Хоть ядовито, но так сладко на языке (гет)

я сидела за монитором и смотрела как лиза сидит на кровати и смотрит в стену это было её обычное состояние после того как дотторе отпускал её в комнату она всегда так делала садилась на край кровати обхватывала колени руками и смотрела в одну точку на серой стене которая была такой же пустой как её лицо но сегодня в ней что-то изменилось и я не сразу поняла что именно а когда поняла чуть не поперхнулась чаем потому что она вспоминала нет не так она осознавала и это было видно по её лицу по тому как она хмурилась как её пальцы сжимали край одеяла с такой силой что костяшки побелели как она иногда замирала и смотрела в одну точку будто перед ней разворачивалась картина которую она раньше отказывалась видеть и теперь не могла отвернуться

Лиза не плакала, и это было странно, потому что она всегда плакала после карцера, после тренировок, после его холодных слов. Но сейчас слёзы кончились ещё там, когда она в очередной раз прокручивала в голове одну и ту же мысль: почему, почему она это терпит, почему она всё ещё здесь, почему она продолжает любить человека, который превратил её жизнь в бесконечную пытку. И в этот раз мысль не ушла, как обычно, в пустоту, она зацепилась за что-то внутри, за какую-то старую занозу, которую Лиза носила в себе годами и старалась не трогать, потому что знала: если дотронуться, будет больно. Но сейчас, в холодной тишине подземной лаборатории, заноза наконец вышла наружу, и она смотрела на неё и не могла отвести взгляд.

Она вдруг вспомнила отца, и этот образ пришёл не как воспоминание, а как удар в грудь, твёрдый и болезненный. Она видела его лицо, искажённое злостью, и слышала его голос, который всегда звучал громче, когда он был неправ. Она помнила, как он орал на неё за двойку, за разбитую чашку, за то, что она не так посмотрела, и как его рука взлетала в воздух и опускалась на её плечо или на спину или на лицо, и как она падала на пол и сворачивалась калачиком, чтобы защитить голову, и как он потом приходил, садился рядом, обнимал и говорил: «Ты же знаешь, я тебя люблю, я просто устал на работе». И она верила, потому что ей было семь лет, и она не знала, что любовь не должна пахнуть страхом, и что объятия после удара — это не прощение, а продолжение пытки.

Она помнила, как сидела в своей детской комнате с фонариком под одеялом и читала сказки, и в этих сказках принцы были добрыми и не били принцесс, и принцессы не боялись своих отцов и не ждали, что их запрут в кладовке за то, что они громко дышат. И она тогда ещё думала, что это просто сказки, что в реальной жизни всё иначе, что настоящая любовь — это когда терпишь и прощаешь, и делаешь всё, чтобы не злить того, кто сильнее, потому что если он злится, значит, ты сделала что-то не так, и это твоя вина, и ты должна исправиться.

В школе всё было так же, и она уже не помнила, когда началось, потому что ей казалось, что это всегда было частью её мира, как воздух, как вода. Первый парень, который сначала казался идеальным, а потом начал ревновать, запрещать общаться с подругами, проверять её телефон, и она думала, что это нормально, что он заботится, что он боится её потерять. И когда он кричал на неё перед всем классом, она краснела и опускала голову, и думала, что она виновата, потому что разозлила его. А когда он вечером писал длинные сообщения о том, как сильно любит и как боится потерять, она таяла и прощала, и думала, что настоящая страсть должна быть такой горячей, что обжигает, и что если он так ревнует, значит, она действительно ему нужна, и она была готова терпеть всё что угодно, лишь бы не остаться одной.

