри хмыкнул про себя: вот кому здесь точно хорошо. Он вышел в коридор, и дверь за ним закрылась бесшумно, мягко, будто её и не было. Но перед глазами всё ещё стояла та, другая дверь — окованная бронзой, с табличкой, запрещающей вход. И где-то в самой глубине души зародилось твёрдое, холодное, как лёд, понимание: рано или поздно он узнает, что за ней. Слишком сильно манило запретное, чтобы можно было просто забыть и пройти мимо. Солнце по-прежнему заливало коридоры, но свет его стал гуще, золотистее — день медленно перетекал в вечер. Гарри постоял мгновение, глядя на игру света на каменных плитах, а потом медленно побрёл по коридору — туда, где ждали новые открытия.

В коридоре было пусто и зыбко — только где-то далеко, этажом ниже, слышались приглушённые голоса, да собственные шаги гулко отдавались от каменных стен, разбегаясь во все стороны беспокойным эхом. Гарри остановился на мгновение, прислушиваясь к себе. В груди всё ещё теплился тот трепетный восторг, который охватил его в библиотеке. Запах старых книг, казалось, въелся в одежду, в волосы, в самую кожу. Мальчик глубоко вздохнул, наслаждаясь этим ощущением. Вдруг откуда-то сверху, из невидимой выси, донёсся густой, тягучий звон. Колокол Хогвартса отбивал время — медленно, величественно, словно сам замок разговаривал с теми, кто внутри. Гарри задрал голову, пытаясь разглядеть, откуда идёт звук, но увидел лишь высокий сводчатый потолок, теряющийся в полумраке. Пять ударов. Пять часов пополудни. Он мысленно сделал пометку: надо бы прикупить простенькие механические часы, чтобы не гадать каждый раз по колоколам. Удивительное дело: и в полном чудес Косом переулке, и в прозаичном мире магглов одинаково легко найти лавки с часами. «Надо бы заняться этим вопросом на каникулах», — подумал мальчик. Солнце за окнами ещё стояло довольно высоко, но уже начинало клониться к вечеру, золотя верхушки дальних башен тёплым, медовым светом. В воздухе плыла лёгкая золотистая дымка, и пылинки в ней танцевали медленно, сонно, будто тоже наслаждались последними тёплыми часами. Можно было сразу спуститься в подземелья, к привычному холоду и зелёному полумраку. Но ноги сами несли его дальше, выше, туда, где он ещё не успел побывать. Гарри сунул руку в карман, нащупал карту, но доставать не стал — хотелось просто бродить, впитывать замок, запоминать его запахи, звуки, настроение. Он зашагал по коридору, и портреты на стенах провожали его живыми, любопытными глазами. Полная дама в розовом, с которой он уже сталкивался, на этот раз не выдержала — приоткрыла рот, явно собираясь что-то спросить, но Гарри, улыбнувшись ей, приложил палец к губам. Дама удивлённо подняла брови, но кивнула и отвернулась к своей соседке, шепча что-то явно про него.

Лестницы здесь жили своей, особенной жизнью. Одна стояла смирно, позволяя спокойно пройти по широким каменным ступеням, стёртым до блеска миллионами ног. Другая, узкая и витая, вдруг дрогнула под ногами и начала медленно поворачиваться, поднимая его на следующий этаж совсем не там, где он ожидал. Гарри только усмехнулся — к такому здесь нужно было привыкать, и в этой неожиданности было даже что-то забавное. На втором этаже он задержался у окна. Солнечные лучи падали сюда широкими золотыми полосами, и в них кружились тысячи пылинок — казалось, сам воздух здесь искрится и переливается. Гарри прижался лбом к прохладному стеклу, глядя вниз, на внутренний двор. Там, далеко внизу, бродили редкие ученики, наслаждаясь последними тёплыми деньками. Чья-то одинокая фигура в синем галстуке сидела на скамейке с книгой, и даже отсюда было видно, как она погружена в чтение. Он двинулся дальше, к лестнице, ведущей на четвёртый этаж. По пути ему встретилась ниша со статуей горгульи — у той было отбито крыло и хитрое, почти живое выражение каменной морды. Горгулья подмигнула ему. Гарри моргнул. Горгулья подмигнула снова. Он рассмеялся — тихо, чтобы никого не потревожить, — и пошёл дальше. Лестница на четвёртый этаж оказалась широкой и, на первый взгляд, вполне смирной. Гарри ступил на первую ступеньку, вторую, третью… И вдруг случилось неожиданное. Нога, занесённая для очередного шага, вместо твёрдого камня встретила пустоту. Ступенька исчезла. Совсем. На её месте зиял чёрный провал, уходящий куда-то вниз, в темноту. Сердце на миг ухнуло следом. Гарри едва удержал равновесие, вцепившись в каменные перила — шершавые, холодные, надёжные. Он замер, боясь пошевелиться, и смотрел, как в провале клубится мрак. Потом, секунду спустя, ступенька появилась снова — медленно, будто нехотя, материализовалась из пустоты, становясь такой же твёрдой и надёжной, как и все остальные. Гарри выдохнул. Перевёл дух. Осторожно ступил на неё, проверяя. Ступенька держала. Он покачал головой и пошёл дальше, но теперь внимательно следил, куда ставит ногу. Эта лестница явно любила розыгрыши. На четвёртом этаже ему встретилась компания когтевранцев. Они сидели прямо на каменном полу у высокого стрельчатого окна, разложив вокруг себя книги, пергаменты, чернильницы и перья. Здесь шёл жаркий спор — долговязый парень в очках что-то яростно доказывал девушке с длинными русыми волосами, тыча пальцем в раскрытый фолиант. Девушка мотала головой, листала свой учебник, потом снова тыкала в фолиант. Остальные двое, парень и девушка, следили за дискуссией с таким видом, будто это был финал чемпионата по квиддичу. Гарри прошёл мимо, стараясь не шуметь. Долговязый на мгновение поднял голову, рассеянно скользнул взглядом по слизеринскому галстуку и тут же вернулся к спору. Для них он был просто частью пейзажа — не враг, не друг, просто человек, проходящий мимо. Гарри даже обрадовался этому равнодушию. Лестница на пятый этаж была узкой, винтовой, с высокими, стёртыми до блеска ступенями. Подниматься по ней оказалось тяжело — ноги уже гудели после долгого дня, — но он упрямо лез вверх, цепляясь за шершавые каменные перила, тёплые от прикосновений тысяч ладоней.

