Гермиона и Дагворт-Грейнджеры (джен)

Гермионе было девять лет, когда в доме Грейнджеров начали случаться маленькие чудеса.

Сперва они были такими незаметными, что их легко можно было принять за случайность. Тонкая трещинка на фарфоровой чашке вдруг сходилась сама собой, если Гермиона долго и пристально на неё смотрела. Книга, упавшая со стола с тяжёлым, недовольным стуком, через миг снова оказывалась на месте, будто её осторожно подняли и положили невидимые руки. Ложка, упавшая на пол, вдруг оказывалась там, где ей следовало быть.

Несколько дней она только смотрела, проверяла и запоминала. Всё повторялось тихо, аккуратно, без вспышек и шума, словно кто-то невидимый любил порядок не меньше, чем она, и, стоило ей только сильно захотеть, принимался наводить его за неё.

И, когда она была уверена, что ей не привиделось, она решила рассказать об этом маме.

Под жёлтым абажуром кухни Грейнджеров мягко горел свет, на полке поблёскивали чистые чашки, в жестяной коробке лежало ванильное печенье, и от свежего чая шёл лёгкий тёплый пар. Джин только что вернулась с работы, и теперь сидела за столом, радуясь вкусному чаю и домашней тишине. На кухню вошла Гермиона, неся в руках кружку с тонкой трещиной.

— Мама, посмотри на эту трещину, — сказала она и сосредоточилась на кружке.

Трещина дрогнула, словно проснулась. Потом стала стягиваться, медленно, аккуратно, как если бы её сшивали тончайшей серебряной ниткой. Ещё миг, и фарфор стал гладким, целым, будто кружка никогда и не разбивалась.

Мать не ахнула и не вскочила — только очень внимательно посмотрела сперва на кружку, потом на дочь.

— Сделай это ещё раз, — сказала она.

Гермиона взяла чайную ложку и уронила на пол. Та звякнула о плитку. Гермиона взглянула на неё — и ложка уже лежала у неё на ладони.

На кухне стало тихо. Мать медленно поставила чашку на блюдце.

— Хорошо, — сказала она наконец, и голос у неё был ровный, спокойный. — Дай мне немного подумать, что с этим делать.

Потом она наклонилась к дочери чуть ближе и сказала уже совсем серьёзно:

— Пока никому об этом не говори. Только мне и папе. Понимаешь?

— Понимаю, — ответила Гермиона.

Когда вечером вернулся отец, разговор откладывать не стали. Гермиону отправили в свою комнату, но дверь осталась приоткрытой, и из коридора до неё долетали приглушённые голоса, запах чая и сладкий аромат ванильного печенья.

— Ты уверена? — спросил отец.

— Совершенно, — ответила мать. — Я видела это несколько раз.

Ненадолго стало тихо. Потом отец заговорил медленнее:

— Знаешь... Моего деда всегда считали немного странным. Умным, но странным. И он иногда говорил: если вдруг у кого-нибудь из нас начнут сами собой чиниться разбитые чашки и вазы, надо непременно сказать ему.

Мать не засмеялась.

— Ты думаешь, он говорил всерьёз?

Отец помолчал.

— Раньше я бы сказал, что нет. А теперь уже не знаю.

Опять стало тихо. Только часы на каминной полке мерно отсчитывали секунды.

— Он жив? — спросила мать.

— Жив.

— Тогда нам нужно к нему поехать, — сказала она.

— Да, — ответил отец. — Поедем.

Гермиона сидела у себя в комнате за письменным столом. Перед ней лежала раскрытая книга, но она не читала. Вечер был тихий, лампа светила мягко, за окном темнел сад, и весь дом казался таким же, как всегда. Только теперь в нём словно поселилась тайна, захватывающая и невероятная.

* * *

Дом деда стоял чуть поодаль от дороги — старый, крепкий, с тёмной черепицей, узкими окнами и тяжёлой дубовой дверью с маленькой стеклянной вставкой. Перед домом тянулся сад, и в этом саду всё росло пышнее, чем у соседей: кусты малины были слишком густы, яблони очень раскидисты, а лавандовые дорожки пахли сильнее, чем им полагалось бы.

Гектор поднялся на крыльцо и постучал. Дверь открылась почти сразу, будто в доме их уже ждали. На пороге стоял высокий старик с очень прямой спиной. Глаза его смотрели ясно, цепко и спокойно.

— Гектор, — произнёс он, чуть склонив голову. — И, полагаю, Джин.

Потом его взгляд остановился на Гермионе.

— А это и есть та самая девочка, — сказал он.

Гермиона посмотрела на него прямо, без робости и без жеманства.

— Да, — ответила она. — Это я.

В уголках его губ появилась сухая, но настоящая улыбка — как солнечный зайчик на старом серебре.

— Что ж, — сказал он, отступая в сторону. — Заходите.

Внутри дом оказался таким же, как снаружи: строгим, но странным в мелочах, как старая шкатулка с двойным дном. Книги стояли аккуратно и плотно, но стоило задержать на них взгляд, и возникало ощущение, что они перемещаются, будто подстраиваются под смотрящего. На каминной полке лежали вещи, которые сперва казались самыми обычными: старый компас, маленькая коробочка, потемневший нож для писем. Но, присмотревшись, можно было заметить, что компас едва заметно поворачивается не к северу, а к чему-то своему, коробочка часто меняет цвет, а нож отбрасывает тень чуть более резкую, чем следовало бы.

Они сели. Геркулес Грейнджер не предлагал чая и не заводил вежливого разговора о дороге.

— Что ж, давай, — сказал он Гермионе. — Колдуй.

Гермиона посмотрела на родителей. Джин чуть кивнула. На столе лежала ложка, простая, серебряная, с узором по краю. Гермиона сосредоточилась — и ложка дрогнула, мягко, без звука, скользнула по дереву и оказалась у неё в руке.

Старик выдохнул.

— Да, — сказал он негромко. — Всё именно так, как и должно было быть.

Гектор сложил руки, не отводя взгляда.

— Объясните, дедушка.

Старик посмотрел на него внимательно, с явным одобрением.

— Гектор, видишь ли, есть ещё один слой мира, — сказал он. — Там живут люди, которые умеют делать то, что сейчас сделала Гермиона. Они называют это магией. У них свои законы, свои порядки, свои школы. Меня оттуда выставили в одиннадцать лет. Магии во мне было слишком мало, и, с их точки зрения, мне там было нечего делать. Таких, как я, они называют сквибами.

Он произнёс это спокойно, без горечи. Джин чуть сжала губы.

— Но они меня не бросили, — продолжил он. — Устроили здесь в хорошую школу, оплатили обучение, да и потом помогли. Как видите, ни с чем я не остался.

Джин кивнула, обдумывая услышанное.

— Есть у них и школа, — сказал Геркулес. — Красивый замок в Шотландии. Дети живут там весь учебный год и возвращаются домой только на каникулы. Письма писать можно, но дорога туда открыта не для всякого, а сам вход держат под замком.

Он провёл пальцами по подлокотнику кресла, будто вспоминая что-то далёкое.

— И порядок там свой, — добавил он. — И иерархия тоже своя.

В комнате стало совсем тихо. Джин слушала, не перебивая, потом сказала спокойно, но твёрдо:

— То есть школа, где ребёнок будет закрыт от семьи. Где связь с родителями ограничена. Где у родителей почти нет контроля. И рядом будут люди, которые, судя по тому, что вы сказали, станут считать её хуже себя?

Геркулес вздохнул.

— Да, — сказал он. — Не всё там гладко.

Он посмотрел на Гермиону, потом снова на Джин.

— Но учат там хорошо. И силу дают настоящую. А главное, даже если вы не захотите отправить Гермиону туда, они всё равно придут за ней, как только ей исполнится одиннадцать, и заберут. Если понадобится — силой.

Джин побледнела. Гектор взял её за руку.

— А если мы уедем из страны? — спросила она. — Например, в Канаду?

Старик на мгновение задумался.

— Можно и в Канаду. Но прежде чем принимать такие решения, надо подумать. В Канаде ведь тоже есть волшебники и такие же школы. Вот что. Я посмотрю, что можно сделать. Может быть, здесь, в Англии, найдутся люди, которые захотят помочь.

* * *

Когда обеспокоенные Грейнджеры шли, Геркулес неторопливо поднялся и прошёл в дальнюю комнату, где у стены стоял тяжёлый старый сундук с почти чёрными от времени петлями. Металл на нём потускнел, но сундук всё ещё внушал уважение: было видно, что вещь эта сделана не на годы, а на века. Геркулес отпер сундук длинным ключом с истёртым зубцом, дважды повернул его, и крышка мягко щёлкнула.

Он отодвинул верхнюю полку, и в глубине, на складках тёмной ткани, появилось зеркало. Небольшое, овальное, в простой старинной оправе, без камней и узоров, но с первого взгляда было ясно, что вещь это не простая. Даже в полутёмной комнате зеркало тихо сияло бледным, холодноватым светом.

Геркулес осторожно вынул его и на миг задержал в руках, будто приветствовал очень давнего знакомого.

— Давно мы с тобой не виделись, — сказал он тихо.

Когда-то, много лет назад, он уже стоял перед этим зеркалом. Тогда по ту сторону появился глава дома Дагворт, и сказал:

— Если понадобится помощь, зови. Если появятся дети с магией, зови. Мы ответим.

С тех пор Геркулес не обращался к ним ни разу. Некоторые дороги зарастают сами, и человек не спешит расчищать их без нужды. Но теперь нужда пришла.

Он положил зеркало на стол, достал маленький нож, тонкий, дорогой, с гладкой костяной ручкой — всё в его доме было именно таким: простым с виду, но отличного качества — и одним точным движением провёл лезвием по подушечке пальца.

Капля крови растеклась по зеркалу тонкой живой нитью и тут же ушла вглубь, будто стекло выпило её без остатка. Поверхность потемнела. На миг зеркало стало совсем чёрным, глубоким, как колодец, потом в этой глубине вспыхнула бледная искра.

И тогда Геркулес заговорил отчётливо и внятно, как произносят слова, давно приготовленные и много лет ждавшие своего часа.

— Геркулес Дагворт-Грейнджер, — сказал он. — Некогда из дома Дагворт. Я взываю к обещанию, которое было мне дано.

Поверхность зеркала сразу изменилась. По стеклу прошла лёгкая белёсая дымка, словно его затянуло молоком. Потом дымка дрогнула, разошлась кругами и начала светлеть. Из глубины, сперва неясно, потом всё отчётливее, проступило лицо.

Человек был старше, чем помнилось Геркулесу. Щёки запали резче, волосы стали совсем белыми, кожа легла тоньше на сухие кости лица. Но узнать его было нетрудно. Тот же прямой взгляд, та же спокойная собранность, та же старая привычка смотреть так, словно перед ним не только человек, но и вся его история.

Глава дома Дагворт некоторое время молчал, рассматривая его без спешки, без удивления, с холодной ясностью человека, которого трудно застать врасплох.

— Однако, — произнёс он наконец. — Ты не спешил.

Геркулес не улыбнулся.

— Мне не требовалась помощь, — сказал он. — До сих пор.

Взгляд волшебника сразу изменился, стал острее и живее, как у старой хищной птицы, заметившей что-то в траве.

— Ребёнок?

— Моя правнучка.

По ту сторону зеркала человек задумался. На миг в стекле дрогнул холодный отсвет, будто где-то далеко качнулось пламя свечи.

— Ты правильно сделал, что позвал меня, — сказал он. — Магического ребёнка нужно учить.

И только теперь Геркулес почувствовал, как его отпускает тревога.

— Она очень умна, — сказал он. — Родители у неё тоже толковые. Я не хочу отправлять её в волшебный мир вслепую.

Глава дома Дагворт кивнул, неторопливо и весомо, как человек, привыкший отвечать не словами, а решениями.

— Хорошо, — сказал он. — Мы поможем.

Зеркало вздохнуло и сразу остыло под рукой. Свет в его глубине погас, стекло потускнело, и в овальной глубине осталось только бледное отражение комнаты.

Через два дня после разговора у зеркала Геркулес получил ответ: глава Дома Дагворт-Грейнджеров — лорд Гелиос Дагворт-Грейнджер — хотел навестить новых родственников и познакомиться с Гермионой.

Ещё через день, ровно в четыре часа, в дверь дома Грейнджеров постучали. Джин открыла и увидела на пороге двоих. Геркулеса она уже знала.

Рядом с ним стоял высокий старик в длинном дорожном пальто старинного покроя, тёмно-винного цвета, на вороте — маленькая золотая застёжка в виде солнца с лучами.

— Миссис Грейнджер, — сказал он с лёгким старомодным поклоном. — Гелиос Дагворт. Благодарю вас за приём.

В гостиной ждали Гектор и Гермиона. Всё было устроено так, как любила Джин: белая скатерть без единой складки, тонкие чашки, корзиночка с самым лучшим печеньем и стеклянная вазочка с джемом — ни одной лишней вещи.

Стоило Гелиосу переступить порог, как в комнате словно стало чуть светлее. На краях чашек заиграли тёплые блики, на полированном дереве лёг мягкий золотистый отсвет, а в воздухе едва заметно запахло воском, сухими травами и мёдом.

Гелиос остановился перед Гермионой и несколько мгновений молча смотрел на неё. Она сидела прямо, не пряталась за родителей и отвечала ему серьёзным, внимательным взглядом. Тогда он перевёл глаза на Гектора и едва заметно улыбнулся.

— Вы назвали её старинным именем Дагвортов. Гермионой.

— Да, — ответил Гектор. — Хотя мы, конечно, тогда не знали, что это имя Дагвортов.

— Тем лучше, — сказал Гелиос. — Значит, дом сам подсказал вам верное имя.

Он снял правую перчатку. На его руке блеснуло старое кольцо с крупным янтарём, густым, тёмно-медовым, и в самой глубине камня жила крошечная золотая искра, будто капля закатного солнца.

— Подойди, дитя.

Гермиона подошла без колебаний. Гелиос поднял руку, и янтарь вспыхнул мягким тёплым светом. По воздуху поплыл тонкий запах мёда, нагретого дерева, ромашки и старого воска. Свет скользнул над волосами Гермионы, задержался у висков, у плеч, у тонких пальцев. На миг в её каштановых волосах мелькнули медные искры, а на стекле буфета отразилась тонкая сетка золотых нитей, как солнечная рябь на воде. Чайные ложечки на блюдцах еле слышно звякнули, сахарная пудра на печенье сверкнула, словно лёгкий иней, и весь дом будто замер, прислушиваясь.

Гелиос коснулся двумя пальцами её лба, легко, почти невесомо. Янтарь вспыхнул ярче, и по комнате прошёл густой золотой отсвет, тёплый и тихий.

Потом он убрал руку и сказал ясно, чтобы слышали все:

— Дом Дагворт-Грейнджер принимает своё дитя. Ты нашего рода, девочка, и с этого часа дом признаёт тебя своей.

Гермиона моргнула, но не отступила.

— Что это значит, дедушка Гелиос?

— Это значит, что твоё имя войдёт в книги дома так, как ему и положено, — ответил Гелиос. — И что, когда придёт время, ты войдёшь в магический мир не совсем одна.

После этого он сел в предложенное кресло, положил перчатки на набалдашник трости и уже совсем деловым тоном добавил:

— Теперь можно поговорить о подготовке к школе.

Джин положила ладонь на край стола.

— Прежде чем говорить о школе волшебников, я хочу понять, какие у нас еще есть варианты.

Гелиос слегка наклонил голову.

— Боюсь, оставить всё как есть не получится. Растить ребёнка с магией без обучения не советуют нигде, и не без причины. У таких детей с годами магия начинает искать выход сама. Иногда это кончается пустяками. Чаще — нет.

Он говорил спокойно, явно объясняя давно известные правила.

— Поэтому в любой цивилизованной магической стране ребёнка, у которого обнаружилась магия, стараются как можно скорее прикрепить к школе, и учёба там обязательна, по крайней мере в первые пять лет. А если родители, особенно не-маги, не соглашаются, их обычно начинают убеждать. Иногда очень настойчиво. Иногда они забывают о том, что у них вообще был ребёнок.

Джин слушала не перебивая, но взгляд её стал холоднее.

— То есть мы не сможем не отдать Гермиону в школу магии?

— Именно так, — ответил Гелиос. — Разве что, если вы уедете совсем далеко от цивилизации. Но тогда у нее вообще не будет доступа к образованию — ни к магическому, ни к немагическому.

Он перевёл взгляд на Гермиону.

— Здесь, в Англии, у неё по крайней мере есть одно преимущество. Дом Дагворт уже признал её своей. А значит, в случае крайней необходимости ей можно будет помочь отсюда, а не через море.

Он слегка повернул кольцо на пальце и продолжил:

— Дом Дагворт может сделать три вещи. Во-первых, признать ребёнка и вписать её имя в книги рода. Это уже сделано. Во-вторых, дать ей возможность в случае беды обратиться к дому напрямую, минуя школу и чиновников. И, в-третьих, при необходимости представлять её интересы в волшебном мире. Иначе её опекуном там по умолчанию будет считаться директор школы.

Гектор, которому Геркулес уже успел рассказать, как иной раз смотрят в Хогвартсе на магглорождённых детей, спросил:

— Как к ней будут относиться в школе? Я слышал, детей из неволшебных семей там не слишком жалуют.

Гелиос перевёл взгляд на Гермиону. В его ясных глазах не было ни желания напугать, ни охоты приукрасить.

— В мире магов хватает всякого, — сказал он. — И да, дети из старых магических семей, те, кого называют чистокровными, могут смотреть на неё свысока. Об этом лучше знать заранее, чем удивляться потом.

Гермиона слушала очень внимательно.

Только теперь Гелиос взял в руки чашку. Тонкий фарфор тихо звякнул о блюдце, и на тёмной поверхности чая легли золотые отблески от застёжки у его горла, так что на миг показалось, будто в чашке вспыхнул маленький закат.

— Когда Гермиона пойдет в школу, раз в месяц дом Дагворт будет связываться с вами, — сказал он. — Если случится что-то серьёзное, раньше. Кроме того, я дам вам пару блокнотов, связанных между собой чарами. Всё, что она напишет в своём, тотчас проступит в вашем, и наоборот. Я также дам ей зеркало, которое свяжет её со мной, если ей понадобится совет в кризисной ситуации — но это только для крайних случаев, а не просто для того, чтобы пожаловаться на обычные школьные неприятности.

Потом он чуть помедлил и добавил:

— Я не ожидаю особых осложнений. Самое неприятное в обычной школьной жизни, скорее всего, придёт не от учителей и не от директора, а от детей из магических семей, которые могут дразниться, важничать или завидовать. Это досадно, но уверен, девочка с этим справится. А вот за тем, что по-настоящему серьёзно, уже присмотрит дом.

Гермиона спросила:

— А можно мне почитать книги о вашем мире?

— Конечно, — улыбнулся Гелиос, — я пришлю тебе книги через твоего прадедушку Геркулеса.

С этими словами Гелиос поклонился — и исчез.

К одиннадцати годам Гермиона уже неплохо знала устройство волшебного мира. Она понимала, чем старые семьи отличаются от прочих, почему в одних книгах гоблинов описывают как союзников, а в других — как опасных соперников, как складывались отношения между волшебниками и магглами, отчего магический мир ушёл в тень и почему до сих пор не любит, когда в его дела смотрят слишком пристально.

Она прочла немало книг, которые присылал дом Дагворт: толстые тома по истории магической Британии, суховатые, но полезные обзоры старых законов, описания старинных обычаев и школьных порядков.

Были и другие книги, более живые и наглядные: с рисунками волшебных лавок, с описаниями редких волшебных растений и животных, старинных портретов, волшебных палочек, хроноворотов, серебряных гоблинских артефактов... Гермиона читала всё это с тем сосредоточенным удовольствием, с каким другие дети распаковывают подарки.

Когда пришло время ехать за покупками к школе, Гелиос не явился сам, но прислал домовика по имени Маррин. Это было маленькое магическое существо с большими ушами, тонкими руками и глазами, похожими на тёмные блестящие орехи. Как и все домовики, он жил силой волшебного дома, питался его магией и за это служил ему: хранил, убирал, присматривал за вещами и исполнял поручения. На нём была безупречно чистая ливрея тёмно-медового цвета, а на груди, над самым сердцем, поблёскивал крошечный знак Дагвортов, маленькое золотое солнце.

Он появился в прихожей без стука, словно вынырнул из складки воздуха, низко поклонился и тонким, очень серьёзным голосом сообщил, что послан лордом Гелиосом сопровождать мисс Гермиону Дагворт-Грейнджер и мистера Гектора Грейнджера в Косой переулок. Сказано это было с такой чёткостью, словно речь шла не о школьных покупках, а о визите ко двору.

Ещё миг назад они стояли среди обычного лондонского дня, и вот уже перед ними тянулась волшебная улица, тесная, живая, звенящая, с вывесками, которые слегка покачивались сами собой, с окнами, где мелькали серебряные котлы, весы, метлы, подзорные трубы, свитки пергамента, стопки книг в кожаных переплётах и пучки сушёных трав, пахнущих горечью, мёдом и летом.

Из лавок тянуло то пылью старой бумаги, то полированным деревом, то чернилами, то корицей то чем-то ещё, волшебным и непонятным. Маррин вёл их по Косому переулку без суеты и безошибочно, будто весь переулок был всего лишь продолжением коридоров его собственного дома. Он открывал двери лавок, называл нужные имена, указывал, какие учебники следует брать непременно, а какие издания лучше заменить более старыми и толковыми.

В лавке мадам Малкин Гермиону измерили шуршащей лентой, которая сама обвивалась вокруг локтей, плеч и коленей, а рядом на вешалках развевались без всякого ветра мантии с мерцающими подкладками, мягкими, как пух.

У Флориша и Блоттса перед ними выросли целые башни учебников: «История магии», «Теория магии», «Основы трансфигурации», атласы звёзд, справочники по ингредиентам, сборники законов.

В аптеке воздух был густ от запаха серы, сушёной мяты, тёртого корня аира, железа и сладковатой пыли, а в банках на полках лежали чешуя, когти, смолы, камни и травы, каждая со своим цветом и нравом.

За всё платил дом Дагворт. Это был подарок от дома к её одиннадцатому дню рождения. В подарок входили не только школьные вещи, но и хороший письменный набор, дорожная сумка с облегчающими чарами, флаконы для чернил, запас пергамента и даже тёплый плед, удивительно лёгкий, пахнущий лавандой и солнцем.

Ещё одним подарком стал филин — огромная тёмная птица с густым, почти чёрным оперением, в котором при свете проступал холодный бурый отлив, и круглыми жёлтыми глазами, яркими, как две золотые монеты. Он сидел отдельно, выше других, и смотрел пристально и тяжело, будто сам выбирал, кому позволит стать своим хозяином. Гермиона, увидев его, пришла в восторг, но хозяин лавки, сухой человек с пальцами, измазанными чернилами, сразу сказал, что это птица сильная, умная и норовистая.

— Такой пойдет не к каждому, — заметил он. — Зато уж если пойдет, будет верен как следует. Протяни к нему руку. Если он отвернется от руки, значит ничего не получится.

Гермиона подошла к нему без страха и протянула руку. Филин не шарахнулся, не захлопал крыльями, только вытянул шею и уставился на неё своими круглыми янтарными глазами — а потом, коротко кивнув, клюнул её в палец, резко, крепко, до тонкой алой капли.

Гектор невольно дёрнулся, но хозяин лавки только кивнул, словно именно этого и ждал.

— Всё в порядке, — сказал он. — Теперь он её признал.

Филин ещё миг смотрел на Гермиону — и с этого мгновения между ними протянулась связь, тихая, прочная и очень ясная. Это чувствовалось сразу. Это уже не была просто покупка — а друг. Гермиона назвала его Руфом.

Руф был так велик, что, когда расправлял крылья, казалось, будто в тесной лавке на миг становится темнее. Когти у него были крепкие, клюв острый, грудь широкая, и во всём его облике чувствовалась такая сила, что становилось ясно: этот не даст вырвать у себя письмо ни мальчишке, ни кошке, ни чужой сове. Хозяин сказал правду: птица такого роста и нрава всегда знает, где её хозяйка, и уже никому не отдаст её письма в чужие руки.

Дома он устроился на прочной жерди у окна, тёмный, важный и молчаливый. Иногда он поворачивал круглую голову и смотрел на Гермиону так внимательно, словно и впрямь проверял, на месте ли она и всё ли у неё в порядке. А когда вечером в комнате гасили свет, его жёлтые глаза ещё долго тихо мерцали в полутьме, как два маленьких золотых фонаря. По ночам Руф охотился, и окрестные крысы очень скоро поняли, что возле этого дома лучше больше не шнырять: здесь теперь правил настоящий хозяин ночи.

Когда они вернулись домой, Гермионе казалось, будто она привезла с собой не только книги, мантию и котёл, но и первый настоящий кусок нового мира, тяжёлый, шуршащий, пахнущий пылью, воском, тканью и тайной. Всё это теперь лежало у неё в комнате: стопки книг, свёртки, коробки, блестящие застёжки, новые перья. А рядом с этим миром появился и Руф, друг и защитник, молчаливый, тёмный, с круглыми жёлтыми глазами.

И поверх всего, как печать на письме, лежало ясное знание: в этом новом мире ее ждали. Может быть, не с распростёртыми объятиями, но место для неё уже было приготовлено.

Первого сентября Гермиона сидела в хорошем купе, светлом и уютном, с мягкими сиденьями, блестящей латунной сеткой для вещей и большим окном, за которым суетились люди, стучали сундуки и позвякивали птичьи клетки.

Как и предупреждал хозяин магазина сов, её филин Руф лишь презрительно покосился на клетку и всем своим видом дал понять, что в Хогвартс он полетит сам.

Маррин, домовик Дагвортов, внёс её сумки, аккуратно поставил их у стены, убедился, что всё на месте, и исчез. Гермиона осталась одна. На коленях у неё лежала книга, рядом стояла корзиночка с едой под чарами сохранения, и всё вокруг — и это тихое купе, и дорога впереди, и сама мысль о том, что она едет в Хогвартс — казалось ей удивительным и прекрасным. Ее захлестывало радостное ожидание, и она с улыбкой смотрела в окно.

Дверь купе снова отъехала в сторону, и на пороге появился мальчик — круглолицый, неловкий, с растрёпанными волосами и таким несчастным видом, что казалось, он едва держится, чтобы не расплакаться.

— Ты не видела жабу? — спросил он дрогнувшим голосом. — У меня была жаба… и она убежала.

На последнем слове он совсем сник, и в глазах у него блеснули слёзы.

Гермиона закрыла книгу.

— Нет, не видела, — сказала она. — Но если хочешь, могу помочь её поискать.

Мальчик моргнул, будто не сразу поверил, что помощь ему предлагают так просто, без вздохов, без жалости, без лишних расспросов.

— Правда? — тихо спросил он. — Я Невилл Лонгботтом.

— Гермиона Грейнджер.

Она поднялась, оправила мантию и вдруг подумала, что это, пожалуй, очень удачное начало. Искать чужую пропавшую жабу было делом, с одной стороны, вполне добрым, а с другой — чрезвычайно полезным: можно пройти по поезду и посмотреть на других учеников.

— Пойдём, — сказала она.

Они вышли в коридор. Поезд уже жил своей собственной жизнью. За дверями купе слышались смех, разговоры, возня, шорох разворачиваемых свёртков, стук чемоданных крышек, звон стекла, и всё это складывалось в особую дорожную музыку.

Они шли от двери к двери. Гермиона заглядывала в купе спокойно и вежливо, не суетясь и не робея.

— Извините, пожалуйста, вы не видели жабу? — спрашивала она.

Где-то им отвечали сразу и добродушно, где-то пожимали плечами, где-то смеялись, а где-то смотрели с любопытством, потому что на пороге стояла аккуратная вежливая девочка с ясным взглядом а рядом с ней — стеснительный мальчик, потерявший своё нелепое сокровище. И с каждым новым купе Гермиона всё яснее чувствовала, как поезд раскрывается перед ней, словно длинный дом со множеством комнат. В одном купе уже сложилась шумная компания, в другом кто-то сидел в одиночестве, в третьем спорили, в четвёртом ели сладости, в пятом важничали, в шестом смущались. Люди были разные, и это ей нравилось.

Невилл шёл рядом — сначала совсем потерянный, но понемногу успокаивался. Само движение, сама эта общая задача, кажется, поддерживали его. Теперь он уже выглядел не мальчиком, который вот-вот расплачется, а просто мальчиком, у которого убежала жаба и которому помогают её искать. А это было совсем другое дело.

А Гермиона чувствовала тихую, ровную радость. Она уже входила в этот новый мир, шла по его коридорам, открывала его двери, и он отвечал ей голосами, взглядами, смехом, беспорядком, шумом...

* * *

Когда они остановились у очередной двери, с волос Гермионы соскользнула резинка, и сразу же её густые, непокорные волосы, как это с ними бывало, рассыпались во все стороны. Она чуть вздохнула, привычно, без раздражения, и, не торопясь, начала заплетать их в косу.

Им навстречу по коридору шли трое. Впереди — высокий светловолосый мальчик с холодным взглядом. За ним — двое других, плотные, уверенные, с лицами телохранителей, привыкших держаться у него за спиной.

— Поттера нигде нет, — сказал один из них.

— Он должен быть здесь, — отрезал светловолосый. — Не мог же он просто исчезнуть.

Это был Драко Малфой. Гарри Поттера он так и не нашёл, раздражение в нём уже накопилось, и теперь он невольно искал, на ком бы сорваться. Тут он и заметил этих двоих: Невилла, явно растерянного и державшегося чуть в стороне, и девочку, хорошо одетую, аккуратную, но заплетавшую косу безо всякой магии, просто руками. Заклинание для причёски было самым простым, почти детским. Если она им не воспользовалась, значит, была не из волшебной семьи.

— Лонгботтом, — произнёс он, и голос его стал лениво-пренебрежительным. — Я и не знал, что сквибов теперь тоже берут в Хогвартс.

Невилл дёрнулся, как от удара, но ничего не ответил. Только сжал губы и опустил глаза, будто надеялся, что, если переждать, всё пройдёт само. Гермиона подняла голову. Коса в её руках ещё не была доплетена, и несколько прядей выбились и лежали на плечах.

— Ты не очень вежлив, — сказала она ровно.

Это прозвучало спокойно, почти сухо, как простая констатация. Малфой перевёл на неё взгляд и на миг как будто даже удивился ее тону.

— Заткнись, грязнокровка, — сказал он, почти не повышая голоса.

Слово повисло в воздухе. Невилл рядом с ней застыл окончательно. Он не двинулся и не сказал ни слова, только стоял, будто боялся даже лишний раз вдохнуть.

Один из мальчиков-телохранителей шагнул ближе. Широкоплечий, с тяжёлым лицом и короткой шеей, он смотрел на Гермиону с туповатым, почти ленивым интересом.

— Какие дерзкие грязнокровки пошли, — сказал он, оборачиваясь к Малфою.

И, не дожидаясь ответа, толкнул её. Толчок был не сильный, но резкий и унизительный. Гермиона отступила на шаг; коса распалась, и волосы рассыпались по плечам. Она взглянула на Невилла, но тот стоял, не поднимая глаз, словно боялся даже пошевелиться. Тогда Гермиона сделала единственное, что ей пришло в голову.

— Помогите! — крикнула она.

Дверь ближайшего купе тут же распахнулась, и на пороге появился высокий рыжий мальчик, постарше их, уверенный в себе, с быстрым, цепким взглядом. Ему хватило одного мгновения, чтобы увидеть главное и всё понять.

— Так, а что у нас здесь такое?

Это, как она узнала потом, был Фред Уизли. За его спиной уже поднялся его брат — Джордж Уизли, такой же рыжий, такой же внимательный, только с чуть более спокойным выражением лица. Рядом встал Ли Джордан, который тоже вышел в коридор, мгновенно уловив напряжение.

Малфой чуть повернул голову, оценивая новых противников, и на губах у него появилась тонкая, холодная усмешка.

— Не твоё дело, — бросил он коротко.

Фред посмотрел на него сверху вниз, не торопясь, как человек, которому спешить совершенно незачем.

— Правда? — протянул он. — А по-моему как раз наше.

Джордж тихо хмыкнул и скрестил руки на груди.

— Надо же. Да это же Малфой.

— Юный наследник. — сказал Фред с таким видом, будто объявлял особенно скучное цирковое представление.

— Собственной персоной, — подтвердил Джордж.

— И со свитой — все, как полагается, — протянул Фред с деланным почтением.

Джордж прищурился, припоминая.

— У него ещё имя какое-то дурацкое.

— Значит, обойдётся фамилией, — решил Фред.

Джордж лениво наклонил голову набок и осведомился почти дружелюбно:

— Скажи-ка, Малфой, это у вас семейное? Как только вас берут за шкирку, сразу начинается: «Не твоё дело»?

Фред кивнул, будто наконец все понял.

— А, вот оно что, — сказал он. — Ты просто под Империо. Сам не ведаешь, что творишь. Очень удобно, между прочим.

Джордж чуть наклонил голову, разглядывая Драко внимательнее.

— Интересно, — сказал он, — а Метка у тебя тоже уже есть ?

Лицо Малфоя дрогнуло, щёки начали наливаться красным. Ли Джордан шагнул вперёд и заглянул ему в лицо с наигранным участием.

— Да ты так не переживай, — сказал он. — У нас тут есть кое-кто, с кем вы наверняка поладите. Можно сказать, родственная душа.

Он развернулся к открытому купе, нырнул внутрь и почти сразу вернулся обратно, держа в руках коробку.

— Вот. Знакомьтесь.

Он приоткрыл крышку. Внутри, лениво перебирая лапами, сидел крупный тарантул.

Драко замер.

Ли ухмыльнулся.

— Если ты ему понравишься, он сразу на тебя прыгнет. А прыгает он, между прочим, очень ловко. Ярда на три, не меньше.

Тарантул повернулся к Драко. Тот резко отпрянул, разом потеряв и уверенную позу, и надменное выражение лица.

— Убери это! — крикнул он, и голос его предательски дрогнул.

Фред и Джордж рассмеялись, легко, почти дружелюбно.

— Что такое? — невинно спросил Фред. — Не нравится компания?

— Странно, — добавил Джордж. — Мы-то думали, вы друг другу обрадуетесь.

— И быстро найдёте общий язык, — подхватил Фред.

Малфой больше ничего не сказал. Он резко развернулся, бросил короткий взгляд на своих спутников, и те сразу двинулись за ним.

Фред отступил в сторону, освобождая проход, и кивнул Гермионе.

— Пойдёмте к нам в купе. Здесь тесно стоять.

Джордж уже держал дверь открытой, а Ли на ходу убрал коробку с тарантулом обратно и что-то тихо ему приговаривал, почти как настоящему собеседнику.

В купе близнецов было шумно и уютно: разложенные вещи, коробки со сладостями и приоткрытое окно, через которое тянуло свежим воздухом и немного дымом. Гермиона села, Невилл устроился рядом.

— Ну что, малышня, — сказал Фред, — теперь главный вопрос года: на какой факультет вы попадёте.

— И как его выбрать, — добавил Джордж.

— В школе четыре Дома, — продолжил Фред. — И каждый думает, что он лучший.

— Что, конечно, правда, — невозмутимо вставил Джордж. — Но Гриффиндор лучше всех.

Ли посмотрел на Гермиону с живым интересом.

— Кстати о волосах, — сказал он.

Он коснулся своих — густых, тёмных, собранных в аккуратные дреды.

— У меня та же история, — пояснил он. — Стоит дать им волю, и они сразу решают жить собственной жизнью.

Гермиона невольно улыбнулась.

— И что ты с этим делаешь?

— Иногда вот так, — сказал он и слегка тряхнул головой, так что тёмные пряди качнулись дружно и послушно. — А иногда помогаю магией.

Он поднял руку и негромко произнёс короткую формулу. И тотчас стало видно, как по волосам прошла невидимая волна: они едва заметно дрогнули, словно от лёгкого тёплого ветерка, потом сами собой собрались, улеглись ровнее, пригладились и приняли аккуратную форму.

— Заклинание простое, — сказал Ли. — Но форму надо задавать очень точно. Иначе волосы услышат не то и примутся чудить на свой лад. Мои, например, особенно любят форму кораблика.