Потом был второй парень, похожий на первого, как близнец, только с другим именем и другим цветом глаз, и она снова попадала в ту же ловушку, и снова думала, что это она что-то делает не так, и нужно просто стараться больше, и тогда он полюбит её по-настоящему, а не только когда она молчит и не перечит. Потом третий, и каждый раз одно и то же: боль, унижение, редкие моменты нежности, которые она ценила как золото, потому что их нужно было заслужить, как награду за терпение, и она не знала другой любви, она думала, что любовь — это когда ты терпишь, а тебя за это иногда гладят по голове и целуют в лоб и говорят, что ты молодец, и она не видела других примеров, ей не с чем было сравнить, потому что мать тоже терпела отца, и бабушка терпела деда, и все женщины в её семье считали это нормой и передавали эту норму из поколения в поколение, как старую потёртую книгу, которую никто не открывал, но все пересказывали друг другу.

Когда она открыла для себя «Геншин», ей было девятнадцать, и она искала способ сбежать от реальности, в которой очередной парень только что бросил её после того, как она сама пыталась его бросить. Да, она пыталась впервые за много лет. Она решила, что так больше нельзя, что она заслуживает чего-то другого, но он успел первым. Он сказал, что она никчёмна, что никому не нужна, что он просто жалел её всё это время, и ушёл, а она осталась в пустой квартире с чувством, что её добили, и добили так чисто и так точно, что она даже не могла дышать.

Игра стала для неё спасением, и этот мир был ярким и живым, и там не было боли и унижения, а были красивые персонажи и бескрайние поля и возможность быть кем-то другим. И где-то там, среди всех этих персонажей, она наткнулась на Дотторе, и сначала он её пугал своей холодностью, жестокостью и расчётливостью, но чем больше она играла, чем больше читала про него фанфиков и смотрела артов, тем сильнее он её затягивал, как болото, в котором увязают ноги и не могут выбраться, и она не знала, что это болото и что она тонет, потому что в нём было всё то, что она привыкла считать проявлением силы. Он не извинялся за свою жестокость, он не притворялся добрым, он был тем, кем был, и почему-то именно это казалось ей честностью, и ей нравилось думать, что за маской безумного учёного скрывается кто-то, способный на чувства, и что если она будет достаточно стараться, достаточно терпеть, достаточно верить, она сможет достучаться до его сердца, потому что она же читала фанфики, она знала, как это работает: холодный парень, который никого не любит, встречает особенную девушку и ради неё меняется, и это было её любимым сюжетом, потому что он давал ей надежду, которой у неё никогда не было в реальности.

Когда реальность стала совсем невыносимой, когда очередной парень оказался точной копией предыдущего, когда работа превратилась в бесконечную каторгу и смысла продолжать не осталось, она начала искать способы сбежать по-настоящему, и она искала в интернете что угодно, что позволило бы ей исчезнуть из этого мира и оказаться в другом, и однажды она наткнулась на форум, где обсуждали цифрового дьявола, и сначала она смеялась, ну серьёзно, очередная криппипаста, страшилка для школьников, якобы существует древнее цифровое существо, которое может перенести человека в любую игру, нужно только найти посредника, заключить через него контракт, и всё, добро пожаловать в ад или в рай, смотря что выберешь, и в комментариях шутили, писали, что давно мечтают попасть в «Скайрим», лишь бы не на работу завтра, и никто не относился к этому серьёзно, но чем больше Лиза читала, тем чаще ей попадались посты от людей, которые утверждали, что это правда, они писали, что знают тех, кто реально исчез, что есть поставщики, которые могут организовать переход за определённую плату, что это не миф, а подпольный бизнес, и в одном из таких тредов она нашла ссылку.

Это был контакт в даркнете, без имени, просто номер 566 и короткое описание: «Перемещение в игровые миры необратимо, цена договорная». И она сначала закрыла страницу, потом открыла снова, потом не спала три ночи подряд и всё думала о том, что это может быть её шанс, единственный шанс вырваться из этой жизни, которая её душила.

