Гермиона и Дагворт-Грейнджеры (джен)

Когда после смерти Поттеров Альбус Дамблдор решал, куда устроить Гарри, хороших вариантов у него, по правде говоря, не было. Оставить мальчика в волшебном мире значило почти наверняка подставить его под удар. Любой недобитый Пожиратель смерти, любой сторонник Волдеморта, да и просто любой охотник до денег Поттеров мог попытаться прибрать Гарри к рукам. Он был не просто сиротой. Он был знаменитым сиротой с солидным банковским счётом, а это куда опаснее.

Крёстный отец Гарри сидел в Азкабане за предательство его родителей. Старшие Поттеры были мертвы. Ближайшая родня по крови в волшебном мире тоже не годилась. Нарцисса Малфой была замужем за Пожирателем смерти, и в таком доме Гарри не пришлось бы даже похищать. С Вальбургой Блэк было бы не лучше. Ни Андромеда, ни Молли не захотели подставлять под удар свои семьи: у обеих были маленькие дети.

Людей, готовых прислать деньги, подарки и слова сочувствия, нашлось достаточно, но тех, кто был готов день за днём по-настоящему отвечать за ребёнка, не оказалось.

Тогда Дамблдор посмотрел на маггловскую ветвь семьи. У Лили была сестра. У сестры были муж, дом и маленький сын почти того же возраста, что и Гарри. Обычная жизнь, тихая, аккуратная, закрытая от волшебного мира. Дамблдор навестил Петунью Дурсль и договорился с ней. До денег Поттеров она добраться не могла, поэтому на содержание мальчика ей ежемесячно переводили отдельную сумму. Неподалёку поселили Арабеллу Фигг, сквиба, которая должна была присматривать за тем, как идут дела, и для этого изображала самую обыкновенную маггловскую соседку.

На взгляд Дамблдора всё выглядело разумно: родная кровь Лили, крыша над головой, деньги, наблюдение. Всё устроено.

Но устроить, конечно, было недостаточно — надо было ещё время от времени проверять, что из этого вышло. А этого Дамблдор не сделал.

Арабелла Фигг довольно скоро перестала наблюдать за Гарри и занялась своими делами. Раз в месяц она посылала директору короткий, почти неизменный отчёт: Гарри растёт, гуляет во дворе, ходит в школу.

Муж Петуньи, Вернон, оказался человеком шумным, грубым и тяжёлым. Он не бил Гарри, но постоянно давил на него: рычал, нависал, день за днём давал понять, что Гарри в этом доме лишний. Деньги на его содержание, которые переводили на счёт Петуньи, Вернон считал вовсе не такими уж большими. Сама Петунья чувствовала себя виноватой из-за того, что на их семью свалилась такая обуза, а их сын Дадли относился к Гарри примерно так же, как и Вернон.

Очень рано Гарри понял, что спорить с Верноном бесполезно. Тот в ярости мог обозвать его мать шлюхой, а отца наркоманом, и отвечать на это было всё равно что говорить со стенкой. Поэтому Гарри придумал другой способ. Пока мистер Дурсль шипел и распалялся, он молчал, смотрел ему между бровей и очень ясно представлял дятла, который размеренно и деловито долбит клювом прямо в это место. Обычно минуты хватало: Вернон начинал морщиться, тереть лоб, и уходил за таблетками от головной боли. Гарри это вполне устраивало.

Так всё и шло, пока Гарри не исполнилось девять. К этому возрасту он уже твёрдо усвоил простую вещь: против него были трое, на его стороне — никто. Значит, справляться нужно было самому. Он научился молчать, когда это было выгодно, замечать важное, слушать чужие разговоры и делать выводы, помнить мелочи и заранее продумывать, что сказать и что сделать.

Магия проявлялась в нём всё сильнее, но Гарри и не думал кому-то рассказывать об этом новом источнике силы. И однажды, когда Вернон и Петунья на него кричали, а Дадли, как обычно, вторил им, у всех троих разом посинели волосы. Цвет вышел яркий, сочный, и совершенно нелепый. Дурсли растерянно уставились друг на друга, а Гарри едва не расхохотался.

Он сразу понял, что это сделал он. Дурсли тоже поняли. Но когда они принялись его обвинять, Гарри посмотрел на них и совершенно серьёзно сказал, что они, видимо, сошли с ума: сами выкрасили себе волосы в дурацкий цвет, а теперь пытаются свалить это на маленького мальчика и ещё зачем-то приплетают магию. Сказал он это так спокойно, так уверенно и с таким взрослым презрением, что они отступили.

Всем троим пришлось перекрашивать волосы. Петунья ещё с утра побежала в магазин за краской, потому что ходить по Тисовой улице с ярко-синими головами Дурсли, разумеется, не собирались. С тех пор они стали осторожнее.

* * *

Дом на Тисовой улице так и не стал для Гарри домом. Там каждый день, с утра до вечера, приходилось жить в постоянном напряжении. Гарри выручали упрямство, память, наблюдательность и магия. Он учился обходить чужой гнев, прятать важное, не давать себя загонять в угол, выкраивать редкие минуты покоя и запирать магией дверь чулана, где жил. Иногда ему даже удавалось брать верх. Но жить так изо дня в день было ужасно утомительно. Поэтому письмо из Хогвартса он воспринял не просто как чудо, а как освобождение.

Гриффиндор оказался для Гарри куда понятнее, чем могло бы показаться. После Тисовой улицы его не особенно пугали шумные мальчишки, чужая вспыльчивость, драки и крики. С такими людьми он уже умел жить. Он знал, когда промолчать, когда огрызнуться, когда уйти с дороги, а когда просто посмотреть так, чтобы к нему не лезли. Для гриффиндорской башни это было полезное умение. Но, как только представилась возможность, Гарри без колебаний перешёл в более спокойный Рейвенкло.

Наверное, именно потому, что Гарри с детства привык рассчитывать только на себя, Гермиона подействовала на него так сильно. Она ничего от него не требовала. Она помогла ему и осталась рядом. Для Гарри, в прежней жизни почти не знавшего такой тихой, надёжной доброты, это значило очень много. Совсем скоро он понял, что Гермиона стала для него самым близким человеком на свете и его лучшим другом.