Гермиона внимательно смотрела, отмечая и движение руки, и слова, и то, как быстро откликнулась магия — словно волосы были не просто волосами, а маленькими упрямыми существами с собственным нравом, которые слушаются того, кто умеет обращаться с ними толково и спокойно. Ей это сразу понравилось. Ее очень интересовали чары, которые день за днём делают жизнь удобнее.

— Попробуешь позже, — добавил Ли. — У тебя получится. А если не получится, приходи, я ещё раз покажу.

* * *

Дальше разговор потёк легко — о Домах, о поезде, о Хогвартсе.

В дверь постучали — неуверенно, но настойчиво. Джордж открыл. На пороге стоял рыжий мальчик, помладше близнецов, с напряжённым лицом.

— Мама сказала, чтобы вы со мной дружили, — начал он ноющим тоном, в котором сразу слышались и обида, и требование. — А вы меня к себе не пустили. А этих зато позвали.

Он бросил быстрый взгляд на Гермиону и Невилла, как будто это было главным доказательством несправедливости.

— И не сомневайтесь, — добавил он, — я всё расскажу маме.

Фред и Джордж переглянулись. И рассмеялись — легко и радостно, как смеются над чем-то слишком предсказуемым.

— Обязательно расскажи, — сказал Фред. — Но лучше записывай.

— Да, — подхватил Джордж серьёзным тоном. — Иначе забудешь всё самое интересное.

Фред кивнул, развивая мысль:

— Заведи тетрадь. Записывай все по дням. С подробностями.

— С наблюдениями, — уточнил Джордж. — Это важно.

— Потом соберёшь всё за неделю, — продолжил Фред, — и отправишь разом.

— Чтобы сова не уставала, — добавил Джордж.

— И чтобы маме было что почитать по субботам, — закончил Фред.

Он чуть склонил голову, всё ещё улыбаясь:

— Ты что-то ещё хотел?

Мальчик обозвал Фреда дураком и ушёл.

Фред захлопнул дверь.

— Так, — сказал он, усаживаясь обратно. — Вернёмся к главному.

Он посмотрел на Гермиону, задержал взгляд на её волосах, которые снова начали выбиваться из косы, и уголок его рта чуть поднялся.

— С такой серьёзностью, — протянул он, — и с такой повышенной пушистостью...

— Настоящий пушистик, — невозмутимо уточнил Джордж.

— Точно. — кивнул Фред. — Тебе прямая дорога в Рейвенкло, Пушистик.

Он перевёл взгляд на Невилла, и тут его тон изменился.

— А тебе, — сказал он уже серьёзнее, без улыбки, — куда угодно.

Джордж кивнул.

— Любой Дом подойдёт.

Фред чуть наклонился вперёд.

— Только в Гриффиндор не надо, — сказал он тихо, уже без всякой шутки.

На секунду в купе стало тише.

— Там слишком часто приходится оглядываться, — спокойно добавил Джордж.

Невилл моргнул, явно не понимая, всерьёз это или нет.

И тут Фред откинулся назад.

— Шутка, — сказал он.

Джордж тихо хмыкнул.

— Ну, почти.

И они оба рассмеялись.

Ли покачал головой, усмехаясь:

— Они любят пугать малышню. Не слушайте их.

— Нам идёт быть пугалами, — заметил Фред.

— Очень идет, — подтвердил Джордж.

И разговор продолжался.

Что касается жабы, Ли прошел по всему поезду и нашел ее в туалете, где она пыталась спрятаться. Он накинул на нее легкий Петрификус, чтобы не убегала, и отдал Невиллу.

* * *

Когда поезд замедлился и наконец остановился, всё сразу пришло в движение — двери распахивались, голоса становились громче, как будто сам поезд выдыхал накопившуюся за дорогу суету.

Они вышли вместе. Над платформой уже стоял тёмно-синий вечер, влажный, прохладный, с первыми огнями.

— Первокурсники! Сюда! — раздался громкий голос.

У края платформы стоял огромный человек с фонарём в руке — Хагрид. Свет от фонаря ложился на его лицо снизу, делая его ещё более внушительным, но голос звучал добродушно и уверенно.

— Первокурсники, ко мне! Не бойтесь!

Они потянулись к нему — сначала неуверенно, потом плотнее, собираясь в небольшую группу. Хагрид пересчитал их быстрым взглядом и повёл вперёд, прочь от платформы, по узкой дорожке, уходящей в темноту.

Тропа спускалась вниз, становилась у́же, деревья смыкались над головой, и разговоры сами собой стихали. Шли осторожно, почти на ощупь, и только фонарь впереди указывал направление.

— Осторожно здесь, — сказал Хагрид. — Ещё немного.

И вдруг деревья расступились. Перед ними открылось озеро — чёрное, гладкое, как зеркало, в котором отражались огни замка. Сам замок стоял высоко над водой — огромный, с красивыми башнями и сияющими окнами, и при виде его невольно перехватывало дыхание.

Лодки ждали у берега.

— По четыре человека в лодку! — скомандовал Хагрид.

Гермиона села в одну лодку с Невиллом, с рыжим мальчиком, младшим братом Фреда, и ещё с одним мальчиком, который представился Гарри Поттером. Она улыбнулась ему и сказала, что очень рада с ним познакомиться. Гарри — герой магического мира — оказался невысоким, худеньким, чуть сутулым, с лицом, на котором сразу читались настороженность и напряжение.

Он молчал.

Рыжий мальчик, Рон Уизли, напротив, устроился рядом так, будто с первых же минут решил занять всё свободное пространство — не локтями, так голосом.

— Они меня к себе в купе не пустили, — начал он с раздражением. — Представляете? Мама сказала им со мной дружить, а они... Ну конечно, им же веселее без меня.

Он говорил быстро, перескакивая с одного на другое, и почти в каждом втором предложении снова появлялись его братья: что именно они сделали, как именно сделали, почему это было несправедливо и как вообще с ними невозможно жить.

— А у меня есть крыса, — наконец сказал он, чуть оживившись. — Смотрите.

Он достал из рукава крысу, но она явно ни на кого не произвела впечатления. Никто ничего не сказал, но все слегка отодвинулись.

— Это Короста. Правда, она... ну, не очень полезная, но...

Он осёкся на полуслове и посмотрел на Гермиону с Невиллом.

— А вы вообще как к ним в купе попали? — спросил он. — К Фреду и Джорджу?

Гермиона ответила спокойно:

— Мальчик по фамилии Малфой начал ссору. Они вмешались и пригласили нас к себе.

— Конечно, они вмешались, — сказал Рон. — Они всегда во все лезут.

Лодка мягко отошла от берега и заскользила по воде. Вокруг стало тихо, слышались только плеск вёсел да редкие голоса. Гермиона снова посмотрела на Гарри. Он по-прежнему молчал, глядя вперёд, на замок.

* * *

Фред и Джордж рассказали ей про Шляпу коротко, между делом, словно это была ещё одна школьная подробность, но Гермиона сразу поняла: к этому разговору нужно подойти подготовленной. Ей нужна была фраза, точная и без лишних слов, и всю дорогу она её выверяла. В конце концов получилось так:

— Уважаемая Шляпа, я хочу попасть в Дом, где можно больше узнать о магии, где ценят ум и умение учиться, и где моё происхождение не станет помехой.

Фраза вышла ясной и устойчивой. Она повторила её про себя ещё раз, потом ещё. Когда лодки причалили и они поднялись по каменным ступеням, Гермиона уже была готова.

Двери замка распахнулись, и их встретила высокая строгая ведьма — Минерва Макгонагалл. Она провела их внутрь, по каменным коридорам, где шаги звучали гулко и ясно, и привела в небольшое помещение.

— Подождите здесь, — сказала она.

Дверь закрылась.

Комната была тихой, и в этой тишине напряжение стало ощутимым, как перед экзаменом. Кто-то шептался, кто-то молчал, кто-то оглядывался. Прямо сквозь стены в комнату вошли фигуры — призраки. Они были бледные, почти прозрачные, но при этом совершенно реальные — двигались, разговаривали, переглядывались между собой.

Гермиона перевела взгляд. Гарри Поттер сидел чуть в стороне — плечи напряжены, руки сжаты, взгляд устремлён куда-то перед собой. Она улыбнулась ему — как будто говоря: все утрясется, а потом снова вернулась к своей фразе, повторяя её снова и снова, пока та не зазвучала ровно и твёрдо, как стихотворения, которые она когда-то читала наизусть в неволшебной школе.

Когда прозвучало её имя, Гермиона встала сразу, без заминки, поднялась на помост, села на табурет и взяла в руки старую, потёртую Шляпу. Ткань оказалась тяжёлой и чуть прохладной.

Она надела её. На мгновение стало темно. Она произнесла подготовленную фразу, и голос, негромкий, но отчётливый, как будто он звучал не в ушах, а прямо в голове, ответил:

— О, вот как. Чётко сформулировано. Люблю таких.

— РЕЙВЕНКЛО! — сказала Шляпа вслух.

— Спасибо, — сказала вслух Гермиона совершенно искренне.

Шляпа довольно улыбнулась, Гермиона встала и направилась к столу Рейвенкло. На полпути раздались аплодисменты. Маленький человек у дальнего конца стола — декан Рейвенкло Филиус Флитвик — захлопал первым, с явным одобрением. Он заметил её «спасибо» и сделал из этого простой и точный вывод: она очень рада, что ее распределили именно в его Дом. Стол Рейвенкло подхватил аплодисменты.

* * *

Гарри Поттера распределили на Гриффиндор — по его просьбе.

За столом Гриффиндора было шумно и тесно. Его хлопали по плечу, кто-то подвинулся, освобождая место. Он сел рядом с Роном Уизли, потому что это было единственное знакомое лицо, и потому что нужно было куда-то сесть.

Рон сразу начал говорить — быстро, громко, перескакивая с одного на другое, в основном, жалуясь на братьев, и Гарри не успевал за ним.

Он посмотрел вокруг. Он не знал, как здесь себя вести, как сидеть, как смотреть, когда говорить. Всё казалось чужим. К глазам подступили слезы, но он не желал плакать. Он взял вилку и сосредоточился на еде. Шум зала отодвинулся чуть дальше, как будто за стекло. И стало легче — не совсем, но достаточно, чтобы удержаться от слез. Он посмотрел на стол Рейвенкло, где сидела девочка, так тепло улыбнувшаяся ему в лодке. Он помахал ей рукой. Она помахала в ответ.

И ему сразу стало легче.

* * *

Всё время — от поезда до самого зала — Невилл Лонгботтом думал об одном. Слова близнецов прозвучали как шутка, это была правда. Только не Гриффиндор.

Он вспомнил сегодняшний коридор — голос Малфоя, толчок, собственное молчание. Вспомнил, как стоял и ничего не сделал, и не потому, что не хотел, а потому, что не смог.

И ещё — рассказы бабушки про постоянные столкновения. Гриффиндора и Слизерина. Удар — ответ — удар. Нет. Не это не его. Ему это не нравилось и не было интересно. Он не хотел туда.

Когда его имя прозвучало, он вздрогнул, но встал и пошёл. Ноги были чуть тяжёлыми, как будто он шёл не только вперёд, но и через собственные сомнения.

Он сел на табурет.

— Хм, — произнесла Распределяющая шляпа. — Интересно…

Невилл не стал долго думать. Он уже всё решил.

— Пожалуйста, — сказал он мысленно, стараясь удержать слова ровно. — Отправьте меня туда, где мне будет лучше. Где я смогу справиться.

Шляпа на секунду замолчала. Потом в её голосе появилось мягкое одобрение.

— Разумная просьба, — сказала она. — Не все с нее начинают.

— Хаффлпафф.

Невилл снял Шляпу и встал. Он шёл к столу своего факультета уже иначе — всё ещё немного неуверенно, но с ощущением, что решение принято правильно.

На другой день, за обедом, когда над длинными столами уже поднимался тёплый запах жаркого, хлеба и подливы, а свечи под заколдованным потолком горели ровно и мягко, случилось то, чего Гермиона никак не ждала. Она сидела за столом Рейвенкло рядом со второкурсницей Мариэттой Эджком, и когда они обе потянулись к одному и тому же блюду, пальцы их едва не соприкоснулись.

Мариэтта посмотрела Гермионе прямо в лицо и сказала негромко, но так чтобы услышали все вокруг:

— Убери руки от нашей еды, грязнокровка.

Слова были произнесены без крика, без злости, почти буднично, и оттого ударили ещё сильнее. Гермиона не могла поверить, что действительно услышала это, и спросила:

— Прости, что?

И Мариэтта, всё так же глядя ей в лицо, повторила тем же ровным голосом:

— Убери руки от нашей еды, грязнокровка.

Никто не одёрнул Мариэтту. Все наблюдали, желая увидеть, чем это закончится.

Гермиона почувствовала, как у неё задрожали руки. Она поняла, что если заговорит сейчас, голос её может сорваться, и потому ответила только без всякого выражения:

— Понятно.

А потом встала, взяла тарелку и перешла на другую сторону стола.

Она не знала, что делать дальше. До конца ужина, до конца вечера, до самой дороги в башню Рейвенкло у неё в голове ходили по кругу одни и те же мысли: рассказать ли Флитвику, спросить ли совета у старосты, Пенни Кристал, сделать ли вид, будто ничего не случилось. Кому можно было довериться по-настоящему, Гермиона не понимала. Флитвик был деканом, а деканы, как ей начинало казаться, не всегда спешат вмешаться. Пенни казалась разумной, но всё-таки была из старших, а старшие жили по своим законам. И тогда Гермиона подумала о близнецах.

Искать их ей не пришлось. Они нашли её сами на следующее утро, в коридоре, где осенний свет лежал на каменных плитах длинными бледными полосами. Фред первым заметил её, ткнул Джорджа локтем в бок и весело окликнул:

— Ну как дела, Пушистик? Всех уже убила интеллектом?

— Или пока только ранила? — добавил Джордж с самым серьёзным видом, на какой был способен.

Гермиона только грустно посмотрела на них, и оба сразу увидели, что шутка не попала в цель. Они молча увели её в сторону, в нишу у окна, где стояли старые рыцарские доспехи.

И там Гермиона рассказала им всё — и о том, что и как сказала Мариэтта, и о том, что никто не вмешался, все только смотрели. И наконец спросила, уже тише:

— Что мне теперь делать? И стоит ли вообще что-то делать?

Близнецы переглянулись, и на этот раз в их лицах не было ничего от обычного школьного озорства. Фред первым перестал опираться плечом о стену и выпрямился.

— Стоит, — сказал он сразу. — Очень даже стоит.

— Потому что такие люди, — подхватил Джордж, — живут по простому правилу: если их не остановить, они наглеют. Дело тут не только в Эджком. Она сказала это при всех, а остальные решили посмотреть, что будет. Значит, прямо сейчас надо решать, что именно тебе делать.

— Смотри, — сказал Фред. — Вот первый путь: идёшь к декану и рассказываешь всё слово в слово. Кто сказал, где сказал, кто слышал. Но не показывай никаких эмоций, иначе тебя просто сочтут слишком чувствительной или впечатлительной.

— Второй путь, — продолжил Джордж, — поговори со старшекурсницей, которая не дура и не трусиха. Хорошо было бы, если у тебя на факультете был кто-то свой. Пенни Кристал подошла бы. Она не из шумных, но мозги у неё на месте.

— И третий, — сказал Фред уже чуть веселее, — экстренный, для душевного равновесия. Мы можем сделать так, чтобы мисс Эджком некоторое время чувствовала себя крайне неуверенно рядом со своей тарелкой.

— Ай-яй-яй, Фред, как тебе не стыдно, — укоризненно произнёс Джордж.

— Я же сказал, экстренный, — деланно-виноватым голосом отозвался Фред.

Гермиона опустила глаза. Ей всё ещё было страшно, всё ещё было мерзко вспоминать спокойное лицо Мариэтты и молчание остальных, но по крайней мере теперь она не чувствовала себя совсем беспомощной.

— Значит, действовать всё-таки нужно, — сказала она.

— Обязательно, — ответил Фред.

— Только не наугад, — сказал Джордж. — А умно. Ум, между прочим — это твоя главная сила, Пушинка.

* * *

На следующий день Гермиона собиралась поговорить с деканом или с Пенни, но не успела она закончить завтрак, как увидела высокого рыжего старшекурсника в гриффиндорском галстуке. Он шёл через зал прямо к ней, с таким серьёзным видом, словно выполнял важное поручение. Остановившись перед ней, он сказал:

— Я Персиваль Уизли, староста Гриффиндора. Фред и Джордж рассказали мне, что произошло. Я поговорю с вашей старостой, Пенелопой.

Гермиона на мгновение растерялась. Она не ожидала такого спокойного, делового тона, в котором уже слышалось главное: дело взято под контроль и теперь будет доведено до конца. Она сразу поднялась и ответила:

— Спасибо, сэр.

Персиваль слегка кивнул, как человек, услышавший именно то, что и ожидал услышать, и ушёл по своим делам так же прямо и быстро, как подошёл.

Вскоре после этого к Гермионе подошла Пенни Кристал, села рядом и сказала без лишних предисловий, что Мариэтта не должна была так поступать, что это было дурно и недостойно. Потом, чуть понизив голос, добавила, что сама она полукровка и потому хорошо знает, до какой глупости и жестокости иной раз доходят чистокровные детки. И сказала, что Гермиона всегда может обращаться к ней, если что-то подобное повторится или если ей просто понадобится помощь или совет.

Эти слова принесли Гермионе настоящее облегчение. В этом не слишком добром волшебном мире нашлись люди, на которых можно было опереться.

Кто и как поговорил с Мариэттой, Гермиона не знала, но мисс Эджком с тех пор оставила ее в покое.

А много позже, когда школьная жизнь пошла дальше, когда уроки, лестницы, совы и бесконечные эссе сплелись в обычный хогвартский узор, Гермиона узнала, что Перси Уизли и Пенелопа Кристал встречаются. И тогда ей сразу стало понятно, отчего всё случилось именно так быстро и так ладно: стоило близнецам сказать брату, стоило брату переговорить с Пенелопой, и помощь пришла сразу, по живой и надёжной нити.

Невилл нашёл зеркало Еиналеж поздно вечером, когда замок уже почти затих, и только факелы в коридорах дышали ровным золотым светом.

Он шёл куда попало, просто чтобы побыть одному. После очередной стычки с Малфоем и его громилами внутри всё ныло от бессилия, и даже привычная доброта хаффлпаффцев в такие минуты не помогала.

Тяжелая дверь в пустом классе была приоткрыта, словно ждала именно его. За ней, в пыли и в лунном свете, стояло огромное зеркало в золотой раме.

Невилл подошёл ближе и сразу понял, что перед ним не простое зеркало. Там, в глубине стекла, он увидел себя — высоким и сильным, со спокойным и жёстким взглядом. Рядом валялся обезоруженный Малфой, а чуть поодаль, с каменным от ярости лицом, стоял Снейп. И перед этим Снейпом Невилл не сжимался, не путался и не опускал глаза. Он выдерживал его взгляд и не уступал ни на шаг.

Невилл замер. Он слышал об этом зеркале! Оно показывает не то, что есть, а то, что сердце желает сильнее всего. Значит, внутри него живёт жажда перестать быть слабым, перестать бояться, выпрямиться так, чтобы никто больше не смел говорить с ним сверху вниз.

* * *

У него были деньги, которые бабушка дала ему на всякий случай, и это придало ему решимости. Невилл всю ночь думал и к утру пришёл к выводу: лучшее применение этим деньгам — это научиться драться. И на другой день Невилл пошёл к профессору Защиты — Квирреллу.

Он подошёл к кабинету Защиты. Сердце его колотилось, как сумасшедшее, но он постучал и вошел. Квиррелл поднял на него глаза, и Невилл, краснея, но не отступая, сказал, что хочет учиться дополнительно, и готов за это платить. Ему нужно не просто сдать экзамен, а уметь постоять за себя.

Квиррелл выслушал его очень внимательно и неожиданно легко согласился.

С этого дня начались их занятия. Квиррелл сразу заметил, что отцовская палочка Невиллу не подходит, и через несколько дней принёс другую, старую, но ещё крепкую, тёплую на ощупь, из гладкого тёмного дерева. С ней дело пошло заметно лучше.

Квиррелл учил заклинаниям, годным и для школьной стычки, и для настоящего боя — простые щиты, быстрые обезоруживающие, заклинания, сбивающие равновесие. Он заставлял Невилла повторять одно и то же снова и снова, десятки раз подряд, пока рука не переставала дрожать, пока движение не становилось точным, а заклинание не срывалось с палочки сразу же. И Невилл, к собственному изумлению, оказался способным. Он умел слушать и умел терпеливо работать. Через несколько недель его движения стали жёстче и чище, голос при заклинаниях ровнее, а палочка беспрекословно его слушалась.

Результат не заставил себя ждать. Однажды Малфой со своими привычными спутниками, Крэббом и Гойлом, загнал его в угол в коридоре, рассчитывая, как всегда, на развлечение. Но Невилл их удивил. Короткое заклинание ударило Малфоя по руке, и его палочка вылетела и с сухим звоном ударилась о камень. Второе заклинание сбило Крэбба с ног. Третье развернуло Гойла так, что тот плечом врезался в стену и глухо застонал. На всё ушло несколько секунд. Малфой стоял бледный, ошеломлённый, не веря собственным глазам, а Невилл, тяжело дыша, вдруг почувствовал горячую, сладкую волну силы. Он сильный. Он правда может их победить!

После этого Квиррелл сделал следующий шаг.

Он сказал, что уверенность в себе рождается не в классе и не в коридоре — нужно хотя бы раз пройти через настоящее испытание в одиночку. И однажды вечером он повёл Невилла в Запретный лес.

Лес встретил их влажным холодом, запахом мха, гнили, грибов и старой магии, которая не любит ни замка, ни Министерства. Между стволами текла тьма, а вдалеке иногда вспыхивали бледные огоньки лесных светляков. Квиррелл рассказал, что в чаще есть единороги — их кровь, отданная добровольно, без вреда, в малом количестве, используется в некоторых старых укрепляющих обрядах. Что это будет проверка умения не дрогнуть и взять то, что тебе дают. Это полезно для уверенности и для внутреннего стержня.

И когда они действительно встретили единорога, белого, почти серебряного в лунном лесу, и Квиррелл велел ему подойти спокойно, протянуть руку и попросить немного крови, Невилл подчинился. Единорог смотрел на него долгим, ясным взглядом, потом склонил голову, и Невилл дрожащими руками собрал в маленький хрустальный фиал несколько капель крови, выступившей там, где острие ножа едва коснулось кожи.

Квиррелл выпил кровь позже, не при нём. Но Невилл почти сразу заметил перемену. Профессор стал держаться крепче, меньше заикался. Его лицо, обычно сероватое и влажное, приобрело остроту, как будто под оболочкой проступало что-то более сильное и злое. На уроках он по-прежнему изображал нервного, жалкого человека, но Невилл, уже привыкший смотреть внимательнее, иногда ловил в его взгляде короткий блеск голодной силы.

Ещё одна стычка Невилла с Малфоем случилась у теплиц. Началось всё с насмешки — с замечания Драко о хаффлпаффцах, о грязи на рукавах и о том, что Лонгботтом, видно, решил стать героем навозных куч. Раньше Невилл бы вспыхнул, сжался и потом ещё долго прокручивал всё это у себя в голове, краснея от стыда и злости.

Но теперь он был сильнее, и страха в нём больше не было. Он шагнул вперёд, не раздумывая, и ударил Малфоя прямо в нос — прежде, чем тот успел договорить.

Удар вышел точный. Малфой вскрикнул, зажал лицо руками и отшатнулся. Крэбб с Гойлом на мгновение растерялись. Невилл стоял перед ними, тяжело дыша, с белым, жёстким лицом. Крэбб с Гойлом шагнули было вперёд — и остановились, наткнувшись на его взгляд.

Они переглянулись и повели Драко в больничное крыло.

Эта история быстро дошла до профессора Спраут, и она позвала Невилла к себе после урока.

— Невилл, — сказала она, — я понимаю, что Малфой умеет вывести из себя. Но сломанный нос — это уже немного слишком.

Невилл молчал.

— Ты стал драться слишком часто, — продолжила она.

Он упрямо смотрел куда-то мимо её плеча, и наконец сказал:

— Малфой сам напросился.

Разговор не шёл. Спраут поняла, что дело уже не в Малфое и не в школьной драке. В самом Невилле что-то менялось.

Она написала его бабушке.

Ответ пришёл быстро, а через несколько дней сама Августа Лонгботтом появилась в замке. Она вошла в кабинет Спраут — прямая, сухая, в тёмно-зелёной мантии с меховой отделкой и в своей неизменной шляпе с чучелом стервятника, который, казалось, смотрел на всех с тем же суровым неодобрением, что и хозяйка. От неё пахло лавандой, чуть-чуть нафталином и старомодным дорогим мылом.

Спраут изложила всё прямо. И про Малфоя, и про нос, и про то, что Невилл в последнее время стал чересчур рваться в стычки, будто ищет их сам. Августа выслушала её, даже не меняясь в лице.

— Мальчик подрался, — сказала она наконец. — Что ж тут удивительного? Для мальчиков это вполне естественно. Хорошо, что он наконец начал отвечать на насмешки, а не шарахаться от насмешников. Возможно, ему давно следовало разбить кому-нибудь нос.

— Меня тревожит не сам удар, — осторожно возразила Спраут. — Я вижу, что он стал жёстче.

Августа посмотрела на неё внимательно, и в её лице проступило старое лонгботтомское упрямство.

— Профессор Спраут, — сказала она, — если в нём наконец просыпается характер, я не стану душить его при первом же неудобстве. А с носом мистера Малфоя мадам Помфри управится за пять минут.

* * *

У профессора Квиррелла была кристально ясная цель, но достичь её никак не получалось. Он пришёл в Хогвартс за Диадемой Рейвенкло и тем, что было скрыто внутри неё: хоркруксом Тёмного Лорда. Квиррелл должен был найти Диадему и надеть её, и тогда Лорд Волдеморт смог бы сразу воплотиться в его теле.

Из всех возможных путей возвращения этот был единственным реальным.

Чтобы добраться до кольца, требовалась кровь Гонтов. Дневник Малфой ему бы не отдал. Беллатрикс сидела в Азкабане, и до её Чаши было не дотянуться. Медальон тоже оставался недосягаем: чтобы пройти в пещеру с инфери, нужна была магическая мощь, на которую тело Квиррелла просто не было способно. Камень Фламеля достать было и вовсе нереально: за пятьсот лет Фламели слишком хорошо научились прятать и себя, и Камень.

Оставалась только Диадема.

Но Хогвартс не собирался отдавать ему Диадему. Замок чувствовал его, как зверь чувствует паразита на своей шкуре. Для большинства Хогвартс был просто школой, полной коридоров, классов и башен. Для Квиррелла он становился крепостью с живой волей. Коридоры путались. Нужные двери молчали. Лестницы уводили в сторону. Даже портреты, обычно болтливые и беспечные, при его появлении будто настораживались, замолкали и следили внимательнее.

Квиррелл знал, что Диадема скрыта в Выручай-комнате. Иногда ему казалось, что он совсем близко, что она — по ту сторону тонкой стены. Но добраться туда он не мог. Выручай-комната не открывалась. Замок ему отказывал.

Тогда Квиррелл решил найти обходной путь. Искать Диадему должен был не он сам, а тот, кого замок не отвергал. Именно поэтому он без колебаний согласился взять Невилла в ученики. Мальчик мог стать ключом к той части Хогвартса, куда самому Квирреллу доступа не было. И однажды вечером Квиррелл заговорил с Невиллом особенно тихо и серьёзно. Невилл слушал, затаив дыхание, и кивал. Профессор сказал, что в замке есть скрытая комната, открывающаяся не каждому. Что это будет следующая ступень испытания умения сосредоточиться на достижении цели. Он велел Невиллу идти к коридору на восьмом этаже, трижды пройти мимо стены и держать в уме ясный образ: место, где спрятана древняя корона Рейвенкло.

Невилл пошёл. Он ходил туда-сюда, стараясь представлять древнюю корону. Но ничего не вышло — стена оставалась стеной. Он вернулся ни с чем. Квиррелл не учел того, что Невилл мог бы войти в Выручай-комнату, лишь если бы просил то, что было нужно ему самому. Замок не откликнулся на чужую волю, вложенную в мальчика.

Но Квиррелл — или точнее Риддл — не привык отступать.

У Гриффиндора и Рейвенкло был первый урок зельеварения.

Кабинет зельеварения находился в подземельях. Там было заметно холоднее, чем в остальных классах: от каменных стен тянуло сыростью, под потолком дрожал тусклый свет, а с полок и из стеклянных банок смотрели заспиртованные твари. В воздухе стоял тяжёлый запах сушёных трав, толчёных корней и чего-то едкого, аптечного.

Гермиона с восторгом слушала вступительную речь профессора Снейпа — о тонком искусстве зельеварения, о точности, о власти зелий над чувствами и разумом.

Но затем, без всякого перехода, он вдруг обратился к Гарри Поттеру, и посыпались вопросы: что получится, если добавить порошок корня асфоделя в настой полыни, где искать безоар, чем аконит отличается от клобука монаха.

Гарри не знал. Это был самый первый урок, и он, как и многие другие, не читал учебник заранее.

Снейп продолжал давить, и с каждой секундой становилось всё очевиднее: Гарри растерян, он не справляется, а его всё равно гонят дальше, не давая передышки.

Гермиона сидела, крепко вцепившись пальцами в край стола. Она знала все три ответа, но только потому, что читала популярные книги, которые присылал Дом Дагворт: «Детям о зельеварении» и «Зелья для начинающих». Но профессора, казалось, совсем не интересовало, что знают другие ученики. Всё его внимание было сосредоточено на этой атаке на Гарри. Тот стоял очень прямо, натянутый, как струна, которая вот-вот лопнет.

Гермиона невольно вспомнила Мариэтту и то, как тогда ей самой никто не помог. А теперь то же самое происходило с Гарри.

Что же делать?

Единственное, что пришло ей в голову, это отвлечь Снейпа. Но как?

И тут она вспомнила близнецов и их тарантула.

— Профессор Снейп! Тут паук! — крикнула она. — Огромный паук! Он прыгает!

Все тут же дёрнулись. Кто-то отпрянул, кто-то вскочил, кто-то начал оглядываться и смотреть под ноги. Снейп мгновенно обернулся и, оставив Гарри в покое, переключился на паука. На миг, не больше, но этого хватило.

— Где? — рявкнул он.

Гермиона указала на пол под партой, прекрасно зная, что там ничего нет. Снейп молча вынул палочку и тщательно проверил весь кабинет. Этого оказалось достаточно — за эту короткую минуту напряжение в классе заметно спало.

Потом Снейп медленно повернул голову к ней.

— Мисс Грейнджер, — произнёс он тихо, и от этого стало только хуже, — если вам так не терпится привлечь к себе внимание, постарайтесь в следующий раз выбрать способ поумнее.

Он посмотрел на пол, потом снова на неё.

— А пока будьте добры не прерывать урок из-за воображаемых пауков.

Он отвернулся, и урок пошёл дальше — но уже спокойнее.

После урока Гермиона сложила книги, встала и почувствовала чей-то взгляд. Она обернулась — на неё смотрел Гарри. Она улыбнулась. Он подошёл.

— Спасибо, — сказал он тихо.

* * *

После урока шум голосов разливался по коридорам. Разговоры вспыхивали и тут же гасли: кто-то пересказывал случившееся, кто-то смеялся, кто-то спорил. И вдруг Гермиона услышала знакомые имена. Лиза Турпин наклонилась к Мэнди Броклхёрст и сказала вполголоса, но достаточно отчётливо:

— Снейп сегодня прямо-таки набросился на Поттера. Ещё немного, и, кажется, вцепился бы ему в горло.

Мэнди кивнула, не улыбнувшись.

Гермиона подошла ближе.

— Профессор Снейп очень строгий, — сказала она ровно.

Мэнди медленно повернула к ней голову.

— Строгий? Мой старший брат у него учился. Он всегда говорил, что Снейп — вампир.

— Вампир?

Лиза шепотом ответила:

— Не знаю, вампир он или нет, но, когда он стоит рядом, кажется, будто даже дышать труднее.

Мэнди подхватила:

— И бледный он ужасно. И солнце, похоже, не любит.

Мимо проходил Рон из Гриффиндора. Услышав последние слова, он тут же встрял:

— Кто, Снейп? Конечно вампир. Фред и Джордж меня сразу предупредили: держись от него подальше.

* * *

Гермиона читала о вампирах. Она знала, что это очень опасные существа. С вампиром не всякий взрослый волшебник справится, что уж говорить о ней. А она, кажется, только что рассердила одного из них! Она снова вспомнила профессора Снейпа: его бледное лицо, чёрные глаза и чёрную летящую мантию, похожую на крылья летучей мыши. Да, всё сходилось. Вампир. Но что теперь делать?

Это была уже не школьная неприятность. Это была опасность, решила она. И вечером Гермиона достала зеркало Дагвортов.

Его поверхность чуть потемнела и сразу прояснилась. Гелиос Дагворт появился почти мгновенно.

— Сэр, — сказала Гермиона, стараясь говорить ровно, — спасибо, что ответили. Я только что услышала, что один из преподавателей может быть вампиром. Мне страшно. Что мне делать?

Он спокойно уточнил:

— Кто именно?

— Профессор Снейп.

— Северус Снейп? — переспросил он. И… рассмеялся. Коротко, уверенно, как человек, которому всё стало ясно.

— Нет, ребёнок. Он не вампир. Я его знаю. Это известный мастер зелий.

Гермиона опустила взгляд.

— Простите, сэр, — тихо сказала она.

— Все в порядке, — ответил он сразу. — Ты поступила правильно.

Голос его стал чуть мягче:

— Это была потенциальная опасность. Ты не знала, как себя вести, и обратилась к надёжному источнику. Именно так и следует поступать.

Он кивнул — и связь оборвалась.

* * *

Через неделю, после урока зельеварения, когда класс уже начал расходиться, голос Снейпа остановил её у двери.

— Мисс Грейнджер. Останьтесь.

Северус Снейп не спешил. Он перебирал пергаменты на столе, будто разговор мог подождать ещё минуту.

— Мне написал лорд Дагворт, — сказал он наконец.

Гермиона едва заметно выпрямилась.

— Он осведомился, как вы учитесь. И просил сообщать о ваших успехах.

— Да, сэр, — тихо ответила она.

Снейп повернулся к ней. Его чёрные глаза остановились на ней, внимательные и непроницаемые.

— Я сообщил ему, что вы внимательны, — произнёс он. — Тщательны. И умеете точно следовать инструкциям.

Он сделал короткую паузу.

— А также, — добавил он с едва заметной иронией, — что вы, по-видимому, боитесь пауков.

Гермиона почувствовала, как к лицу приливает тепло, но глаз не опустила.

— Да, сэр.

Снейп ещё несколько секунд смотрел на неё.

— Вам следует помнить, — сказал он ровно, — что сообщения о воображаемых насекомых во время моих занятий не должны войти у вас в привычку.

— Да, сэр.

— Можете идти.

Гермиона слегка наклонила голову, развернулась и вышла. Шаги её звучали ровно, без спешки. Дверь закрылась.

Снейп остался у стола, глядя туда, где она только что стояла. Лорд Дагворт... Ну разумеется. Дагворт-Грейнджер.

Девочка была тихая, собранная, явно неглупая, и, как оказалось, за ней стояли люди, с которыми следовало считаться. Снейп чуть склонил голову и вернулся к пергаментам.

Хагрид, который водил Гарри за покупками перед школой, внушил ему, что тот непременно должен попасть в Гриффиндор, потому что там учились его родители, директор Дамблдор — и сам Хагрид. И вообще — уверенно говорил он — никто в волшебном мире не поймёт, если Гарри поступит куда-то ещё.

Гарри ему поверил. Шляпа пыталась спорить, но в конце концов всё же отправила его в Гриффиндор, как он и просил.

Но в Гриффиндоре Гарри с первых дней было не по себе. Дом Годрика жил шумно, ярко, с размахом: кто-то смеялся слишком громко, кто-то хлопал других по плечам, кто-то уже успел с кем-то поссориться, помириться и снова сбиться в тесную компанию, где свои держались за своих. Дружба здесь, казалось Гарри, состояла из толчков, довольно грубых шуток и постоянных проверок на смелость. Всё это его не интересовало. Он ни к кому не тянулся и просто учился.