Она написала мне, и в сообщении было всего три слова: «Это правда, ты можешь перенести меня в геншин?» Я ответила коротко: «Могу, приходи по адресу, поговорим» — и скинула координаты. И никаких подробностей в переписке она не рассказывала. Всё это она вывалила уже потом у меня дома, сидя на стуле с чашкой чая в дрожащих руках, и я слушала и смотрела на неё и видела в её глазах ту самую надежду, которая уже горела и не могла погаснуть.

Лиза пришла через два дня, и я помню, как она стояла в дверях с красными глазами и трясущимися руками, и как она смотрела на меня, будто я была последней соломинкой, за которую она цепляется. Она помнила ту комнату, старый монитор, чашку чая и меня, школотронку с цепким взглядом, которая выглядела так, будто видела слишком много для своего возраста. Я не выглядела как фантастическая тварь или как мошенница. Я выглядела как человек, который видел слишком много и уже ничему не удивлялся. И она рассказывала, а я молчала и пила чай и думала: «Очередная дурочка, которая ищет в аду спасения от боли». Но вслух я этого не сказала. Я просто посмотрела на неё долгим взглядом и спросила, уверена ли она, и она сказала «Да», и я кивнула и сказала: «Хорошо, тогда садись в кресло».

И вот теперь она сидит в подземной лаборатории с ошейником на шее и браслетами на руках и понимает, что я была права, когда сказала, что то, что она найдёт там, окажется не тем, что она ищет, потому что хуже было гораздо хуже, потому что в реальной жизни её абьюзеры хотя бы не держали её в карцере, не мучили электричеством, не превращали в оружие. В реальной жизни она могла уйти, даже если не уходила. Здесь уйти было некуда, и самое страшное, что она сама выбрала это. Она сама подписала контракт. Она сама надела шлем. И теперь она сидит в этой комнате и понимает, что всё, что она считала любовью, было просто привычкой, привычкой терпеть, привычкой страдать, привычкой думать, что если тебя не бьют каждый день, то это уже счастье. И она искала в Дотторе того самого холодного парня из фанфиков, который изменится ради неё, но он не менялся. Он не собирался меняться. Он просто использовал её, как использовали все до него, только на этот раз ставки были выше, а выход был закрыт.

И она поняла, что это ненормально, что так не должно быть, что любовь не должна причинять боль, что человек, который тебя любит, не запирает тебя в карцере, что человек, который тебя любит, не заставляет тебя стрелять до крови из носа, что человек, который тебя любит, не надевает на тебя ошейник, как на собаку. И эти мысли были простыми, элементарными, очевидными, как дважды два четыре, но для Лизы они стали откровением, как вспышка света в тёмной комнате. Она прожила двадцать лет, думая, что заслуживает только такую любовь, и только сейчас, в подземелье под снежной пустошью, она наконец поняла, что это не так, и в этом понимании было столько боли, что я чувствовала её даже через экран.

Но от понимания не становилось легче, потому что она всё ещё была здесь, потому что контракт был необратим, потому что я не могла ей помочь, даже если бы захотела, и потому что где-то глубоко внутри, несмотря ни на что, Лиза всё ещё надеялась, что однажды Дотторе её поцелует и всё будет хорошо. И в этой надежде была трагедия всей её жизни. Она поняла, что это ненормально, но она не знала, как перестать. Она не знала, как перестать ждать, что жестокий человек станет добрым. Она не знала, как перестать терпеть боль в обмен на крохи нежности. Она не знала, как перестать быть собой. И может быть, этого понимания когда-нибудь хватит, чтобы что-то изменить, но пока она сидела на кровати, смотрела на стену и ждала, когда Дотторе позовёт её на очередную тренировку, потому что ничего другого она делать не умела.

Я выключила звук и допила остывший чай и чувствовала, как горечь разливается по языку и в груди. Мне было её жалко, но работа есть работа, а контракт есть контракт, и я здесь не для того, чтобы спасать, я здесь, чтобы наблюдать, записывать и докладывать старику, который смотрит на мои логи и улыбается, да и то непонятно, счастлива ли эта тварь вообще или ему уже мало.

Так и живём.