Пятый этаж встретил его полумраком и особенной, густой тишиной. Окна здесь были узкими, больше похожими на бойницы, и свет сквозь них проникал скупо, ложился на пол редкими косыми полосами. В воздухе висела та особенная тишина, какая бывает в местах, куда редко заходят ученики. Гарри шёл медленно, запоминал повороты, считал двери, отмечал статуи в нишах. Каменные рыцари с мечами наизготовку провожали его пустыми глазницами. Суровые маги в остроконечных шляпах, сжимающие в руках свитки и волшебные палочки, казалось, чуть поворачивали головы вслед. Одна статуя — молодая женщина с распущенными волосами и печальным лицом — так явно смотрела на него, что Гарри невольно остановился и поклонился ей. Женщина не шелохнулась, но ему показалось, что в каменных глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Вдруг впереди, из-за поворота, донеслись шаги. Лёгкие, быстрые, почти бесшумные — но в этой тишине их было слышно отчётливо. Гарри инстинктивно отступил в тень ближайшей ниши, вжался спиной в холодный камень. Мимо, крадучись, прошмыгнул парень. Пуффендуец — Гарри успел заметить жёлто-чёрный галстук, круглое лицо с россыпью веснушек, русые вихры, торчащие в разные стороны, будто он только что проснулся или долго бежал против ветра. Парень огляделся по сторонам, проверяя, нет ли кого в коридоре, и, не заметив Гарри, быстро подошёл к стене. Гарри осторожно выглянул из ниши. На стене висела большая картина — натюрморт с фруктами. Серебряная ваза, искусно вычеканенная, до краёв наполненная грушами, яблоками, виноградом и персиками, стояла на тёмном деревянном столе. Фрукты были написаны так сочно, так ярко и объёмно, что казались настоящими — хотелось протянуть руку и сорвать их с холста. Особенно одна груша — зелёная, с красноватым бочком и бархатистой кожицей, лежавшая с самого края. Она выглядела объёмнее других, живее, будто её не нарисовали красками, а приклеили поверх холста. Пуффендуец протянул руку и пощекотал эту грушу. Просто пощекотал, как будто она была живая, как будто это был не нарисованный фрукт, а спящий котёнок. Груша хихикнула. Тоненько, заливисто, почти по-детски — совсем не так, как могли бы хихикать нарисованные фрукты. Это было так неожиданно и так смешно, что Гарри едва не рассмеялся вслух. И прямо на глазах груша начала меняться. Зелёный бочок вытянулся, изогнулся, покрылся медным отливом и превратился в большую, изящную дверную ручку, сияющую свежей, только что отполированной зеленью. В тот же миг тяжёлая дубовая рама бесшумно отъехала в сторону, открывая тёмный проём. Парень оглянулся в последний раз. Гарри вжался в стену так, что, кажется, стал с ней одним целым, даже дышать перестал. Пуффендуец его не заметил. Он довольно хмыкнул и нырнул в проём. Картина так же бесшумно встала на место. Ручка снова стала грушей, рама сомкнулась, и натюрморт снова стал просто натюрмортом — красивым, но безжизненным.

Гарри стоял, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало, ладони вспотели. Тайный ход. Самый настоящий тайный ход, прямо за картиной, прямо в стене древнего замка! Он чувствовал, как внутри разгорается тот самый холодный азарт, который охватывал его всегда, когда он натыкался на что-то важное, скрытое от других. Он перевёл дыхание, заставляя себя успокоиться. Подождал минуту, другую — пуффендуец не возвращался. Потом медленно, шаг за шагом, подошёл к натюрморту. Груша — та самая, зелёная — выглядела совершенно обычно. Гарри протянул руку, коснулся её кончиками пальцев. Холодная, гладкая, чуть выпуклая, покрытая кракелюром старых красок. Он пощекотал её, точно так же, как пуффендуец — легко, игриво. Груша хихикнула. Вытянулась. Стала ручкой. Рама отъехала. Гарри замер перед открывшимся проходом. Внутри было темно. Очень темно — чернота казалась густой, почти осязаемой. Оттуда тянуло холодом — не сырым, подземельным, а каким-то древним, каменным холодом, каким веет от многовековых стен. И тишина — глубокая, абсолютная, будто там, внутри, время остановилось. Что там? Куда ведёт этот ход? Может, в какие-то дальние помещения, о которых он ещё не знает? Может, в другую часть замка? А может, вообще за его пределы? Гарри чувствовал, как внутри всё кричит: иди, проверь, узнай! Но здравый смысл, воспитанный годами выживания в доме Дурслей, шептал: не сейчас. Солнце за окнами уже заметно опустилось, тени стали длиннее, гуще. Гарри вспомнил, что с самого обеда ничего не ел — и желудок тут же отозвался тихим, настойчивым урчанием. Он отпустил ручку и та снова стала грушей, а рама встала на своё привычное место. Гарри огляделся, запоминая каждую деталь. Пятый этаж, восточное крыло, длинный коридор, в конце которого глухая стена. Справа — узкое окно с косыми лучами закатного солнца, слева — ряд ниш со статуями. Натюрморт с серебряной вазой. Зелёная груша. Мальчик пообещал себе, что обязательно вернётся. Обязательно проверит, куда ведёт этот ход. Но не сегодня.

Гарри развернулся и быстро зашагал обратно. Спуск занял больше времени, чем подъём — он не торопился, специально замедлял шаг, чтобы получше запомнить лестницы и переходы, но и чтобы продлить это удивительное состояние, когда ты полон только что открытой тайны. На четвёртом этаже задержался у окна, выглянул наружу. Солнце уже коснулось верхушек дальних гор, и небо на западе начало наливаться золотом, розовым, лиловым — такими красками, что дух захватывало. Внутренний двор внизу был почти пуст — только парочка старшекурсников неторопливо прогуливалась по дорожкам, да где-то у теплиц мелькали чьи-то фигуры. На втором этаже он свернул не туда и оказался в тупике. Пришлось возвращаться. Гарри достал карту, развернул, нашёл нужный поворот — он оказался на два пролёта ниже. Мальчик спустился, нашёл правильный коридор и наконец вышел к вестибюлю.

Большой зал гудел ровно, спокойно, без утренней суеты. Вечерняя трапеза была в самом разгаре. Волшебный потолок сегодня отражал сумеречное небо — тёмно-синее, с первыми робкими звёздами, с тонкой полоской зари на западе. Тысячи свечей, плавающих в воздухе, горели ярко, тёплым, живым огнём, отбрасывая на четыре длинных стола золотистый, уютный свет. В зале царил тот особый, вечерний полумрак, когда голоса звучат мягче, а еда кажется вкуснее. Гарри прошёл к слизеринскому столу. Сел на своё обычное место — с краю, подальше от всех. Рядом, как всегда, образовалась невидимая, но отчётливая пустота. Никто не взглянул в его сторону, никто не кивнул, никто не подвинулся, чтобы сесть ближе. Гарри уже привык. На Слизерине его просто не замечали. И в этом равнодушии было даже что-то удобное — можно было оставаться невидимым, наблюдать, думать о своём. Перед ним на тарелке материализовалась еда. Рыба — золотистая, запечённая целиком, с дольками лимона, с веточками укропа, с хрустящей корочкой, от которой шёл такой аромат, что у Гарри мгновенно потекли слюнки. Рядом дымилась рассыпчатая картошка, политая топлёным маслом. В глубокой миске темнели тушёные овощи — морковь, лук, пастернак, какие-то незнакомые коренья, приправленные душистыми травами. В небольшой плетёной корзинке лежали ломтики чёрного хлеба, посыпанного тмином. А на сладкое — яблочный пирог, от которого исходил тёплый, пряный аромат корицы и печёных яблок. Гарри принялся за еду. Рыба таяла во рту, картошка была в меру солёной, а овощи — мягкими и сочными, пропитанными соками и травами. Он ел медленно, смакуя каждый кусок, наслаждаясь теплом и сытостью. После долгого дня, полного впечатлений, после библиотечного восторга, после тайного хода и хихикающей груши — даже обычная еда казалась невероятно вкусной, почти волшебной.