Профессор Макгонагалл однажды задержала его после урока и заговорила о том, что в Доме нужно привыкать к своим, что мальчику его возраста полезны товарищи, а не одни только учебники. Например, у его отца было трое хороших друзей, и они всюду ходили вчетвером. Гарри вежливо кивнул и выслушал ее с безукоризненным вниманием, которое сразу давало понять: он ждёт, чтобы разговор поскорее закончился.

А потом настал урок полётов. Утро было ясное, холодное, мётлы лежали на траве длинным рядом. Хуч свистнула, мётлы подпрыгнули в ладони, и всё шло своим чередом, пока Невилл из Хаффлпаффа не взлетел слишком высоко и не сорвался вниз.

Всё произошло быстро, но Гарри успел увидеть, как лицо Невилла стало белым, как сырое тесто, и как его метла после падения дрожала на траве, будто оправдывалась.

Когда Невилла увела медиведьма мадам Помфри, Хуч велела остальным снова взять мётлы. Гарри, однако, подошёл не к мётлам, а к ней и сказал тихо, но упрямо:

— Профессор, Лонгботтом только что упал. Я не сяду на метлу. Это опасно.

Хуч уставилась на него так, словно он не просто отказался сесть на метлу, а спокойно и твёрдо усомнился в её умении вести урок. В её жёлтых ястребиных глазах вспыхнуло возмущение. С ней спорили, бывало, но обычно спорили открыто, горячо, по-гриффиндорски — шумно, прямо, так, что спорщика можно было легко поставить на место. А тут перед ней стоял мальчик с тихим голосом, прямой спиной и упрямством, которое не шумело, но стояло намертво, как закрытая дверь.

— Вот как, Поттер? Вздумал сорвать урок? — сказала она так резко, что слова её щёлкнули в воздухе, как кнут. — Немедленно к директору.

Урок уже почти закончился. Хуч отпустила остальных, велев убрать мётлы и возвращаться в замок, а сама повела Гарри к директору. Горгулья их пропустила, но директора в кабинете не оказалось. Хуч коротко сказала, что пойдёт за директором, и вышла.

Гарри остался один. В кабинете было тепло и чуть сумрачно. На высоких полках мерцали стеклянные шары, серебряные приборы тихо выпускали в воздух колечки синеватого дыма, и пахло чернилами и лимонными дольками в сахаре. На табурете у стола дремала Распределяющая Шляпа.

— Доброе утро, Шляпа, — сказал Гарри.

Шляпа не ответила. Гарри подошёл ближе. От неё приятно пахло старым бархатом, лавандой и кедром. Он погладил бархат и осторожно взял её в руки. В тот же миг Шляпа сама скользнула ему на голову, словно давно этого ждала.

— Что случилось, юный Гарри? — раздался у него в ушах сонный, чуть хриплый голос. — Как тебе Гриффиндор?.. А, вот оно что. Вижу, вижу. А ведь я пыталась тебе сказать: ты не столько боец, сколько мыслитель. Тебе не нужны ни крики, ни толчки локтями. Тебе нужны смысл, направление и верные друзья. Рейвенкло, я думаю.

Гарри сразу же вспомнил про девочку, которая отвлекла Снейпа, когда тот нападал на него.

— Да, пожалуйста, Рейвенкло, — подумал он.

Шляпа словно встрепенулась у него на голове, и голос её сразу стал звонче, яснее, даже веселее.

— РЕЙВЕНКЛО!

Слово ударило в воздух, как колокол. По Гарри будто прошла невидимая волна прохладной магии. Мантия едва заметно дрогнула, ткань мягко шевельнулась, как живая, и её подбой, ещё миг назад гриффиндорский, алый, на глазах потемнел, ушёл в глубокую синеву и тёплую бронзу.

В ту же секунду дверь кабинета открылась, и на пороге, словно на зов древних чар самой Шляпы, появился декан Рейвенкло, профессор Флитвик.

Флитвик посмотрел на Гарри, на Шляпу, на изменившуюся мантию, и лицо его осветилось улыбкой.

— Ну что ж, — сказал он. — Похоже, Рейвенкло сегодня получил весьма необычный подарок.

В этот миг за спиной Флитвика мягко вспыхнул камин, пламя свернулось в высокий столб, и из него вышел Дамблдор, стряхивая с рукава серебристую золу. Следом появилась мадам Хуч.

Директор подошёл ближе, легко снял с Гарри Шляпу и посмотрел на мальчика поверх очков.

— Гарри, мой мальчик, кажется, Шляпа проявила несколько поспешную инициативу. Такие решения лучше принимать с полной уверенностью. Хочешь ещё подумать?

До этой минуты Гарри молчал, но тут в нём будто лопнула слишком туго натянутая струна.

— Нет, — коротко и твёрдо сказал он, глядя директору в глаза.

Один из серебряных приборов на столе подпрыгнул и сердито зазвенел, словно отозвался на резкость этого слова.

— Я уже подумал. В Гриффиндоре все кричат и толкаются, а я хочу просто учиться. И я не хочу летать на метле, которая так легко сбросила другого мальчика с высоты. И Шляпа со мной согласна.

Он говорил негромко, ровно, но напряжение в нём стало ощутимым, как перед грозой. Оно разошлось по комнате, и комната отозвалась. Стеклянный шкаф у стены едва заметно дрогнул. В одном из портретов пожилая ведьма вскинулась и схватилась за сердце. Чернильница на столе вдруг пустила вверх тонкую струйку синих искр, и те сразу погасли. Даже лимонные дольки в хрустальной вазе тихо звякнули друг о друга.

Портреты директоров зашевелились.

— У мальчика стихийный выброс, — вполголоса сказал один.

— Да что тут тянуть? Шляпа уже перераспределила его, — заметил другой.

Дамблдор медленно кивнул.

— Что ж, — сказал он. — В таком случае решение принято.

Флитвик шагнул вперёд.

— Совершенно верно, — сказал он, и в его голосе была такая спокойная уверенность, что у Гарри внутри впервые за весь день что-то разжалось. — Пойдёмте, мистер Поттер. Я покажу вам дорогу в башню Рейвенкло.

И Гарри пошёл с ним. Они вышли из директорского кабинета, миновали коридор, где пахло холодным камнем, свечным воском и далёкой выпечкой из кухни, и двинулись вверх. За узкими окнами синел вечер. Где-то ниже шумел замок, гремели двери, звенела посуда, кто-то смеялся, но здесь, на лестницах, ведущих в дом Рейвенкло, воздух был другим: яснее, тоньше, с лёгким привкусом пыли, пергамента и ветра.

Гарри смотрел на новую синюю подкладку своей мантии, на бронзовый блеск герба на груди, и впервые за всё время в школе ему стало легко дышать.

* * *

Хуч, тем временем, решила ковать железо, пока оно горячо.

— Господин директор, — отрывисто сказала она. — Как видите, ученики уже отказываются летать на школьных мётлах. И, между прочим, этот мальчик не единственный, кто так думает. Эти старые палки давно пора отправить либо в музей, либо на дрова. Я уже посылала вам два пергамента. Вот, кстати, ещё одна копия. Это хорошие учебные мётлы, и цена вполне разумная.

И она протянула ему лист.

Дамблдор вздохнул. Сегодняшний день и без того был полон сюрпризов, а теперь к ним прибавились ещё и расходы на новые мётлы.

— Хорошо, мадам Хуч, — сказал он миролюбиво, уже садясь за стол. — Похоже, сам замок твёрдо решил напомнить, что нам нужен новый школьный инвентарь.

Он поставил подпись, приложил печать и передал лист Хуч.

— Вот. Надеюсь, теперь даже самые осторожные юные волшебники сочтут их достаточно надёжными.

* * *

На ужин Гарри вошёл в Большой зал уже в форме Рейвенкло. Бронзовый орёл на груди ловил свет свечей, словно был не вышит нитками, а выкован из металла.

В воздухе стояли вкусные запахи жареного мяса, свежего хлеба, яблок с корицей, мятного соуса и сладкого пудинга. Над столами дрожали золотые огоньки, тихо позвякивали тарелки, мерцали кубки, а высоко под зачарованным потолком уже сгущался вечер.

Шум Гриффиндора остался где-то в стороне. За столом Рейвенкло было тише, ровнее, разговоры текли не толчками и вспышками, а спокойно, как вода по гладким камням. Где-то рядом кто-то наливал чай, и в воздух поднимался аромат бергамота и сливок.

Гарри не стал искать место наугад и сразу направился к Гермионе.

Она сидела прямо и аккуратно. Рядом с её тарелкой лежала книга, даже здесь, на ужине, а в каштановых волосах дрожал тёплый отблеск свечей. Гарри остановился возле нее и сказал:

— Привет. Спасибо, что помогла мне тогда на зельях.

Гермиона подняла голову.

— Привет, — ответила она. — Я была рада тебе помочь.

— Можно я сяду с тобой? — спросил он.

— Конечно.

Он сел рядом. Перед ним тут же появилась тарелка, потом кубок с тыквенным соком, потом блюдо с жарким — эльфы мгновенно обслужили нового Ворона. Гермиона подвинула к нему корзинку с хлебом.

— Ты перевёлся, да? — тихо спросила она.

— Да, — ответил Гарри. — Так лучше.

Гермиона кивнула так, словно поняла больше, чем он сказал вслух. С тех пор Гарри садился только с ней и по-настоящему доверял только ей. За длинным столом Рейвенкло, среди синих отблесков на кубках, бронзовых бликов на тарелках, рядом с Гермионой, ему было спокойно и уютно.

Когда после смерти Поттеров Альбус Дамблдор решал, куда устроить Гарри, хороших вариантов у него, по правде говоря, не было. Оставить мальчика в волшебном мире значило почти наверняка подставить его под удар. Любой недобитый Пожиратель смерти, любой сторонник Волдеморта, да и просто любой охотник до денег Поттеров мог попытаться прибрать Гарри к рукам. Он был не просто сиротой. Он был знаменитым сиротой с солидным банковским счётом, а это куда опаснее.

Крёстный отец Гарри сидел в Азкабане за предательство его родителей. Старшие Поттеры были мертвы. Ближайшая родня по крови в волшебном мире тоже не годилась. Нарцисса Малфой была замужем за Пожирателем смерти, и в таком доме Гарри не пришлось бы даже похищать. С Вальбургой Блэк было бы не лучше. Ни Андромеда, ни Молли не захотели подставлять под удар свои семьи: у обеих были маленькие дети.

Людей, готовых прислать деньги, подарки и слова сочувствия, нашлось достаточно, но тех, кто был готов день за днём по-настоящему отвечать за ребёнка, не оказалось.

Тогда Дамблдор посмотрел на маггловскую ветвь семьи. У Лили была сестра. У сестры были муж, дом и маленький сын почти того же возраста, что и Гарри. Обычная жизнь, тихая, аккуратная, закрытая от волшебного мира. Дамблдор навестил Петунью Дурсль и договорился с ней. До денег Поттеров она добраться не могла, поэтому на содержание мальчика ей ежемесячно переводили отдельную сумму. Неподалёку поселили Арабеллу Фигг, сквиба, которая должна была присматривать за тем, как идут дела, и для этого изображала самую обыкновенную маггловскую соседку.

На взгляд Дамблдора всё выглядело разумно: родная кровь Лили, крыша над головой, деньги, наблюдение. Всё устроено.

Но устроить, конечно, было недостаточно — надо было ещё время от времени проверять, что из этого вышло. А этого Дамблдор не сделал.

Арабелла Фигг довольно скоро перестала наблюдать за Гарри и занялась своими делами. Раз в месяц она посылала директору короткий, почти неизменный отчёт: Гарри растёт, гуляет во дворе, ходит в школу.

Муж Петуньи, Вернон, оказался человеком шумным, грубым и тяжёлым. Он не бил Гарри, но постоянно давил на него: рычал, нависал, день за днём давал понять, что Гарри в этом доме лишний. Деньги на его содержание, которые переводили на счёт Петуньи, Вернон считал вовсе не такими уж большими. Сама Петунья чувствовала себя виноватой из-за того, что на их семью свалилась такая обуза, а их сын Дадли относился к Гарри примерно так же, как и Вернон.

Очень рано Гарри понял, что спорить с Верноном бесполезно. Тот в ярости мог обозвать его мать шлюхой, а отца наркоманом, и отвечать на это было всё равно что говорить со стенкой. Поэтому Гарри придумал другой способ. Пока мистер Дурсль шипел и распалялся, он молчал, смотрел ему между бровей и очень ясно представлял дятла, который размеренно и деловито долбит клювом прямо в это место. Обычно минуты хватало: Вернон начинал морщиться, тереть лоб, и уходил за таблетками от головной боли. Гарри это вполне устраивало.

Так всё и шло, пока Гарри не исполнилось девять. К этому возрасту он уже твёрдо усвоил простую вещь: против него были трое, на его стороне — никто. Значит, справляться нужно было самому. Он научился молчать, когда это было выгодно, замечать важное, слушать чужие разговоры и делать выводы, помнить мелочи и заранее продумывать, что сказать и что сделать.

Магия проявлялась в нём всё сильнее, но Гарри и не думал кому-то рассказывать об этом новом источнике силы. И однажды, когда Вернон и Петунья на него кричали, а Дадли, как обычно, вторил им, у всех троих разом посинели волосы. Цвет вышел яркий, сочный, и совершенно нелепый. Дурсли растерянно уставились друг на друга, а Гарри едва не расхохотался.

Он сразу понял, что это сделал он. Дурсли тоже поняли. Но когда они принялись его обвинять, Гарри посмотрел на них и совершенно серьёзно сказал, что они, видимо, сошли с ума: сами выкрасили себе волосы в дурацкий цвет, а теперь пытаются свалить это на маленького мальчика и ещё зачем-то приплетают магию. Сказал он это так спокойно, так уверенно и с таким взрослым презрением, что они отступили.

Всем троим пришлось перекрашивать волосы. Петунья ещё с утра побежала в магазин за краской, потому что ходить по Тисовой улице с ярко-синими головами Дурсли, разумеется, не собирались. С тех пор они стали осторожнее.

* * *

Дом на Тисовой улице так и не стал для Гарри домом. Там каждый день, с утра до вечера, приходилось жить в постоянном напряжении. Гарри выручали упрямство, память, наблюдательность и магия. Он учился обходить чужой гнев, прятать важное, не давать себя загонять в угол, выкраивать редкие минуты покоя и запирать магией дверь чулана, где жил. Иногда ему даже удавалось брать верх. Но жить так изо дня в день было ужасно утомительно. Поэтому письмо из Хогвартса он воспринял не просто как чудо, а как освобождение.

Гриффиндор оказался для Гарри куда понятнее, чем могло бы показаться. После Тисовой улицы его не особенно пугали шумные мальчишки, чужая вспыльчивость, драки и крики. С такими людьми он уже умел жить. Он знал, когда промолчать, когда огрызнуться, когда уйти с дороги, а когда просто посмотреть так, чтобы к нему не лезли. Для гриффиндорской башни это было полезное умение. Но, как только представилась возможность, Гарри без колебаний перешёл в более спокойный Рейвенкло.

Наверное, именно потому, что Гарри с детства привык рассчитывать только на себя, Гермиона подействовала на него так сильно. Она ничего от него не требовала. Она помогла ему и осталась рядом. Для Гарри, в прежней жизни почти не знавшего такой тихой, надёжной доброты, это значило очень много. Совсем скоро он понял, что Гермиона стала для него самым близким человеком на свете и его лучшим другом.

Вечерами, когда над башней Рейвенкло медленно плыли облака, а свечи горели ровно, как золотые цветы в невидимом саду, Гарри рассказывал Гермионе о жизни у Дурслей — понемногу, словно вынимал из старого сундука тяжёлые вещи: вот это было, и это тоже, а вот этого я боюсь больше всего.

Гермиона слушала очень внимательно, чуть склонив голову, и лицо у неё в такие минуты становилось серьёзным, совсем взрослым. Она ни разу не ахнула и не принялась его жалеть. Всё, что он говорил, она обдумывала очень тщательно, и наконец сказала тихо, но очень твёрдо:

— Твои родственники всё равно магглы. Значит, даже сейчас у тебя есть преимущество.

Гарри поднял на неё глаза.

— Какое?

Гермиона улыбнулась.

— Ты волшебник, Гарри. Твоя магия и раньше тебя защищала, только стихийно. Теперь ты учишься направлять её сознательно. Да, дома нельзя пользоваться палочкой, иначе Министерство засечёт колдовство. Но палочка не единственный способ.

Гарри даже подался к ней.

— Правда?

— Правда, — сказала она. — Есть беспалочковые чары. Профессор Флитвик наверняка их знает. А если кто-то в Хогвартсе и умеет объяснять всё точно и понятно, так это он.

После этих слов Гарри сразу стало легче. Уже на другой день он пошёл к профессору Флитвику.

Тот ничуть не удивился.

— Лили, ваша матушка, тоже очень любила заклинания, — сказал он. — Быстро схватывала, много упражнялась и всегда старалась сделать всё точнее и лучше. Похоже, мистер Поттер, вы унаследовали это от неё.

Он поднялся на маленькую скамеечку, достал с верхней полки тонкую, но крепко переплетённую книгу в синей обложке и подал её Гарри. На корешке золотом было выведено: «Первые шаги в беспалочковых и невербальных чарах. Дыхание, мысль, движение». От книги пахло старой бумагой и сухой лавандой, и этот запах сразу напомнил Гарри библиотеку Рейвенкло.

— Главное, — сказал Флитвик, постукивая пальцем по обложке, — упражняться каждый день. Не подолгу, но каждый день. Магия любит не суету, а привычку.

И Гарри стал заниматься. Гермиона, разумеется, тоже. Книгу они сразу начали читать вместе и с той минуты занимались по ней при каждом удобном случае. По утрам повторяли дыхательные упражнения. Днём беззвучно проговаривали формулы в библиотеке. Вечером отрабатывали сами чары.

Гермиона немедленно завела расписание. Она взяла плотный лист пергамента, тонко и красиво расчертила его, словно маленькую карту, подписала дни недели своим ровным почерком и стала отмечать, какое заклинание они учили, сколько времени ему уделили, что уже получается хорошо, а что ещё требует работы. Чернила у неё были не простые, а тёмно-синие, с бронзовым отливом, и при свете свечей линии на пергаменте поблёскивали так, словно в них подмешали тончайшую золотую пыль.

Внутри этой системы Гарри было удивительно спокойно — oна не давила, а собирала рассыпающийся мир в ясный и понятный узор.

Рядом с Гермионой всё словно становилось проще: день делился на части, трудная задача распадалась на шаги, и стоило взяться за дело, как страх уже слабел. Гарри смотрел на неё с тихим, полным восхищения доверием. Никто и никогда не заботился о нём — тем более, так бережно и так разумно.

* * *

Беспалочковые чары у обоих пошли на удивление хорошо. Оба умели сосредотачиваться и магия поддавалась им легко и ровно. Сначала у них выходили только самые простые вещи: заставить перо подпрыгнуть и лечь на другое место, чуть приоткрыть окно, когда в башне становилось душно, зажечь лампу без палочки одним точным усилием мысли.

Потом дело пошло дальше. Книга приподнималась над столом и мягко скользила к ним сама. Дверь в пустой класс отворялась бесшумно, словно её толкал невидимый услужливый домовик. Свечи вспыхивали одна за другой тёплыми золотыми огоньками. У них получалось.

На всякий случай они решили разобраться и ещё в одном. Однажды вечером, когда за окном гостиной Рейвенкло моросил мелкий дождь, а всё, что было запланировано на день, уже осталось позади, Гермиона сказала:

— Интересно, как именно Министерство узнаёт, что ученик Хогвартса колдует дома? Если ребёнок живёт в семье волшебников, там ведь постоянно кто-то пользуется магией. Как они понимают, что колдовал именно он?

Гарри сразу почувствовал то оживление, которое бывало у него только рядом с ней: вместо страха перед неизвестностью пришли азарт и желание разгадать загадку.

— И как мы это узнаем?

Гермиона уже думала.

— Профессора Флитвика лучше пока не спрашивать, — сказала Гермиона. — Он наш декан, и если это и правда связано с министерскими ограничениями, он не станет рассказывать, как их обойти. Я спрошу Пенни. Она старше и наверняка знает о таких вещах больше нас. И ещё напишу родителям, чтобы они спросили дедушку Геркулеса.

И Пенни, и Геркулес Грейнджер сказали одно и то же: все палочки, проданные школьникам, по закону должны быть зарегистрированы продавцом в Министерстве. Министерство следит за зарегистрированной палочкой ученика.

Гермиона никогда не была особенно склонна следовать правилам только потому, что они аккуратно записаны на бумаге и скреплены министерской печатью. Узнав, что Министерство следит именно за зарегистрированной палочкой, она сказала с той своей ясной решительностью, от которой Гарри всегда становилось спокойнее:

— Значит, Министерство следит не за магией вообще. Оно следит за палочкой. Значит, нам нужны такие палочки, которые нигде не числятся.

Гарри кивнул. Оба они с тех пор думали только о беспалочковых чарах и о незарегистрированных палочках.

Каждую неделю они показывали профессору Флитвику свои успехи в беспалочковой магии. Он приглашал их к себе в кабинет, где всегда было тепло и уютно, а на полках вполголоса переговаривались артефакты. Гермиона без палочки поднимала перо, потом книгу, потом зажигала свечу ровным золотым огоньком. Гарри открывал задвижку на окне, не прикасаясь к ней, зажигал лампу, двигал по столу чернильницу так точно, что та останавливалась ровно у края салфетки.

Флитвик смотрел на них сияющими глазами и кивал.

— Прекрасно, просто прекрасно, — говорил он. — Точность. Не спешка, а дисциплина. Именно так и растёт настоящее мастерство.

Ему нравились их упорство и сосредоточенность, он видел, что перед ним дети редкой серьёзности и дарования, и потому написал очень подробное письмо лорду Дагворту, просившему держать его в курсе успехов Гермионы.

Гарри заметил это не сразу. Поначалу ему казалось, что голова болит просто от усталости, но потом стало ясно: рядом со Снейпом боль появлялась, а рядом с Квирреллом становилась сильнее.

Он пытался не обращать на это внимания, но Гермиона быстро всё заметила.

— У тебя опять болит голова, — сказала она после одного из уроков.

— Пройдёт, — буркнул Гарри.

— Нет, — ответила Гермиона. — Это нужно проверить. Идём к мадам Помфри.

* * *

Это было в день Хэллоуина, и Хогвартс с самого утра жил ожиданием праздника, поэтому в лазарете было совсем пусто и стояла редкая тишина. Мадам Помфри выслушала его очень внимательно и сказала:

— Мистер Поттер, оставайтесь у меня на сутки. Я хочу закончить проверки и поставить точный диагноз.

Спорить Гарри не стал. Когда мадам Помфри говорила таким тоном, даже Пивз, наверное, лёг бы в постель и пил микстуру по часам. Гермиона пришла в лазарет через полчаса и сразу спросила:

— Ну что?

Гарри пожал плечами.

— Пока ничего. Она сказала только, что хочет закончить проверки завтра. А пока я останусь здесь.

Гермиона кивнула, словно именно этого и ожидала.

— Значит, правильно, что ты пришёл к ней. Я зайду завтра утром.

* * *

Большой зал был украшен так, словно сама осень спустилась под его своды. Под потолком плыли тяжёлые тыквы с вырезанными глазами, свечи горели мягким золотистым светом, в воздухе стоял запах пряностей и воска. Со всех сторон туда стекались ученики: смеялись, переговаривались, окликали друг друга. Праздничный шум уже разливался по коридорам Хогвартса.

Гарри остался в лазарете, и Гермиона шла в Большой зал одна. Чем ближе она подходила, тем яснее слышала гул голосов, смех, звон посуды, далёкий гомон сотен людей. После пустого лазарета этот шум казался особенно тёплым и уютным — Гермиона невольно прислушалась к нему и улыбнулась.

И в этот момент кто-то с силой толкнул её в плечо.

Удар вышел внезапным и грубым. Гермиону впечатало в стену, она потеряла равновесие и упала на каменный пол. Она резко обернулась. Это был Рон Уизли, младший брат близнецов. Он уже нёсся дальше по коридору, даже не оглянувшись.

Колено сразу засаднило, чулок порвался, а с ладони, рассечённой о камень, закапала кровь.

Она поднялась и, пока поток учеников спешил дальше к залу, прихрамывая, свернула в ближайший коридор. Она давно приметила там, за поворотом, девичью уборную, маленькую и почти всегда пустую. Гермиона вошла внутрь и прикрыла за собой дверь.

Несколько минут она просто стояла, опираясь ладонью о край умывальника и переводя дыхание, потом как следует умылась, промыла разбитую руку и колено, попыталась поправить порванный чулок и кое-как пригладила волосы. Колено саднило, ладонь щипало, плечо тоже начинало ныть, но боль понемногу отпускала.

Прошло, наверное, минут десять. В Большом зале к этому времени уже, должно быть, рассаживались за столами, вспыхивали новые свечи, звенели кубки и тарелки. Гермиона отдышалась, успокоилась и уже собиралась идти в зал, когда за дверью вдруг раздались тяжёлые, медленные шаги. Один. Потом второй. Каменный пол глухо отдавался под ними, будто по коридору шло что-то огромное, грузное и неуклюжее.

Человек так ходить не мог. Гермиона замерла.

Шаги приближались.

Внутри у неё всё стало холодным и ясным. Даже если бы она сейчас позвала на помощь лорда Дагворта, он всё равно не успел бы прийти. Гермиона быстро огляделась, схватила стоявшую рядом швабру и продела её в дверную ручку, потом юркнула в самую дальнюю кабинку, захлопнула за собой дверь и поджала ноги.

Снаружи раздался тяжёлый удар. Дверь содрогнулась. Дерево жалобно скрипнуло, а швабра, продетая в ручку, с визгом поехала по каменному полу.

* * *

Тролль успел ударить по двери только один раз. Когда он снова занёс дубину, из полумрака вдруг вылетел огромный филин. Широкие крылья резко рассекли воздух, и птица бросилась на чудовище, целя прямо в лицо.

Руф, филин Гермионы, атаковал быстро и точно: бил крыльями по глазам, сбивал троллю прицел и не давал понять, откуда последует новый удар. Тролль взревел, отшатнулся и вслепую махнул дубиной. Но филин тут же налетел снова, и ударил клювом по самым болезненным местам — по глазам и носу. Чудовище дёрнулось, замялось и растерянно затопталось на месте.

А в коридоре уже звучали быстрые шаги.

В следующий миг сверкнуло заклинание, и тяжёлое тело тролля рухнуло на каменный пол с такой силой, что всё вокруг содрогнулось.

* * *

Когда Гермиона пришла в себя, её несли. Рядом двигались люди, слышались голоса, свет качался перед глазами. Всё расплывалось, звуки доносились глухо, будто издалека. Где-то совсем близко сидел ее филин Руф.

И среди этого вдруг прозвучал голос, чёткий и резкий:

— Осторожнее.

Снейп. Он был рядом.

Гермиона попыталась открыть глаза, и на этот раз получилось. Над ней склонилось встревоженное лицо Пенни.

— Всё хорошо, — быстро сказала она, заметив её взгляд. — Ты в безопасности. Профессор Снейп убил тролля.

Снейп ничего объяснять не стал. Просто протянул небольшой флакон с тёмным зельем.

— Пейте, — тихо сказал он.

— Выпей, — шепнула Пенни, наклоняясь ближе. — Профессор Снейп один из лучших мастеров зелий в мире.

Гермиона послушно взяла флакон — руки у неё ещё дрожали. Зелье оказалось тёплым, с ровной горечью. Оно сразу разошлось по телу, снимая боль и убирая страх. Стало легче, намного легче. Мир перестал качаться. Напряжение отпустило.

* * *

Снейп едва заметно выдохнул. О тролле он узнал от Квиррелла: тот ввалился в зал, выкрикнул, что в подземельях тролль, и тут же рухнул в обморок. Почти сразу над столами разнёсся усиленный магией голос старосты Рейвенкло:

— Первокурсницы Грейнджер нет в зале!

Снейп мгновенно связал всё воедино. По замку ходил тролль. Мисс Грейнджер не было в Большом зале. Она приходилась родственницей лорду Дагворту, и тот лично расспрашивал о ней Снейпа. Значит, рассчитывал, что именно он присмотрит за девочкой.

Снейп не потерял ни секунды. Он велел старостам Слизерина проследить, чтобы весь факультет оставался за столом, и сразу отправился за троллем. Замок открывался деканам, как карта, и мгновенно вывел его прямо туда, где тварь уже ломала дверь, а филин пытался её задержать.

* * *

После истории с троллем Снейп задержал Гермиону после занятия. Ничего не объясняя, он велел ей подойти ближе и на миг коснулся палочкой края её мантии. Чары легли точно, без всплеска и без следа: тонкая привязка к нему самому, надёжная, незаметная, рассчитанная на пределы замка. Теперь, где бы девочка ни оказалась, он мог сразу её найти.

Третий раз за этот год. Поттер. Драко. Теперь Грейнджер.

Снейп медленно прикрыл глаза.

— Мерлин, — почти беззвучно произнёс он.

Он превращался в няньку. Во всевидящую, всеслышащую няньку, которая должна следить, проверять и подстраховывать, чтобы дети, наделённые магией и начисто лишённые здравого смысла, не убились в ближайшем коридоре.

Снейп выругался сквозь зубы и вызвал домовика. Ему срочно нужен был кофе.

Когда благодаря Невиллу у Квиррелла появился доступ к добровольно отданной крови единорога, он быстро понял, что она может дать ему не только силу. В этой крови жила магия особого рода: древняя, лесная, невыносимо чистая. Выпитая, она укрепляла тело. Нанесённая на лицо и руки, она, как предполагал Квиррелл, могла изменить сам отпечаток его присутствия. Тогда на несколько минут Хогвартс перестал бы узнавать в нём того, кого однажды уже отверг, и почувствовал бы лишь светлую, благословенную жертву леса.

Вскоре он это проверил. Ночью, когда замок затих, Квиррелл нанес на себя серебристую жидкость и попытался пройти в Выручай-комнату.

Дверь появилась, дрогнула и начала открываться! На краткий миг Хогвартс поддался обману. Но уже в следующую секунду замок словно всмотрелся пристальнее, узнал его вновь, и проход захлопнулся у него перед носом.

Этого было достаточно. Квиррелл понял, в чём трудность. Одной маскировки было мало. Хогвартс нужно было отвлечь, растянуть его внимание на множество срочных задач, чтобы у замка не осталось возможности вглядеться в него как следует. Требовалось нечто такое, что заставило бы весь замок разом сконцентрироваться на чем-то другом.

Лучше всего для этого подходила опасность, грозящая ученикам. Тогда старая магия, веками охранявшая Хогвартс изнутри, на несколько драгоценных минут распадётся на сотни мелких потоков: одна часть бросится запирать двери, другая поведёт детей в безопасные места, третья станет удерживать лестницы, коридоры и переходы в нужном порядке.

И в этой общей тревоге и сумятице у него появится шанс добраться до диадемы.

* * *

Квиррелл, а на самом деле, разумеется, Риддл, выбрал грубый, но надёжный ход: провести в школу тролля. Дальше всё должно было случиться само собой. Паника, беготня, крики, перепуганные ученики, преподаватели, вынужденные усмирять хаос. В такой суматохе даже древний замок не может следить за всем сразу.

Риддл решил, что лучше всего сделать это на Хэллоуин. В этот вечер Хогвартс всегда наливался праздничной магией, был сыт, украшен и полон веселья и движения. Его внимание неизбежно рассеивалось. А значит, именно тогда замок легче всего было дёрнуть за нужную нить.

В вечер Хэллоуина всё сперва шло именно так, как он задумал. Ученики, радуясь празднику, сидели за длинными столами, воздух был густ от запаха сладких пирогов, яблочного сидра и растопленного масла, и по залу уже разлилось то сытое, беспечное довольство, какое бывает в самом начале хорошего пира.

И тут в зал ворвался бледный, дрожащий Квиррелл с криком о тролле. Началась та самая суматоха, на которую рассчитывал Риддл. Скамьи заскрипели, кубки зазвенели, дети вскочили, преподаватели заговорили разом. Кто-то рванул к выходу, кто-то замер с вилкой в руке, не успев поверить, кто-то побледнел и застыл на месте. Хогвартс ответил мгновенно: двери начали открываться и захлопываться в новом порядке, лестницы сдвигались, старосты собирали младших, деканы уводили свои Дома, а защитная магия замка растекалась по десяткам срочных направлений сразу.

Но всё оборвалось. Проклятый Снейп убил тролля через пять минут после того, как Квиррелл объявил о нападении. Тот не успел даже как следует выйти из роли и подняться после своего притворного обморока. Никакого провала в защите не получилось. Никакой диадемы.

И всё же Риддл не счёл эту попытку бесполезной. Напротив. Теперь он понял, в чём была ошибка. Шум был слишком грубым, слишком внешним. Замок испугался, но не растерялся по-настоящему — тем более, что девочку быстро спасли. Значит, в следующий раз ему нужно дать не угрозу вообще, а такую угрозу, которую Хогвартс воспримет как как собственную боль.

Пропавший первокурсник Хаффлпаффа подходил для этого идеально.

Невилл пойдёт с ним без возражений, если позвать его правильно, мягко, с тем доверием, которое уже успело вырасти за время частных уроков и маленьких побед. Его можно будет увести туда, куда потребуется, хоть в Тайную комнату, где он не сразу будет найден.

А дальше достаточно будет поднять шум на Хаффлпаффе, где его исчезновение заметят быстро и с настоящим ужасом, и весь Хогвартс кинется искать мальчика: старосты, деканы, призраки, домовые эльфы... Замок начнёт перестраивать пути, открывать и закрывать проходы, стягивать внимание к потерянному ребёнку.

И вот тогда, пока все будут искать Невилла, он сам, вымазанный кровью единорога и скрытый под её древним лесным следом, пойдёт туда, куда его до сих пор не пускали. За диадемой.

* * *

На следующий день после нападения тролля декан Гермионы, профессор Флитвик, которому, как выяснилось, тоже писал лорд Дагворт, позвал её к себе. Кабинет у него был невелик, но полон мягкого света. На полках лежали свитки, мерцали кристаллы, еле слышно гудели артефакты, и сама магия ощущалась здесь не как грубая сила, а как тонкое искусство.

Флитвик усадил девочку и сказал мягко, но очень серьёзно, что ему нужны все подробности случившегося, и попросил рассказать все по порядку, ничего не упустив. Гермиона рассказала всё: как Рон сильно толкнул её, как она ударилась о стену и упала, как рассекла ладонь и порвала чулок на колене, как свернула в ближайшую уборную, как услышала за дверью тяжёлые шаги, как подперла дверь шваброй и спряталась в дальней кабинке.

Флитвик слушал молча, не перебивая, и только изредка чуть заметно кивал, словно делал в уме точные пометки. Когда рассказ закончился, он поблагодарил Гермиону, отпустил её и остался сидеть неподвижно, сложив руки.

Тролль в Хогвартсе, да ещё будто взявшийся из ниоткуда, сам по себе был событием почти невозможным. Но Флитвика насторожило и другое: мальчик Уизли толкает девочку у уборной, а вскоре именно там её находит тролль. Конечно, тролль мог просто почуять кровь и пойти на запах: обоняние у них сильнее и зрения, и слуха. И всё же с младшим Уизли следовало поговорить.

* * *

Флитвик нашёл Рона Уизли, привёл его в свой кабинет и осторожно спросил о ссоре с Гермионой. Он ожидал обычного мальчишеского упрямства, может быть, вспышки стыда или неловкой попытки соврать. Но Рон ответил иначе. В нём вдруг поднялась такая злоба, что Флитвик сразу насторожился. Откуда у мальчика могла взяться такая ненависть к девочке с другого факультета, с которой он был знаком всего два месяца? Тем более что Гермиона, насколько видел Флитвик, почти всё свободное время проводила в библиотеке Рейвенкло, и значит, сталкивались они не так уж часто.

Первой его мыслью стал Империус или иное ментальное воздействие, и Флитвик не стал тратить время на дальнейшие расспросы, а просто поднял палочку и негромко произнёс универсальное сканирующее заклинание.

Магия скользнула по мальчику, задержалась, будто прислушиваясь, и вдруг резко стянулась к карману его мантии. Глаза Флитвика сузились.

— Интересно, — сказал он очень тихо.

Лёгким движением палочки он поднял из кармана Рона большую серую крысу. Та пищала, извивалась и билась с чересчур явным, почти человеческим ужасом. Уже одно это было дурным знаком, и Флитвик сразу проверил её.

