Начать сначала (гет)

Гарри заглянул в кабинет Министра уже ближе к вечеру — чтобы отчитаться о том, что датчики пока ничего не зафиксировали, и немного выдохнуть после этого сложного дня. Отрапортовав, он принял приглашение Кингсли выпить с ним чай — хотя, если честно, этот напиток уже не лез ему в горло.

— Ты ведь заметил, — утвердительно сказал Кингсли, разливая по чашкам крепкий, почти густой чай. Гарри не нужно было уточнять, о чём именно идёт речь, потому что он знал Шеклбота уже не первый год. Кингсли был человеком, который слишком долго проработал с другими людьми, и он научился читать между строк даже там, где строк, казалось бы, вовсе не было.

— Трудно не заметить, — ответил Гарри, вытягиваясь в кресле и наконец расслабляясь — настолько, насколько человек в его должности вообще мог позволить себе расслабиться: то есть почти никак, конечно, но он хотя бы перестал держать спину неестественно прямой и дал глазам на несколько секунд закрыться. — Они оба думают, что никто ничего не видит, или что видят, но не понимают, или что понимают, но это не их дело. И, честно говоря, я предпочёл бы, чтобы они продолжали так думать.

— Им обоим больно, — сказал Кингсли, и Гарри кивнул, потому что отрицать очевидное было бессмысленно, тем более, учитывая, что Кингсли знал Джорджа ещё со времён войны. Знал, каким он был тогда и каким стал после, и, кажется, догадывался даже о том, о чём Гарри предпочёл бы не говорить вслух из верности чужой тайне, которую и тайной-то можно было назвать с большой натяжкой.

— Она уехала пять лет назад, — сказал Поттер, открывая глаза и глядя в потолок, — и я тогда подумал, что это, наверное, правильно, потому что он тянул её на дно, а она заслуживала большего, чем быть жилеткой для чужого горя. А теперь я смотрю на них и не знаю, что правильно, а что нет, потому что он без неё тоже не живёт, а просто существует, и, кажется, только сейчас, когда она вернулась, начал понемногу оттаивать.

— Ты позвал её сюда не только ради расследования, — заметил Кингсли утвердительно.

— Нет, — ответил Гарри просто, потому что врать министру он не хотел. Да Кингсли и без того всё понимал, и, кажется, даже не осуждал, просто констатировал факт. — Я думал, что, если они увидят друг друга, если у них будет повод работать вместе, может быть, что-то сдвинется с мёртвой точки. Я не ожидал, что станет настолько хуже.

— Ты не можешь вылечить их за них, — сказал Кингсли без упрёка — мудрость позволяла ему оставаться министром в самые трудные годы, но сейчас она звучала, как приговор. — Ты можешь дать им возможность встретиться, можешь создать условия, можешь подтолкнуть, но в какой-то момент тебе придётся отойти в сторону и позволить им либо найти друг друга, либо окончательно разойтись. И то, и другое будет их выбором, а не твоим.

Гарри не ответил. Он знал, что слова Кингсли резонны, и от этого знания ему было только хуже. Потому что смотреть на то, как два человека, которые могли бы быть счастливы вместе, уничтожают себя поодиночке, было выше его сил.

— Они уже ввязались вдвоём в авантюру, — наконец, сказал Поттер, поворачивая голову к Кингсли. Шеклбот приподнял брови:

— Что за авантюра?

— Сразу же после того, как они нашли ту зацепку про склад, они вместе попытались за ним проследить, — медленно сказал Гарри, перебирая пальцами. — Я догадывался, что что-то подобное может случиться, и попросил Робардса за ними присмотреть. Ничего непоправимого не произошло, то есть... — он осёкся, но Кингсли ничего не сказал, жестом давая знак продолжить. — Они уже собирались уходить, когда решили проверить какую-то тропинку, а Робардс в мантии-невидимке пошёл за ними, хрустнул веткой... И они провалились в туннель под землёй.