За слизеринским столом царила привычная сдержанная атмосфера. Разговоры велись вполголоса, смех звучал редко и быстро гас. Никто не кричал, не размахивал руками, не кидался едой. Всё чинно, благородно, с достоинством. Но в этой сдержанности чувствовалась особая, скрытая жизнь — взгляды, которые обменивались через стол, лёгкие кивки, едва уловимые жесты. Малфой сидел на своём обычном месте, в центре стола. Его окружали неизменные Крэбб и Гойл — они сосредоточенно жевали, не поднимая голов, — и Паркинсон с её вечно хихикающими подружками. Малфой что-то рассказывал, надменно улыбаясь, и его свита подобострастно кивала. Иногда кто-то из них бросал быстрый, колючий взгляд в сторону Гарри, но тут же отворачивался. Эвридика Лестрейндж сидела на некотором отдалении, у самого края стола. Перед ней лежал раскрытый толстый учебник — кажется, по зельеварению, судя по плотным страницам и сложным диаграммам. Она что-то быстро, почти яростно писала на пергаменте, то и дело заглядывая в книгу, делая пометки на полях, подчёркивая какие-то строки. Тёмно-синие глаза были сосредоточены до предела, тонкие пальцы сжимали перо с такой силой, что костяшки побелели. К еде она почти не притрагивалась — только изредка машинально отщипывала кусочек хлеба, не отрываясь от записей. Иногда она останавливалась, задумывалась о чём-то, и на лице её появлялось странное, напряжённое выражение — будто она просчитывала какие-то сложные ходы, прикидывала варианты, взвешивала риски. Но длилось это лишь мгновение, и она снова возвращалась к учебнику, к пергаменту, к своим тайным штудиям.

Гарри доел, отодвинул тарелку. Можно было возвращаться в подземелья, но он не торопился. Сидел, смотрел на мерцающие огоньки свечей, на звёзды в волшебном потолке, на медленно плывущие по нему облака. Думал о сегодняшнем дне. Трансфигурация и первые заработанные баллы. Зельеварение, Малфой с его подлой выходкой, испорченное зелье, взгляд Снегга — холодный и оценивающий. Потом библиотека, мадам Пинс, подписка на "Ежедневный Пророк", бесконечные ряды стеллажей, запах старых книг, который, казалось, навсегда останется в памяти. Запретная секция с её тяжёлой бронзовой дверью — он до сих пор чувствовал, как она манит, как хочется узнать, что там, за ней. А потом — пятый этаж, натюрморт с грушей, пуффендуец с веснушчатым лицом, хихиканье, тайный ход. Это было самое удивительное. Самый настоящий секрет Хогвартса, который он случайно подсмотрел. Столько всего за один день. Голова шла кругом, мысли путались, но в груди разливалось тёплое, приятное чувство — он здесь, он в Хогвартсе, он прикоснулся к его тайнам.

Когда зал начал пустеть, Гарри поднялся. Пора. Вышел в вестибюль, достал карту, нашёл путь в подземелья. Теперь дорога была уже знакомой — лестница вниз, мимо горгульи с отбитым носом, затем налево, в коридор, который постепенно сужался, становился уже и темнее. Спуск в подземелья всегда занимал несколько минут, но сегодня эти минуты тянулись особенно долго. Гарри шёл медленно, прислушивался к эху собственных шагов. Факелы горели тускло, маслянисто, отбрасывали на стены длинные, пляшущие тени, которые тянулись за ним, как живые. Воздух с каждым шагом становился тяжелее, сырее, пропитанный запахом старого камня и подземной воды. В коридоре, ведущем к гостиной, было пусто. Только в нишах застыли каменные статуи — суровые маги в остроконечных капюшонах, сжимающие в руках свитки и волшебные палочки. Они не двигались, но Гарри отчётливо чувствовал, что их пустые каменные глаза следят за ним, провожают до самой двери. Он остановился у входа. За массивной дверью, окованной тёмным, почти чёрным деревом, было тихо. Только едва слышный, приглушённый гул голосов долетал сквозь каменную толщу — гостиная жила своей обычной вечерней жизнью. Гарри глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. День был долгим. Очень долгим. Но каким же удивительным! Юный волшебник произнёс пароль: «Чистота крови». Дверь бесшумно отворилась. Гарри шагнул за порог, и тяжёлая дверь мягко затворилась за спиной, будто нехотя впуская его в тёплое нутро гостиной. Звук шагов утонул в толстом ковре, и на мгновение показалось, что время здесь течёт иначе — медленнее, тягучее, как смола. После сырости коридоров воздух казался почти густым, насыщенным, его хотелось вдыхать глубоко, смакуя каждый глоток. В нём смешивались запахи старой кожи, которой были обиты кресла, каминного дыма с лёгкой горчинкой, воска, которым натирали деревянные панели, и едва уловимых масел — кто-то, видимо, недавно чистил свои вещи. Зеленоватое свечение, сочившееся из-под высокого сводчатого потолка, мягко перетекало в оранжевые отблески пламени, и эти два света боролись друг с другом, создавая причудливую игру теней. Тени тянулись по стенам, по спинкам кресел, по лицам сидящих, и в этом мерцании было что-то гипнотическое, заставляющее замедлить шаг и просто смотреть. Гарри остановился на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку после тускло освещённых коридоров. Гостиная жила своей особенной, вечерней жизнью — той самой, которую он уже успел немного узнать за вчерашний день, но которая всё ещё оставалась для него чужой и загадочной.