Анимаг.

Лицо Флитвика в тот же миг стало жёстким и холодным. Ещё один взмах палочки — и магические путы стянули существо быстро, точно, без всякой жалости. Крыса забилась ещё отчаяннее, словно уже понимала, что игра окончена.

— Тролль нападает на первокурсницу. И в то же самое время в замке скрывается анимаг, — произнёс Флитвик, и в его голосе зазвенела сталь.

Потом он перевёл взгляд на Рона.

— Мистер Уизли, мы с вами сейчас же пойдём к директору.

* * *

В кабинет директора они попали почти сразу, словно сам Хогвартс уступал дорогу делу такой важности. Дамблдор, предупреждённый Патронусом Флитвика, уже ждал их. После истории с троллем он с той же ночи занялся безопасностью замка. Заново проверил защитные чары Хогвартса, сопоставил слова Филча, привидений и портретов — и чем внимательнее он смотрел, тем яснее видел: это не случайность. Тролля впустили сознательно, в точно выбранный момент.

Дамблдор как раз усиливал охрану замка и пытался понять, кто именно действует в Хогвартсе изнутри, когда Флитвик принес ему крысу Рона Уизли.

Директор поднял палочку. Крыса дёрнулась, вытянулась, и через миг на её месте уже стоял человек: мелкий, жалкий, сжавшийся, дрожащий всем телом, с глазами, полными звериного ужаса. Питер Петтигрю. Посмертно награждённый Орденом Мерлина. Человек, за убийство которого Сириус Блэк сидел в Азкабане. Интересно... Директор шагнул ближе и резким, точным движением отдёрнул рукав рубашки Петтигрю. На бледной коже чётко проступала Тёмная Метка.

Он немедленно вызвал Снейпа, велел принести веритасерум, и начался допрос.

С каждым вопросом Дамблдора наружу выходил ещё один скрытый слой, показывалась ещё одна нитка, пока вся история не легла перед ними грязным, спутанным клубком.

С выводами они не спешили, но слишком уж ровно одно ложилось на другое: анимаг в замке, тролль, взявшийся словно из ниоткуда, и девочка, едва не погибшая. Всё указывало на Петтигрю. Он скрывался в Хогвартсе, мог действовать незаметно и располагал для этого и временем, и возможностями.

Петтигрю задрожал ещё сильнее. Похоже, он и сам понял, к чему все идет.

— Это не я впустил тролля, — прохрипел он, и голос его сорвался, стал тонким, почти писклявым. — Клянусь. Клянусь своей магией, это не я. Люмос. Нокс.

Он вскинул руки, словно заслоняясь от удара.

— Я не впускал тролля, я не делал ничего такого... я только прятался, — слова сыпались из него, будто торопясь опередить друг друга. — Всё, чего я хотел, это безопасность... только спрятаться, и все.

Дамблдор не перебивал его.

— Дайте мне сыворотку правды, — вдруг выкрикнул Петтигрю, едва не захлебнувшись словами. — Дайте веритасерум, и вы увидите. Я скажу всё. Всё как есть.

Он заплакал, как плачут люди, слишком долго прожившие в страхе и уже не способные держать себя в руках. Снейп бросил быстрый взгляд на Дамблдора. Тот едва заметно кивнул, Снейп достал маленький флакон, отсчитал в воду три капли и протянул стакан Петтигрю.

Тот выпил воду залпом. Через несколько секунд черты его лица словно осели, а взгляд потускнел.

— Говори. Что произошло в тот вечер? — приказал директор.

— В тот вечер... — он судорожно вдохнул. — Я ненадолго вылез из кармана мальчишки. Просто хотел немного пройтись, выбраться из замка. Пошёл к боковой двери. И там я увидел Квиррелла. Он впустил тролля. А потом остался в коридоре и... разговаривал сам с собой. Но, — Петтигрю затряс головой, — у него было два голоса. Один его собственный... а второй...

Он замолчал, и в комнате будто разом стало холоднее.

— Второй был, — прошептал Петтигрю, — как у Тёмного Лорда.

Снейп едва заметно выпрямился. Флитвик крепче сжал палочку.

— Я так испугался, — продолжал Петтигрю почти беззвучно. — Сразу вернулся. Спрятался обратно в карман. Я не хотел ничего знать, ничего видеть... только выжить...

Он снова опустил голову, весь съёжился, будто пытался стать меньше.

— Ты впускал в замок тролля? — спросил директор.

— Я не впускал тролля, — повторил Петтигрю. — Это был он. Квиррелл.

Снейп чуть подался вперёд.

— Это ты устроил так, чтобы мальчишка Уизли толкнул девочку? — негромко спросил он.

Петтигрю всё ещё находился под действием веритасерума, и теперь слова выходили сами, без запинки, без попытки уйти в сторону.

— Нет, — ответил он сразу, не задумываясь.

В этом «нет» не было ни хитрости, ни колебания. Только правда.

— Мальчишка сам... — добавил он, и голос его стал тягучим, пустым. — Он злился на неё. Очень.

— Но почему? — спросил Флитвик.

— Потому что его братья были к ней добры, а к нему нет. Он много раз мне жаловался. Говорил, что они всё время ей помогают, а на него не обращают внимания.

Он сглотнул, но слова продолжали идти.

— Он хотел её задеть. Просто задеть. Толкнуть. Чтобы... — Петтигрю на миг запнулся, но веритасерум не позволил ему остановиться. — Чтобы ей стало хуже. Он сильно её ударил. Я почувствовал запах крови.

Снейп подвёл итог холодно и чётко:

— Да, полагаю, тролль тоже почувствовал этот запах. Итак, ни ты, ни мальчишка Уизли в заговоре не участвовали. Он всего лишь мелкий злобный дурак, а ты всего лишь его крыса.

В комнате снова повисла тишина, тяжёлая и ясная, как после удара колокола.

Теперь нити расходились в разные стороны. Одна вела к глупой и злой детской выходке, и становилось понятно, почему тролль пошёл именно за Гермионой: он почуял кровь из её разбитого колена. Другая тянулась к куда более тёмной и чужой силе, уже проникшей в замок.

* * *

Квиррелла взяла на должность профессора защиты заместитель директора, профессор Макгонагалл. Тогда это решение казалось вполне разумным: несколько лет назад Квиррелл уже преподавал в школе, был неплохим учителем, а желающих занять должность преподавателя Защиты находилось немного.

Сомнения на его счёт появились у Дамблдора уже первого сентября. По сравнению с тем, каким директор его помнил, Квиррелл стал слишком нервным, слишком рассеянным, а тюрбан только усиливал странное впечатление. Впрочем, преподаватели Хогвартса нередко бывали со странностями, достаточно было вспомнить Трелони или Биннса.

Но теперь все стало ясно. Квиррелл — враг, и вероятно, сильный.

Флитвик остался караулить Петтигрю, а Дамблдор и Снейп отправились в покои Квиррелла. Коридоры перед ними расступались тихо и быстро, как будто замок понимал, что сейчас происходит нечто важное. На плече у Дамблдора сидел Фоукс, и от него исходило ощущение скрытого огня.

— Он может напасть первым, Северус, — сказал Дамблдор негромко, не оборачиваясь. — Будь начеку.

Они остановились у двери в покои Квиррелла. Снейп чуть сдвинул палочку в руке. Дамблдор поднял взгляд на дверь — и постучал.

Дверь открылась. Квиррелл стоял на пороге — худой, с привычно опущенными плечами, в своём поношенном тюрбане, и на мгновение всё выглядело совершенно обыденно.

— Профессор Дамблдор… — начал он.

Дамблдор не дал ему ни секунды. Его палочка поднялась — быстро, без лишнего движения, и заклинание сорвалось с неё, как удар молнии, точный и беспощадный.

Квиррелл отшатнулся, и в тот же миг переменился. Слабость слетела с него, как маска. Движения стали резкими и быстрыми. Он ответил сразу, без малейшего колебания, и воздух между ними вспыхнул чарами, сталкивавшимися с сухим треском. Перед ними стоял уже не робкий преподаватель, а сильный, опытный и опасный противник.

Снейп шагнул в сторону и без единого слова вступил в бой. Заклинание ударило Квиррелла прямо в лицо. Тот вскрикнул, дёрнулся, вскинул защиту и на миг потерял равновесие. Этого хватило. Дамблдор не упустил мгновение. Его удар был точен. Квиррелл пошатнулся и тяжело рухнул на каменный пол.

Директор коротким движением палочки замкнул пространство вокруг поверженного Квиррелла, и тот застыл, как насекомое в прозрачном янтаре: ни вдоха, ни движения, только жизнь, скованная магией. Затем Дамблдор поднял ладонь, и Фоукс мгновенно унёс их к угрюмой шотландской горе Суллвен. Там, у храма забытого кельтского бога, среди древних камней, скрывалось хранилище, куда не было пути никому, кроме самого директора. Туда он помещал то, что нельзя было ни уничтожить, ни оставить в мире живых.

Он вошёл в скалу, и за ним, скованный чарами, плыл Квиррелл. Глубоко внутри, за древним камнем и чарами, что не пускали туда ни человека, ни зверя, открылась тайная дверь. За этой дверью время текло иначе, а магия была приглушена почти до безмолвия, словно звук под толщей воды. Дамблдор оставил Квиррелла в этой глубине, потом поставил печать за печатью, замкнул тайник, и гора снова стала такой, какой её видел всякий путник: дикой, холодной и пустой.

* * *

— Но я же помог, — настаивал Петтигрю плаксивым голосом. — Я сказал вам про Квиррелла. Я помог его найти. Пожалуйста, отпустите меня.

— Я не могу отпустить тебя, Питер, — сказал директор.

Голос его звучал негромко, но твёрдо, и от этой твёрдости Петтигрю сжался ещё сильнее.

— Но я могу засвидетельствовать, что ты помог обнаружить опасного преступника. Это будет учтено.

Петтигрю судорожно закивал, цепляясь за эти слова, как утопающий за щепку. Дамблдор продолжил:

— Сейчас Сириус Блэк сидит в Азкабане за твоё убийство. Значит, его дело должно быть открыто заново, официально и полностью.

Снейп, до того молчавший у стены, чуть шевельнулся.

— Тебе необыкновенно повезло, — произнёс он холодно. — Если бы ты не указал на Квиррелла, разговор сейчас был бы куда короче и гораздо менее приятным для тебя.

Дамблдор же всё так же спокойно подвёл итог:

— Ты помог. Это правда. И это будет учтено. Как будет учтено и всё остальное.

Когда Гермиону после нападения тролля принесли в лазарет, Гарри ещё был там: мадам Помфри как раз выясняла причину его головной боли.

Он сразу сел на постели, забыв о строгом приказе колдоведьмы лежать спокойно.

Гермиона была бледна, ладонь содрана, чулок на колене порван. С ней вошли Пенни и Снейп. Из их короткого разговора Гарри понял только главное: на Гермиону чуть не напал тролль, но Снейп успел убить его раньше.

— Тролль тебя задел? — быстро спросил Гарри, когда они ушли.

— Нет, — ответила Гермиона. — Это не тролль.

Этого было достаточно. Гарри слишком хорошо умел различать такие вещи. Если тролль не успел её ранить, значит, кровь, ушиб, содранная ладонь и порванный чулок появились раньше.

Когда мадам Помфри отошла за зельями, Гермиона коротко рассказала, что случилось в коридоре: Рон Уизли с размаху толкнул её в плечо, впечатал в стену и тут же умчался дальше, даже не обернувшись. Гарри слушал молча, его лицо словно застыло. Потом он спросил только, сильно ли болит колено, и больше к этой теме не возвращался.

Жизнь у Дурслей давно научила его: первый порыв почти всегда обманчив. Ответный удар или вспышка возмущения кажутся самым естественным выходом, но редко приносят полезный результат. Гарри сел ровнее и заставил себя думать спокойно, как делал всегда, когда ошибка могла дорого обойтись.

Прежде всего нужно было точно определить цель. И он решил: главное — это сделать так, чтобы Рон больше не смел подойти к Гермионе с той же злобой.

Теперь оставалось решить, как именно этого добиться.

Если наброситься на Рона самому, станет только хуже. Уизли был сильнее физически. Его брат был старостой. А близнецы, хотя Гермиона им и нравилась, неизвестно, как посмотрят на то, что чужой мальчик затеял драку с их братом.

Нет, действовать нужно было через взрослых, у которых хватит влияния, чтобы пресечь это сразу. Гарри перебрал в уме преподавателей, решая, с кем можно было бы говорить всерьёз — подходили двое. Прежде всего — Флитвик, их декан, человек точный, умный и достаточно справедливый, чтобы не отмахнуться. К тому же он явно ценил Гермиону. Можно было обратиться и к профессору Спраут, которая тоже хорошо относилась к ним обоим, и Гарри нравились её теплота и здравый смысл.

К утру план сложился окончательно. Гарри подойдёт к декану Флитвику, спокойно изложит, что именно сделал Рон, и прямо спросит, что можно сделать, чтобы нападение не повторилось. И ещё он проследит, чтобы Гермиона рассказала обо всём лорду Дагворту. А потом, если нужно, поговорит и со Спраут.

* * *

На следующий день Гарри, подготовившись к разговору с деканом, ждал Флитвика у дверей его кабинета.

Но декан появился в коридоре не один. Рядом с ним шагал Рон Уизли, красный, взъерошенный и злой. Гарри сразу отступил в нишу у окна. Ни Флитвик, ни Рон его не заметили. Декан открыл дверь кабинета, пропустил Рона внутрь и вошёл следом. Дверь прикрылась не до конца, и Гарри прислушался.

— Мистер Уизли, — очень спокойно произнёс Флитвик, — я хотел бы услышать, что именно тогда произошло.

— Ничего не произошло, — огрызнулся Рон. — Подумаешь, толкнул.

Флитвик помолчал.

— Вы с такой силой ударили ученицу, что она упала на каменный пол и разбила руку в кровь.

— Она сама виновата, — выпалил Рон с такой злобой, что даже Гарри, привыкший к грубости Вернона, на миг удивился. — Вечно умничает, вечно крутится возле всех. Думает, если мои братья с ней возятся, так она теперь лучше всех...

Он осёкся. На секунду все стихло. Гарри не видел лица Флитвика, но по этой тишине понял: профессор насторожился всерьёз.

— Любопытно, — негромко сказал Флитвик. — Очень любопытно.

Послышался мягкий шорох мантии. Гарри осторожно заглянул в в дверную щель. Флитвик уже поднял палочку.

— Простите, мистер Уизли. В подобных случаях я предпочитаю проверять.

Прозвучало короткое заклинание. В следующий миг раздался отчаянный писк.

— Анимаг, — тихо произнёс Флитвик.

— Короста? — выдохнул Рон.

— Мистер Уизли, — сказал Флитвик, — мы с вами немедленно идём к директору.

Гарри едва успел отступить от двери, когда они вышли в коридор. Флитвик шёл быстро, неся перед собой связанную крысу, а Рон, бледный и растерянный, поспевал следом. Гарри дождался, пока они свернут за угол, и бесшумно пошёл за ними.

У директорского кабинета он остановился в тени лестничного пролёта. Флитвик произнёс пароль, и каменная статуя отъехала в сторону. Рон и профессор скрылись наверху. Гарри остался ждать.

Ждать ему пришлось недолго. Через несколько минут сверху послышались шаги. Гарри замер. По винтовой лестнице спускались двое, Дамблдор и Снейп. Лица у обоих были собранные, шаги быстрые.

— Если Петтигрю сказал правду, — негромко произнёс Дамблдор, — медлить нельзя.

— Петтигрю сказал достаточно, — холодно ответил Снейп. — Особенно для человека, который годами жил крысой. У Уизли столько детей — никто и не заметил, что у одного из них в кармане сидел Питер Петтигрю.

Они прошли мимо и быстро двинулись дальше, к лестницам. Гарри остался стоять неподвижно.

Крыса. Анимаг. Петтигрю.

Это имя он уже слышал раньше. Когда Гарри ещё был в Гриффиндоре, профессор Макгонагалл, пытаясь убедить его подружиться с ребятами своего факультета, однажды сказала, что у его отца там были настоящие друзья. Их звали Сириус Блэк, Ремус Люпин и Питер Петтигрю.

Значит, вот как.

Рон Уизли носил в кармане взрослого волшебника — Питера Петтигрю — в облике крысы. И Гарри сам видел, когда еще был в Гриффиндоре, как эта крыса спала на подушке Рона.

Гарри медленно выпрямился. Теперь у него были факты. Стоило произнести это при гриффиндорцах один раз, и Гриффиндор начнёт смотреть на Рона Уизли иначе. Тогда любой новый выпад против Гермионы обойдётся ему слишком дорого.

* * *

На следующее утро в Большом зале стоял тот особый шум, какой всегда поднимается после серьёзного ночного происшествия. По столам уже расходились обрывки новостей: в школе поймали анимага, а профессор Квиррелл уехал. Подробностей никто не знал, и потому каждый намёк ловили с жадным вниманием.

Гарри сидел за столом Рейвенкло рядом с Гермионой. С виду он был спокоен, только сидел слишком прямо и неподвижно.

Рон Уизли проходил мимо вместе с несколькими гриффиндорцами. Выглядел он скверно: бледный, злой, дёрганый. Поравнявшись с Гермионой, он бросил сквозь зубы:

— Ну что, довольна теперь, маггловская дрянь?

Гермиона подняла голову, но ответить не успела. Ответил Гарри.

— Уизли, тебе лучше заткнуться, — сказал он негромко, но так, что Рон и шедшие рядом гриффиндорцы услышали каждое слово. — К тому, что ты каждый день спал рядом со взрослым анимагом, Гермиона ни при чем.

Рон остановился так резко, словно налетел на преграду.

— Что?

Гарри холодно и четко ответил:

— Твоя крыса была анимагом. Питером Петтигрю. Ты носил его с собой, он спал рядом с тобой.

Этого хватило. Те, кто шёл рядом с Роном, уже услышали главное.

— Это неправда, — выпалил Рон.

— Тогда покажи свою крысу, Уизли, — так же ровно сказал Гарри.

Рон открыл рот и замер.

— Вот именно, — произнёс Гарри с сухой точностью, словно подвёл итог.

Рон снова открыл рот, но ничего не сказал. Гарри отвёл взгляд, взял чашку и спокойно сделал глоток. Всё главное уже было сказано. Остальное Гриффиндор сделает сам.

* * *

С Флитвиком Гарри тоже поговорил. Тот пообещал поддержку и сказал, что попросит Макгонагалл, декана Гриффиндора, передать Рону: любое общение с Гермионой ему запрещено. Если он хочет извиниться, пусть сделает это письменно.

* * *

Когда профессор Квиррелл исчез из Хогвартса, Невилл по-настоящему расстроился. Ему было обидно не только потому, что занятия ЗОТИ вдруг оборвались, но и потому, что профессор не оставил ему даже короткой записки. Невилл успел к нему привязаться и очень скучал.

Горевал он, впрочем, недолго. Немного подумав, Невилл решил, что сидеть и ждать, вернется ли Квиррелл, бесполезно. Он очень серьёзно поговорил с бабушкой и спросил, нельзя ли найти ему хорошего домашнего наставника по Защите. А ещё он пошёл к профессору Макгонагалл, старой подруге Августы Лонгботтом, и сам попросил перевести его в Гриффиндор. Макгонагалл выслушала его внимательно, а Августа, когда узнала об этом разговоре, осталась чрезвычайно довольна. Шляпа без возражений перевела его в Гриффиндор, и там он быстро пришёлся ко двору: его боевые навыки, спокойный нрав и тихая доброжелательность сразу произвели сильное впечатление. Уже через несколько месяцев Минерва сказала Августе, что на старших курсах Невилл, скорее всего, станет старостой.

Если смотреть на дело трезво, Невилл вообще вышел из этой истории удивительно удачно. Он, пожалуй, был единственным человеком, которого когда-либо учил сам Тёмный Лорд, и кто отделался за такую честь всего лишь деньгами.

Новость о крысе Рона Уизли разошлась с той скоростью, с какой всегда расходится всё по-настоящему постыдное: сперва шёпотом, потом полусловом, потом уже почти открыто. Теперь за ним тянулись сразу две истории, и каждая была достаточно скверной. Во-первых, его домашняя крыса оказалась взрослым анимагом, который месяцами жил у него под боком, спал в его постели и всюду таскался с ним. Во-вторых, многие уже знали, что незадолго до нападения тролля Рон с размаху толкнул девочку из Рейвенкло так, что она ударилась о стену и разбила руку. Вместе это звучало так дурно, что даже гриффиндорцы, обычно готовые стоять за своих, теперь смотрели на него уже без прежнего дружелюбия.

Рона начали дразнить. Кто-то с невинным видом интересовался, не скучает ли он по своему «другу Питеру». Кто-то за обедом осведомился, не нужна ли Рону теперь пустая коробка из-под сыра, чтобы приманить следующего взрослого волшебника. Рон краснел, сжимал зубы и понимал: остановить это он не может.

Профессор Макгонагалл после разговора с Флитвиком вызвала Рона к себе и говорила с ним необычно сухо. Флитвик, разумеется, изложил ей всё подробно: и постоянные придирки к Гермионе, и толчок в коридоре, после которого Гермиона ударилась о стену, и то, что всё это произошло незадолго до ночного происшествия. И Макгонагалл отдала четкое распоряжение: Рон Уизли не подходит к Гермионе Грейнджер, с учениками Рейвенкло без необходимости не заговаривает, возле их стола не задерживается. Если хочет принести извинения, то только письменно, и письмо сперва увидит она сама.

* * *

Разговором с самим Роном дело не ограничилось. Профессор Макгонагалл сочла нужным связаться и с его родителями. Она подробно написала о толчке в коридоре, после которого девочка ударилась о стену и разбила руку, и о том, что Флитвик был вынужден просить держать Рона подальше и от самой Гермионы, и от стола Рейвенкло.

Артур, прочитав письмо декана, пришёл в ярость. Вот же маленький негодяй! Молли это просто убьёт. Они с Молли так старались вырастить его как следует, но с Роном всегда было труднее, чем с другими детьми.

Он сидел за кухонным столом, вертя в пальцах сложенный лист — и вдруг с неожиданной ясностью вспомнил, как много лет назад Игнатиус Прюэтт, перекошенный от гнева, с такой же яростью орал, что его дочь дура, что её мать это просто убьет, что он так старался вырастить её как следует, а она связывает жизнь с Предателем крови.

От этой мысли Артур невольно усмехнулся. Что ж, теперь настал и его черёд быть в роли гневного отца и думать, почему с его ребёнком всё идёт не так.

За эти годы Игнатиус не раз пытался осторожно восстановить связь с Молли. Писал, передавал подарки через родню, изредка приглашал на семейные ужины. Но Артур всякий раз держался настороженно и прохладно. Ему казалось неправильным подпускать к жене человека, который когда-то был способен на такую ярость по отношению к собственной дочери. Теперь эта прежняя уверенность казалась ему наивной.

В тот же вечер он сел за стол и написал Игнатиусу короткое письмо с просьбой о встрече. Ответ пришёл быстро, и вскоре Артур уже входил в старый дом Прюэттов, где всё осталось неизменным: тёмное дерево, ровный огонь в камине, серебро без единого пятна и ощущение старой семейной магии, которая не суетится и не спешит.

Они говорили долго. Сначала о Молли, потом о детях, а затем уже прямо о Роне. Артур ничего не приукрашивал. Сказал, что мальчик растёт упрямым, завистливым, слишком легко поддаётся обиде, что ему не хватает чувства меры. Игнатиус слушал молча, не перебивая, и только один раз заметил, что дурной нрав в юности ещё не приговор, если рядом найдётся тот, кто сумеет не жалеть, а выправлять.

Потом он отставил чашку и сказал спокойно, как человек, который давно всё обдумал:

— Я присмотрю за мальчиком. У меня достаточно средств, влияния и опыта, чтобы попытаться сделать из него человека, если его есть из чего делать. Я вырастил двух сыновей. А если дело пойдёт как надо, я, возможно, введу его в линию Прюэттов. Сделаю своим наследником.

Артур поднял на него взгляд. Он ожидал многого, но не этого. Игнатиус же лишь чуть повёл плечом, словно речь шла о вещи серьёзной, но вполне естественной.

— У меня нет причин позволить роду Прюэттов угаснуть, если среди моих потомков ещё может найтись тот, кто сумеет его не опозорить. Рон — сын Молли. Этого уже достаточно, чтобы попробовать. А окажется ли он достоин большего, зависит не от крови, а от него самого.

Когда Артур вышел от Прюэтта, ему стало легче.

Но в голове у него продолжала крутиться ещё одна мысль, вскользь брошенная Игнатиусом под конец разговора — не думал ли Артур всерьёз о том, чтобы снять с семьи клеймо Предателей крови.

* * *

На следующий день Дамблдор вызвал Артура в школу и сообщил, что крыса Рона, прежде жившая у Перси, на самом деле была Питером Петтигрю.

У Артура потемнело в глазах. Он умолял Дамблдора допросить Петтигрю при нём и сказать прямо, под зельем правды, нападал ли тот на детей и причинял ли им хоть какой-то вред.

Дамблдор посмотрел на него с глубоким сочувствием и устроил допрос тут же.

И только тогда Артур смог наконец перевести дыхание: под Веритасерумом Петтигрю, дрожа и жалко моргая, признал, что ни на кого не нападал. Он сказал, что просто жил в крысином облике и всё это время боялся, что его узнают и поймают. А потом, совсем уж по-крысиному, сказал, что старался быть хорошей крысой и даже ни разу никого не укусил.

После допроса Петтигрю Дамблдор угостил Артура чаем. Тот молча пил удивительно вкусный чай и думал совсем не о нём. Слова Игнатиуса о клейме Предателей крови всё ещё не выходили у него из головы. После истории с Петтигрю отмахнуться от них уже не получалось. Слишком многое вдруг перестало казаться случайностью. Работал он не покладая рук, а деньги уходили как в песок. Дом сколько ни чини, всё равно еле держался. И в Министерстве тоже всё шло как-то неровно, будто всякий раз что-то мешало достичь прочной, спокойной жизни. А теперь ещё и Петтигрю. Случайности ли это?

Артур вырос, посмеиваясь над словами «Предатель крови». Отец говорил ему, что это старая чистокровная дурь, не стоящая внимания. Но у его деда были дом и деньги, у отца осталось уже меньше, а у него самого почти ничего. И что он передаст своим детям, если всё и дальше будет идти по нисходящей?

И, пересилив себя, Артур прямо спросил Дамблдора, могло ли то, что Петтигрю выбрал именно Уизли, хоть как-то быть связано с тем, что их семья считалась Предателями крови.

Он надеялся услышать, что всё это пустые предрассудки. Но Дамблдор этого не сказал, и ответил Артуру не сразу.

— Тем, у кого алтаря нет, — сказал он наконец, — обычно тревожиться не о чем. Но если у рода был свой алтарь, лучше не отрываться от собственной магии слишком надолго.

Эти слова Артур запомнил особенно ясно.

Прежде он не раз отмахивался от мыслей о старом доме, о магии Уизли, о том, что было утрачено ещё до него. Ему всегда казалось, что это не так уж важно, что можно жить и без этого, своим умом, своей семьёй, своей честной работой. Но теперь, после письма Макгонагалл, после разговора с Прюэттом, после Петтигрю и этого короткого замечания Дамблдора, он вдруг почувствовал, что дальше отмахиваться уже нельзя.

Это была последняя капля.

Артур решил, что выяснит всё до конца. Найдёт алтарь своего рода и разберётся, что именно было утрачено, и можно ли это вернуть.

Когда до Рождества оставалось совсем немного, когда башни Хогвартса уже заиндевели по краям, а стёкла в коридорах затянулись серебряными папоротниками, эльфы принялись украшать к празднику башню Рейвенкло.

На окнах зажглись гирлянды из зачарованных звёздочек, а на стенах развесили ветки остролиста с ягодами, красными, как сургуч на рождественских письмах. По вечерам в воздухе медленно кружились золотые искры и пахло корицей и лимонной цедрой.

В один из таких вечеров Гермиона закрыла книгу и сказала:

— Мои родители просили передать, что приглашают тебя к нам на Рождество.

Гарри сначала просто смотрел на неё, будто не сразу понял, что она сказала. А потом его словно залило тёплой волной изнутри. Ему не нужно было ехать к Дурслям.

— Правда? — спросил он, и голос прозвучал совсем по-детски.

— Конечно, правда, — ответила Гермиона.

Он тут же взял письмо от её родителей и отнёс его профессору Флитвику. Тот прочёл его, поправил очки, посмотрел на Гарри поверх стёкол и очень мягко улыбнулся.

— Я рад, мистер Поттер, — сказал он. — Поезжайте.

И Гарри поехал.

Дом Грейнджеров оказался именно таким, каким и должен быть дом, где живут хорошие люди. Там пахло выпечкой, хорошим чаем, мылом, книгами, шерстяными пледами и зимним воздухом, который входил с улицы вместе с пальто и шарфами. В прихожей аккуратно висели вещи, в гостиной горела лампа под кремовым абажуром, на столе стояло блюдо с печеньем, а из кухни тянуло запечённой индейкой, яблоками с корицей и чем-то сливочно-грибным, таким уютным, что Гарри от одного запаха становилось тепло на душе.

Мистер и миссис Грейнджер были с ним приветливы, спрашивали, как прошёл семестр, подкладывали ему еду и улыбались, когда он отвечал.

На Рождество ему подарили подарки. От родителей Гермионы он получил тёплый свитер тёмно-синего цвета и коробку дорогих шоколадных конфет. От самой Гермионы — новый набор перьев и книгу по чарам.

Был и ещё один подарок, его принесла сова. Когда Гарри развернул его, у него в руках оказалась мантия. Ткань переливалась и странно ускользала от взгляда. На вложенном пергаменте было написано «Я был другом твоего отца. Я много лет хранил его мантию для тебя и теперь возвращаю её тебе. Счастливого Рождества. Р. Люпин»

* * *

Тем временем дедушка Геркулес, услышав от внука, что тот самый друг Гермионы, о котором они столько говорили, и есть Гарри Поттер, вовсе не счёл это пустяком. Теперь, когда его правнучка оказалась ведьмой, его начали звать на встречи, куда прежде не приглашали. И за столом семьи Дагвортов, среди серебра, тяжёлых кубков и тихого блеска свечей, Геркулес как бы между прочим сказал лорду Гелиосу Дагворту, что Гермиона дружит с Гарри Поттером и пригласила его на Рождество.

Лорд Гелиос выслушал молча, потом медленно поставил кубок на стол. За именем Гарри Поттера стояли старый род, сила, ещё не раскрывшаяся до конца, слишком ранняя слава и слишком раннее сиротство. А теперь этот мальчик дружил с девочкой из дома Дагвортов и, судя по всему, доверял ей. С ним стоило познакомиться.

* * *

На другой день после Рождества Геркулес пригласил к себе семью внука, Гарри и лорда Гелиоса. В гостиной горел камин, на столе ждали ореховый кекс, чай с бергамотом и вазочка с засахаренными вишнями, прозрачными, как драгоценные камни.

Гелиос сидел чуть в стороне, говорил мало и больше смотрел. Дети держались рядом друг с другом спокойно, без суеты, и видно было, что им уютно и интересно вместе. Позже, когда Гермиона о чём-то заговорила с матерью у окна, Гелиос подозвал Гарри к маленькому столику у камина и стал расспрашивать о его жизни: как ему в школе, какие предметы ему нравятся и что у него получается лучше всего. Сначала Гарри отвечал осторожно, но в голосе старика было столько спокойного внимания и настоящего интереса, что он понемногу разговорился. Он рассказал о чарах, о Флитвике, о том, как перешёл в Рейвенкло.

Выслушав его, Гелиос немного помолчал, глядя в огонь, а потом сказал:

— Гарри, весь наш мир многим тебе обязан. И на это Рождество я хотел бы сделать тебе подарок, который действительно тебе пригодится. Скажи, что бы это могло быть.

Гарри не стал придумывать вежливый ответ.

— Палочка, — сказал он. Потом, чуть тише, добавил: — Такая, которой я мог бы пользоваться дома без министерского контроля. Мои маггловские родственники довольно... строгие.

Гелиос кивнул, поднялся, исчез на минуту и появился вновь. В руках у него был длинный плоский футляр из тёмного дерева. Внутри, на тёмно-синем бархате, лежали палочки, старые, тихие, но полные силы. От них шёл слабый запах сухих трав, древесной смолы и пыли. Дерево у всех было разное: орех, тис, боярышник, груша, ясень. Одни потемнели от времени до цвета густого мёда, другие отливали красноватым золотом, как осенние ветви на закате.

— Выбирай, — сказал Гелиос. — Этим палочкам около трёхсот лет. Они давно вышли из употребления и нигде не числятся.

Сказано это было так ровно и твёрдо, что Гарри даже не подумал переспрашивать. Он взял одну палочку, потом другую. Первая оказалась тяжеловата. Вторая отозвалась слабым теплом, но без радости. Ещё несколько не подошли, но одна вдруг ответила так, словно приветствовала его. Тёмный орех, тонкая жила по всей длине, рукоять без лишних украшений, только у основания едва заметный резной венок. По пальцам Гарри пробежала ясная быстрая дрожь, и воздух над ладонью чуть вспыхнул серебристой пылью.

— Вот эта, — сказал Гарри.

— Хороший выбор, — ответил Гелиос.

И тут Гарри, уже сжимая палочку в руке, спросил, чуть запнувшись, но всё же прямо:

— И для Гермионы... если можно.

Лорд Дагворт кивнул — и снова раскрыл футляр. Даже огонь в камине, казалось, потрескивал тише, а чайник на дальнем столике только мягко вздохнул паром. Гермиона подошла и выбирала долго, осторожно, внимательно, почти благоговейно. Наконец она взяла тонкую палочку светлого дерева, цвета сливок с мёдом — над бархатом вспыхнула крошечная золотая искра и тут же исчезла. Гермиона улыбнулась.

Гелиос наблюдал за ними. Гарри сразу повернулся к Гермионе, будто для него было совершенно естественно первым делом узнать, что досталось ей. Гермиона же, едва взглянув на свою палочку, тут же подняла глаза на него.

Гелиос закрыл футляр и подошёл к Геркулесу, стоявшему у камина с чашкой в руке. За стеклом медленно синел зимний вечер, в комнате пахло бергамотом, воском и хвоей от еловых рождественских веток над каминной полкой. Он молча смотрел туда, где сидели дети. Гермиона что-то тихо объясняла Гарри, а тот внимательно её слушал.

— Знаешь, — негромко произнёс лорд Дагворт, так, что слова его остались между ними и огнём, — Гарри со временем станет лордом Поттером. Поттеры — род древний и состоятельный, у них доброе имя. Даже простая дружба с таким домом имеет цену. А если судьба когда-нибудь пожелает большего, дом Дагвортов едва ли останется внакладе.

* * *

Когда в гостиной стало тише, Гарри, немного помедлив, подошёл к Гелиосу, который сидел у камина с чашкой остывающего чая в руке и, казалось, просто смотрел в огонь, но взгляд его оставался внимательным и сосредоточенным.

— Можно вас спросить, сэр? — сказал Гарри.

— Конечно, — ответил Гелиос.

Гарри осторожно положил на стол подаренную ему мантию.

— Мне подарили это на Рождество. Я не знаю, что это за вещь, но она какая-то необычная. Я подумал, может быть, вы поймёте, что это.

Гелиос поставил чашку, взял мантию в руки и несколько мгновений подержал её на ладонях, будто давая ей самой лечь как следует. Потом медленно провёл пальцами по кромке, по сгибам, по вороту. Его взгляд стал ещё сосредоточеннее.

Он достал палочку и произнёс несколько коротких, точных заклинаний. Воздух над тканью едва заметно дрогнул, по поверхности скользнуло слабое серебристое мерцание, затем тонкая синеватая нить, и всё снова стихло.

Гелиос ещё немного помолчал, а потом сказал:

— Очень старая вещь. И очень сильная. Это мантия-невидимка. Работа высокого класса.

Гарри смотрел на него, затаив дыхание.

— Ничего постороннего на ней нет, — продолжил Гелиос. — Ни следящих чар, ни меток, ни поздних вмешательств. Никто не пытался её испортить, привязать к себе или использовать против владельца. Вещь чистая. И очень дорогая.

Гарри невольно провёл рукой по ткани.

— Значит, она безопасна?