— Но не пострадали? — спросил Министр, отпивая чай. Гарри покачал головой:

— Нет, выбрались. Робардс понял, что это за туннель, и аппарировал туда, огрел охранников «Конфундусом»... В общем, всё закончилось хорошо. Робардс шёл за ними до самого выхода из туннеля.

— Он рисковал, — неодобрительно покачал головой Кингсли. — И ты тоже.

— Я не мог подвергать их опасности и оставлять одних, — упрямо сказал Поттер. — Я думал, что после этого они наконец-то поговорят, но стало только хуже.

— Они справятся, — сказал Кингсли после долгих раздумий, поднимаясь и поправляя мантию. В его голосе проступило что-то человеческое, почти тёплое, то, что он редко позволял себе на публике и ещё реже — в разговорах с подчинёнными. — Или не справятся. Но это будет уже не твоя война, Гарри. Ты свою выиграл. Дай им шанс выиграть свою.

Они вышли вместе, и всю дорогу до лифтов Гарри думал о том, что Кингсли, наверное, прав — как всегда, впрочем, — но позволить себе отойти в сторону и просто наблюдать было, пожалуй, самым трудным из всего, что ему приходилось делать за последние годы.

* * *

Грейс вернулась в пустой родительский дом, и её встретила тишина — та, что сопровождала девушку все эти годы. Эта тишина была везде, она, кажется, въелась в стены так же, как въедается в них плесень. На столе в гостиной так и лежал тот альбом с колдографиями, который она почему-то всё никак не могла убрать, хотя много раз говорила себе, что пора, что это бессмысленно, что прошлое не вернуть и не переписать, сколько ни смотри на тех людей со снимков.

Она сняла мантию, повесила её в шкаф, аккуратно расправив складки, — привычка, выработанная годами жизни в гостиницах и съёмных квартирах, где порядок был единственной вещью, которую она могла контролировать. Затем прошла на кухню, съела, не разогревая, вчерашний ужин и перешла в гостиную, где её ждала стопка чистого пергамента и перо, застывшее в ожидании первого слова.

Отчёт не писался.

Она сидела за столом, глядя на белый лист, и видела вместо него совсем другое: три кожаные бирки, аккуратно разложенные на складе; серо-зелёные глаза Вейла, скользнувшие по её лицу и не задержавшиеся, потому что она была для него всего лишь очередной клиенткой, очередной невзрачной женщиной с очередным грузом, который нужно принять, упаковать, отправить и забыть. И настойчиво, неотвязно, вопреки всем попыткам сосредоточиться на деле она вспоминала руки Джорджа, протягивающие ей чашку с чаем, её пальцы, сжимающие фарфор, его голос, когда он говорил: «Я многое помню».

Она помнила, как он заваривал чай в их старой квартире, той, которую они снимали в маггловском Лондоне и из которой она ушла навсегда летом двухтысячного, унося в чемодане не только вещи, но и все те надежды, которые так и не успели стать чем-то большим. Он всегда клал три ей ложки сахара, и она говорила, что это слишком сладко, а он улыбался в ответ и отвечал, что она просто ещё не привыкла к хорошему. А потом добавлял лимон, потому что знал, что без лимона она чай не пьёт вообще, и протягивал ей чашку, и это всегда был самый вкусный чай в мире.

Она не плакала тогда, уезжая. Не плакала на вокзале, покупая билет на первый попавшийся маггловский поезд. Она не плакала в первую ночь в Париже, в крошечной гостиничной комнате, где пахло чужими духами и где не было ни его вещей, разбросанных по стульям, ни его дыхания во сне, ни его руки, лежащей на её талии. Она вообще почти разучилась плакать за эти пять лет — и сейчас, в доме, где не было никого, кроме неё и памяти, которая никак не хотела отпускать, она вдруг подумала, что это, наверное, и есть самое страшное — не то, что она не может его забыть, а то, что она больше не может оплакать ту любовь, которую потеряла.