У камина, в глубоких креслах с высокими резными спинками, расположились трое старшекурсников — они о чём-то спорили, и голоса их звучали приглушённо, но в напряжённых жестах чувствовалась настоящая страсть. Блондин с острыми, почти хищными чертами лица что-то доказывал, рассекая воздух длинными пальцами, и в свете камина на руке его блеснул перстень с тёмным камнем. Двое других слушали, изредка вставляя короткие реплики, и по тому, как они переглядывались, чувствовалось, что спор этот длится уже давно и конца ему не видно. За соседним столиком у окна двое играли в шахматы. Чёрные фигуры из обсидиана глухо стучали по доске, белые из слоновой кости отзывались звонче, и в этом чередовании звуков была своя, особая музыка. Игроки сидели неподвижно, только глаза их быстро бегали по клеткам, высчитывая ходы, взвешивая риски. Иногда один из них замирал, подолгу глядя на доску, и тогда второй терпеливо ждал, барабаня пальцами по подлокотнику. Рядом, на широком подлокотнике соседнего кресла, примостилась девушка с пятого курса — Гарри уже видел её мельком вчера. Она листала какой-то толстый том в потёртом кожаном переплёте и машинально помешивала ложечкой чай в тонкой фарфоровой чашке. Ложечка тихо звенела о стенки, и этот звон смешивался с шёпотом перелистываемых страниц. Девушка не поднимала глаз от книги, но иногда вдруг замирала, глядя в одну точку, — видимо, обдумывала прочитанное. В дальнем конце гостиной, за длинным столом из тёмного дерева, занимались первокурсники. Их было человек шесть-семь, и сидели они чинно, каждый на своём месте, склонившись над книгами и пергаментами. Никто не сидел на полу, не разваливался в креслах — здесь это было не принято. Даже в учёбе слизеринцы соблюдали достоинство. Один парень, темноволосый и сосредоточенный, что-то тихо объяснял соседу, тыкая пальцем в раскрытую страницу, и тот кивал, делая пометки. Девушка с острым подбородком писала, то и дело макая перо в чернильницу, и на пергаменте ложились ровные, красивые строки. Ещё двое перешёптывались, склонившись над одной книгой, и в их голосах чувствовался тот особый, юный азарт, который бывает только в первые дни учёбы, когда каждый предмет кажется открытием.

Гарри медленно двинулся через гостиную, стараясь держаться в тени, ближе к книжным шкафам. Он не торопился — хотел просто пройтись, понаблюдать, впитать в себя эту атмосферу. Шаги его тонули в ковре, и он чувствовал себя почти призраком, бесплотным наблюдателем. На него по-прежнему никто не обращал внимания — скользили равнодушными взглядами и тут же отворачивались. Тень. Пустота. Невидимка. Он прошёл мимо книжных шкафов, разглядывая корешки. Здесь были книги по зельеварению, по трансфигурации, по истории магии — и ещё множество тех, названия которых он не понимал. «История тёмных искусств», «Магические теории Средневековья», «Проклятия: классификация и защита» — от некоторых названий веяло опасностью, но Гарри знал, что такие книги вполне обычны для факультетской библиотеки.

В кресле у камина, чуть поодаль от спорящей компании, сидела Эвридика Лестрейндж. Она устроилась глубоко в кресле, положив ногу на ногу и держа на коленях раскрытую книгу. Но Гарри сразу заметил — она не читала. Тёмно-синие глаза её были устремлены в огонь, и отсветы пламени плясали в них, придавая лицу странное, почти тревожное выражение. Тонкие пальцы машинально теребили уголок страницы, но взгляд был где-то далеко — может быть, в тех мирах, о которых она только что читала, а может, в каких-то своих, неведомых никому мыслях. В ней всегда чувствовалось это напряжение — будто внутри неё кипел вулкан, который она научилась прятать за идеально ровной внешностью. Малфой сидел в компании Крэбба и Гойла за отдельным столиком у окна. Они о чём-то перешёптывались, склонив головы друг к другу, и светлые волосы Малфоя отливали серебром в зеленоватом полумраке. Крэбб и Гойл, как всегда, жевали — даже здесь, в гостиной, у них нашлось что-то съестное. Малфой говорил, и на губах его играла та самая самодовольная усмешка, которую Гарри уже успел хорошо узнать.

Гарри уже почти миновал каминную зону, направляясь к лестнице в спальни, когда из полумрака донёсся спокойный, чуть ленивый голос:

— Поттер. Подойди-ка на минуту.

Голос был негромким, но в нём чувствовалась привычка повелевать — та особенная интонация, которая не требует повышения тона, чтобы быть услышанным. Гарри обернулся. Фергус Коули сидел в кресле у самого камина, положив ногу на ногу и перелистывая какой-то журнал. Рядом с ним, откинувшись на спинку соседнего кресла, расположилась Селина Мур. Тёмные волосы её были убраны в безупречный, тугой пучок — ни одна прядь не выбивалась, будто их удерживала там невидимая магия. На коленях у неё лежал раскрытый блокнот в тёмной кожаной обложке, и она что-то быстро записывала тонким пером, изредка поднимая глаза на происходящее в гостиной. Фергус указал взглядом на свободное кресло напротив — чуть выдвинутое, будто его специально приготовили для такого разговора. Гарри подошёл и сел. Кресло было глубоким, с высокими подлокотниками, и он невольно провёл пальцами по тёмному дереву, отполированному до мягкого, тёплого блеска бесчисленными прикосновениями. Сколько их было до него — таких же первокурсников, что сидели здесь, слушая наставления старших? Эта мысль мелькнула и исчезла. Фергус отложил журнал, внимательно посмотрел на Гарри. В серых глазах его читался холодный, оценивающий интерес — будто он рассматривал не человека, а некую задачу, которую предстояло решить.

— Сегодня на зельеварении, — начал Фергус, и голос его звучал ровно, с той особенной, аристократичной интонацией, которая не требовала повышения тона, чтобы быть услышанным, — твои действия привели к тому, что факультет лишился пяти баллов.

Он сделал паузу, давая словам улечься. В гостиной кто-то тихо рассмеялся, шахматные фигуры стукнули в очередной раз, пламя в камине лизнуло новое полено.

— Пять баллов — не катастрофа, — продолжил Фергус. — Однако сам факт того, что первокурсник Слизерина теряет баллы на первом же уроке у собственного декана, — это, согласись, не лучшее начало. Подобные оплошности бросают тень не только на тебя, но и на всех нас.

Селина молчала, но её зелёные глаза внимательно следили за Гарри, изучая каждую мелочь: как он сидит, куда смотрит, как дышит. Под этим взглядом хотелось проверить, всё ли в порядке с манжетой, не сбился ли галстук, но Гарри заставил себя сидеть неподвижно. Он выдержал паузу, собираясь с мыслями. Потом сказал — спокойно, твёрдо, глядя прямо в серые глаза Фергуса:

— Я понимаю. И приношу извинения факультету за эту потерю.

Ни оправданий. Ни жалоб. Ни попытки переложить вину на Малфоя, хотя тот стоял у него перед глазами — самодовольный, с тростью, с этой его подлой ухмылкой. Но жаловаться на слизеринца другому слизеринцу значило бы нарушить неписаный закон факультета. Фергус чуть приподнял бровь. В серых глазах мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли одобрение. Он снова коротко взглянул на Селину. Та чуть заметно кивнула — едва уловимое движение, которое Гарри скорее почувствовал, чем увидел.

— Что ж, — Фергус откинулся в кресле, и в его голосе впервые за весь разговор появились какие-то тёплые нотки — совсем лёгкие, едва уловимые, но Гарри их уловил. — По крайней мере, ты умеешь держать удар. Это уже кое-что.

Повисла пауза. Гарри сидел неподвижно, чувствуя, что разговор ещё не окончен. Фергус, казалось, о чём-то задумался, глядя на огонь. Селина продолжала делать записи в блокноте, но Гарри видел краем глаза, что она то и дело поглядывает на него. Наконец Фергус перевёл взгляд обратно.