— Да, — ответил Гелиос. — Настолько, насколько вообще может быть безопасен старый артефакт большой силы. Но именно поэтому ей не место где попало.

Он поднял глаза на Гарри.

— Лучшее место для неё — твой сейф в Гринготтсе. Такие вещи достают лишь тогда, когда они действительно нужны. Всё остальное время их лучше держать под замком.

Гарри сразу кивнул.

— Я так и сделаю. А как мне попасть в Гриннготтс? Я там был один раз, но тогда меня провел на Косую Аллею Хагрид.

— Я отведу тебя туда, если хочешь.

* * *

Когда вечер уже клонился к концу, чай в чашках остыл, а в камине поленья осели в густой красный жар, Гелиос поднялся. Он простился с Геркулесом, кивнул взрослым и уже сделал шаг к выходу, но потом, словно вспомнив ещё об одном деле, обернулся и подошёл прямо к Гермионе.

Он остановился перед ней, высокий, сухой, в тёмном дорожном пальто старинного покроя, и в глазах его блеснуло что-то лукавое и тёплое.

— Да, кстати, — сказал он. — Я написал профессору Снейпу. Спросил его, как ты поживаешь и просил сообщать о твоих успехах. Ты уже не боишься, что он вампир?

На миг в комнате стало тихо, а потом Гермиона рассмеялась, легко и звонко, так что даже Геркулес у камина усмехнулся в усы.

— Благодарю вас, сэр, — сказала она, всё ещё улыбаясь. — Нет, после вашего письма я уже его не боюсь.

Лорд Дагворт посмотрел на неё с улыбкой.

— Вот и славно, — сказал он. Потом лицо его смягчилось ещё больше, и он добавил уже совсем иначе, почти по-домашнему: — Зови меня просто дедушкой Гелиосом.

Гермиона подняла на него глаза.

— Спасибо, дедушка Гелиос, — сказала она.

Он чуть кивнул, запахнул полы пальто, коснулся пальцами воротника, где блеснула золотая застёжка в виде солнца с тонкими лучами, и исчез.

Новая, незарегистрированная палочка изменила всё. Раньше, стоило Гарри подумать о Дурслях, внутри поднималось знакомое чувство, тяжёлое и неприятное: он будто становился ниже ростом и осторожнее в каждом движении.

Теперь, едва он представлял себе Тисовую улицу, в ладони словно откликалась новая палочка, напоминая: он там больше не один. Это выпрямляло спину лучше любых слов. Беспалочковые чары были полезны, но палочкой колдовать выходило проще, быстрее и надёжнее. Палочка давала ему силу. А Дурсли, как Гарри много раз видел, не лезли на рожон перед силой: они отступали и приспосабливались.

* * *

На следующий день Гарри должен был отвезти мантию в Гринготтс. Лорд Дагворт, как и обещал, отправился с ним, Гермиону Гарри тоже позвал с собой.

В Гринготтсе было прохладно, гулко и торжественно. Под высокими сводами мягко звенели перья, по камню скользили шаги, а гоблины за стойками поднимали глаза быстро и остро, будто сразу взвешивали каждого, кто к ним подходил.

Когда Гарри назвал своё имя и попросил доступ к сейфу Поттеров, гоблин потребовал ключ. Гарри уже хотел ответить, но лорд Дагворт сказал ровно, как о деле, не заслуживающем ни смущения, ни обсуждения:

— Мистер Поттер потерял ключ. Требуется восстановить доступ владельца к сейфу.

Гоблин несколько мгновений смотрел на Гарри, потом сделал отметку в книге и вызвал сопровождение. Удобный и красивый лифт — а не тележка, как в его первый визит в банк с Хагридом — отвез их вниз, в глубину банка, туда, где воздух становился холоднее, а камень вокруг казался старше и плотнее. У самой двери сейфа Поттеров сопровождавший их гоблин остановился, достал тонкую серебряную иглу и протянул её Гарри.

— Кровь владельца, — сказал он.

Гарри уколол палец и коснулся каплей металла. Серебристая капля вспыхнула на двери, вытянулась в тонкий знак и исчезла. Внутри тяжело щёлкнул старый замок, и дверь сейфа открылась.

Гарри посмотрел на это с внезапным вниманием.

— Я хочу, чтобы так было каждый раз, — сказал он. — Чтобы меня приводил гоблин, а сейф открывался только моей кровью. Я не хочу, чтобы у кого-то вообще был ключ.

Гоблин поднял на него взгляд.

— Это можно устроить. Десять галлеонов в год.

— Устройте, пожалуйста, — сказал Гарри.

Гоблин кивнул, сделал новую запись в пергаментной книге, и порядок доступа к сейфу Поттеров был изменён.

Только тогда Гарри вошёл внутрь. Он положил шкатулку с мантией на полку на дальнюю полку — теперь она лежала там, где ей и следовало быть: под замком, в тишине, вдали от чужих рук. Потом он посмотрел по сторонам — на деньги, артефакты, золото — и впервые по-настоящему почувствовал, что это его сейф. Его деньги. Его вещи. Его решение.

Когда они вышли из Гринготтса обратно на Косую аллею, Гарри вдруг понял, что хочет сам решать, на что тратить свои деньги. До сих пор все, что ему удалось в этом смысле — это отказаться от совы, которую Хагрид собирался купить ему в подарок, и вместо этого настоять на удобной обуви для школы. Хагрид тогда удивился, но согласился.

Он купил себе новую одежду, хорошую, крепкую, удобную, без ощущения, что за него снова выбрали самое дешёвое. Потом выбрал школьную сумку, тёмную и с виду совсем простую, но зачарованную так, что внутри в ней было куда больше места, чем снаружи — в нее помещались книги, свитки, перья, чернильницы, запасные тетради, коробочки с мелочами, а ещё там были отдельные защищённые отделения для хрупких вещей — например, артефактов.

Потом Гарри увидел небольшой учебный набор артефактора с полкой для книг. Там были точные медные весы, колбы, ящички для ингредиентов, инструменты и несколько хороших справочников по чарам, зельям и простым артефактам.

Он остановился.

— Вот это я беру тоже, — сказал он.

Гелиос только чуть заметно улыбнулся. Гермиона смотрела на покупку с таким удовольствием, будто подарок достался и ей.

Маррин, эльф Дагвортов, унес покупки к Грейнджерам, и Гарри пригласил Гелиоса и Гермиону в кафе Фортескью. Он сам выбрал столик у окна и сам заплатил за мороженое. Гермионе он взял ванильное с малиной, Гелиосу — фисташковое с орехами, себе — шоколадно-апельсиновое.

Это было чудесно: сидеть у окна кофейни, смотреть на Косую аллею, есть мороженое и знать, что сегодня он сам решил, куда пойти, что купить и кого угостить. У него теперь была защита от Дурслей, были деньги, был сейф, где под надёжным замком лежала мантия, и были люди, которые ему помогли.

* * *

После Рождества Гарри и Гермиона вернулись в Хогвартс и снова вошли в учебный ритм. Они продолжали заниматься беспалочковыми и невербальными заклинаниями, и пришли к выводу, что именно Чары подходят им больше всего. В них была та быстрота и точность, которые оба ценили: не нужно ждать, как в зельях, пока настоится отвар, не нужно часами следить за огнём и порядком добавления ингредиентов. Хорошие чары срабатывали сразу — результат возникал в тот же миг.

Они решили всерьёз взяться и за руны. Гарри сперва смотрел на рунические строки как на нечто слишком древнее и неподвижное, но потом уловил в них то, что было ему близко: точность знака, точность смысла, точность намерения. После этого дело пошло легко.

На уроках Снейпа они работали тихо и аккуратно, без происшествий. Лорд Дагворт, которому Гермиона рассказала о тролле и о том, что его убил Снейп, отправил тому дорогой подарок: набор солнечных линз для зельеварения. Такие линзы ставили над котлом при работе со многими капризными зельями: они очищали свет, и позволяли видеть тончайшие изменения цвета, которые обычный глаз замечал слишком поздно. Снейп и сам не раз думал о таких линзах, но позволить их себе не мог. До сих пор он обходился стеклами подешевле, которые мутнели от пара, искажали оттенки и годились только потому, что он умел делать поправку на их неточность. Дагворт, очевидно, знал цену хорошему инструменту. И хорошему мастеру.

Снейп отметил, что Поттер в Рейвенкло, рядом с внучкой Дагворта, или кем там приходилась старику эта девочка, выглядел совсем не так, как он ожидал от сына Джеймса Поттера. Он не искал дешёвого внимания, не нарывался на наказания. Тихий, собранный, прилежный, почти всегда рядом со своей подругой, Поттер был скорее похож на способного мальчика из хорошего дома, чем на Джеймсова сына.

И оба они, разумеется, ходили у Флитвика в любимцах. Чарам они отдавались с таким искренним рвением, с каким другие дети бросались в квиддич, драки или проделки. Снейпу это было вполне понятно: сам он когда-то так же относился к зельям.

Тем удобнее всё складывалось для него. Он дал Дамблдору клятву защищать Поттера, и это обязательство оказалось куда менее тягостным, чем он ожидал. С таким Поттером — способным, спокойным, достаточно умным, чтобы не лезть под удар — можно было иметь дело. "Готов поспорить, Дагворт уже строит на него планы," — подумал Снейп однажды, увидев, как Поттер и Грейнджер, склонив головы, вместе разбирают какую-то схему чар прямо за обеденным столом.

Дамблдор вплотную занялся Квирреллом. Тот по-прежнему находился в скале под слоями подавляющих чар, где магия была бессильна, словно голос под водой. Дамблдор приходил туда каждый день, задавал вопросы, вскрывал ложные воспоминания, отделял страх Квиррелла от чужой воли и понемногу добирался до того, кто сидел внутри.

Квиррелл сломался быстро, но тот, другой, не говорил вовсе. Он молчал с холодным упорством. Но для волшебника уровня Дамблдора это молчание не было полностью непроницаемым. Легилименция, повторные проверки, обрывки образов, слабые следы намерений, случайные вспышки раздражения, которые даже Волдеморт не всегда успевал спрятать, складывались в понятный узор. На это ушёл месяц.

К концу ноября Дамблдор знал достаточно.

Том сделал пять хоркруксов. Спрятал их в пяти местах. Не один якорь и не два, а целую сеть, созданную с безумной самоуверенностью недоучки, человека, решившего перехитрить смерть и так и не понявшего как следует, что такое хоркрукс и что именно он с собой сделал.

Дамблдор усмехнулся. При всей своей изощрённости в одном Том оставался наивен: для возрождения из хоркрукса ему требовалась чужая помощь, а это во много раз повышало риск. Он слишком верил в преданность своих соратников и в их невежество, но мало кто из них был настолько невежествен, чтобы впустить чужой дух в собственное тело, как это сделал Квиррелл, или настолько предан, чтобы воскрешать его ценой хотя бы пальца.

Теперь стало ясно и то, зачем Квиррелл вообще пришёл в Хогвартс: он искал Диадему Рейвенкло в Выручай-комнате.

Дамблдор нашёл диадему. Ему пришлось походить вдоль стены, думая о месте, где она лежит, затем камень дрогнул, и проступила дверь туда, где он раньше ни разу не был — туда, где лежали спрятанные вещи. За этой дверью лежали горы чужих секретов: потемневшие зеркала, потрескавшиеся сундуки, свёрнутые ковры, старые мантии, засохшие чернильницы, книги без обложек, кошельки с галлеонами и тысячи вещей, которые кто-то когда-то счёл нужным спрятать.

Над всем этим стоял запах пыли, старой ткани, высохшей магии и витали тени забытых решений. Диадема ждала среди этого мусора спокойно, почти царственно.

Дамблдор унёс её в кабинет, положил на стол и долго рассматривал. Она была прекрасна холодной, строгой красотой, в которой форма подчинена мысли. Тонкие линии, лёгкий изгиб, старые руны, серебряное мерцание, будто в металле застыл лунный свет над башней Рейвенкло. Камни у обода горели внутренним огнём, голубоватым, как звезда зимним вечером.

И она звала. Не грубо, но настойчиво. "Я знаю ответы," — говорила она. — "Я дам ясность. Я дам мудрость без ошибок. Я открою понимание всего, что ускользало."

Дамблдор узнал этот зов. Такие вещи всегда говорили почти его собственным голосом о его собственных желаниях, только очищенных от сомнения. Он медленно отвёл руку, хотя пальцы уже почти коснулись серебра.

— Нет, — сказал он негромко.

Диадема лежала на столе, неподвижная и терпеливая. Дамблдор взял плотную ткань, накрыл её и отодвинул к краю стола — по ткани сразу же пошёл тонкий иней. Он сел в кресло, снял очки и устало провёл рукой по лицу. Он был не мальчик и давно знал цену таким обещаниям. И всё же на одно мгновение ему захотелось поверить.

В этот момент дверь открылась, и в кабинет вошла Макгонагалл.

— Альбус, мне нужно поговорить с тобой о расписании второго семестра и о мистере Уизли, — начала она и осеклась.

Она почувствовала зов.

— Минерва, не трогай, — резко сказал Дамблдор.

Но Минерва с ненормальной, абсолютно кошачьей стремительностью метнулась вперёд, схватила Диадему и надела её на голову — серебро легло ей на виски, как ледяная корона.

— Теперь я понимаю, — сказала Минерва.

Голос её изменился. Он остался её голосом, сухим, строгим, отчётливым, но в нём появилась чужая ледяная уверенность. Она указала на директора пальцем, и произнесла обвинительным тоном:

— Теперь я все поняла. Ты оставил Гарри Поттера у магглов не ради защиты. Ты хотел добраться до его сейфа. Ты воровал деньги у Уизли. Ты сам довёл Тома Риддла до того, чем он стал. Ты и есть Тёмный Лорд.

Дамблдор не пошевелился. Он смотрел туда, где на жердочке дремал феникс.

Минерва продолжала. Ее лицо пылало праведным гневом, а диадема на её голове мерцала холодным серебром.

— Ты мужеложец. Ты хотел соблазнить Тома Риддла, но он тебе отказал, и ты на него разозлился. Ты спал с Гриндевальдом, а потом спас своего любовника — дуэль, можно подумать! Ты хочешь, чтобы Гарри Поттер умер, а потом собираешься воскреснуть в его теле.

Лицо Дамблдора оставалось неподвижным. Но Фоукс уже услышал его зов, проснулся, поднял голову и тихо кивнул ему, а затем исчез в беззвучной вспышке пламени и в тот же миг возник у Минервы за плечом. Когти его сомкнулись на серебре, крылья ударили горячим ветром, и диадема сорвалась с головы Минервы. Один из камней у основания обода треснул с тонким злым звоном. Кабинет наполнился запахом золы.

Минерва вздрогнула и тут же застыла от невербального Петрификуса. Дамблдор подхватил её чарами и осторожно опустил в кресло.

Потом он повернулся к диадеме, лежавшей на полу у лап Фоукса. Из трещины у основания диадемы тянулась чёрная нить, тонкая, как волос, и шевелилась, будто живая.

Дамблдор снял с полки шляпу и достал меч Гриффиндора. Воздух в кабинете сразу стал другим: чистым и холодным. Серебро меча светилось изнутри, рубины в рукояти вспыхнули глубоким алым светом, и портреты на стенах отпрянули в своих рамах.

Диадема снова позвала, обещая знания и мудрость — но на этот раз не тонко и вкрадчиво, как до того, а вслух, неуклюжим скрипучим голосом. Дамблдор поднял меч.

— Нет, — сказал он во второй раз.

И ударил.

Клинок рассёк серебро. Из диадемы вырвался тонкий страшный крик, не человеческий и не звериный. Чёрная тень метнулась вверх. Фоукс раскрыл крылья и запел. Песня феникса поднялась над кабинетом, чистая и красивая — и тень дрогнула, осыпалась пеплом и исчезла.

На полу лежали две половины диадемы Рейвенкло. Серебро потускнело. Камни погасли. Вещь стала просто вещью.

Дамблдор стоял над ней с мечом в руке и впервые за этот долгий месяц позволил себе спокойно выдохнуть.

* * *

Когда всё стихло, Дамблдор опустил меч, повернулся к Минерве и снял с неё заклинание окаменения.

— Что ты сейчас несла? — спросил он тихо.

Минерва сидела в кресле, бледная, с неподвижными руками и слишком прямой спиной. Потом закрыла глаза.

— Я повторяла самые грязные слухи о тебе, — сказала она глухо. — Прости, Альбус. Я не понимаю, что со мной было. Я никогда в них не верила.

Дамблдор ждал. Минерва открыла глаза.

— А насчёт Тома Риддла я знаю точно. Он был жестоким мерзавцем и садистом уже в двенадцать лет. Я помню, как на первом курсе он мучил котёнка. Я просила его отпустить бедняжку, а он улыбнулся и спросил: «Сколько ты можешь предложить, чтобы мне стало выгодно его отпустить?»

— Да уж, — сказал Дамблдор. — Том любил выставлять себя жертвой. Он всем рассказывал, будто я не позволил ему остаться в школе во время маггловской войны. На самом деле он всё это время жил в домике, где теперь живёт Хагрид, и ещё ухитрился обокрасть две лавки в Хогсмиде. Мне пришлось пойти к владельцам и уладить это, а не то сидеть бы ему тогда полгода в Азкабане.

Однажды, когда Гарри и Гермиона сидели в библиотеке, вдруг раздался резкий хлопок, и перед ними возник домовой эльф: огромные глаза, дрожащие уши и настоящий страх в голосе.

— Гарри Поттер, сэр!

Гарри замер.

— Гарри Поттер должен уехать, — торопливо зашептал эльф. — Страшные дела творятся, сэр. Добби знает.

Гарри открыл рот, но Гермиона уже шагнула вперёд.

— Подожди, — сказала она, — давай поговорим.

Добби тихо вскрикнул.

— Нет! Нельзя говорить! — пропищал он. — От разговоров станет хуже!

И исчез.

Гарри медленно выдохнул.

— Это уже не в первый раз.

Гермиона не ответила сразу. Она смотрела на пустое место перед ними, и лицо у неё стало сосредоточенным.

— Пойдём, — сказала она наконец.

И они отправились в гости к эльфам — на кухню. Пенни давно показала Гермионе, где она. Рейвенкловцы, многие из которых засиживались за учебой после отбоя, вообще были частыми гостями на кухне.

На кухне их встретили тепло, пар, запах свежего хлеба, звон посуды и ровное движение сотен маленьких рук. Эльфы готовили, чистили, чинили, переносили блюда, следили за огнём, водой, ножами, котлами и всем невидимым порядком, на котором держался замок.

Несколько эльфов сразу повернулись к ним.

— Мисс Гермиона, мисс!

— Гарри Поттер, сэр!

— Помощь нужна, мисс?

Гермиона сказала:

— Да, нам нужна помощь. Один эльф мешает Гарри Поттеру. Он появляется без предупреждения и велит ему покинуть Хогвартс.

Кухня застыла.

Потом со всех сторон зашептали:

— Эльфы знают Гарри Поттера, сэра.

— Гарри Поттер — добрый волшебник

— Нельзя, чтобы Гарри Поттера гнали из замка.

Гермиона сразу уловила главное.

— Что можно сделать?

Вперёд вышел очень старый эльф. Кожа у него была сухая, как пергамент, глаза — острые и ясные.

— Тот эльф не из Хогвартса. Он привязан к другому дому, — сказал он.

— Что это значит? — спросила Гермиона.

— У него в доме произошло что-то, что его напугало, — просто ответил старый эльф. — И он убежал из дому. И пришел сюда.

— Убежал?

— Да, мисс. Добби пришёл сюда, потому что так делают эльфы, когда больше не могут оставаться дома. Они идут туда, где есть старая магия, большой очаг и хозяин-замок. Если замок принимает, эльф привязывается к нему и снова становится целым.

— А Добби?

Старший эльф опустил глаза.

— Добби не привязался, мисс. Добби уже плохо соображает. Он стоит между двумя магиями, а между ними эльфу нельзя долго стоять.

Гермиона почувствовала, как внутри у неё стало холодно.

— Что с ним будет?

Эльфы снова переглянулись, и теперь в их молчании было что-то совсем недетское.

— Добби будет терять разум, мисс, — тихо сказал старший. — Быстро. Всё быстрее. Эльф без дома и без привязки долго не выдерживает.

Гарри нахмурился.

— Значит, Добби не просто пугает меня?

— Нет, сэр, — сказал старый эльф. — Добби сам напуган. Добби сходит с ума.

Он помолчал и добавил уже деловым тоном:

— Но Гарри Поттера можно закрыть от чужой эльфийской магии. Можно поставить Гарри Поттера под защиту Хогвартса. Чужой эльф сможет войти, но коснуться Гарри Поттера или навредить ему уже не сможет.

Кухня снова пришла в движение. Теперь в этом движении чувствовался строй.

— Эльфы помогут Гарри Поттеру, сэр.

— Эльфы любят Гарри Поттера.

Когда Гермиона и Гарри уходили, Гарри оглянулся.

— Они правда хотят помочь.

Гермиона кивнула.

— Они хранители порядка. А Добби принёс в Хогвартс отголосок проблемы чьего-то дома.

А где-то недалеко одинокий эльф снова возник в воздухе, дрожа от тревоги и спешки, и вдруг обнаружил, что путь к Гарри для него закрыт. Его магия скользнула по невидимой преграде, потеряла силу и погасла, никого не задев.

Добби пискнул от отчаяния.

* * *

На следующий день Добби появился перед Гермионой. Хлопок у него вышел слабым, неровным, словно эльф едва удерживался на ногах.

— Мисс! — прошептал он и сразу зажал себе рот обеими руками. — Мисс что-то сделала с Гарри Поттером, сэр. Добби больше не может до него дотянуться.

Гермиона остановилась.

— Я не сделала Гарри ничего дурного, Добби.

Эльф замотал головой так быстро, что уши захлопали по плечам.

— Нет, нет, мисс добрая! Мисс умная. Мисс закрыла Гарри Поттера. Добби не может говорить с ним, не может предупредить, не может… — он задрожал сильнее. — Добби просит мисс поговорить с сэром. Гарри Поттер должен уехать из Хогвартса.

Гермиона внимательно посмотрела на него.

— Хорошо, Добби. Я поговорю с Гарри. Я его лучшая подруга и хочу ему добра. Что именно мне сказать?

Добби замер. Он, видно, ждал крика, отказа или наказания, а спокойный вопрос застал его врасплох.

— Сказать, что опасность близко, мисс. Сказать, что тёмная вещь проснулась. Она голодная и злая. Она пила магию Добби.

И он заплакал.

Гермиона слушала очень внимательно.

— Добби, — спросила она прямо, — у тебя не хватает магии?

Эльф вздрогнул, словно она назвала вслух что-то запретное.

— У Добби раньше хватало, мисс, — прошептал он. — Добби был хорошим эльфом. Быстрым эльфом. Сильным эльфом.

— А теперь?

Добби стиснул пальцы.

— Злой хозяин поставил Добби при злой тёмной вещи. Очень злой, мисс. Очень голодной. Добби должен был стеречь. Добби должен был не спрашивать. А вещь тянула, тянула, тянула… и дом молчал.

Гермиона не перебила. Только запомнила каждое слово.

— Я поговорю с Гарри, — сказала она наконец.

Добби поднял на неё огромные мокрые глаза.

— Добби вернётся, мисс. Добби проверит.

Он исчез с неуклюжим хлопком. Гермиона повернулась и подошла к окну, где было больше света. С этим уже нельзя было справиться одним школьникам. Это был вопрос для дедушки Гелиоса.

Гелиос выслушал Гермиону очень внимательно. Он не перебивал, только один раз поднял руку, когда она начала говорить слишком быстро.

— Медленнее, девочка. В таких делах порядок важнее тревоги.

Гермиона повторила всё с самого начала: появление Добби, его слова о злой тёмной вещи и о том, что прежде магии у него хватало. Потом рассказала и о хогвартских эльфах: они сказали, что Добби пришёл в замок, как приходят эльфы, которым больше нельзя оставаться дома, но к Хогвартсу так и не привязался.

Гелиос выслушал ее внимательно — как глава дома, привыкший отличать испуг от фактов.

— Ты правильно сделала, что обратилась к хогвартским эльфам, — сказал он. — И они поступили как положено. Хогвартс не может позволить чужому домовому эльфу свободно воздействовать на учеников. Иначе любая богатая семья, у которой есть эльфы, получила бы в школе слишком большую власть.

Гермиона кивнула.

— Чтобы Добби не мог тебе навредить, прямо сейчас попроси у Хогвартса защиты от чужих эльфов.

Он медленно продиктовал ей старинное обращение к Замку:

— «Я ученица Хогвартса и прошу защиты Хогвартса. Чужой дом не имеет права вести меня, вредить мне или пугать меня. Пока я стою на земле школы, меня хранит школа».

Гермиона тут же произнесла это, и тёплая сила окутала её.

— А что делать с Добби?

— С Добби сложнее. Сейчас он не в здравом уме. Он должен был попросить у Хогвартса убежища и временной привязки, но, видно, уже недостаточно ясно для этого соображает. Вот что. Добби пришёл ради Гарри, и его повреждённое сознание всё ещё держится за эту цель — значит, именно Гарри должен сказать ему: если он в самом деле хочет помочь, пусть просит Хогвартс о временной привязке. После привязки его безумие должно ослабнуть настолько, чтобы он начал отвечать связно. А если этого не сделать, он в конце концов попробует на кого-то напасть, и его тут же уничтожат хогвартские эльфы.

* * *

Гарри и Гермиона устроились в маленькой рейвенкловской лаборатории артефакторики и закрыли дверь. Гарри вслух позвал Добби, и эльф возник перед ним с глухим хлопком. Воздух перед Гарри дрогнул, словно тонкое стекло, и Добби отшатнулся.

— Гарри Поттер, сэр! — жалобно прошептал он. — Добби не может подойти. Мисс всё сделала очень крепко, сэр.

— Мисс все сделала правильно, — сказал Гарри.

Добби сжал уши руками.

— Добби не хотел вредить Гарри Поттеру! Добби хотел помочь!

— Тогда помоги, — сказал Гарри. — Если ты правда хочешь мне помочь, попроси Хогвартс принять тебя.

Добби дрожал всем телом. Его глаза метались от Гарри к каменным стенам, к полу, к тёмным балкам под потолком.

— Добби не может предать дом, сэр.

— Ты не предаёшь, — тихо сказала Гермиона. — Ты просишь защиты у Хогвартса, куда ты сам пришёл за магией, как и положено эльфу, которого не кормит дом.

Эти слова попали в цель. Добби закрыл глаза, потом медленно опустился на колени и положил ладони на каменный пол. Камень под его пальцами потемнел. Из щелей между плитами поднялась тонкая золотистая пыль с искрами. Где-то далеко, в глубине стен, отозвался низкий гул: негромкий, но такой древний, что у Гарри по спине прошёл холод.

Добби произнёс хрипло:

— Добби просит Хогвартс взять Добби под свою крышу. Добби будет служить школе. Добби будет защищать учеников. Добби будет говорить правду об опасности, если ученик спросит прямо.

На последнем слове из стены рядом с ними проступила тонкая линия света. Она прошла по камню, по полу, по пальцам Добби, обвила его запястья и исчезла у него на груди.

Добби вскрикнул от внезапного облегчения. Его уши перестали дрожать, плечи опустились, дыхание стало ровнее. Несколько секунд он сидел неподвижно, прижимая ладони к полу, будто пил силу из камня.

Потом поднял голову.

— Добби слышит Хогвартс, сэр, — прошептал он уже другим голосом.

Гарри осторожно спросил:

— Теперь ты можешь сказать, что происходит?

Добби сглотнул.

— Да, сэр. Если Гарри Поттер спрашивает прямо об опасности для ученика, Добби должен сказать.

Гермиона сразу выпрямилась.

— Гарри, спрашивай точно.

Гарри посмотрел на Добби.

— Мне угрожает опасность из-за твоего хозяина?

Добби зажмурился. Старые запреты ещё дёрнулись в нём, но золотая линия на его груди вспыхнула, и страх отступил.

— Добби не знает. Но хозяин Добби никогда не любил Гарри Поттера. Хозяин был бы рад, если бы Гарри Поттер исчез. А теперь в доме хозяина проснулась темная вещь.

Добби обхватил себя руками.

— В доме хозяина есть нижние комнаты, сэр. Очень нижние. Под винными подвалами, под старым камнем, там, где стены мокрые, а свет не держится. Там стоит вещь. Тёмная вещь. Добби велели смотреть за ней.

Голос у него стал тоньше, но он уже не метался.

— Она раньше молчала. Только серебро рядом с ней тускнело, свечи горели серым, а пауки обходили дверь. А недавно она начала звать и тянуть магию.

Гермиона побледнела, но не перебила.

— Она тянула магию? — спросила она.

Добби кивнул.

— Да, мисс. Сначала понемногу. Потом сильнее.

— И ты убежал, — сказал Гарри.

— Добби не мог дышать рядом с ней, и убежал, сэр. Но Добби стал голодным без магии. Все голодные эльфы знают дорогу к Хогвартсу — и Добби пришёл сюда.

Он посмотрел на Гарри огромными глазами.

— А потом Добби рассудил так: раз тёмная вещь проснулась, и раз хозяин ненавидит Гарри Поттера, Гарри Поттер может быть в опасности. Добби решил предупредить. Добби думал, что Гарри Поттер должен бежать из Хогвартса. Потом из Британии. Подальше от хозяина. Подальше от вещи.

— Ты знаешь, что это за вещь? — спросила Гермиона.

— Добби не знает, мисс. Хозяин не говорил. Но вещь была маленькая. Её держали в железной шкатулке с зелёным бархатом внутри. И Добби слышал шёпот, будто кто-то снова и снова повторяет угрозы.

Когда хоркрукс в диадеме умер, хоркрукс в дневнике сразу же проснулся.

Двенадцать лет дневник лежал тихо: чёрная тетрадь в железной шкатулке, на зелёном бархате, в нижних комнатах Малфой-мэнора. Не в главном подвале, где хранили вина и семейное серебро, а глубже, там, куда вели узкие ступени, всегда влажные по краям.

Когда Лорд поручил ему хранить эту тетрадь, Люциус велел эльфу Добби следить за шкатулкой: протирать пыль, менять соль в маленьких серебряных чашах, ставить рядом закупоренную воду и раз в месяц проверять печати. Поручение было неприятное, но не опасное. По крайней мере, так считалось.

Двенадцать лет Добби добросовестно делал все, как полагалось, и все было в порядке. А потом, незадолго до Рождества, Люциус заметил, что Добби, обычно услужливый и сообразительный эльф, ни с того ни с сего стал вести себя странно. Сначала он стал путать слова и забывать простые приказы. Потом начал вздрагивать, прижимать уши к плечам и шептать, что внизу кто-то пьёт его магию. Через неделю он исчез.

Это никак не походило на обычное эльфийское безумие, которое происходило от недостатка магии в доме, тем более что все остальные эльфы вели себя нормально. И Люциус решил спуститься в подвал сам.

В нижней комнате было холоднее, чем должно было быть. Соль в серебряных чашах почернела по краям. Вода в закупоренной склянке помутнела, хотя пробка была залита воском. Железная шкатулка стояла на месте, но когда он открыл ее, зелёный бархат внутри оказался неприятно влажным. "Как мох на могильном камне." — подумал Люциус.

Дневник лежал тихо.

Люциус прикоснулся к нему, и в тот же миг Метка на его руке обожгла кожу, будто кто-то провёл по ней раскалённой иглой. Люциус почувствовал, что тетрадь, как огромный комар, пытается тянуть из него силы и магию. Потом дневник зашептал. Не голосом — Люциус не слышал слов — но мысль возникла сразу, странная и чужая: взять, открыть, писать.

Он отступил на шаг. Дневник был не просто тёмной вещью. Он был голоден. Он пил магию. Люциус не стал проверять дальше. В таких делах лишнее любопытство убивало быстрее глупости.

Он закрыл шкатулку, наложил поверх неё три удерживающих заклятия, потом ещё два заклятия, которые подавляли магию артефактов. Потом он завернул её в старые газеты и поднялся наверх. Пытаться уничтожать дневник самостоятельно он не собирался — как это сделать, он точно не знал, а любые эксперименты могли закончиться плохо. Отдавать его в министерский отдел Тайн тоже было рискованно.

И тогда он подумал о человеке, который всегда с удовольствием лез в чужие шкафы. Артур Уизли любил рейды в Малфой-мэноре: ему нравилось смотреть на чужие вещи с видом честного служащего, которому закон дал право открывать ящики. Люциуса всегда тошнило от этого любопытного взгляда.

Что ж, пусть теперь и у него появится вещь, которую неприятно держать в доме. И пускай он думает, как от нее избавиться.

Вечером, надев перчатки из драконьей кожи, Люциус аппарировал не к самой Норе, а за дальней живой изгородью, где трава уже темнела от росы, а кривой силуэт дома торчал над садом, как нелепая башня. Защита у Уизли была: домашняя, живая, привычная к детям, шуму и мелким бедствиям. Но настоящей родовой стены там не было.

Люциус достал свёрток из сумки. Даже через газету от него тянуло холодом. Метка снова дёрнулась. Одним резким движением он бросил свёрток через изгородь, как можно дальше, в сторону дома. Тот перелетел через мокрую траву, ударился о землю у старого сарая и раскрылся. Чёрная тетрадь выскользнула наружу и легла в тень между ржавым ведром и кучей поломанных мётел.

Люциус усмехнулся.

— Наслаждайтесь, Уизли, — тихо сказал он.

И исчез.

Дома он сжег перчатки, сумку и вообще все, чего мог коснуться дневник. Маленькую комнату в подвале, где лежал темный артефакт Лорда, буквально залили специальным зельем, которое уничтожало все следы. Им полили даже лестницу.

* * *

Утром дневник нашёл садовый гном.

Он вылез из-под старого ведра, отряхнул с макушки мокрую землю, почесал нос — и замер. В траве, среди конфетных фантиков и прелых яблочных шкурок, лежала красивая, почти новенькая чёрная тетрадь. Обложка у неё была гладкая, а от страниц тянуло чем-то странным и холодным. Гном подошел поближе. Он был маленький, с длинным носом и самолюбием размером с хорошего дракона. И когда Дневник зашептал ему о власти и величии, гном расправил плечи и согласно кивнул. Тетрадь не звала его писать в ней, как Люциуса, и не соблазняла знаниями, как диадема Рейвенкло — Дамблдора, а просто сказала то единственное, что гному было действительно интересно: ты не мелкий садовый вредитель. Ты вождь. Ты рождён не копаться в земле, а править этим миром.

К вечеру он уже стоял на перевёрнутом цветочном горшке, важный, как министр на открытии памятника, и обращался к соплеменникам. Дневник он держал обеими руками, прижимая к себе, как священную реликвию.

— Братья! — вещал он. — Мы должны добиться славы и побед нашего подземного царства!

Гномы слушали с уважением. Во-первых, у оратора была красивая чёрная тетрадь, а такие вещи в саду не валяются. Во-вторых, даже самые тупые из них сразу же почувствовали: этой вещи нужно верить, и за ней нужно идти. В-третьих, сам оратор стал гораздо сильнее и агрессивнее, чем был всегда, и уже успел дважды наподдать тем, кто попытался согнать его с постамента. А один раз он стукнул кого-то по лбу тетрадью — и тот упал без сознания. Это тоже убеждало.

Первым делом новая армия объявила войну мышам. Мыши жили под сараем, ели примерно то же самое, что и сами гномы, и поэтому были конкурентами.

Битва с ними получилась ожесточённая, но короткая. Том Риддл в своё время читал О Войне Клаузевица и Записки о Галльской Войне Юлия Цезаря, и теперь эти знания нашли самое неожиданное применение. Армия гномов была неплохо организована. Гномы шли клином, как научил предводителя дневник. Они визжали и кидались комьями земли. Мыши дрались отчаянно, но беспорядочно, и к ночи они отступили к компостной куче, оставив победителям запасы и часть территории. Гномы отпраздновали победу шумно: они стащили из прихожей тазик с вареньем, пакет леденцов и новый красно-золотой носок Перси, который они объявили военным знаменем. Носок, надо признать, развевался внушительно.

Дневник был доволен настолько, насколько вообще может быть доволен тёмный артефакт, попавший не к тёмному волшебнику, а к садовому гному с мечтой стать царем подземного царства. Он тянул из гномов их крошечные запасы магии — но гномов было много, и подпитка была сушественной — и по ночам шептал предводителю о расширении границ, подчинении соседних государств и великой судьбе. Правда, всё это, проходя через гномий ум, превращалось в очень конкретные задачи: больше нор, больше запасов, больше трофеев и полное господство над садом.