Перо лежало нетронутым. Пергамент оставался белым.

Грейс закрыла глаза и позволила себе одну минуту слабости. Завтра ей нужно будет снова быть собранной, холодной, профессиональной женщиной, которая не ошибается, не колеблется, не позволяет себе вспоминать, как пахнут волосы человека, которого она любила пять лет назад и от которого так и не смогла перестать ждать вестей.

Минута прошла.

Она открыла глаза, взяла перо и начала писать отчёт — сухо, без единой эмоции, без намёка на то, что всего несколько часов назад её сердце колотилось где-то у горла, когда она переступала порог склада, и что оно же пропустило удар, когда Джордж поставил перед ней чашку с чёрным чаем и тремя ложками сахара.

Она написала: «Объект: склад «Грейхаунд»... Время... Датчики размещены в трёх контрольных точках... Сотрудник Вейл С. подозрений не высказал... груз отправлен в соответствии с легендой...».

Она не написала: «Я помню, как ты заваривал чай».

Она не написала: «Я всё ещё люблю тебя, и это не проходит, сколько бы миль я ни проехала».

Она не написала ничего из того, что действительно имело для неё значение.

Грейс дописала отчёт, отложила перо и долго сидела в тишине, разминая затёкшие пальцы глядя на колдографию из альбома, на которой они с Джорджем и Фредом смеялись, обнявшись, в тот последний мирный апрель, когда никто из них ещё не знал, что время, о котором они мечтали, так никогда и не наступит.

* * *

Джордж не знал, зачем он снова достал тот чертёж.

Прошло уже несколько дней с того момента, как датчики оказались на складе, но Гарри молчал — а значит, они пока ничего не зафиксировали. Джордж работал в магазине, как проклятый, все эти дни, чтобы отвлечься, и даже Рон не рисковал его трогать. Но сейчас была ночь, и он сидел в своём кабинете, сжимая в руке пожелтевший пергамент.

Время вдруг качнулось, потекло вспять, разматываясь, как старая киноплёнка, — и он снова был там, в их маленькой квартире, где пахло её духами и пирогом с яблоками, где за окном моросил лондонский дождь, а время казалось застывшим.

--

Апрель 2000 года

Они сидели рядом, на диване, и рука Джорджа лежала на животе Грейс — уже чуть округлившемся, но всё ещё незаметным под её широким платьем. Они никому не говорили об этой беременности, боясь сглазить — и не в силах поверить, что всё это происходит в реальности, с ними, что после всего пережитого у них ещё есть право на что-то хорошее.

— Ты не боишься? — вдруг спросил Джордж, медленно проводя рукой по её животу. Грейс задумалась на несколько мгновений, прежде чем ответить.

— Боюсь, — просто сказала она. — Но не того, что может что-то случиться, а того, что ещё мы не готовы к его появлению на свет...

— Я готов, — совершенно серьёзно сказал Джордж и обнял её. — Я присматриваю дом в пригороде Лондона — не хочу, чтобы мы все жили в этой квартире. Я нашёл помощницу в магазин, и, похоже, Рон передумал быть аврором, и если так, то я передам магазин ему… Хотя бы на время, до следующего года. А ещё...

Он достал из-за спины лист пергамента, сложенный в несколько раз, и торжественно водрузил его поверх её живота.

— Вот. Первый шаг к нашему светлому будущему.

Грейс развернула пергамент и несколько секунд молча разглядывала чертёж, испещрённый пометками, цифрами и стрелками. Потом перевела взгляд на Джорджа, и её брови медленно поползли вверх.

— Ты нарисовал кроватку? — недоверчиво спросила она.

— Я нарисовал идеальную кроватку, — поправил Джордж и, взяв чертёж, начал вдохновенно рассказывать: — С закруглёнными углами, чтобы ребёнок не ударился, с регулируемым дном, чтобы опускать его, когда малыш научится сидеть, и с ящиками для белья в основании. Там ещё есть место для балдахина, если ты захочешь, но я подумал, что балдахин — это какой-то пережиток прошлого...