— Ладно. С этим разобрались. Есть что-то, о чём ты хочешь спросить?

Гарри на мгновение задумался. Момент был подходящий. Он глубоко вздохнул и сказал:

— Мистер Коули, позволите вопрос?

Фергус кивнул. В его глазах мелькнуло любопытство.

— В библиотеке я видел Запретную секцию, — Гарри говорил негромко, но чётко, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно, как у собеседников. — Что нужно сделать, чтобы получить туда доступ?

Селина подняла голову от блокнота, и в зелёных глазах её блеснуло что-то — удивление? одобрение? Фергус на мгновение замер, потом усмехнулся — одними уголками губ, беззвучно, но вполне доброжелательно.

— Любопытно, Поттер, — сказал он. — Весьма любопытно. Первый день в школе, а уже туда тянет.

— Я просто хочу знать, — Гарри не отводил взгляда.

Фергус задумчиво побарабанил пальцами по подлокотнику кресла. В гостиной кто-то рассмеялся — негромко, сдержанно, по-слизерински. Шахматные фигуры стукнули в очередной раз. Где-то в глубине зашуршали страницы.

— В Запретную секцию просто так не пускают, — произнёс Фергус после паузы. — Это тебе не публичная библиотека в Лондоне. Нужно письменное разрешение от профессора, преподающего тот предмет, по которому ты ищешь материалы. Или от декана факультета. Подпись заверяется, разрешение регистрируется у мадам Пинс, срок действия ограничен — обычно на одно посещение или на неделю.

Он говорил спокойно, обстоятельно, словно объяснял первокурснику правила игры. Что, в общем-то, так и было.

— А если я просто хочу почитать? — Гарри не отступал. — Без конкретного предмета?

Селина чуть подалась вперёд, и в её зелёных глазах мелькнуло что-то — может быть, одобрение такой настойчивости?

— Тогда тем более нужно разрешение, — сказала она. Голос у неё был чистым, звонким, но с той особенной, аристократичной холодностью, которая чувствовалась в каждом слове. — В Запретной секции хранятся книги по тёмной магии, проклятиям и прочим дисциплинам, которые не для первого курса. Профессора не подпишут разрешение без веской причины. Простое любопытство к таковым не относится.

Она говорила это без осуждения, без высокомерия — просто объясняла правила. Но Гарри почувствовал, что в её словах есть и второй слой: «Если хочешь чего-то добиться — ищи причину. Вескую. Убедительную. Такую, от которой нельзя отмахнуться». Он кивнул, запоминая каждое слово. Потом слегка склонил голову — ровно настолько, насколько требовали правила этикета, вычитанные в «Культуре поведения».

— Благодарю за ответ.

Он уже собрался подняться, когда Фергус жестом остановил его.

— Поттер. Ещё один вопрос.

Гарри замер.

— Ты сегодня был в библиотеке, — это был не вопрос, а утверждение. — И, насколько я знаю, оформил подписку на «Ежедневный пророк».

Гарри моргнул. Откуда они знают? Он никому не говорил. Но потом вспомнил взгляд мадам Пинс, её длинные пальцы, проверяющие монеты, её учётные книги, куда она заносила каждую подписку, каждое выданное разрешение. Конечно, в библиотеке всё регистрируется. И старосты имеют доступ к этим записям. Или кто-то просто рассказал Фергусу — людей там было немного, но они всё же были. Вполне возможно, что кто-то из слизеринцев заметил первокурсника, которого многие на факультете терпеть не могут.

— Да, — сказал он. — Оформил.

Фергус снова обменялся взглядом с Селиной. Та чуть заметно кивнула — кажется, одобрительно.

— Хорошо, — коротко сказал Фергус. И добавил, чуть помедлив: — В Слизерине принято следить за тем, что происходит в мире. Газеты читают не для развлечения, а чтобы понимать, о чём говорят люди, какие настроения бродят в Министерстве, кто набирает силу, а кто её теряет. Информация — это сила. И чем раньше ты это поймёшь, тем лучше.

Он сделал паузу, давая словам улечься.

— Ты сделал правильный шаг. Продолжай в том же духе.

Гарри кивнул. Поднялся. Снова склонил голову — коротко, но с достоинством.

— Благодарю за совет.

Он развернулся и медленно пошёл к лестнице, чувствуя спиной их взгляды. Уже не равнодушные, как вчера. Оценивающие. Изучающие. Но — что важнее — уже не пустые. В них появился интерес. Совсем лёгкий, едва заметный, но он был. У подножия лестницы Гарри остановился, прислонился плечом к холодному камню и перевёл дух. В гостиной всё так же гудели голоса, потрескивал камин, стучали шахматные фигуры. Кто-то из старшекурсников, проходя мимо, скользнул по нему равнодушным взглядом и отвернулся. Всё как обычно. Но что-то изменилось. Совсем чуть-чуть, едва заметно. Он почувствовал это кожей — может быть, в том, как Селина чуть дольше задержала на нём взгляд, или в том, что Фергус вообще счёл нужным с ним заговорить, или в том, что они одобрили его подписку на газету. Первый шаг. Маленький, но важный. Гарри постоял ещё немного, глядя на играющее в камине пламя. Огонь плясал, отбрасывая на стены живые тени, и в этом танце было что-то завораживающее. Кто-то из спорящих старшекурсников громко рассмеялся, шахматисты сделали очередной ход, девушка с книгой перелистнула страницу. Жизнь факультета шла своим чередом. Гарри глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и медленно поднялся по лестнице, оставляя внизу гул голосов и мерцание огня. Каждая ступенька уводила его дальше от этой живой, дышащей гостиной, ближе к тишине спального коридора. Здесь было тише, чем в гостиной, — только едва слышный гул голосов долетал снизу да где-то за закрытыми дверями изредка поскрипывали половицы под чьими-то шагами. Зеленоватое свечение здесь было слабее, приглушённое, и тени лежали гуще, чернильнее, заползая в углы и прячась за выступами стен, словно тоже искали убежища после долгого дня. Он прошёл мимо одинаковых дубовых дверей с серебряными табличками-номерами, считая их про себя. Третья, четвёртая, пятая слева. Его комната. Гарри взялся за холодную бронзовую ручку, на мгновение замер, прислушиваясь к себе. За дверью было тихо — только негромкий, приглушённый голос Блейза Забини, который, кажется, что-то объяснял, да редкие шорохи, похожие на шелест страниц. Он толкнул дверь и вошёл. В спальне царил тот же зелёный полумрак, что и во всём подземелье, но здесь он казался мягче, интимнее, будто специально созданный для того, чтобы успокаивать после долгого дня. Четыре кровати с высокими резными изголовьями стояли, сходясь ножками к центру комнаты, где на круглом столе из тёмного дерева были разложены книги и пергаменты. За иллюминатором, как всегда, колыхалась вода, и её медленное, тягучее движение гипнотизировало, заставляло замедлить дыхание, прислушаться к тишине. Забини сидел за столом, склонившись над раскрытой книгой и что-то быстро записывая в пергамент. Тёмные волосы его были гладко зачёсаны назад, и в свете магических ламп блестели, как вороново крыло. Перо двигалось ровно, без остановок, и на лице с правильными, почти античными чертами застыло то сосредоточенное выражение, с каким люди делают важное и не терпящее спешки дело. Рядом с ним лежала стопка других книг — видимо, готовился к завтрашним урокам основательно, не желая ударить в грязь лицом. Иногда он останавливался, задумчиво грыз кончик пера, потом снова принимался писать, и в этом ритме чувствовалась привычка к упорному труду. Пайк Трэверс развалился на своей кровати, закинув ноги на спинку и листая какой-то потрёпанный журнал с движущимися картинками. Рыжеватые вихры его торчали в разные стороны, придавая вид вечно взъерошенного воробья. От журнала то и дело доносились приглушённые звуки — то ли музыка, то ли чьи-то выкрики. Пайк время от времени хмыкал, иногда фыркал, будто спорил с кем-то невидимым, но в их сторону не смотрел, полностью погружённый в своё занятие. Однако когда Гарри вошёл, Пайк на мгновение замер, скосил глаза в его сторону, но тут же отвернулся, сделав вид, что увлечён картинкой. Его веснушчатое лицо при этом оставалось невозмутимым, но в том, как он резко перевернул страницу, чувствовалась наигранность. Теодор Нотт сидел на своей кровати, поджав под себя ноги и уткнувшись в раскрытую книгу. Худощавый, темноволосый, с бледным лицом и тонкими чертами, он всегда казался Гарри похожим на натянутую струну — того и гляди лопнет. Взгляд его блуждал где-то поверх страниц — он явно думал о чём-то своём, далёком от учёбы. Услышав шаги, Теодор вздрогнул, быстро глянул на вошедшего, и в этом взгляде мелькнуло что-то — то ли страх, то ли любопытство, то ли и то и другое вместе. Он снова уставился в книгу, но пальцы его нервно сжимали переплёт, выдавая напряжение, которое он тщетно пытался скрыть. Казалось, он боится даже дышать лишний раз. Гарри почувствовал этот взгляд кожей. Три человека в одной комнате — и каждый по-своему реагировал на его появление. Блейз — полным равнодушием, Пайк — показным безразличием, Теодор — испуганным любопытством. Никто не сказал ни слова, но комната вдруг стала тесной, наполненной чужими эмоциями, которые витали в воздухе, как запах озёрной воды.