После победы над мышами и укрепления своей территории предводитель занялся внешней политикой. Гномы Норы напали на гномов из сада Диггори. Под яблонями появились новые ходы, аккуратно укреплённые корешками и щепками. Под кухней открыли главный штаб: на стену повесили тот самый носок Перси, а рядом устроили склад трофеев: блестящие пуговицы, мелкие монеты, банки с вареньем, золотая чайная ложка, стеклянный шарик и ещё несколько красно-золотых носков, изъятых у Перси и близнецов. Под самой стеной кухни прорыли широкий тоннель, потому что великим армиям нужны широкие дороги. Под гостиной устроили продовольственный склад.

* * *

Через три дня Нора начала разваливаться. Сначала перекосилась ступенька у задней двери. Потом одна ножка кухонного стола стала уходить в пол. Потом полка с банками с яблочным джемом странно покосилась, а кастрюля с супом медленно поехала к раковине, хотя никто её не толкал. В доме всё начало тихо потрескивать, вздыхать и оседать.

Миссис Уизли поставила руки в боки и сказала:

— Артур.

Артур, который в этот момент пытался читать газету, сразу понял: у него проблемы.

— Да, дорогая?

— Проклятые гномы совсем сошли с ума и скоро обрушат дом!

Артур выглянул в окно и увидел: по саду строем бежали гномы. Один тащил маленькую вилку, как копьё. Второй нёс на палочке развевающийся носок. Третий, явно командир, размахивал чёрной тетрадкой и пищал что-то вполне вразумительное о славе, победе и великой Норе, которая будет принадлежать истинным детям земли. А из-под яблони вылезал целый отряд с корнями в зубах: этими корнями гномы укрепляли стены штаба.

— Любопытно, — сказал Артур.

— А мне не любопытно. Сейчас же избавься от гномов и все почини.

Артур вышел в сад с палочкой и доброжелательным выражением лица. Земля под ногами была рыхлой, как плохо приготовленный пудинг. Из свежих ходов тянуло сыростью и корнями.

— Так, ребята, — сказал Артур. — Давайте без глупостей.

Гномы ответили боевым воплем. Из-под земли ударил фонтан грязи. Потом ещё один. Потом из норы у самой ноги Артура вылетела маленькая морковка и попала ему в колено. За ней последовал камешек, потом ореховая скорлупа, потом кто-то из-под земли вцепился ему в штанину и с яростью её потряс.

Артур попытался засыпать ближайший ход заклинанием, но гномы защищали свои позиции отчаянно и с вдохновением. Они визжали, выбрасывали землю обратно с бешеной скоростью, хватали его за щиколотки, кидались желудями и мгновенно откапывали то, что он только что засыпал.

Молли смотрела с порога, скрестив руки на груди.

— Артур, — сказала она опасно спокойным голосом, — учти: если из-за них у меня просядет кухня, я переселю их к тебе в сарай.

В ответ на это из главного тоннеля высунулся гном-командир, вскочил на кирпич, поднял тетрадь над головой и завопил с такой страстью, что даже куры обернулись:

— Великая Нора не падёт! Подземное царство будет стоять тысячу лет!

Артур моргнул.

— Молли, — сказал он осторожно, не сводя глаз с чёрной тетради, — кажется, у наших гномов появилась государственность.

— Что бы у них там ни появилось, они мне тут не нужны. Разберись с этим.

* * *

Уизли пытались справиться с гномами еще три дня.

Сначала Артур, а с ним — Перси и близнецы, которые как раз были дома на рождественских каникулах — засыпа́ли ходы и закрывали их укрепляющими чарами. Гномы прокопали новые. Потом Молли поставила у грядок гномо-отпугивающие круги. Гномы вынесли один круг целиком, установили его вокруг штаба и объявили королевской стеной. Фред и Джордж предложили переговоры, но после того как послы-гномы украли у них шнурки и укусили Фреда за палец, переговорный процесс закрыли.

На четвёртый день под кухней что-то глухо хрустнуло. Молли молча посмотрела на Артура.

Артур подумал — и написал Биллу.

Билл приехал вечером. Он обошёл Нору с палочкой, внимательно посмотрел на просевшую землю, на вспученные грядки, на гномьи ходы под кухней и на странно почерневшую траву у старого ведра.

— Тут дело не просто в гномах, — сказал он.

— Мы тоже так решили, — сухо ответила Молли.

Билл присел, провёл пальцами над землёй и нахмурился. Откуда-то снизу тянуло тонким, липким холодком тёмной магии. Он проверил сигнал палочкой и встал.

— Похоже, к ним попал тёмный артефакт, — сказал он. — И он их раскачал.

— У них была какая-то черная тетрадка, — вспомнил Артур.

В этот момент из норы высунулся гном со знаменем из носка Перси. Он увидел Билла, поднял желудь и воинственно пискнул.

Билл даже не моргнул.

— Imperio.

Гном замер, выпрямился насколько мог и уставился на него с внезапной готовностью.

— Найти чёрную тетрадь, — приказал Билл. — Передать приказ остальным. Принести сюда.

Гном кивнул с такой важностью, будто его только что назначили начальником штаба, и нырнул обратно в ход.

Следующие двадцать минут стали самыми странными в истории Норы. Гномы вылезали из нор один за другим, их настигало Imperio, они копали, визжали, сталкивались лбами, спорили жестами, снова копали и наконец вытащили из-под земли чёрную тетрадку, покрытую грязью и крошечными отпечатками гномьих пальцев. От неё тянуло холодом так явственно, что трава вокруг прилегла к земле, а ближайшая курица издала негодующий звук и ушла за сарай.

Билл посмотрел на дневник и сразу перестал улыбаться. Он проверил один слой, второй, третий, потом резко отступил.

— Это уже не мой уровень. Слишком сложная вещь, — сказал он. — Тёмная, голодная, с привязкой к чему-то живому или когда-то живому.

— Что это? — спросила Молли.

— То, что нужно отдать тем, у кого есть каменные алтари, старые печи и достаточно ума, чтобы не начать ее читать или в ней писать.

Через десять минут Билл вернулся с узким серым контейнером из гоблинского металла — внутри него не было магии, только глухая пустота. Он положил туда дневник специальными щипцами. Крышка закрылась без щелчка, словно проглотила звук. Потом Билл как следует прокалил щипцы, чтобы убрать с них все следы темной магии, и отнёс контейнер своему начальнику в Гринготтсе.

Гоблин выслушал его, открыл контейнер, посмотрел на дневник и очень довольно улыбнулся.

— Хоркрукс, — сказал он. — Свеженький. Ему и пятидесяти лет нет. Уизли, тебе полагается премия.

Билл молчал.

— На алтарь это, — приказал гоблин.

В глубине банка, в ритуальной пещере, дневник вытряхнули прямо на чёрный камень огромного алтаря. По краю камня блеснули гоблинские письмена, пламя поднялось и вспыхнуло зелёным, потом белым. Дневник дёрнулся, из него вырвался тонкий злой крик, но алтарь крепко сжал добычу. Через несколько минут от дневника остался только серый пепел и маленькая капля чёрного стекла.

Гоблин посмотрел на то и другое с удовлетворением.

— Полезная вещь, — сказал он. — Банк станет крепче.

Билл, которому банк только что выдал неплохую премию, подумал о просевшей кухне в Норе и о том, что отец всё это время думал, будто у него просто проблемы с садом.

— Надеюсь, Нора тоже станет крепче, — сказал он про себя. Деньги он отдал матери — на ремонт.

Игнатиус Прюэтт пригласил Рона на каникулы без всякой торжественности: просто написал Артуру, что мальчику будет полезно провести несколько дней в доме Рода его матери.

Молли, обрадованная тем, что Артур наконец помирился с её родителями, а отец сам пригласил Рона пожить у Прюэттов, велела сыну немедленно собираться. Сама Молли теперь стала всё чаще бывать у родителей. Каждый раз, когда она переступала порог дома Прюэттов, у неё на глазах появлялись слёзы. Дом узнавал её: двери открывались перед ней сами, а серебряное орлиное крыло над камином едва заметно дрожало.

Рон не хотел ехать. Все Уизли будут на Рождество в Норе, а он — с незнакомыми ему дедушкой и бабушкой.

У Прюэттов он мялся, сердился, отвечал коротко и всем видом показывал, что ему на все плевать, и что он делает Игнатиусу одолжение. Он презрительно улыбался в ответ на ласковые слова бабушки Лукреции и грубил домовым эльфам.

Прюэтт смотрел на него спокойно, без жалости и без раздражения.

— Если хочешь и дальше злиться и грубить — продолжай, — сказал он однажды вечером, когда в камине горел ровный огонь, а за окнами лежал плотный зимний снег. — Это верный способ день за днём проигрывать по пустякам. А если хочешь прибавить себе шансов в жизни, я могу помочь.

Рон уже раскрыл рот для резкости, но промолчал. В голосе Прюэтта не было ни насмешки, ни мягкости, только сухое знание человека, который за долгую жизнь видел достаточно мальчишек, ошибок и расплат.

— Как? — буркнул он наконец.

Прюэтт поднялся.

— Сначала посмотрим, как отзывается твоя магия.

Он повёл Рона вниз, в старую часть дома, где каменные ступени были стёрты посередине, а стены пахли холодом, воском и железом. Там, в ритуальной комнате без окон, стоял алтарь Прюэттов: широкий тёмный камень, исчерченный древними знаками, с серебряной чашей у изголовья и кипарисовыми ветвями по краям. Алтарь был исписан письменами на древнем языке, который кроме Прюэттов, уже никто не понимал. Высоко в темноте что-то едва шевельнулось, словно большая птица на миг раскрыла крылья и снова сложила их.

— Ложись.

Рон хотел возмутиться, но в этом месте всякая охота к пустому спору и пререканиям быстро сходила на нет. Он лёг на камень, сцепив руки на груди, злой, напряжённый и очень бледный. Алтарь сперва был холоден, потом начал медленно теплеть, будто узнавал своего.

Прюэтт положил ладонь ему на лоб и произнёс несколько коротких слов на забытом языке. Они не походили на школьные заклинания: тяжёлые, хрипловатые, с железным привкусом очень старой магии. По краям алтаря вспыхнули тонкие красные линии. Одна из них дрогнула, сбилась и свернулась узлом у Рона над грудью.

Старик нахмурился.

— Вот оно что.

— Что? — спросил Рон уже тише.

— Старые чары неловкости. Слабые, зато цепкие. Наложены примерно три года назад. С виду пустяк: сбить движение, спутать слово, заставить в нужную минуту выглядеть глупее, чем ты есть. Но если носить на себе такое долго, оно входит в привычку и начинает казаться частью характера.

Рон молчал.

Прюэтт провёл палочкой над узлом. Красная нить дрогнула, и он увидел: в ней проступил слабый семейный след. Ошибиться было невозможно.

Лицо старика стало жёстким.

— Это сделал кто-то из семьи. Потому оно и приросло к твоей магии. Чужое заклятие со временем соскользнуло бы. Родная кровь открыла ему дорогу.

Рон сел на алтаре. Гнев вернулся, но теперь он был уже другим: горячим, ясным, без прежней детской сумятицы.

— Кто?

— Выясним, — сказал Прюэтт. — Но сперва снимем с тебя эту пакость. А потом посмотрим, что из тебя можно сделать.

И впервые за всё это время Рон не огрызнулся. Только кивнул, медленно и мрачно, будто понял: его привезли не в гости к неприятному дедушке, а туда, где с ним наконец собираются работать всерьёз.

Прюэтт не стал снимать чары простым заклинанием Finite Incantatem. Простое развеивание здесь мало помогло бы: заклятье держалась не на силе, а на родстве.

Он велел Рону снова лечь и надрезал себе палец старым серебряным ножом. Одна капля крови упала в чашу у изголовья алтаря, другая — на красный узел над грудью Рона.

— Кровью поставленное кровью и снимается, — сухо сказал Прюэтт. — Моя кровь старше.

Камень под Роном потеплел, красные линии по краям алтаря вспыхнули ярче, и узел начал медленно расплетаться, словно чужая нитка выходила из ткани, куда её когда-то втянули обманом.

Рон стиснул зубы. Больно не было, но было неприятно: будто изнутри вынимали занозу, к которой тело давно привыкло.

Наконец узел потемнел, съёжился и упал на камень серым комком пепла.

Прюэтт накрыл его ладонью.

— Всё, — сказал он. — Теперь это больше не твоё.

Потом он смахнул пепел в серебряную чашу. Синий огонь поднялся тихо, без треска, и в его глубине на миг проступила тонкая нить семейного следа.

Прюэтт посмотрел на неё долгим холодным взглядом.

— А это, — сказал он, — мы сохраним. Чтобы узнать, чья рука была такой заботливой.

* * *

Алтарь Прюэттов не был немым. У него был Хранитель, Орёл.

Но с тех пор как Молли Прюэтт вышла замуж за Предателя крови, а братья Прюэтты погибли, Орёл перестал отвечать Игнатиусу. Он не ушёл и не покинул дом: алтарь по-прежнему держал род, принимал кровь и хранил силу. Только Хранитель молчал, словно ему больше не о чем было говорить.

Так прошло много лет. Но теперь, когда алтарь помог Рону и вынул из мальчика заклятие, приросшее к его магии, Игнатиус почувствовал: молчание изменилоськак будто стало внимательнее. И он решил попробовать заговорить с Орлом.

Он стоял у чаши, где ещё тлел серый пепел снятых чар, и держал ладонь на краю алтаря.

— Хранитель! Ты видел мальчика, — сказал он. — Скажи, что с ним происходит.

Ответа сперва не было. Только синий огонь в чаше дрогнул и вытянулся тонким ровным языком. Потом над камнем повеяло холодом высоты, тем чистым холодом, который бывает над скалами, где ветер не знает жалости, но держит тех, кто умеет парить.

Огромные крылья легли на алтарь, и золотистый отблеск скользнул по древним знакам.

— Мальчик ослаблен не только заклятием, — сказал Хранитель. Голос его был сух, как ветер в вышине. — На нём лежит порча посерьёзнее. Та, что входит в дом незаметно и год за годом объедает удачу с краёв.

Игнатиус не шелохнулся.

— Что ты имеешь в виду?

— Предательство крови не проходит бесследно. Тот, кто отрезает себя от алтаря, Хранителя и силы рода, слабеет. Сперва едва заметно. Потом всё сильнее. Ему труднее выбрать верное движение, труднее завершить дело чисто, труднее дойти туда, куда другой дошёл бы без особого труда.

Синий огонь дрогнул, и в его глубине проступили смутные картины: рука тянется чуть не туда, слово срывается невпопад, шаг приходится мимо, решение выходит хуже нужного.

— У них всё идёт криво? — спросил Игнатиус.

— Слишком часто. Исход у них чаще хуже, чем должен быть. Они ошибаются там, где другой удержался бы. Падают там, где другой устоял бы. Упускают там, где другой успел бы схватить. Удача не любит пустого дома. Она выскальзывает у них из рук.

Игнатиус долго молчал.

— Поэтому с ними не хотят иметь дела.

— Поэтому. Люди могут не знать причины. Но быстро замечают одно и то же: там, где можно было ждать толка, приходит сбой. Там, где нужен надёжный человек, появляется неразбериха. Там, где дело могло выйти крепким, выходит хуже возможного. Таких неохотно берут в дело, в ученики и в союзники.

Игнатиус посмотрел на тёмный камень, где недавно лежал Рон.

— А дети?

Орёл раскрыл крылья шире, и по залу прошёл холодный воздух.

— Чем дольше длится такая жизнь, тем глубже порча входит в семью. Сперва она ослабляет самого Предателя крови. Потом касается дома, где он живёт, жены, детей, их связи с магией, их устойчивости, их способности удерживать удачу и верный ход вещей. Старшие дети успевают родиться до того, как ослабление глубоко въестся в быт и кровь. Младшие получают больше.

Игнатиус сжал пальцы на краю алтаря.

— Потому Рон неудачливее братьев.

— Да. Когда этот мальчик родился, его мать уже десять лет жила рядом с Предателем крови. За эти годы ослабление глубже вошло в её жизнь. Потому на младшего легче ложится дурное. Потому к нему крепче липнет чужая пакость. Потому ему труднее удержаться там, где старшие ещё удержались.

— Это можно исправить?

Орёл ответил не сразу.

— Можно ослабить это, если вернуть мальчику связь с сильной кровью матери, очистить то, что к нему пристало, и дать ему опору здесь, у алтаря. Для этого он и был приведён.

Синий огонь опал, потом поднялся снова, ровнее прежнего.

— А Молли? — спросил Игнатиус.

Орёл смотрел на него сверху ясным, беспощадным взглядом.

— Пока человек жив, путь не закрыт. Но каждый год имеет цену. И каждое решение тоже.

Игнатиус не убирал руки с камня.

— А его отец? Он может восстановить связь со своим алтарём?

Орёл повернул голову. Золотистый отблеск прошёл по старому камню.

— Может.

— После стольких лет?

— Если алтарь ещё стоит, путь есть. Он должен прийти к своему камню как сын дома, пусть и забытый, и попросить помощи.

— И алтарь ответит?

— Если признает. Если в нём ещё есть право. Если он придёт просить, а не спорить.

Синий огонь в чаше дрогнул.

— Предатель крови ослаблен, но не мёртв для рода, пока род сам не отверг его окончательно.

После этих слов ошушение высоты ушло. Большая тень исчезла с камня, воздух снова стал неподвижным, и Игнатиус остался один у алтаря. Перед ним тихо горел синий огонь, а на камне ещё держалось тепло.

— Спасибо, — сказал он негромко.

На другой день после обряда Игнатиус пригласил Молли и Артура в малую гостиную, где обычно принимали только своих: низкий огонь в камине, тяжёлые кресла, тёмное дерево, серебряный чайник на резной подставке.

На дверной притолоке тлели едва заметные семейные знаки, такие старые, что обычный взгляд принимал их за прожилки дерева. Над камином висела узкая серебряная пластина с выбитым орлиным крылом; когда Молли вошла, крыло на миг дрогнуло, будто птица в металле встрепенулась и снова застыла.

Лукреция, мать Молли, сидела у окна с вышиванием, но с тех пор, как они вошли, не сделала ни одного стежка. На белой ткани под её пальцами была начата тонкая ветвь тиса, а между листьями горело крошечное синее пламя.

Рон был наверху. Спал. После снятия чар его так шатало, что он еле добрался до кровати. Дом приглушил вокруг него шум: ступени возле детской комнаты не скрипели, двери закрывались мягче обычного, а старые прюэттовские часы в коридоре били время без звука.

— На мальчике были чары, — сказал Игнатиус.

Молли побледнела.

— Какие чары?

— Слабые, но цепкие. Заклятье неловкости. Сбивало движение, путало слова, заставляло в нужную минуту выглядеть глупее, чем он есть. Поставлено примерно три года назад. И держалось на крови.

Артур медленно опустил чашку на блюдце.

— На крови?

— Это сделал кто-то из семьи, — сказал Игнатиус. — Иначе заклятье давно бы соскользнуло. Оно не имело настоящей силы, но кровь бросившего заклятье дала ему право держаться. Как репейник на шерсти.

Молли обеими руками вцепилась в край кресла.

— Кто мог это сделать?

— Пока не знаю. Прежде чем я стану смотреть глубже, поговорите с детьми.

— Со всеми? — глухо спросил Артур.

— С теми из них, кто три года назад был достаточно взрослым, чтобы накладывать заклинания, и достаточно глупым, чтобы проверять их на младшем брате.

Молли закрыла лицо рукой. Это не могли быть ни Перси, ни Чарли, ни Билл.

Через час Фред и Джордж стояли в той же гостиной. Сначала они пытались шутить, переглядываться, делать вид, что всё это обычная взрослая паника на пустом месте. Но Игнатиус даже голоса не повысил. Он только поставил перед ними два маленьких флакона из тёмного стекла. Внутри переливалась густая жидкость цвета старого мёда. У самого горлышка медленно поднимались серебряные пузырьки, похожие на крошечные воспоминания, которым не терпится выбраться наружу.

— Зелье памяти. Оно поднимает те воспоминания, что вы сами забыли или предпочли забыть. Надеюсь, вы его выпьете добровольно.

— А если нет? — спросил Фред уже без прежней весёлости.

— Тогда я буду искать того, кто наложил на вашего брата чары, без вашей помощи. И для того, чьи это чары, это будет очень неприятно.

Они переглянулись и выпили.

Огонь в камине вытянулся тонкими языками и посинел у основания. Джордж резко моргнул.

— Перед первым курсом, — медленно сказал он. — Мы тогда собирались в Хогвартс.

Фред побледнел.

— Мы учили разные заклятья. Чтобы уметь ответить тем, кто нас будет задирать.

— И проверяли их на Роне, — тихо сказала Молли.

Близнецы молчали.

— Мы снимали, — сказал Джордж. — Честно, снимали. Каждый раз.

— Кроме одного раза, — прошептал Фред. Теперь он выглядел совсем по-детски.

— Кажется, мама позвала ужинать, — сказал Джордж.

— Да, — угрюмо добавил Фред. — Мы решили, что потом снимем, после ужина.

— А потом забыли, — сказал Игнатиус.

Джордж закрыл глаза.

— Да.

Они посмотрели на Молли, потом на дверь, за которой где-то наверху спал Рон. В старой серебряной пластине над камином орлиное крыло снова чуть дрогнуло, и оба близнеца вздрогнули, как от пощёчины.

— Мы не знали. Мы правда не знали, что оно осталось.

— Мы бы сняли, — быстро и хрипло сказал Фред. — Мы бы сняли, если бы вспомнили.

Молли не кричала. От этого близнецам стало только хуже.

— Три года, — сказала она. — Три года ваш брат ходил с этим.

Джордж сглотнул.

— Мы ему скажем.

— И извинимся, — добавил Фред. — Не так, как обычно. По-настоящему.

Когда близнецы, понурившись, вышли, в гостиной стало совсем тихо. Игнатиус налил себе чаю.

— Вот почему я говорил тебе о Предателях крови, Артур.

Артур вздрогнул.

— Ты хочешь сказать, это я виноват?

— Я говорю не о вине, — сухо ответил Игнатиус. — Я говорю о результате. Дом, отрезанный от алтаря, Хранителя и силы рода, становится слабее. Люди в таком доме чаще промахиваются. Чаще не доводят дело до конца и делают глупость на ровном месте. Близнецы не желали Рону зла. Они ошиблись.

Артур опустил голову.

— Мы должны были заметить.

— Да, — сказал Игнатиус. — Но вы жили в доме, где слишком многое идёт вкривь и вкось и считается обычным. Сначала чашки падают, потом стены проседают, потом ребёнок три года носит на себе заклятие. И это не всё. Рон рассказал своей бабушке про крысу-анимага.

Молли резко подняла глаза.

— Что?

Артур ей об этом не рассказывал.

Игнатиус рассказал ей в двух словах. Молли встала и выпрямилась.

— Что теперь можно сделать? — спросила она, глядя отцу в глаза.

Она чувствовала себя так, как будто ей сказали, что их дом горит. Детей надо было немедленно вынести из горящего дома.

Игнатиус посмотрел на неё внимательнее.

— Прежде всего, поддержать детей, не ругать, но и не делать вид, что всё в порядке. Ну и положить их на алтарь. Надо очистить то, что можно очистить.

Молли встала.

— Веди меня к алтарю.

Артур поднялся следом, потом вновь сел. Молли не обернулась, она уже шла за отцом.

Внизу, в старой ритуальной комнате, было холодно и тихо. По краям алтаря, как всегда, лежали кипарисовые ветви, пахло лавром и миртом. Воздух был прозрачным и холодным, как на вершине скалы. Молли легла на алтарь. Знаки под её плечами загорелись один за другим: сначала тускло, как уголь под золой, потом ровнее. Где-то под камнем прошёл низкий звук, будто огромная птица провела когтем по скале.

Высоко в темноте расправились крылья, и она увидела синий отблеск над чашей, потом острый профиль, золотой глаз и тёмные крылья. Орёл не спускался к ней. Он смотрел сверху, и она чувствовала: он видел дальше, чем она могла увидеть из кухни и из бесконечного домашнего шума.

— Говори, Дочь Рода, — сказал Орёл.

Молли с трудом вдохнула.

— Я хочу помочь детям.

— Тогда смотри.

Синий огонь поднялся из чаши, и в нём проступили картины: маленькая кухня в Норе, где всё кипит, шумит, падает и теряется; детская рука тянется чуть не туда; слово срывается невпопад; шаг приходится мимо; решение выходит хуже нужного. Бесконечные мелкие ошибки, кривизна, которая день за днём съедает силу: ложка выскальзывает из пальцев, перо ставит кляксу на подписи, дверь хлопает в тот самый миг, когда ребёнок почти собрался с мыслью.

— Предательство крови не проходит бесследно, — произнёс Орёл. — Удача не любит пустого дома. Она выскальзывает из рук.

Молли закрыла глаза, но картины продолжали возникать перед её глазами: Перси, который слишком рано стал взрослым и держал спину так прямо, будто иначе дом рассыплется; близнецы, у которых веселая ловкость часто переходила в безответственность; Рон, на которого липло дурное, как грязь на сапоги; Джинни, самая младшая в доме, где силы уже не хватало на всех.

У нее задрожали губы.

— Это можно исправить?

Орёл долго смотрел на неё ясным, беспощадным взглядом.

— Можно вернуть детям связь с сильной кровью матери.

Молли лежала неподвижно. Эти слова били точнее любого упрёка, потому что в них не было злости.

— Да, пожалуйста!

— Тогда я тебя очищу.

Синее сияние поднялось из огня светильника, вытянулось тонкой дугой и коснулось ее. Молли резко вдохнула. Казалось, из неё вытаскивали годы усталости, суеты, обид, вечной нехватки денег, вечной нехватки рук, вечного “потом”, “когда-нибудь”, “и так сойдёт”. Из её магии поднималась тёмная пыль: осадок вечно недостаточно налаженного быта, поспешных решений, привычки закрывать дыру ладонью и бежать к следующей. Пыль поднималась тонкими спиралями и сгорала в синих лучах.

Молли открыла глаза и заметила, что её мысли стали непривычно ясными.

— Спасибо тебе, Хранитель. Я приведу к тебе детей. Они не вернутся обратно в кривизну.

Когда Молли поднялась с алтаря, лицо у неё было белое, глаза сухие и очень ясные. Игнатиус подал ей руку.

— Ну что?

Молли встала твёрдо.

— Папа, можно мне и детям пожить у вас?

— Да, — сказал Игнатиус.

Когда Молли вернулась в гостиную, Артур всё ещё стоял у камина. Он обернулся сразу, и по его лицу она поняла: он уже боялся того, что она скажет.

Молли подошла к нему и спокойно сказала:

— Я не позволю, чтобы дети и дальше жили с этой кривизной, Артур. Ты не виноват, но и они не виноваты.

Он побледнел.

— Молли…

— Я и дети останемся в доме Прюэттов. Рону и близнецам нужно очищение. Остальных тоже проверят.

Артур молчал. Молли посмотрела на него прямо.

— Артур, если ты нас любишь, подумай, как избавиться от статуса Предателя крови.

Когда дневник погиб на гоблинском алтаре, Добби почувствовал это сразу. Тоненькая нить, через которую дневник время от времени пытался добраться до Добби, пропала. Внутри стало легче: то, что даже в Хогвартсе неделями тянуло из него силу, липло к магии, шептало и приказывало, вдруг оборвалось. Добби ещё немного просидел на кухонном полу замка, прижимая к себе уши, потом понял, что тишина настоящая.

Тёмная вещь умерла. И Добби попрощался с Хогвартсом и вернулся в Мэнор.

Люциус нашёл его у входа в малую кладовую. Добби уже не походил на существо, которое кто-то незримо душит изнутри: он снова был быстрым, собранным и готовым служить.

— Добби? — сказал Люциус. — Где ты был?

Эльф низко поклонился.

— Хозяин Люциус, Добби ушёл в Хогвартс, потому что здесь тёмная вещь не давала Добби дышать. Теперь она умерла, и Добби вернулся.

Люциус не сразу ответил.

— Какая вещь?

Добби сжал тонкие пальцы.

— Чёрная книжка, хозяин. Та, что лежала в подвале, в запертой шкатулке. Она цеплялась за Добби. Она пила магию Добби. Теперь её нет.

Люциус медленно закрыл дверь кладовой.

— Ты уверен?

Добби вздрогнул от тона, но не отступил.

— Да, хозяин. Добби был с ней связан. Если Добби говорит, что её больше нет, значит, её нет.

Это было именно то, что Люциусу требовалось услышать. Рассуждений здесь не было, но они и не требовались. Добби не строил выводов. Тёмный артефакт прицепился к его магии, и когда привязь оборвалась, Добби почувствовал это. Эльфы чувствовали такие вещи очень тонко.

Дневник был мёртв.

Люциус отпустил Добби, велел ему отдыхать, есть, спать и несколько дней не покидать Мэнор без приказа. Потом поднялся к себе в кабинет и долго стоял у окна.

На самом деле дневник стал лишь последней каплей. Люциус слишком хорошо помнил последние месяцы перед исчезновением Тёмного Лорда. Уже тогда тот всё меньше походил на человека, с которым можно иметь дело. Приказы становились резче, подозрения — нелепее. Появились наказания. Сила Лорда оставалась огромной, но рядом с ней всё явственнее проступало безумие. После его встречи с Гарри Поттером это безумие исчезло вместе с самим Лордом, и много лет Люциус позволял себе не думать, что будет, если он вернётся.

Теперь думать пришлось.

Лорд доверил ему дневник на хранение. Потом этот дневник проснулся и стал пить магию: сначала из домовика, потом и из него самого. Люциус хорошо помнил, как дневник впился в него через Метку и слабость, которая началась после прикосновения к дневнику — она тянулась пару недель и прошла за день до возвращения Добби, то есть он сам, как и эльф, почувствовал гибель проклятой тетради.

Но что это был за артефакт? Люциус не стал перебирать догадки без конца, а решил обратиться к тому, кто разбирался в тёмной магии лучше него. В тот же вечер он отправился к своему тестю — Сигнусу Блэку.

Сигнус, отец Нарциссы, давно считался в Британии одним из лучших знатоков некромантии и тёмной магии. Они с Друэллой жили в древнем красивом особняке, окружённом старым садом. Люциуса он принял в кабинете: там было сухо, прохладно и очень тихо. На полках стояли запечатанные сосуды, серебряные ларцы, связки тонких костяных пластинок, старые книги в тёмной коже.

Люциус редко бывал у Блэков. Сигнус не одобрял Тёмного Лорда и, когда тот пытался привлечь его на свою сторону, сослался на возраст и слабость. Это была удобная ложь: силы у него хватало с избытком.

Когда Белла, любимая дочь Сигнуса, поверила Лорду и в конце концов попала из-за этого в Азкабан, Сигнус ничего не сказал, но Люциус не сомневался: этого он Лорду не забыл.

Он рассказал Сигнусу о тетради, когда-то отдал ему Лорд, велев хранить её. Описал дневник: как тот лежал в подвале, как Добби вдруг начал чахнуть, как вещь цеплялась к его собственной магии, как после её гибели и эльф, и он сам сразу почувствовали облегчение.

Сигнус слушал молча, чуть опустив веки, и только один раз провёл пальцем по крышке стоявшего рядом серебряного ларца, будто проверяя какую-то мысль.

Когда Люциус закончил, Сигнус сказал ровно:

— Это, по всем признакам, был крестраж — его еще называют хоркрукс.

Слово легло в тишину кабинета сухо и тяжело. За окном шевельнулась ветка, задела стекло, и снова стало тихо.

— Что это такое? — спросил Люциус.

Сигнус посмотрел на него так, будто проверял, выдержит ли собеседник точный ответ.

— Темный якорь. Это осколок души, созданный через убийство и закреплённый в предмете. В такой предмет вкладывают огромную силу, чтобы поддерживать в осколке подобие жизни и магии. Пока якорь цел, волшебник не умирает окончательно: он остаётся привязан к миру и может вернуться. Но если твой эльф сказал, что тёмная вещь умерла, значит, связь оборвалась по-настоящему: домовики чувствуют такое лучше людей. Особенно когда вещь уже начала пить из них силу.

Люциус не шевельнулся.

— В дневнике был якорь Лорда?

— Да.

Сигнус откинулся на спинку кресла. Свет из высокого окна лёг на его сухие руки, на серебряное кольцо с чёрным камнем, на узкие костяные пластинки у чернильницы.

— Тебе велели держать у себя кусок чужой души. Пока он спит, опасность кажется далёкой. Но когда он просыпается, он начинает поглощать силу. Сначала у того, кто ближе. У домовика, если тот коснулся его магией. У волшебника, если вещь держат в доме.

— И что было бы дальше?

— Дальше он начал бы становиться всё сильнее. Такие вещи тянут магию, память, волю. А когда наберут достаточно, могут попытаться вернуть хозяина. Если бы дневник вошёл в полную силу у тебя в доме, он мог бы попробовать поднять Лорда в твоем теле.

На миг в кабинете стало ещё тише. Где-то в глубине дома глухо стукнули часы.

— В моём теле, — повторил Люциус.

— Да, — сказал Сигнус.

Люциус помолчал.

— Лорд никогда не говорил мне, что это такое.

— Конечно, не говорил, — ответил Сигнус. — Кто станет рассказывать слуге, что отдал ему на хранение собственное бессмертие и его гибель в одном флаконе.

Он поднял глаза, и в первый раз за весь разговор в его голосе мелькнуло что-то живое и острое.

— Теперь думай о другом. Если он сделал один хоркрукс, то мог сделать и ещё.

Люциус почувствовал, как холод кабинета вдруг стал очень ясным.

— Вы уверены?

— Нет, — сказал Сигнус. — Я просто слишком давно занимаюсь темными искусствами и слишком хорошо знаю, как думают люди, которые боятся смерти.

Люциус думал — уже без прежнего удобного тумана. Лорд сделал крестраж. Доверил его ему. Дневник погиб. Если Лорд вернётся и спросит о нём, Люциус будет мёртв. Если Лорд вернётся вообще, и почему-нибудь не убьет Люциуса, все равно Драко и они с Нарциссой окажутся рядом с существом, которое ещё до падения теряло остатки разума и меры.

— Сколько таких вещей могло быть сделано?

Сигнус не ответил сразу.

— Если говорить о маге с огромной силой и полным отсутствием меры, я бы сказал, от трех до семи. И каждый новый раз должен был калечить душу сильнее, особенно после того, как его рассудок уже серьезно повредился после создания первого хоркрукса.

Люциус коротко кивнул.

— Если тебе попадется еще один хоркрукс, запомни: их не берут обычные проклятия. Их может сожрать адское пламя. Их разъедает яд василиска. Их могут принять сильные алтари — гоблинские наверняка, и некоторые старые родовые тоже, если Хранитель согласится пожрать мёртвую плоть и темную магию, которая питает осколок. Тот, кто уничтожил дневник, использовал один из этих способов, — Сигнус помолчал. — А если нужна будет помощь с этим — приходи. Я помогу.

* * *

Люциус получил ответ. Не утешительный, зато ясный.

Дневник был частью механизма, который удерживал Тёмного Лорда от окончательной смерти. И если одна такая вещь была у Люциуса, другая могла лежать у того, кому Лорд тоже доверял особенно важное.

У Беллатрикс.

Она когда-то хвасталась Нарциссе, что Лорд доверил ей нечто исключительное. Тогда это звучало как её обычное торжество: фанатизм, гордость, восторг от близости к власти.

Если Беллатрикс действительно хранила хоркрукс, у Люциуса появлялось то, с чем можно идти к наиболее очевидному союзнику — единственному, который при необходимости мог защитить семью Малфоев от Лорда — к Дамблдору.

* * *

Люциус, однако, не собирался идти к Дамблдору неподготовленным.

Сведения были его преимуществом лишь до тех пор, пока оставались при нём до заключения договора. Стоило Дамблдору понять, что именно Люциус знает, — и положение менялось. Директор всегда вел себя мягко и вежливо, но Люциус не был идиотом: Дамблдор не прожил бы столько лет на вершине магической политики если бы стеснялся действовать решительно. Если он сочтёт, что цена слишком высока, он может оглушить Люциуса, вскрыть ему память легилименцией и получить всё бесплатно. Значит, прежде чем входить в кабинет директора Хогвартса, надо было закрыть свои мысли и память так, чтобы даже Дамблдор не смог взять их силой.