Он говорил быстро, увлечённо, и остановиться уже не мог, потому что внезапно — впервые за все эти месяцы — он позволил себе поверить в реальность того, что с ними происходит. Не в абстрактную идею «у нас будет ребёнок», а в конкретного, живого малыша, который скоро появится в их жизни и перевернёт её с ног на голову, и это будет самое прекрасное, самое долгожданное потрясение в его жизни.

— У нас всё получится, — наконец закончил Джордж, твёрдо, глядя ей прямо в глаза. — Обязательно получится.

— Я знаю, — Грейс прижалась к его плечу, прикрыла глаза и несколько минут молчала, прежде чем сказать: — Джордж... Если это будет мальчик, то мы назовём его Фредом.

Джордж замер.

— Ты уверена? — спросил он тихо, и его голос вдруг сел, потому что это имя он боялся даже произносить вслух последние два года, а теперь она предлагала дать его их сыну, и это было так правильно и так невыносимо одновременно, что у него защипало в носу.

— Уверена, — ответила она просто. — Я хочу, чтобы он знал: у него был дядя, который умер, смеясь. Который до самого конца не переставал шутить. Который любил жизнь так сильно, что даже смерть не смогла стереть улыбку с его лица. И его имя будет напоминать нам: счастье — это не то, что приходит само. Это то, за что нужно бороться.

Джордж сглотнул ком в горле и кивнул, боясь, что если откроет рот, то разревётся, как ребёнок.

— А если девочка? — спросил он, когда голос немного вернулся к нему.

Грейс задумалась, глядя в окно, за которым уже виднелись сумерки.

— Эстер, — наконец сказала она. — Не спрашивай, почему — я не знаю. Просто оно мне однажды приснилось, и всё.

— Эстер, — Джордж, в отличии от Грейс, сразу понял, почему именно это имя так ей понравилось. Он всегда понимал её без слов, и в этом, наверное, и заключалась та странная, необъяснимая магия, которая соединила их — гриффиндорца и слизеринку, шута и отличницу, человека, который смеялся над смертью, и человека, который умел смотреть ей в глаза без страха. — Я знаю это имя. Оно означает «Звезда», и эта звезда будет освещать нашу жизнь.

Это было так романтично и так забавно, что Грейс не выдержала и улыбнулась.

— Ты неисправимый романтик, — мягко сказала она, поудобнее устраиваясь рядом с ним.

Они замолчали, и Джордж думал о том, что сделает всё возможное и невозможное, чтобы этот ребёнок никогда не знал ни войны, ни страха, ни той чёрной, высасывающей пустоты, которая поселилась в его душе после смерти брата и которую только сейчас, кажется, начало понемногу заполнять что-то другое.

— Я люблю тебя, — сказал он шёпотом, обращаясь не только к Грейс, но и к тому крошечному человечку, который ещё не родился и не знал, как сильно его ждут. — И я никогда, никогда не дам вас в обиду. Обещаю.

Грейс ничего не ответила, но он знал, что она верит. Они сидели в наступающих сумерках, и мир за окном постепенно затихал, готовясь к ночи, и всё было хорошо, и всё должно было быть хорошо, потому что иначе просто не имело смысла.

--

Джордж закрыл глаза, пытаясь сохранить в своей памяти это воспоминание, как сохранился шрам на месте его левого уха — от заклинания, которое должно было его убить, но почему-то пощадило, оставив жить, чтобы он мог сидеть здесь, в темноте, с чертежом неначатой кроватки в руках и скорбеть о том, что никогда не вернётся.

Где-то далеко, за окнами магазина, начинался рассвет.

Он аккуратно сложил пергамент, убрал его в папку, папку — в ящик, и медленно, очень медленно закрыл его, стараясь не думать о том, как скоро откроет снова.