Гарри подошёл к своей кровати — той, что слева от двери. Рюкзак мальчик поставил у изголовья, туда же повесил мантию. Всё было на месте, ничего не тронуто — маленькая победа в мире, где даже личные вещи могли стать мишенью. Он сел на кровать, стянул обувь и с наслаждением вытянул гудящие ноги, чувствуя, как каменный пол приятно холодит ступни через тонкие носки. Прислонился спиной к холодной стене и позволил себе наконец расслабиться. За иллюминатором мерно колыхалась вода, и в её движении было что-то успокаивающее, почти гипнотическое, словно само озеро дышало в такт с его усталостью. Зелёные тени скользили по потолку, по стенам, по лицам соседей, и в этом мерцании было что-то первобытное, убаюкивающее. Гарри закрыл глаза на мгновение, позволяя телу отдохнуть после долгого, бесконечно долгого дня.

Мысли ворочались медленно, тяжело, перебирая события этого дня, как чётки. Трансфигурация и первые заработанные баллы — крошечная победа, которая всё же согревала, как искорка в холодном камине. Зельеварение, Драко Малфой с его подлой ухмылкой, испорченное зелье — и собственное молчание, которое стоило ему пяти баллов, но, кажется, принесло нечто большее. Уважение? Нет, пока рано. Но хотя бы отсутствие презрения в глазах старост. Библиотека, мадам Пинс с её орлиным профилем, Запретная секция, манившая своей тайной, как запретный плод. Тайный ход за грушей, открывшийся так неожиданно и так буднично, словно это было самое обычное дело в Хогвартсе — просто пощекочи грушу, и она превратится в дверную ручку. Гарри невольно улыбнулся в темноте, вспомнив хихиканье нарисованного фрукта. И разговор с Фергусом и Селиной — самый важный, наверное, момент дня. Их спокойные, оценивающие взгляды, их вопросы, их одобрение подписки на газету. Утром, когда он только подходил к ним с вопросом о подписке и совятне, они отвечали вежливо, но отстранённо — так отвечают случайному прохожему, который спросил дорогу. Ни тепла, ни интереса, просто сухая информация. А вечером, после разговора, в их взглядах появилось что-то новое — оценка, изучение, прикидка. Они будто решали уравнение, и он, Гарри, оказался в нём не лишней переменной, а чем-то важным. И, кажется, пришли к выводу, что уравнение имеет решение.

Поттер открыл глаза и посмотрел на соседей. Блейз Забини по-прежнему сидел за столом, но теперь откинулся на спинку стула и задумчиво смотрел в потолок, покусывая кончик пера. Видимо, закончил свои записи и теперь обдумывал что-то важное — на его красивом, смуглом лице застыло выражение глубокой сосредоточенности. Иногда он бросал быстрый взгляд в сторону кровати Теодора, но тут же отворачивался. Пайк Трэверс уже отложил журнал и теперь лежал на спине, заложив руки за голову, точь-в-точь как Гарри. Он смотрел в потолок, и на его веснушчатом лице блуждала какая-то странная полуулыбка — будто он вспоминал что-то смешное или, наоборот, задумал очередную каверзу. Вдруг он резко повернул голову в сторону Гарри, и их взгляды на мгновение встретились. Пайк тут же отвернулся, нахмурился и демонстративно повернулся на бок, спиной к нему. Нотт сидел на своей кровати, обхватив колени руками и уткнувшись подбородком в одеяло. Он не читал, не писал, просто сидел и смотрел в одну точку на стене. Тёмные волосы падали на лицо, скрывая выражение глаз, но Гарри видел, как нервно подрагивают его пальцы, сжимающие ткань. Казалось, он о чём-то напряжённо думает, и мысли эти были не из приятных. Иногда он бросал быстрые, испуганные взгляды на дверь, будто ждал, что кто-то вот-вот войдёт. Гарри почувствовал, как в комнате сгущается какая-то странная атмосфера. Каждый из них был сам по себе, каждый думал о своём, но их мысли, казалось, витали в воздухе, переплетаясь с тенями от воды и зелёным свечением. Блейз — спокойный, уверенный, продуманный до мелочей. Пайк — дерзкий, насмешливый, вечно ищущий, к чему бы прицепиться. Теодор — забитый, испуганный, вечно ждущий подвоха. И он сам — наблюдатель, изучающий, запоминающий.