Через два дня Люциус был в Барселоне. Там, в старом доме за глухой стеной из светлого камня, жил дон Херардо Аларкон. Ему было триста лет, и большую часть этих трёхсот лет он занимался только одним искусством: окклюменцией.

Его помощь стоила дорого, но Люциус заплатил без торга. Деньги имели значение только до тех пор, пока их владелец оставался жив.

Три дня Люциус провёл под его чарами. Его учили не сопротивляться удару напрямую, а уводить его в шумные коридоры. Не прятать мысль под замок, а делать так, чтобы замок был хлипким, но вёл не туда. Дневник, Беллатрикс, Лорд, Дамблдор, подвал, разговоры Нарциссы — всё это было разнесено по разным внутренним ячейкам памяти, между которыми старик поставил ложные переходы, зеркальные петли и пустые комнаты без выхода.

На четвёртый день дон Аларкон наложил внешние защитные слои.

— Это не сделает вас непроницаемым, — сказал он. — Непроницаемость бывает только у умалишенных и покойников. Но если кто-то попытается проникнуть в вашу память грубо, он увидит лишь шум, ложные связи и путаницу. А если очень умный маг попробует работать тонко, ему придётся идти очень медленно. А у вас будет время понять это и прекратить контакт.

Люциус чуть склонил голову. Этого было достаточно. Дамблдор был великим магом. Возможно, величайшим живым магом Британии. Но он был универсалом: дуэли, трансфигурация, ритуалы, политика, древние защиты, школьная власть, человеческие слабости. Он знал многое и умел почти всё. А дон Аларкон триста лет занимался лишь одним искусством. И в этом искусстве Люциус предпочитал ставить деньги на него.

Когда он вернулся в Англию, у Люциуса был товар. Была цена. Была защита памяти. Можно было идти к Дамблдору.

Артур вернулся в Нору уже в темноте.

Казалось, дом за несколько часов успел стать чужим. На кухне стояли чашки, не помытые после завтрака, на лавке валялся забытый близнецами шарф, у двери криво лежал сапожок Джинни — один, без пары. Всё было на месте, всё говорило о семье, и от этого пустота чувствовалась только сильнее.

Он снял мантию, прошёл в кладовку, долго смотрел на шкафчик на стене, и наконец достал оттуда две бутылки огневиски, припасённые когда-то на Рождество. Потом он сел за кухонный стол, вырвал из старого блокнота листок и написал в Министерство короткую записку о том, что берёт отпуск на несколько дней по семейным обстоятельствам. Подпись вышла ровной, и он горько усмехнулся: хотя бы что-то вышло как следует.

Артур отправил записку с совой, вернулся к столу, откупорил первую бутылку и налил себе полный стакан.

Он пил быстро, не чувствуя вкуса. Огненная жидкость жгла грудь, туманила голову, и на несколько минут ему становилось легче. Потом всё возвращалось снова: лицо Молли, её слова о том, что любви мало, если за ней не стоит дело.

Она сказала правду. Именно это ранило сильнее всего.

К утру он уже с трудом держался на стуле. Обе пустые бутылки валялись на полу, а Артур сидел, уронив голову на руки. Потом он всё-таки поднялся наверх, цепляясь рукой за перила, лёг в кровать не раздеваясь и уснул с мыслью, которая пережила и огневиски, и стыд, и жалость к себе: если он хочет вернуть семью, одного раскаяния не хватит.

* * *

Тем временем дом Прюэттов ожил впервые за много лет.

Стоило Молли переступить порог с детьми, как по жилкам в дереве сверкнул тёплый золотистый свет. Потом свет побежал увереннее: по дверным притолокам, по резьбе на перилах, по тонким нитям в камне. В большой гостиной сверкнули старые семейные знаки. Над камином дрогнула узкая пластина с орлиным крылом, и в тишине дома раздался низкий, чистый звук, похожий на дальний клекот большой птицы в ясном небе.

Игнатиус велел вести всех к алтарю.

Первым подошел Билл, за ним — Чарли. Оба клали ладони на камень спокойно, без страха. Свет прошёл под их руками, задержался на мгновение и стал ровным. Никакой тени, никакой мутной примеси, никакого следа кривизны. Орёл принял их сразу и без вопросов.

Потом подошел Перси. Он стоял прямо, как всегда, слишком прямо для мальчика его лет, и только по лицу было видно, как сильно он устал от вечного напряжения. Камень под его ладонями вспыхнул ярче, тонкая серая нитка, почти неразличимая для глаза, поднялась из его груди и рассыпалась в воздухе, будто её сдуло ветром. Перси выдохнул и вдруг сам удивился радости, которую принес этот выдох. Напряжение, к которому он уже привык и которое считал частью себя, ушло. Плечи расслабились и расправились.

Близнецы подошли вдвоём. На них алтарь отреагировал почти сердито: свет под камнем побежал рывками, золотое мерцание смешалось с колкими красноватыми искрами, и от обоих сразу повеяло той небрежной, весёлой магией, которая столько раз спасала их от скуки и часто толкала на глупость. Очистка от серых нитей шла дольше, чем у Перси.

Когда всё закончилось, Фред и Джордж стояли притихшие и непривычно серьёзные. Они переглянулись, потом оба повернулись к Рону.

— Прости, — сказал Фред.

— Мы правда не думали, что всё так выйдет, — добавил Джордж.

Рон, ещё бледный после обряда очищения от их заклятия, посмотрел на них исподлобья, будто собирался огрызнуться по привычке, но только дёрнул плечом.

— Ладно, — сказал он. — Только больше без ваших шуточек на мне.

— Да, — быстро сказал Фред.

— Конечно, — кивнул Джордж.

Игнатиус ничего не сказал, но уголок его рта едва заметно дрогнул. Эти мальчишки так сильно напомнили ему Гидеона и Фабиана...

Джинни Хранитель принял мягко и сразу. Над её головой золотой свет лёг почти венцом и тут же ушёл в камень, словно дом торопился закрыть дыру, пока она не успела разойтись глубже. Когда же Молли встала у алтаря последней, свет поднялся выше прежнего и на миг в воздухе за её спиной проступил силуэт большой птицы: острый клюв, сильная шея, распахнутые крылья. Орёл принял дочь Рода обратно под свой свод.

После обряда дом словно выпрямился. Воздух стал легче. В коридорах ушла давняя тяжесть, будто кто-то много лет держал окна закрытыми и вот наконец распахнул ставни.

Близнецы говорили тише обычного, а Перси всё время словно прислушивался к себе, не веря, что внутри действительно стало так спокойно.

А Рону и Джинни требовалось больше времени.

* * *

На следующий день Молли пыталась вызвать Артура. Она посылала патронуса раз, потом второй, потом третий. Серебряный голубь уходил в темноту, но не возвращался с ответом. На четвёртый раз Игнатиус сказал ей, что надо не суетиться, а сесть и выпить чаю, потому что бесполезно бить кулаком в закрытую дверь, если человек по ту сторону не хочет её открыть.

Тогда Билл поставил свою чашку на стол и сказал спокойно:

— Мам, оставайся здесь. Я схожу сам.

Молли взглянула на него: перед ней сидел взрослый волшебник, сильный, собранный, уверенный в себе. Она медленно кивнула.

— Если ему плохо...

— Не волнуйся, — сказал Билл, — я разберусь на месте.

* * *

Билл нашёл отца на кухне. В Норе стоял тяжёлый запах огневиски, на полу лежали пустые бутылки, а Артур сидел, уронив голову на сложенные руки. Услышав шаги, он дёрнулся, попытался выпрямиться и только тогда понял, кто перед ним.

— Билл...

— Сиди, — спокойно сказал Билл.

Он подошёл, поставил на стол свою дорожную сумку, достал узкий флакон с густым зеленым отрезвляющим зельем и налил немного в стакан. Потом взял отца за плечо и вложил стакан ему в руку.

— Пей.

Артур хотел что-то сказать, поморщился, всё-таки выпил. Его передёрнуло, лицо пошло серыми пятнами, но взгляд прояснился.

— Это всё из-за меня, — хрипло сказал Артур. — Из-за моего бездействия. Ты... ты тоже из-за меня стал Предателем крови.

Билл смотрел на него спокойно.

— Нет, — сказал он. — Не стал.

Артур моргнул, будто не понял.

— Что?

— Я не Предатель крови. И Чарли тоже.

Он сел напротив, положил руки на стол и заговорил тем ровным, деловым тоном, которым обычно объяснял клиентам в Гринготтсе сложные детали банковских процессов.

— У гоблинов свои правила безопасности. Те, кто работает с проклятыми предметами, регулярно проходит очистку на алтарях. Это обычный порядок. Проклятия и любая чужая дрянь в магии мешают точности. Ошибки стоят денег. Гоблины это знают. Поэтому у них всё построено просто: если человек лезет в древние хранилища, снимает чары с предметов, разбирается с проклятиями, его регулярно чистят. По расписанию.

Артур смотрел на него не отрываясь.

— И ты... знал?

— Я узнал в пятнадцать лет, — ответил Билл. — И стал разбираться. Узнал, что это могут снять гоблинские алтари, поговорил с гоблинами, и они подтвердили: если на роде налипла какая-нибудь дрянь, алтари её снимают. Поэтому я туда и пошёл. И после нескольких месяцев в Гринготтсе ушла тяжесть, к которой я с детства привык и считал нормальной.

Артур медленно опустил глаза на свои руки.

— А Чарли?

— С ним я поговорил, когда ему было пятнадцать, — сказал Билл. — Он тоже стал искать способ избавиться от этой дряни и выяснил, что долгое пребывание рядом с драконьим огнём чистит хорошо и надёжно. Потому и ушёл к драконам так уверенно.

Артур молчал.

— С Перси я тоже говорил. Он собирался обратиться к деду и решил сначала заслужить право на такой разговор. Старался во всём: держался безупречно, учился, добивался должностей. Он хотел, чтобы Игнатиус Прюэтт увидел в нём не мальчика из Норы, а человека, с которым можно говорить всерьёз.

На кухне стало тихо. За окном шуршал ветер в голых ветках. В доме скрипнули половицы.

Артур сказал с трудом:

— Значит, мои сыновья сами нашли способ исправить то, что я даже не заметил.

— Да, — спокойно ответил Билл. — Мы нашли. Потому что оставлять все как есть было рискованно. А вы с мамой на все вопросы об этом отвечали с каким-то странным легкомыслием.

Артур закрыл глаза.

— Молли... у Прюэттов?

— Да. Все там. Их хорошо приняли.

Билл поднялся, убрал со стола пустые бутылки и отставил их к мойке.

— Сейчас выпей воды и ляг спать. Думать будешь завтра.

* * *

Утром Билл приготовил завтрак и дал отцу укрепляющее. Артур посмотрел на него растерянно.

— Билл, я тут думал про этот алтарь Уизли... Я даже не знаю, где он. Может, ты попробуешь?..

— Нет.

Билл говорил спокойно:

— Я теперь Прюэтт. Дед сделал меня наследником. Хранитель принял.

Артур замер.

— Хранитель? Билл, это же сказки.

— Да, Хранитель, — сказал Билл. — Орёл. Я с ним разговаривал.

В кухне стало тихо. Даже старые половицы, казалось, перестали скрипеть.

— Я думал, это все ерунда, фантазии чистокровных идиотов.

— Знаю, — коротко сказал Билл. — Ты так и говорил много лет.

Он налил отцу кофе.

— Если захочешь найти алтарь Уизли, тебе понадобятся архивы. Где-то остался адрес старого дома Уизли. Если алтарь спит, его надо разбудить. Если Хранитель сердится, тебе надо узнать, почему.

Артур смотрел на чашку.

— А если он меня не примет?

— Тогда спросишь у него, что тебе надо сделать, чтобы принял.

Люциус решил обратиться к директору через Снейпа. Это был самый надёжный путь. Снейп вообще был надежным человеком. Если Снейп считал дело своим, он доводил его до конца. Он был крёстным Драко, знал мальчика с детства и Люциус видел: Снейп заботился о нем со всей ответственностью.

Люциус не стал бы отрицать и другого: они были приятелями. Ему нравилось разговаривать со Снейпом. С ним не требовалось играть в светскую любезность, терпеть чужую глупость и пустую болтовню и объяснять очевидное по три раза. С ним можно было говорить по существу.

И главное — Северус находился достаточно близко к директору, чтобы передать предложение о встрече, оценить реакцию и, если понадобится, открыть дорогу к разговору.

* * *

Люциус пригласил его на ужин в Малфой-Мэнор и после ужина сказал:

— Я многое понял за последние годы, Северус. В частности, понял, что некоторые поступки, которые прежде казались мне… неожиданными, на самом деле были совершенно разумны.

Снейп смотрел на него неподвижно.

— Ты о чём?

Люциус поставил бокал на стол.

— Я понимаю, почему ты выбрал сторону Дамблдора. И теперь у меня есть причина сделать нечто похожее.

— Похожее? — голос Северуса стал ещё тише.

— Да. У меня есть важная информация. Очень важная. Я готов передать её Дамблдору лично.

— В обмен на что?

— На защиту. Для себя. Для Нарциссы. Для Драко.

Снейп долго не отвечал. Потом медленно откинулся на спинку кресла.

— И ты хочешь, чтобы я открыл тебе дверь.

— Да. Я хочу, чтобы ты передал ему мои слова. Если он сочтёт разговор стоящим — я приду. Если нет, ты мне это скажешь, и я буду искать другой путь.

* * *

Дамблдор согласился встретиться.

Разговор вышел коротким, но осторожным. Люциус хотел защиты: для имени, для дома, для Нарциссы и Драко, и письменного подтверждения, что он пришёл добровольно и передал сведения для предотвращения опасности. Кроме того, он хотел знать, какие шаги последуют дальше, и как эти шаги затронут Малфоев.

Дамблдор хотел другого: получить сведения и не связать себе руки клятвой, которая помешала бы ему действовать, если опасность подойдёт слишком близко к Хогвартсу.

Текст договора правили несколько раз. По требованию директора Люциус убрал все формулировки, слишком явно работавшие в его пользу. По требованию Люциуса Дамблдор вычеркнул те места, где клятва могла обернуться ловушкой для Малфоя. Наконец документ был готов. Дамблдор положил ладонь на пергамент, произнёс слова клятвы, и строки на миг вспыхнули золотом, а затем ушли в волокна бумаги. Договор был заключён. Люциус посмотрел на текст, потом на Дамблдора.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда начнём.

И Люциус рассказал о дневнике.

О саде Уизли он, разумеется, не сказал ни слова. Это сразу поставило бы его в крайне невыгодное положение: человека, который подбросил тёмную вещь в дом, полный детей. Чтобы обойти этот скользкий момент, за час до встречи он зашёл к Северусу и принёс короткую магическую клятву: не раскрывать, куда именно был помещён дневник после того, как Малфой решил от него избавиться. Клятва была настоящей, точной и на редкость удобной.

Поэтому теперь Люциус сказал только:

— Я связан словом и не могу назвать место. Могу сказать одно: я оставил дневник там, где был уверен, что его найдут, распознают и уничтожат.

Дамблдор посмотрел на него внимательно, но спорить не стал.

— Тогда расскажи, что происходило с дневником до этого.

И Люциус рассказал. Как вещь лежала в доме годами и будто спала. Как Добби начал слабеть, пугаться, терять рассудок. Как дневник тянул магию, лип к живому.

— После этого я поговорил с Сигнусом Блэком, — сказал Люциус. — С моим тестем. Он назвал дневник тёмным якорем. И сказал, что таких вещей может быть несколько.

Дамблдор не удивился.

— Вы уже знаете об этом, — сказал Люциус.

— Я подозревал это.

Люциус положил ладони на стол.

— Я думаю, что один из таких предметов может быть в хранилище Беллатрикс Лестрейндж. Чаша. Старая, ценная, связанная с основателями. Лорд передал ей вещь на хранение тогда же, когда передал мне дневник.

Дамблдор медленно закрыл глаза. Совсем недавно он был на горе Суллвен и проверял Квирелла. Две нити из пяти уже погасли. Диадема — уничтоженная им самим. И дневник — теперь ясно, что именно его описывал Люциус. Оставались три. Кольцо — в месте предков. Медальон — под защитой мёртвых. И Чаша — рядом с золотом — Гринготтс, хранилище Беллатрикс.

— Да, — сказал он тихо. — Все сходится.

Люциус не улыбнулся, но плечи его едва заметно расслабились.

Северус наконец заговорил:

— И теперь следующая цель — хранилище Лестрейнджей.

Дамблдор посмотрел на синий огонь в камине.

— Да. Но не сразу. Гринготтс не берут наскоком, особенно когда внутри может лежать часть Волдеморта.

Люциус кивнул.

— Именно поэтому я хотел скоординировать наши действия.

Дамблдор некоторое время молчал. Он всегда считал, что Люциус был слишком холоден, слишком расчётлив и слишком консервативен. Но это сейчас не имело значения. Насколько Дамблдор знал, Малфой никогда не был ударной рукой Тома. Его место было у денег, связей и тех дверей, которые открывались перед чистым золотом охотнее, чем перед палочкой. Он знал, кто платил, кто прятал, кто хранил, кто делал вид, что ничего не видел.

Теперь этот человек хотел, чтобы Том не вернулся. Причина была простой и потому надёжной: Нарцисса и Драко.

Их интересы совпадали. Люциус понял, что именно держал у себя в доме и чем это могло кончиться. Возвращения Тёмного Лорда он больше не хотел ни в каком виде. И получалось, что у них была одна и та же цель: Тёмный Лорд должен перестать существовать, а все его якоря должны быть уничтожены.

* * *

Чем дольше Люциус имел с Альбусом дело, тем яснее видел: с ним было вполне удобно работать. Он не метался, не жёг всё вокруг от ярости, не путал месть с работой. Он просто шёл к результату.

У директора, разумеется, были свои слабые места. В долгих делах он порой слишком охотно считал людей надёжнее, чем они были на самом деле. А в напряжённых обстоятельствах слишком верил в риск и в себя. Люциус заметил это быстро и запомнил: следовало заранее прикрывать те бреши, которые сам Альбус оставлял без защиты.

И ещё у него была одна странность: он и впрямь верил, что человеку можно дать второй шанс. Люциусу это казалось опасной роскошью: мир обычно не вознаграждает за такую щедрость. И всё же именно она когда-то привела к Альбусу Северуса, а теперь и самого Люциуса.

Потом Люциус узнал и то, как именно Северус пришёл к директору.

Когда Тёмный Лорд шёл к Поттерам, он пообещал Северусу оставить Лили в живых. Сказано это было без обряда и без свидетелей — но слово Лорда было принято магией, как обязательство сюзерена перед вассалом. И когда в ту ночь Лорд нарушил его, убив Лили, он получил откат. Откат не уничтожил его, но надломил строй его магии и ослабил в самую опасную минуту.

Одновременно сработало и другое. Лили, по-видимому, защитила сына не одной лишь материнской любовью, как потом любили повторять те, кто плохо знал ритуалистику. Она успела защитить сына старым семейным ритуалом, о котором, скорее всего, ей рассказала свекровь: мать связывает свою силу с жизнью ребёнка, и если её убивают, над ребёнком смыкается щит, который не пропускает направленный в ребёнка удар и обращает его против того, кто его нанёс. Поэтому, когда Лорд следом поднял палочку на ребёнка, его заклятие ударило в эту защиту и вернулось к нему. Для волшебника в полной силе такой удар был бы страшен. Для того, чья магия уже пошатнулась из-за нарушенного слова, он стал последним.

Северус, узнав, что Лили мертва, а Лорд пал так, как пасть не должен был, сразу понял: обещание было настоящим, Лорд его нарушил, и магия взыскала своё. Оставаться на прежней стороне больше не имело смысла, и он пошёл к Альбусу. Их цель совпадала: Тёмный Лорд должен умереть окончательно, а вместе с ним и Метка на руке Северуса. Растить Поттерова сына Северус не собирался, но согласился защищать мальчика, когда тот окажется в Хогвартсе.

Вскоре после того, как Петтигрю был пойман в Хогвартсе, Дамблдор передал его Амелии Боунс.

Амелия работала быстро и профессионально. Петтигрю сначала дрожал, юлил, задыхался, просил воды и путался в мелочах. Но Амелия задавала вопрос, получала ответ, сверяла одно с другим, уточняла детали — и Петтигрю стал отвечать.

К вечеру весь клубок был распутан.

Сириус Блэк не предавал Поттеров. Сириус Блэк не убивал Питера Петтигрю. Сириус Блэк сидел в Азкабане за чужое преступление, а сам Петтигрю долгие годы прятался под чужой крышей и чужим именем.

* * *

Когда об этом прослышала Долорес Амбридж, первым делом она посчитала, во сколько это обойдется Министерству. Она медленно провела пальцем по строке, где говорилось о подтверждённой невиновности Блэка, потом по строке, где упоминались годы заключения, потом тихо спросила у секретаря, сколько примерно министерство выплачивало за один год заключения по ошибочному приговору. Секретарь не знал — eго отправили узнать. Через час Долорес уже знала достаточно. Сумма получалась немаленькая.

Фадж терпеть не мог тратить министерские деньги на то, что не приносило пользу ему лично. Если Долорес поможет ему избежать траты, он это оценит.

Она понимала, что просто закрыть дело теперь не выйдет. Но, подумала она, человек вроде Питера Петтигрю был удобен тем, что с ним всегда могло что-нибудь случиться. Например, отчаянная попытка вырваться из-под стражи. Например, неудачная встреча с дементорами в коридоре. После этого оставались догадки, сожаления, служебная суета — но ничего, на чём можно было бы выстроить дело.

Приказ она отдала не письменно. Для таких вещей всегда находился кто-нибудь промежуточный: человек с привычкой не задавать вопросов и карьерой, зависящей от того, насколько хорошо он понимает намёки.

Но всё пошло не так гладко, как она рассчитывала. Среди авроров, которым велели готовить перевод Петтигрю якобы в более надёжное место, были люди Руфуса Скримджера. Им сразу не понравилось расплывчатое дополнение насчёт дементоров, которых следовало подтянуть «на случай повышенной угрозы побега». В таких случаях дементоров применяли чрезвычайно редко. Поэтому они решили сначала доложить об этом Скримджеру.

Руфус выслушал доклад молча и сразу понял главную опасность. Если это действительно официальный приказ, исполнять его рискованно. Если же кто-то действует от себя, хуже вдвойне. В случае беды козлом отпущения всё равно выставят Аврорат: скажут, что авроры неправильно поняли распоряжение.

Он посмотрел на подпись на приказе — волшебник, подписавший его, имел лишь косвенное отношение к Аврорату. Все это выглядело странно.

К Фаджу Руфус не пошёл, вместо этого он послал человека к Амелии. Та сразу связалась с Дамблдором через камин и показала ему приказ.

Дамблдор выслушал её, не перебивая. Взял лист, пробежал глазами, потом поднял взгляд на Амелию, и его лицо стало совсем спокойным — как у человека, который уже понял, что именно надо делать.

— Благодарю, Амелия, — сказал он. — Вы пришли вовремя.

Дальше всё пошло быстро.

Первым делом Дамблдор послал патронуса к Скримджеру с просьбой зайти к нему как можно скорее.

Затем он отправил письма в Аврорат и ДМП — в них он как Глава Визенгамота требовал, чтобы Петтигрю до особого распоряжения никуда не переводили, не выводили из-под охраны и не подпускали к нему ни одного дементора ни под каким предлогом.

Далее, он попросил секретаря Визенгамота подготовить три заверенные копии всех показаний Петтигрю: одну для Амелии, одну для Руфуса, одну в запечатанный пакет на случай, если кто-нибудь попробует сделать вид, будто ничего сказано не было. После этого он вызвал Макгонагалл и коротко распорядился, чтобы Флитвик и Снейп письменно подтвердили обстоятельства поимки Петтигрю в Хогвартсе, с точным временем, местом и свидетелями. Затем он послал Патронуса Артуру с просьбой подтвердить, что Петтигрю годами скрывался в Норе, и что Артур беседовал с ним после поимки, проверяя, не вредил ли он детям.

Теперь следов оставалось слишком много, чтобы их можно было легко замести.

Когда Скримджер вышел из камина в кабинет и бросил один взгляд на директора, он сразу понял: Дамблдор уже плетёт вокруг Амбридж такую сеть, из которой нельзя будет вытащить ни одной нитки.

— Спасибо, что зашли, Руфус, — сказал Дамблдор. — Петтигрю останется жив, под охраной и на виду. Его показания хранятся сразу в нескольких местах. Если кто-то попробует тронуть его теперь, это уже будет выглядеть не как случайность, а как преступление.

Амелия чуть кивнула. Скримджер молча согласился. Дамблдор перевёл взгляд на огонь, словно прикидывал ещё один ход вперёд, и продолжил деловым тоном:

— Теперь нужно мягко объяснить все это Корнелиусу. Я этим займусь.

* * *

Меньше чем через час после этого в Хогвартс прибыл Люциус Малфой. Дамблдор ждал его в кабинете; на столе уже лежали копии показаний Петтигрю, записка Амелии Боунс и короткое сообщение Скримджера о странном распоряжении насчёт дементоров. Всё было разложено ровно, в том порядке, в каком следовало читать.

Люциус сел, быстро просмотрел первый лист, второй, третий, и к концу чтения лицо у него стало совсем серьёзным.

— Понимаю, — сказал он тихо.

Дамблдор кивнул.

— Корнелиус об этом ещё не знает. Мисс Амбридж, по-видимому, действует самостоятельно.

Люциус положил ладонь на бумаги.

— Визенгамот будет в ярости.

— Именно.

Дамблдор смотрел на него спокойно и прямо. Между ними уже установилась та ясность, при которой умным людям не нужны лишние слова. Люциус знал: если Тёмный Лорд когда-нибудь попытается вернуться, семье Малфоев надёжнее держаться рядом с сильным союзником. Дамблдор тоже это понимал, и тоже ценил Люциуса как союзника с полезными связями и друга Снейпа. И они неплохо ладили.

— Здесь нужен голос, которому Корнелиус поверит сразу, — сказал Дамблдор. — Голос дружеский и достаточно встревоженный, чтобы Фадж начал действовать.

Люциус поднялся.

— Действительно. Я поеду немедленно. Корнелиуса и в самом деле пора спасать.

Когда он вошёл в кабинет министра, Фадж поднялся ему навстречу, поправил мантию, предложил чай и даже начал что-то говорить о трудной неделе, но Люциус сел, не притронувшись к чашке.

— Корнелиус, — сказал он мягко, — я только что узнал одну вещь от людей, чьей осмотрительности привык доверять. И счёл своим долгом немедленно приехать к вам. Мне показалось, что как друг я должен предупредить своего друга прежде, чем об этом заговорят в Визенгамоте.

Фадж побледнел.

—Что вы имеете в виду?

Люциус не спешил. Он вынул из папки один лист, положил его на стол, затем второй.

— Петтигрю дал показания Амелии Боунс. Показания проверены. Блэк невиновен. Это само по себе неприятно, но это не ваша ошибка — а прежней администрации. Гораздо неприятнее другое: недавно кто-то попытался устроить так, чтобы Петтигрю не дожил до официального пересмотра дела — привлекая к этому дементоров.

Фадж сначала просто смотрел на него, словно не сразу уловил смысл. Потом лицо его стало меняться. Сошла чиновничья бодрость, ушла краска, исчезло даже привычное выражение самодовольной важности.

— Что? — выдохнул он. — Как это могло случиться?

Люциус чуть развёл руками.

— Вот это, мой дорогой Корнелиус, и следует выяснить без малейшего промедления.

Фадж побледнел ещё сильнее.

— Но я ничего об этом не знал.

— Я в этом не сомневаюсь, — сказал Люциус с тем мягким участием, которое у него выходило особенно убедительно. — Именно поэтому я решил дать вам знать как можно скорее.

Фадж тяжело опустился в кресло.

— Мерлин милостивый... Долорес вчера сказала, что готовит что-то по делу Блэка. Я решил, что это обычная бумажная работа. Я не думал... — Он осёкся и посмотрел на Люциуса с настоящим страхом. — Вы хотите сказать, что это Амбридж?

Люциус помолчал ровно столько времени, сколько требовалось.

— Я хочу сказать, что всё указывает на весьма неприятную ошибку.

Фадж схватился за виски.

— Но если Блэка освободят... если всё это подтвердится... Министерству придётся платить ему огромные деньги. У нас нет таких сумм.

— Деньги, — отозвался Люциус, — самая дешёвая часть подобных несчастий. Выплаты можно растянуть на годы. При желании — на десятилетия. Блэк — кузен моей супруги, и леди Малфой полагает, что он куда выше оценит свободу, чем размер выплат.

Фадж дёрнулся, как от озноба. Конечно! Блэк был ещё и родственником Малфоев. Только этого недоставало — поссориться с Люциусом.

— Что мне делать?

Люциус чуть подался вперёд, и голос его остался всё тем же — тихим, дружеским и заботливым.

— Прежде всего немедленно остановить перемещение Петтигрю. Затем письменно подтвердить, что он остаётся в ведении Боунс и под охраной людей Скримджера. А после этого — осторожно удалить мисс Амбридж из Лондона на несколько недель. Инспекция, поездка с поручением, проверка на месте — название значения не имеет.

— Удалить? — переспросил Фадж. — Вы считаете, всё настолько серьёзно?

Люциус посмотрел на него с печальным удивлением.

— Корнелиус, будь дело менее серьёзным, я не приехал бы к вам без приглашения. Когда лорды Визенгамота услышат, что Блэк сидел в Азкабане без вины, а потом найденный свидетель едва не исчез при чрезвычайно удобных обстоятельствах, они придут в ярость. И тогда каждому в Министерстве начнут задавать вопросы по одному, с точными формулировками и под Веритасерумом.

Фадж закрыл глаза на секунду.

— Я не знал, — повторил он слабо. — Клянусь, я не знал.

— Разумеется, не знали. Я именно так и сказал леди Малфой, когда она выразила крайнее возмущение, — ответил Люциус. — Но у вас ещё есть время первым сделать верный ход.

Этого оказалось достаточно. Фадж вскочил, позвал секретаря и таким голосом потребовал немедленно связать его с Боунс и Скримджером, что за дверью сразу началась беготня. Следом ушло распоряжение задержать все бумаги по Петтигрю, затем другое — срочно вызвать Амбридж, затем третье — приготовить для неё поездку подальше от Лондона. Куда-нибудь в Ирландию, Уэльс, или Корнуолл.

Люциус подождал, пока страх и инстинкт самосохранения сделают своё дело, поправил перчатку и только тогда позволил себе чуть улыбнуться.

— Вот и хорошо, Корнелиус. Вовремя принятые меры почти всегда обходятся дешевле.

Когда он вышел из кабинета министра, по коридорам уже спешили люди с папками, перьями и срочными записками.

В Хогвартс он отправил Патронуса: «Министр напуган и начал действовать. Амбридж выводят из дела.»

Амбридж очень удивилась, когда получила распоряжение министра немедленно отправляться в Корнуолл. Вопреки обыкновению, на этот раз он не поговорил с ней перед отъездом и не объяснил, что именно ей надлежит делать. В служебной бумаге значилось только: «общая инспекция».

Что произошло, она не понимала. Но приказ был срочный, и уже в тот же день ей пришлось ехать.

Корнуолл считали одной из самых старых земель Британии и одним из тех корней, из которых потом поднялась вся британская магия. Отсюда в разные века вышло немало родов, чьи имена разошлись потом по всей стране, а иной раз и дальше: именно в Корнуолле родился Мерлин, и говорили, что в туманные дни он до сих пор ходит по корнуольским высотам и смотрит, как держится старая земля.

Здесь, среди прибрежных скал и ветреных пустошей, умели выводить василисков, договариваться с ними и делать их своими фамильярами — поэтому здесь хватало змееустов, и никого не удивляло, что именно отсюда в глубокой древности поднялись Слизерины.

Столь же славился Корнуолл и своими предсказателями. Здесь читали знаки по чёрной воде в чаше, по узору соли, по тени на камне. Были дома, где берегли искусство толкования снов; были и такие, где умели уловить поворот судьбы прежде, чем он являлся в мир. Трелони тоже вели свой род оттуда: в старых корнуольских домах о них говорили как о людях, которые слышат приближение судьбы раньше других и умеют назвать её по имени. У Краучей одна из родовых нитей тоже тянулась к Корнуоллу. Поздняя слава их рода была уже иной — сухой, строгой, с тяжёлой саксонской выправкой, — но в глубине крови у них всё ещё жило древнее искусство читать знаки.

Старый Корнуолл был во многом непохож на остальную Британию. Например, волшебники здесь издавна жили бок о бок с магическими существами: со многими дружили, а с другими без нужды не враждовали.

Синие малютки пикси селились возле домов, на чердаках, в садах, в школьных башенках, на лестницах к морю. Они любили молоко, мёд, медные пуговицы и яркие ленты. Если дом им нравился, людям в нём легче дышалось, огонь горел ровнее, а вещи словно сами ложились под руку. Если нет — чернила шли кляксами, нитки путались, замки упрямились, а нужная дверь вдруг вела не туда.

По домам и пасекам жили брауни — не своенравные шотландские, а корнуольские, тихие, полезные и очень обидчивые. Они любили тёплый очаг, мед и пчелиный воск, были рады миске сливок; по ночам они подметали пол, поправляли крышу и присматривали за ульями. Про них говорили, что хороший брауни держится в доме не хуже старого заклятия, но и рассердить его легче лёгкого: стоит начать хвастать его службой или даже назвать его вслух — и он уйдёт, прихватив с собой весь домашний лад.

Вдоль побережья жили русалки — не хогвартские озёрные, а древнего морского рода, прекрасные и опасные. Они умели обернуть хвост ногами, любили ходить по берегу, петь на закате и снова уходить в воду — и в тех местах говорили, что половина корнуольских рыбаков приходится им роднёй.

Спригганы, старые сторожа камней и границ, были куда суровее: они могли заплести дорогу так, что путник шёл час, другой, третий и всё равно не сходил с места.

А выше их, глубже и дальше, жил народ холмов — их еще называли сиды или фейри — прекрасный и чужой, настолько древний, что даже корнуольские ведьмы поминали его редко и без нужды не называли вслух.

Для приезжих Корнуолл был тяжёлым краем. Всё там жило по старым законам, всё помнило больше, чем открывало, и ко всякому новому человеку сперва приглядывалось. Надолго в Корнуолле оставались лишь те, кто пришёлся по нраву местным ведьмам, пикси, морю, холмам и самой земле.

И правили в Корнуолле тоже по-своему. Там не любили власти, которая идёт от стола, печати и министерской бумаги. Корнуолл держался на ведьмах-хранительницах и на старом согласии между ними: одна ведала южной водой, другая — холмами, третья смотрела за домами, очагами и рождением, четвёртая ведала шахтами и подземным огнём, пятая хранила древнюю дружбу с гоблинами.

Лондону такой порядок казался неудобным. Министерство привыкло, что власть спускается сверху вниз, а в Корнуолле она поднималась от земли вверх, и земля там имела слишком большую силу, чтобы легко уступать бумаге.

* * *

Долорес Амбридж прибыла в Корнуолл к вечеру.

Встретила её Морвенна Трегартен, старшая ведьма прибрежного совета: невысокая, сухая, с лицом, которое ветер и соль обточили до жёсткой простоты. Дом Морвенны, куда привезли Амбридж, стоял на склоне над бухтой, большой, построенный из тёмного камня, с низкими окнами и зеленоватым стеклом в окнах. На подоконниках стояли блюдца с молоком и мёдом, над дверями висели серые шерстяные связки, перевитые рябиной, в углах лежали дорожки соли, а под балками мелькали пикси — тонкие, как синие отсветы на стекле, с острыми личиками, прозрачными крыльями и слишком разумными глазами.

Морвенна с порога предупредила гостью: нитки не трогать, маленький народец не обижать, вещи на ночь складывать ровно. Амбридж выслушала всё это с сухой вежливостью человека, которому сообщили о досадной деревенской причуде, и смахнула с двери нитки, которые мешали ей как следует захлопнуть дверь.

Ночью пикси перевязали ленту на её розовой папке хитрым узлом, одно перо унесли в вазу с вереском, другое утопили в чашке с молоком, а на зеркале вывели какое-то слово, которое утром разозлило Амбридж, укладывавшую волосы в свою обычную прическу — и тут же растаяло прежде, чем его можно было дочитать.