Гарри отвернулся к стене, достал из-под подушки дневник и перо. Несколько минут сидел неподвижно, глядя на чистую страницу, собираясь с мыслями, позволяя им улечься в стройные ряды. Потом начал писать — быстро, мелко, почти без помарок, словно боялся, что мысли ускользнут, если не зафиксировать их немедленно. Он записал всё: про тайный ход на пятом этаже, про грушу, про пуффендуйца, про разговор с Фергусом и Селиной. Каждое слово ложилось на пергамент ровными строками, превращая хаос впечатлений в стройную картину дня. Потом, чуть помедлив, вывел внизу страницы: «Путь к цели никогда не бывает лёгким, и только тот, кто готов преодолеть препятствия, достоин награды». Юный волшебник вспомнил эту фразу из своего старого учебника по истории Англии — потрёпанного тома, который много лет был для него единственным окном в другие миры, единственным доказательством того, что за стенами чулана есть что-то большее. Гарри закрыл дневник, убрал под подушку. Разделся, аккуратно повесил мантию на спинку кровати, забрался под одеяло. Простыни были прохладными, чуть влажными — сказывалась близость озера, его древнее дыхание, проникающее сквозь каменные стены. Он лёг на спину, заложив руки за голову, и уставился в зелёный полумрак потолка, где тени от воды рисовали причудливые узоры, похожие на карты неизведанных земель.

За иллюминатором колыхались тени — то ли водоросли, то ли те самые огромные существа, что провожали их лодки позавчера вечером. Вода двигалась медленно, тяжело, и в этом движении было что-то первобытное, успокаивающее, будто само озеро баюкало тех, кто спал в его глубинах. Гарри перевёл взгляд на соседей. Блейз уже лёг, отвернувшись к стене, и дышал ровно, но Гарри почему-то казалось, что он не спит, а просто притворяется. Пайк ворочался, вздыхал, никак не мог устроиться поудобнее. Теодор по-прежнему сидел неподвижно, глядя в стену. Поттер закрыл глаза. День закончился. Завтра будет новый. Новые уроки, новые лица, новые тайны, новые испытания. А пока — ночь, тишина и зелёный полумрак, в котором можно наконец провалиться в спасительную темноту. Мальчик глубоко вздохнул, расслабляя каждую мышцу. Тело тяжелело, сознание туманилось. Последнее, что он услышал перед тем, как заснуть, — тихий, едва уловимый вздох со стороны кровати Теодора. Будто кто-то наконец позволил себе выдохнуть после долгого дня. Гарри проваливался в сон неохотно, цепляясь за последние крохи яви — тихий плеск воды за иллюминатором, ровное дыхание соседей, шершавое прикосновение простыни. Но тьма поднималась откуда-то изнутри, заливала сознание густой, тягучей волной, и через мгновение он уже стоял в абсолютной черноте.

Воздух здесь был чужим. Холодным, мёртвым, с привкусом металла и глубокой, вековой пыли. Где-то далеко мерно стучали колёса — вагонетка Гринготтса, но звук этот казался неестественным, слишком ритмичным, будто невидимый механик заводил одну и ту же шарманку, не в силах остановиться. Гарри шагнул вперёд, и стены отозвались тусклым, болезненно-зелёным свечением — таким цветом светятся гнилушки в сыром подвале. Гринготтс. Но не тот, что он помнил. Коридор тянулся бесконечно, рельсы уходили в темноту и терялись там, где даже воображение отказывалось рисовать что-либо. Двери по бокам — массивные, бронзовые, с номерами, которые пульсировали, то появляясь, то исчезая. Гарри шёл, и шаги его не отдавались эхом — их пожирала тишина, гулкая, ватная, давящая на уши. Он знал, куда идёт. Ноги сами несли его к одной-единственной цели, и когда впереди показалась знакомая дверь — приоткрытая, с узкой полоской золотистого света, — сердце пропустило удар. Тот самый сейф, куда в августе заходил профессор Снегг. Гарри толкнул тяжёлую створку. Она поддалась неожиданно легко, без скрипа, без звука, будто её смазывали столетиями.

Внутри сейф оказался огромным залом. Стеллажи вдоль стен уходили в темноту под самый потолок, уставленные диковинными предметами — светящиеся сферы, древние маски с пустыми глазницами, фолианты в переплётах из неизвестной кожи. Всё это было покрыто паутиной времени, слоем пыли, будто никто не прикасался к этим вещам тысячи лет. Гарри чувствовал их взгляды — пустые, выжидающие. В центре зала, на каменном постаменте, лежала бархатная подушка. Бархат выцвел, стал серым, почти чёрным. В центре подушки темнело углубление — след от предмета, который здесь хранили долгие годы. Снегг что-то забрал отсюда. Гарри вспомнил газетную статью, которую читал за завтраком, — попытка ограбления, хранилище, опустевшее за несколько дней до инцидента. Значит, это здесь. То, что унёс профессор, должно быть чем-то очень важным. Но сейчас его внимание привлекло нечто иное. В дальнем конце зала, там, где, казалось бы, должна быть глухая стена, зиял проход. Арка, сложенная из светящегося камня — точно такого же, как в его прежних снах. Гарри шагнул туда и оказался в замке.

Здесь всё было иначе, чем раньше. Мерцающие стены пульсировали слабым, нездоровым светом — зелёные жилки разбегались по камню, ветвились, пульсировали, будто кровеносная система гигантского спящего чудовища. Запах грозы и старых книг никуда не делся, но теперь к нему примешивалось что-то ещё — сладковато-гнилостный душок, от которого сжималось горло. Гарри двинулся по коридору, и каждый шаг отдавался в груди глухим, тревожным стуком. Тени здесь вели себя странно — они не просто лежали на стенах, они двигались, тянулись к нему, касались плеч, спины, затылка своими ледяными пальцами. Юный волшебник обернулся, но никого не увидел. Только зелёное свечение и бесконечный коридор, уходящий в никуда. Знакомый зал с троном встретил его тишиной. Герб с химерой на стене теперь выглядел иначе — каменные глаза чудовища следили за ним с холодным, голодным любопытством. Змеиные шеи извивались в причудливом танце, и Гарри мог поклясться, что они тянутся к нему, пытаясь коснуться, ощупать, запомнить. Он отшатнулся и пошёл дальше, стараясь не смотреть на стены. Коридор сужался, потолок опускался, и вскоре Гарри оказался в галерее, которую раньше не видел. Стены здесь были сложены из чёрного, отполированного до зеркального блеска камня. В них отражался он сам — бледный мальчик в длинной ночной рубашке, с тёмными кругами под глазами и безумным, испуганным взглядом. Отражения множились, уходили в бесконечность, и каждое смотрело на него с укором, с вопросом, с требованием. Одно из отражений не повторяло его движений. Оно стояло неподвижно, глядя прямо в глаза, и улыбалось. Гарри резко обернулся — никого. Только зелёные жилки на стенах пульсировали чаще, будто в такт его бешено колотящемуся сердцу. И тогда мальчик увидел тумбу. Она стояла посреди галереи, на невысоком постаменте из такого же чёрного камня. Тёмное дерево, старое, потрескавшееся, но покрытое тем же болезненным свечением. На тумбе стоял чайник. Серебряный, потемневший от времени, с изящным носиком и крышкой. Гарри узнал его сразу — тот самый, из дома Снегга, который он разглядывал в первое утро, пытаясь найти ответы. Но сейчас чайник выглядел иначе. Он пульсировал слабым зелёным светом, и узор на ручке — крылья химеры — казалось, двигался, дышал, расправлялся в вечном полёте. Гарри протянул руку, коснулся металла. Холодный. Ледяной. Но под пальцами чувствовалась слабая вибрация, будто внутри чайника билось живое сердце. Он отдернул руку и пошёл дальше. Коридор за тумбой уходил вниз, в самую глубь замка. Свет здесь становился гуще, тяжелее, зеленовато-чёрным, как болотная вода. Воздух дрожал от напряжения, и каждый шаг давался с трудом, будто невидимая сила пыталась удержать его и не пустить дальше. Стены расступились, и Гарри оказался перед дверью. Она возвышалась перед ним, огромная, чёрная, с алыми прожилками, которые пульсировали в такт его сердцу. Герб с химерой занимал всю поверхность — львиная голова с огненной гривой, орлиные крылья, распростёртые в вечном полёте, змеиные шеи, извивающиеся в причудливом танце. И в центре — углубление. Овальное, с витиеватым узором по краям. Гарри знал этот узор. Он видел его во сне, он помнил каждый изгиб, каждую линию. Это был слепок его ключа. Того самого, из Гринготтса, с крошечной виверной на конце. Поттер потянулся к шее — и пальцы сомкнулись на металле. Ключ был здесь. Тёплый, почти горячий, пульсирующий той же зелёной энергией, что и стены замка. Гарри снял цепочку, сжал ключ в ладони. Виверна на конце смотрела на него своими крошечными глазами — и в них тоже горел тот же зелёный огонь. Он шагнул к двери, вставил ключ в углубление. Идеально. Ни зазора, ни люфта. Ключ вошёл так, будто всегда был частью этого замка, будто его выковали именно для этой двери тысячу лет назад. Гарри повернул ключ. Металл вздрогнул. Алые прожилки на двери вспыхнули ослепительным светом, но он тут же сменился зелёным — густым, ядовитым, заливающим всё вокруг. Глаза каменной химеры зажглись — два зелёных уголька уставились прямо на него, и в них не было ни мудрости, ни покоя. Только голод. Только ожидание.

Гул прошёл по стенам, по полу, по самому воздуху. Каменные плиты под ногами дрожали, змеиные шеи на гербе извивались всё быстрее, крылья химеры расправлялись, заслоняя собой весь свет. И створки медленно, со скрежетом, от которого закладывало уши, распахнулись. За дверью оказался зал. Маленький, интимный, но от этого ещё более жуткий. Стены здесь были чёрными, но не каменными — они казались живыми, дышащими, покрытыми зелёными жилками, которые пульсировали в унисон. Пол из полированного обсидиана отражал не свет, а тьму — густую, абсолютную, в которой тонули даже тени. А в центре зала, на возвышении из трёх чёрных ступеней, стоял он. Алтарь. Массивный, древний, сложенный из камня, который казался старше самого замка. По краям его вилась резьба — те же змеи, те же крылья, та же химера, что и на гербе. Но теперь барельефы не просто оживали — они двигались, ползали по камню, перетекали друг в друга, рассказывая немую историю, полную боли, крови и бесконечного ожидания. На самой вершине алтаря, на подушке из чёрного бархата, лежал кроваво-красный камень. В его глубине пульсировал тот же зелёный свет — тонкими, ядовитыми жилками, пронизывающими алую плоть. Камень дышал. Он пульсировал в такт сердцу Гарри — медленно, тяжело, как сердце спящего, но готового проснуться чудовища. Свет от него разбегался по залу зелёно-алыми волнами, окрашивая стены в цвета гнили и запёкшейся крови. Камень манил. Он обещал силу, власть, ответы — но в этом обещании чувствовалась ловушка, капкан, готовый захлопнуться в любой момент. Гарри замер на пороге, не в силах сделать шаг. В груди боролись страх и жгучее, почти болезненное любопытство. Что это? Почему его ключ открыл эту дверь? Почему чайник Снегга стоял на тумбе в коридоре, ведущем сюда? И что за голос сейчас зашепчет в темноте?

— Найди его...

Голос пришёл ниоткуда и отовсюду сразу. Он шелестел в стенах, пульсировал в зелёных жилках, дрожал в воздухе. Тот самый голос, из прежних снов, но теперь в нём звучало что-то новое — страсть, одержимость, древний, как сам этот зал, голод.

— Возьми его, — шептал голос, окутывая Гарри, проникая под кожу, в самую душу. — Используй. То, что отняло множество жизней, должно послужить благу. Возрождению древнего и могущественного рода.

Гарри вздрогнул. Рода? Какого рода?

— Двадцать восемь семей ждут тебя, — продолжал шёпот, и теперь в нём звучали сотни голосов — мужских, женских, детских, старческих. Они переплетались, накладывались друг на друга, создавая жуткую, неземную симфонию. — Они ждали веками. Они верили. Они надеялись. Камень ждёт тебя. Он всегда был твоим. Найди его, возьми его!

Зелёные жилки на стенах запульсировали чаще, быстрее, в такт бешено колотящемуся сердцу Гарри. Алтарь приближался сам собой, без единого его шага, и камень рос, увеличивался, заполнял собой всё пространство.

— Ты знаешь правила, — эхом отозвалось в голове. — Теперь играй. Игра уже началась. Ты в ней с самого рождения.

Гарри протянул руку. Пальцы дрожали, но он не мог остановиться. Камень манил, звал, требовал. Тёплый, пульсирующий, живой.

— Возьми его, и ты узнаешь, кто ты. Возьми его, и они придут. Возьми его, и род возродится.

Пальцы почти коснулись гладкой, тёплой поверхности. Алая глубина камня пульсировала всё быстрее, зелёные жилки в ней извивались, как змеи на гербе.

— Возьми...

И в тот же миг всё оборвалось.

Гарри распахнул глаза в темноте спальни. Сердце колотилось где-то в горле, грозя выпрыгнуть наружу. Простыня была мокрой от пота, рубашка прилипла к телу. За иллюминатором всё так же колыхалась вода, соседи ровно дышали во сне. Ничего не изменилось. Но перед глазами всё ещё стоял зелёно-алый пульсирующий свет. И камень. Кроваво-красный камень на чёрном алтаре. И сотни голосов, шепчущих о древнем роде, о двадцати восьми семьях, о том, что камень ждёт именно его. Гарри прижал руку к груди, туда, где на цепочке висел ключ. Металл был горячим. Почти обжигающим. И в темноте спальни, под прикрытием век, Гарри мог поклясться, что видит, как в глубине золота пульсируют тонкие зелёные жилки.