И когда после этого один из пикси уселся на край чернильницы и стал без всякого стыда болтать ногами, Амбридж решила положить конец этому безобразию: шлёпнула ладонью по столу и холодно велела ему убираться вон. В ту же минуту чернила в чернильнице свернулись густым смоляным комом, ключ от её дорожного сундука исчез, а пламя в камине разом позеленело и наполнило комнату едким дымом с запахом мокрой шерсти.

Пришлось звать Морвенну. Та вошла, оглядела стол, зелёный огонь, трёх пикси под балкой и сухо спросила:

— Вы уже успели их обидеть?

Потом поставила на край стола блюдце со сливками, положила рядом блестящую серебряную пуговицу и сказала на местном говоре несколько коротких слов. Один пикси тут же слетел вниз и утащил пуговицу, а другой улыбнулся Морвенне, хлопнул ладошкой по сундуку Амбридж, и ключ от сундука звякнул на подоконнике.

* * *

Местные ведьмы невзлюбили Амбридж с первых же дней и ничего не спешили ей объяснять, ограничиваясь короткими советами: «сегодня после заката к морю не ходите», «сегодня не надевайте зелёное». Она быстро заметила эту манеру и решила, что от неё, от представительницы Министерства магии, нарочно скрывают что-то важное.

Поэтому, когда Морвенна велела не ходить по северной тропе, сказав, что там нынче разыгрались спригганы, Амбридж только утвердилась в своей мысли. Старшие ведьмы нарочно пугают чужих рассказами о спригганах, подумала она. Значит, искать следует именно там, куда её так старательно не пускают.

В Хогвартсе учили, что сприггана можно умилостивить яблоком, и тогда он пропустит путника без злобы — и Амбридж взяла целую сумку яблок и пошла по северной тропе.

Первый спригган, которого она встретила на тропе, оказался именно таким, как писали в старых книгах: серый, длиннопалый, с острой мордочкой и быстрыми глазами, почти как у домового эльфа, только куда неприятнее. Он взял у неё яблоко, понюхал, хихикнул себе под нос и отступил в сторону. Тропа вывела её к морю — к пустому серому берегу, где ветер шевелил траву меж камней, а волны равнодушно били в скалы. Здесь и вправду не было ничего, кроме воды, соли и старого гранита. Амбридж постояла, огляделась и повернула назад.

Вот только назад дорога уже шла иначе. На середине тропы её снова встретили спригганы, и теперь их было много: они вылезали из-за камней, из папоротника, будто сама земля порождала их одного за другим. На всех яблок у неё уже не хватало. Спригганы захихикали, зацокали, заметались по сторонам, и тропа тотчас начала путаться у неё под ногами: один и тот же валун вставал впереди трижды, кусты возвращались на прежнее место, море вдруг оказывалось не слева, а справа.

Амбридж поняла, что её водят кругами, и попыталась прекратить это привычным для себя способом. Она ударила одного из спригганов Круциатусом. Остальные взвились сразу, как стая злых серых птиц: в тот же миг её опутали, скрутили, повалили на землю, и неизвестно, чем бы всё кончилось, если бы по тропе не шла местная ведьма с корзиной вереска. Одним словом, несколькими быстрыми движениями палочки и таким взглядом, от которого даже спригганы прыснули в стороны, она освободила Амбридж и сказала с явным удивлением:

— А Морвенна вам не сказала, что в эту пору сюда лучше не ходить? Их тут в это время столько бывает, что на всех яблок не натаскаешь. А без этого они пропускают только тех, с кем у них есть договор.

Мэйв, так звали ведьму, довела её до дома Морвенны. Та встретила их без особой радости.

— В доме вы рассердили пикси, — сказала Морвенна. — У камней — спригганов. Очень резво начинаете. Так вы скоро доберётесь и до тех, кого даже мы стараемся лишний раз не тревожить.

В тот же вечер старшие ведьмы решили посмотреть, что именно пришло с этой женщиной в их край. Если человек дважды за неделю суётся туда, куда ему сказано не соваться, полезно знать, что ведёт его вперёд — кровь, вода, долг или могила.

Гадали по-корнуольски, старым способом. На дубовый стол поставили три чёрные чаши. В первую налили воду, простоявшую ночь у северного окна и напитанную лунным светом; во вторую насыпали крупную морскую соль, влажную от ночного воздуха; в третью положили полоску чёрной шерсти. Рядом с чашами легли рябиновая ветка с тремя ягодами, туго скрученная серая нитка и тонкая серебряная булавка в виде рыбы.

Их было трое: Морвенна, Нерис и Мэйв. Морвенна смотрела в воду, Мэйв — на соль, Нерис — на шерсть. Очень скоро все трое увидели одно и то же: не кровь вела эту женщину, не вода и не могила. Её вела прежде всего сила службы, бумаги, приказа, а также чиновничья жадность — стремление наложить руку Министерства на всё, что ему не принадлежало.

Теперь оставалось узнать, куда заведёт её эта сила.

В воде обозначилось что-то тесное и закрытое. Соль легла не дорогой и не погребальной чертой, а замкнутым кругом, словно вокруг живого существа. На чёрной шерсти проступило что-то, похожее на башню, — белое, красивое, замкнутое со всех сторон.

Нерис первой сказала:

— Три года.

Морвенна ответила:

— Да. Запертое место. Но не тюрьма.

Мэйв долго молчала, потом ещё раз присмотрелась к соли:

— И не человеческий дом.

Они ещё долго сидели у стола, перебирая, что это может быть. Не Азкабан: там вода всегда черна, а холод входит прямо в кости. Не монастырский затвор и не больничная палата. Не брак, хотя Мэйв фыркнула, что для иных женщин и это та же клетка. Здесь было другое: тесный круг, чужая воля, долгий срок. Ошибиться в таком знаке было трудно. Кто-то уже положил на Амбридж глаз.

С той ночи ведьмы совсем перестали тратить на неё силы. Если она спрашивала — отвечали. Если лезла куда-то без спроса — смотрели, как далеко зайдёт.

Мэйв, младшая из них, спросила, не слишком ли это жёстко.

— Нет, дитя, — ответила Морвенна, ломая у очага шафранный хлеб, от которого шёл тёплый пряный запах масла и мёда. — Её уже взяли на примету. Пусть идёт своей дорогой. Когда придёт срок, её заберут так или иначе.

Нерис только кивнула. За окном на подоконнике сидел пикси, макал палец в блюдечко с молоком и слушал их разговор так внимательно, словно уже знал, чем всё это кончится.

* * *

Очень скоро Амбридж поняла: Корнуолл живёт по своим правилам, только правила эти неочевидны и укоренены так прочно и глубоко, что чужому взгляду непонятны и кажутся беспорядком. Настоящая власть здесь была связана не с бумагой и печатью, а с местом и с древними правами, которых Лондон когда-то предпочёл не касаться и так и не сумел толком описать.

Если удастся привести под министерскую руку такой край, как Корнуолл, это будет уже не мелкая служебная удача, а дело, которое Фадж заметит и оценит — решила она. Эта мысль ей понравилась.

С тех пор Амбридж и начала прикидывать, как именно можно было подчинить Корнуолл Министерству. Она перебирала один способ за другим. Можно было, конечно, просто ударить по старшим ведьмам, но это означало бы бороться с людьми, не трогая саму основу их власти. Нет, искать следовало корень: место, где в Корнуолле утверждались законы, подтверждались обязанности старших ведьм и право говорить от имени края. Если бы это место перешло в собственность Министерства, цель была бы достигнута.

Она просидела несколько дней в местном архиве, подняла старые пергаменты, сверила подписи, даты, клятвы и в конце концов нашла записи про холм над тремя бухтами — старое священное место, где из поколения в поколение подтверждали корнуольские законы, права домов, обязанности старших ведьм и то, кому дозволено говорить от имени края.

В министерских бумагах холм не упоминался — видимо, в Лондоне о нем не знали.

Все было ясно. Стоило объявить холм объектом прямого министерского надзора, наложить на него печать и приостановить подтверждение местных прав до решения Лондона — и весь местный порядок оставался без опоры. Тогда Корнуолл можно было положить к ногам министерства целиком и преподнести Фаджу уже не просто усердную службу, а настоящую победу.

Она спросила у местных ведьм, есть ли на этом холме спригганы, пикси, русалки или какие-нибудь иные магические твари. Те ответили, что никаких тварей там нет и быть не может.

И вот ранним утром Амбридж поднялась на холм, взяв с собой министерский лист с готовым распоряжением, личную печать и повязав на голову розовую ленту. Склон был невысок, но с каждым шагом воздух менялся: становился прохладнее, тише, чище, с едва уловимым запахом вереска и камня. В вереске то и дело мелькало что-то серебряное — и сразу пропадало.

На вершине холма стоял старый камень, вросший в землю так глубоко, будто лежал здесь с начала времён. С одной стороны он был гладкий, словно к нему прикасалось слишком много ладоней, с другой — шероховатый и тёмный. Вокруг него чувствовалась такая древняя магия, что Амбридж сразу поняла: он стоит тут не одну тысячу лет.

Похоже, это было именно то, что ей нужно. Она развернула лист, приложила его к камню, подняла палочку, чтобы закрепить печать, и сказала вслух сухим министерским голосом:

— По решению Министерства магии Соединённого Королевства данное место временно берётся под прямой надзор до установления законной цепи полномочий и пересмотра всех местных прав, ранее утвержденных здесь без должного основания.

Тотчас стало слишком тихо — так тихо, что Амбридж услышала, как бумага у неё в руках шуршит от ветра.

Потом воздух дрогнул, и прямо из него вышел некто высокий, стройный, светловолосый, с лицом слишком прекрасным для человека и слишком равнодушным для ангела.

Сид!

Он посмотрел на печать, на бумагу, потом на Амбридж и улыбнулся — едва заметно, как улыбаются те, кому давно уже не приходится повышать голос.

— Какая усердная женщина, — сказал он. — Вы успели надоесть пикси в доме, спригганам у камней и ведьмам на дороге. Теперь дошли и до нас.

Амбридж вскинула подбородок.

— Я действую по праву министерства.

Сид поглядел на неё с тихим любопытством, словно она сказала что-то занятное, но очень глупое.

— Нет, — ответил он мягко. — Право вы только что попытались украсть.

Он шагнул ближе. По склону уже бежали Морвенна и Мэйв; юбки цеплялись за вереск, камни катились у них из-под ног. Сид слегка повернул голову и кивнул им, будто успокаивал детей.

— Не бойтесь. Убивать ее я не стану. А на вас я и вовсе не в обиде.

Потом он снова посмотрел на Амбридж.

— Вы так старались загнать наш вольный край в министерскую клетку, — сказал он почти ласково. — Что ж. Посидите теперь сами в клетке три года. Это вам будет полезно. Шум в голове утихнет, спесь осядет, и зверек начнет понимать, как мала его шкурка. А там посмотрим.

И тут ей показалось, что мир раздался в стороны. Трава поднялась стеной, каждый стебель стал, как небольшое дерево. Камень вырос и стал, как башня. А ее голос сорвался в тонкий, жалкий писк.

На ладони у сида сидел маленький золотистый хомяк — круглый, тёплый, с чёрными бусинами глаз и сердцем, которое билось так часто, словно хотело выскочить из крошечной груди. Хомяк яростно запищал, рванулся вперёд, вцепился крошечными лапками в палец сида и укусил.

Сид тихо рассмеялся.

— Да, — сказал он. — Вот ты и показал свой настоящий нрав, сердитый зверёк.

Из тумана выступила белая клетка, лёгкая и прекрасная, словно сплетённая из инея и тонких веток ивы. Внутри лежал сухой мох, стояла крошечная чашечка с зерном и висело маленькое колесо. Сид посадил туда хомяка, ещё раз рассмеялся и исчез. На вершине холма остались только камень, восковая крошка от рассыпавшейся печати и розовая лента.

— Подумать только, — сказала Морвенна. — Теперь она и сидов допекла. Еще и укусить ухитрилась!

— Он ведь отпустит её? — спросила сердобольная Мэйв.

— Обещал, значит, отпустит, — спокойно ответила Морвенна.

И ведьмы повернулись и зашагали домой.

Когда Люциус Малфой объяснил Фаджу, во что может вылиться история с Петтигрю, министр перепугался, вызвал секретаря и, стараясь говорить тем ровным тоном, которым обычно прикрывал панику, велел срочно отправить мисс Амбридж с внезапной инспекцией куда-нибудь в захолустье.

Секретарь, привыкший к его туманным распоряжениям, всё же рискнул уточнить:

— Куда именно, господин министр?

Фадж раздражённо дёрнул плечом.

— Подумайте сами. Я не могу всё за всех решать.

Секретарь помедлил.

— Корнуолл подойдёт?

— Да, да, подойдёт. Я занят, неужели не понятно?

Так и вышло, что мисс Амбридж получила внезапную командировку в Корнуолл с расплывчатой формулировкой: «общая инспекция».

С тех пор от Амбридж не было вестей. К концу третьей недели Фадж спросил секретаря, не было ли совы из Корнуолла. Совы не было. На четвёртой неделе он написал ей сам: выразил надежду, что инспекционная поездка проходит успешно, и просил кратко сообщить о положении дел и предполагаемых сроках возвращения. Сова улетела утром и вернулась к вечеру. Конверт был не распечатан. Фадж велел отправить вторую сову, уже с короткой запиской и пометкой «срочно». Она вернулась точно так же.

Вот тогда он наконец признал то, чего не хотел признавать: с Долорес Амбридж что-то случилось.

Сам он в Корнуолл не поехал и никого туда не послал. Он слишком хорошо помнил старые семейные истории о древних местах, с которыми не спорят. Вместо этого он вызвал секретаря и отругал его — как тот мог отправить мисс Амбридж именно в Корнуолл. Секретарь от такой несправедливости даже побледнел. Напомнить министру, что Корнуолл тот одобрил сам, он не решился, а потому только бормотал, что исполнял прямое распоряжение.

Прежде чем решить, что делать дальше, Фаджу нужно было знать, жива ли Амбридж, можно ли её вернуть и не выйдет ли боком попытка вмешаться. И он попросил супругу разыскать надёжную ведьму, умеющую читать судьбу, лучше с корнуольскими корнями.

К вечеру того же дня в маленькую боковую гостиную при министерском кабинете вошла Кенса Веннор, женщина в годах, спокойная, с корнуольским акцентом. Отец у неё был из Корнуолла, и сама она когда-то жила у моря; в Лондон перебралась давно, но море всё ещё слышалось в её голосе.

Фадж сказал ей, что речь идёт о его сотруднице, от которой уже несколько недель нет вестей; что совы возвращаются; что он хочет понять, жива ли она, и стоит ли ему вмешиваться.

Кенса попросила вещь, которой касалась Долорес, и что-нибудь, чего касался он сам. Фадж достал служебную записку с подписью Амбридж и свою запонку.

Ведьма взяла записку, коснулась подписи и ненадолго прикрыла глаза. Потом попросила чашу с водой. Фадж сам налил воду в низкую стеклянную чашу. Кенса опустила в воду запонку, оторвала уголок с подписью Амбридж, сожгла его на серебряной ложечке и стряхнула пепел в чашу. Потом достала из кармана три маленьких морских камешка — зелёный, серый и чёрный — и бросила туда же.

Вода дрогнула. Серый камешек ушёл на дно и лёг слева. Зелёный дважды ударился о край и замер рядом с серым. Чёрный упал рядом с запонкой.

Кенса долго смотрела в чашу, потом подняла голову.

— Она жива.

— Стоит ли мне вмешаться?

На этот раз ведьма посмотрела прямо на него.

— Не советую. Вы и так легко отделались.

— В каком смысле?

Кенса чуть подвинула к себе чашу, словно ещё раз сверяя рисунок воды.

— Вам повезло, господин министр. Эта женщина стояла близко к вашей судьбе и могла сильно по вам ударить. Перед ней лежало несколько дорог, и не все оставляли вас целым. На одной из них она втягивала вас в неприятную историю как соучастника.

Тут Фадж похолодел. Он сразу понял, о какой именно истории идёт речь. Как хорошо, что Люциус вовремя его удержал!

— На другой она возвращалась к вам из поездки с новыми правами, новыми замыслами и с решением, что лучшее применение её энергии — убрать вас и занять ваше место.

— Убрать меня?

— Да, — спокойно сказала Кенса. — Вы нужны ей, пока стоите выше. Это не то же самое, что верность. Ее вовремя сняли её с вашего пути.

И это подействовало на него сильнее, чем всё остальное. Он сразу этому поверил, потому что временами ему бывало не по себе рядом с Амбридж: она была полезна, исполнительна, решительна, но порой заходила так далеко и с такой холодной готовностью, что даже его пробирала дрожь.

* * *

На другой день Фадж вызвал через камин двух корнуольских ведьм, с которыми Министерство уже имело дело: Морвенну Трегартен и Нерис Вен. Обе явились без спешки, спокойно, словно не министр их звал, а соседка просила зайти на чай; вошли в кабинет, огляделись и сели без суеты.

Фадж начал вежливо:

— Благодарю, что откликнулись так быстро. Речь идёт о мисс Амбридж. Она была направлена в Корнуолл с поручением общего характера и с тех пор не выходит на связь. Я хотел бы понять, что именно произошло.

Морвенна посмотрела на него без всякой тревоги.

— Мисс Амбридж поднялась на холм фейри и попробовала объявить этот холм собственностью Министерства.

— Не может быть!

Фадж побледнел. Он вспомнил холмы, с которыми не спорят. Вспомнил истории о тех, кто приходил туда с приказами, а исчезал без следа. Вспомнил, что для Старшей Крови министерская бумага значит меньше сухого листа в очаге. О Мерлин! Что она наделала? О чём она только думала? Впрочем, тут же понял он, откуда Долорес Амбридж было знать такие вещи. Дочь магглы и министерского уборщика, она выросла слишком далеко от старых семейных преданий, где детям с малых лет объясняют, с кем лучше не спорить.

— Это рассердило сидов, и они забрали её с собой.

Фадж опустил глаза.

— Сиды. Разумеется, Министерство не желает осложнять отношения с местными, так сказать, магическими общинами.

— Это разумное решение, — сказала Морвенна.

— И, полагаю, — продолжал Фадж, тщательно подбирая слова, — правильнее будет считать мисс Амбридж временно отсутствующей в связи с исполнением обязанностей в местности со сложной магической спецификой.

Нерис кивнула.

— Для министерских бумаг — вполне.

Когда ведьмы ушли, Фадж ещё долго сидел молча. Потом велел секретарю занести новое распоряжение: никаких дополнительных запросов по делу мисс Амбридж в Корнуолл не направлять, официальных экспедиций не посылать, в отчётных книгах отметить, что обстоятельства задержки выясняются.

* * *

Через месяц Люциус спросил его:

— Кстати, Корнелиус, а где мисс Амбридж? Что-то давно её не видно.

— Долорес проявила большой интерес к Корнуоллу. Сейчас работает там над установлением связей с местными магическими общинами и... э... существами.

Люциус слегка приподнял брови.

— Вот как.

— Да, да, — поспешно сказал Фадж. — Весьма полезное направление. Регион сложный, со своей спецификой, со своими традициями. Иногда разумнее действовать не через формальные распоряжения, а через, скажем так, неформальное общение. Налаживание контактов. Осторожное сближение.

Люциус посмотрел на него чуть внимательнее.

— И каковы успехи?

Фадж кашлянул.

— Насколько мне известно, она уже привлекла к себе самое пристальное внимание всех заинтересованных сторон.

За неделю до того как Добби вернулся к Малфоям, он принялся ходить за Гарри по пятам и шептать:

— Тёмный кусочек… тёмный кусочек…

— Ты это слышала? — спросил Гарри однажды Гермиону.

Они как раз шли из библиотеки. Добби опять прошептал про "кусочек", и спрятался на подоконнике за тяжёлой портьерой.

Гермиона остановилась.

— Да.

Она подошла к окну так быстро, что домовик не успел исчезнуть в щель между шторами и ловко схватила его за рукав.

— Добби?

Эльф задрожал всем телом.

— Добби ничего не делал, мисс! Добби только… Добби только хотел, чтобы Гарри Поттер был в порядке!

— Ты говорил: «тёмный кусочек», — сказала Гермиона. — Это касается Гарри?

Добби зажал рот обеими руками. Уши его тряслись так сильно, что казалось, сейчас он сам себя ими ударит.

— Добби не может! Добби не должен!

Гермиона посмотрела на него внимательно, подумала, а потом сказала спокойно и размеренно:

— Ты ведь теперь домовик Хогвартса?

Добби часто закивал.

— Да, мисс. Хогвартс добр к Добби. Хогвартс дал Добби работу, кухню и чистые полотенца.

— Ну вот. А Гарри — ученик Хогвартса, — продолжила Гермиона. — Если ему угрожает опасность, ты должен ему об этом сказать, если он прямо тебя спросит.

— Скажи мне, Добби, какая опасность мне угрожает, — тут же произнес Гарри.

На лице Добби появилось такое выражение, будто внутри него столкнулись два приказа: один старый, ржавый и злой, другой новый, сильный, как сам замок. Старый приказ не разрешал говорить, новый требовал предупреждения об опасности.

Добби медленно опустил руки, посмотрел на Гарри и прошептал:

— Добби… должен помогать ученику Хогвартса, — он оглянулся по сторонам и придвинулся ближе. Голос его стал совсем тонким. — Когда Добби жил у хозяина, Добби должен был смотреть за плохой вещью.

Гарри стало холодно под рёбрами.

— Что это была за вещь?

Добби снова затрясся.

— Добби не может назвать! Не может! Но вещь была тёмная, очень тёмная. После неё Добби слышит такие следы лучше других домовиков. Не умом слышит. Всей магией.

Гермиона побледнела, но не перебила.

— У Гарри Поттера тоже есть маленькая вещь. В голове. Она не пьет силу, но она похожа.

Гарри отступил на шаг.

— Что?

— Добби чувствует, — прошептал эльф. — Тёмный кусочек. Маленький кусочек.

Гермиона сжала пальцы на рукаве Добби, но уже не удерживала его силой.

— Ты уверен?

Добби кивнул так отчаянно, что слёзы брызнули на каменный пол.

— Да. Добби чует маленькое темное в голове Гарри Поттера.

И Добби исчез.

* * *

За окном серый свет ложился на двор Хогвартса, и где-то внизу, на лестнице, смеялись ученики. Всё было как всегда: каменные стены, гулкий коридор, далёкие голоса, обычный школьный день. Только Гарри казалось, что мир, который он с таким трудом собрал вокруг себя, сейчас трескается и осыпается у него под ногами.

Он долго молчал, потом сказал:

— Гермиона, я хочу тебе признаться. Сейчас. Чтобы ты знала всё.

Она сразу насторожилась.

— Говори.

— Я, наверное, схожу с ума.

— Сначала скажи, что именно происходит, — строго сказала Гермиона. — Не торопись с выводами. Просто расскажи, что ты видел, слышал или чувствовал.

Гарри ссутулился.

— Я слышу голоса в стене.

— Во всех стенах?

— Нет. Вон в той.

Гермиона посмотрела на стену в конце коридора, потом снова на Гарри.

— Тогда сначала проверим стену. Если голос сидит только в одной стене, это уже не похоже на безумие. Соберись, Гарри.

Он чуть выдохнул, но сразу добавил:

— И ещё. У меня болела голова рядом с Квирреллом. Потом он исчез, и стало лучше. Но иногда голова болит рядом со Снейпом. Мадам Помфри ничего не нашла и сказала, что если повторится, надо ехать в Мунго.

Гермиона нахмурилась.

— Значит, голова болит не всегда, а рядом с некоторыми людьми.

— Да.

— Тогда это тоже можно проверить. Начнём со стены. Эта?

— Эта. Я и сейчас слышу голос.

Гермиона подошла ближе. Серая каменная кладка выглядела совершенно обычно: старые трещины, холодный воздух у пола, гобелен... Она приложила ухо к стене и услышала только тихое шипение, такое слабое, что его легко было принять за сквозняк.

— Я слышу шипение, — сказала она. — Что ты слышишь?

Гарри побледнел.

— Крысссссы… сссволочи ссссерые...

Гермиона резко выпрямилась.

— Ты слышишь слова?

— Да.

— Отойди.

Она взяла его за руку и увела на несколько шагов назад.

— Значит, голос ругал крыс, — сказала Гермиона медленно. Она уже думала вслух, и в голосе её появился тот деловой оттенок, который обычно возникал, когда ей предстояло разбираться с особенно трудными схемами чар. — Это важно.

— Почему?

— Потому что ты не боишься крыс и не сердишься на них.

Гарри растерянно посмотрел на неё.

— Нет. Я вообще о них не думаю. Маленькие зверьки, не особенно красивые, но в них нет ничего страшного.

— Вот именно, — сказала Гермиона. — Если бы дело было в твоем безумии или страхе, ты слышал бы что-то, что тебя действительно пугает или волнует. А крысы для тебя ничего не значат. Значит, причину надо искать вовне, а не в тебе.

Гарри перевёл взгляд на стену.

— Тогда что это может быть?

— Пока не знаю, — честно сказала Гермиона. — Но, может быть, это и правда кто-то живой. Кто-то шипит, а ты почему-то слышишь слова. Домовик, например. Или другое существо, которое не любит крыс.

— Домовик в стене?

— В Хогвартсе? Запросто. Здесь портреты спорят, лестницы двигаются, а доспехи иногда поют.

Гарри почти улыбнулся.

Гермиона снова посмотрела на каменную кладку, но ближе не подошла.

— Так или иначе, я сегодня же поговорю с дедушкой Гелиосом.

* * *

В Мунго, куда Гелиос привёл Гарри, их приняли без лишних вопросов.

Целителя звали Гэвин Смолл. Он заведовал отделением тёмных проклятий и выглядел совсем не торжественно: невысокий, сухой, с седыми волосами, аккуратно зачёсанными назад, и внимательными холодными глазами. Он не ахал, не спрашивал о шраме, не говорил «бедный мальчик». Только велел Гарри сесть в кресло, положить руки на подлокотники и смотреть на серебряную точку внутри стеклянного шара.

Осмотр длился долго. Над головой Гарри вспыхивали тонкие линии: синие, серые, бледно-зелёные. Иногда Смолл касался палочкой шрама, иногда воздуха рядом с виском, будто проверял не кожу, а то, что держалось глубже.

Наконец Смолл сказал Гелиосу:

— В мальчике — тёмный осколок чужой души. Он попал туда случайно, в миг удара.

Гарри сжал пальцы на подлокотниках.

Смолл перевёл на него взгляд.

— Говорю проще. Это что-то вроде занозы.

Гарри медленно выдохнул.

— С учётом истории мистера Поттера мы понимаем, чей это может быть осколок, — продолжал Смолл, обращаясь уже к Гелиосу. — В ту ночь Сами-Знаете-Кто нанёс удар такой силы, что от его души откололся кусок и зацепился за ребёнка. Далее, Гарри выжил — я полагаю, благодаря защите матери — а его противник пал. По старым законам магии победитель может забрать часть силы побеждённого. Сейчас магия мальчика держит этот осколок как занозу, но могла бы разобрать его и взять себе его силу. Похоже, она уже понемногу это делает.

— Это ведь не якорь? — уточнил Гелиос.

— Конечно нет, — ответил Смолл с усмешкой. — В ту ночь у Сами-Знаете-Кого не было никакой возможности провести ритуал закрепления якоря.

— Могут ли зелья ускорить поглощение? — спросил Гелиос. Его внук Гектор, брат Геркулеса, был мастером зелий.

— Да, — сказал Смолл, сел за стол, быстро написал рецепт и добавил несколько пометок на полях.

— Вот. И приготовить это должен хороший зельевар: если Гектор возьмется — было бы прекрасно. Или обратитесь к Северусу Снейпу.

Гелиос повернулся к Гарри.

— Гарри, ты выжил в магическом поединке с Сами-Знаешь-Кем, а он пал. По законам магии ты победил его в бою. После той ночи тебе по праву победителя досталась часть его силы. Если распорядиться ею правильно, она сделает тебя сильнее. Зелья это ускорят.

Гарри посмотрел на Смолла, потом снова на Гелиоса.

— Я хочу быть сильным.

— Мой внук Гектор сможет их приготовить. Ты будешь принимать их по расписанию и приходить на осмотры к целителю Смоллу.

— Хорошо.

Гелиос немного помолчал.

— И ещё одно. Гермиона сумела разобраться в происходящем, не испугалась, собрала всё, что знала, и пришла ко мне за помощью. Дом Дагвортов теперь участвует в твоей защите. Я хочу, чтобы ты признал союз между родом Поттеров и родом Дагвортов. Это не служба и не подчинение. Это договор о дружбе.

Гарри сразу выпрямился.

— Признаю!

Слово прозвучало слишком быстро, но магия приняла его всерьёз. Вокруг Гарри на миг вспыхнуло золотое сияние: тонкое, яркое, как солнечный обод над водой. Оно поднялось от плеч, дрогнуло у шрама и рассыпалось в воздухе тёплыми искрами.

Гелиос едва заметно кивнул.

— Хорошо.

Очень скоро у Гарри прошли головные боли.

Сначала он сам боялся этому поверить. Он пил зелья по расписанию, приходил к целителю Смоллу на осмотры, терпел горький привкус настоя, который Гектор Дагворт-Грейнджер считал «умеренно неприятным». Потом однажды понял, что целую неделю не просыпался с тяжестью во лбу и не морщился, когда рядом проходил Снейп.

А потом началось совсем неожиданное.

Невербальные чары начали удаваться ему с той же лёгкостью, что и обычные заклинания с палочкой. А на зельеварении он вдруг понял, что зелье темнеет слишком быстро, и успел снять котёл с огня ещё до того, как Снейп подошёл к его столу. Снейп посмотрел на зелье, потом на Гарри.

— Приемлемо, — сказал он таким тоном, будто это слово стоило ему денег.

Но голос в стене никуда не делся. Наоборот, с каждым разом его становилось легче слышать и понимать.

Теперь он уже не казался страшным. Гарри начал узнавать в нём большое существо, любившее поворчать. Оно жило глубоко в стенах, то уходило под пол, то поднималось к трубам и всё бранило крыс, тесные проходы и какого-то Тома. А иногда со вздохом вспоминало Салазара Слизерина

Гермионе стало интересно, кто именно движется в стенах, и она попросила у Гелиоса артефакт, который позволил бы лучше слышать шаги этого существа. Через несколько дней тот прислал ей маленькую вещицу на серебряной цепочке. Она напоминала половинку морской раковины, вырезанную из тонкого стекла; в глубине её тихо светились золотые прожилки. Гермиона надела цепочку на шею, приложила стеклянную раковину к уху и медленно подошла к стене. Гарри стоял рядом, затаив дыхание.

Сначала она слышала только далёкий шум воды в трубах да шаги учеников этажом выше. Потом раковина едва заметно нагрелась у неё в ладони, и до неё донеслось другое: в стенах двигалось что-то большое. Но шагов не было: существо в стене не шло, а мягко и уверенно скользило по трубам так, словно их когда-то и создавали для него.

Иногда камень отзывался глухим чирканьем или трением, и в этом звуке угадывались чешуя, сила и огромное длинное тело.

А потом Гермиона услышала шипение.

Гермиона сняла раковину и повернулась к Гарри. Лицо у неё было бледное, но глаза сверкали от волнения.

— Там действительно кто-то есть, — сказала она. — Кто-то большой. И он ползает.

* * *

Гермиона написала Гелиосу в тот же вечер.

Письмо вышло коротким, но содержательным. Гарри больше не мучили головные боли, зелья помогали, заклинания ему давались легче, а в зельеварении он стал заметно внимательнее. Голос в стенах, однако, никуда не исчез. Гарри слышал слова. Гермиона через слуховую раковину различила большое ползущее тело и долгое шипение. Гарри рассказал, что он сумел понять из этого шипения: существо ругало крыс, жаловалось на тесные трубы и вспоминало Салазара Слизерина.

Гелиос прочитал письмо дважды.

Теперь, когда мальчик признал союз, помогать ему стало проще: род Дагвортов протянул руку, род Поттеров её принял. Хороший союз, подумал Гелиос. Очень хороший. Мальчик-Который-Выжил, наследник сильного рода.

Но подумать только: одиннадцатилетняя девочка заметила больше, чем половина учителей в этой школе! Дагворт-Грейнджеры предпочитали отдавать детей в итальянские школы, большинство потом училось в Болонской академии зельеварения, и с Хогвартсом семья сталкивалась редко.

Гелиос усмехнулся, снова посмотрел на письмо и провёл пальцем по строчке, где Гермиона записала слова Гарри: «Крыссссы… Тесссные трубы…» и ползает... Змея! Значит, мальчик понимает змеиный язык. Гелиос откинулся в кресле. Вот и награда за хороший союз. Не только благодарность Поттеров, но и драгоценный дар, который редко показывался в мире открыто и ещё реже доставался достойному волшебнику.

Чем больше магическая змея, тем сильнее ее яд. Яд обычных змей ценили аптекари. Яд магических змей — зельевары. Яд очень больших, а значит древних, магических змей — выдающиеся мастера зельеварения.

— Гектор! — позвал Гелиос.

Через несколько мгновений в дверях появился его внук.

— Да, дедушка?

Гелиос протянул ему письмо.

— В Хогвартсе живет огромная змея. А Гарри Поттер — змееуст.

Гектор не стал задавать лишних вопросов. Он взял письмо, прочёл нужные строки и только потом поднял глаза.

— Насколько огромная?

— Достаточно большая, чтобы девочка через усилитель слуха услышала движение тела за стеной. Ее яд может стоить больше, чем половина школьной библиотеки.

Гектор помолчал и снова посмотрел на письмо.

— И Гарри понимает её?

— Да.

Тем временем Северус всё чаще пользовался линзами, присланные лордом Дагвортом после истории с троллем, которого Снейп убил раньше, чем тот добрался до Гермионы.

Линзы оказались превосходными. Они позволяли быстро уловить сложные перемены цвета редких зелий: не тогда, когда зелье уже посинело, почернело или дало медный отблеск, а в тот короткий миг, когда оттенок только начинал менять глубину. В работе зельевара это решало многое. Иногда лишняя секунда означала испорченный котёл, а иногда — сохранённый редкий состав.

Дагворты были старым родом, нейтральным и состоятельным. Их сила держалась на ремесле, деньгах и долгой памяти. Гектор Дагворт-Грейнджер был превосходным зельеваром и часто печатался в «Зельях». И теперь у него и у Дагвортов, похоже, была общая задача: защищать Гарри Поттера и Гермиону Грейнджер. Северус отвечал за Поттера. Дагворты — за Гермиону. Но на деле это срасталось в одно: Поттер почти всегда держался рядом с ней. Если опасность грозила ему, она почти неизбежно задевала и Гермиону и наоборот. Значит, имело смысл объединить усилия.

Оставалось лишь осторожно выяснить, готовы ли они действовать с ним заодно.

Северус достал лист хорошей бумаги и написал Гектору.

Уважаемый магистр Дагворт-Грейнджер,

С интересом прочёл Вашу недавнюю статью в «Зельях» о стабилизации сложных настоев при наследственной магической нагрузке. Полагаю, в ближайшее время у нас могут появиться основания для профессионального разговора.

Считаю также уместным отметить успехи Вашей родственницы, мисс Гермионы Грейнджер. Для ученицы первого курса она проявляет редкую собранность, аккуратность и аналитическую точность.

С уважением, Северус Снейп

Он перечитал письмо, запечатал конверт и поставил на сургуче свою личную печать.

* * *

Гектор показал Гелиосу письмо Снейпа сразу после ужина. Гелиос прочёл его один раз, потом второй, уже медленнее. Письмо было вежливым, сухим и осторожным. Снейп хвалил статью Гектора в «Зельях», отмечал успехи Гермионы и достаточно прозрачно давал понять, что у них могут найтись общие темы для разговора.

— Хорошо написано, — сказал Гелиос. — Слишком тщательно для простой любезности.

Гектор сел напротив.

— Он хочет с нами поговорить.

— Да. Интересно, о чём.

Гелиос положил письмо на стол. Северус Снейп. Профессор Хогвартса. Мастер зелий. Человек, убивший тролля, который шёл к Гермионе. Человек внутри школы, с полным доступом и властью декана. И при этом, скорее всего, он ещё не знает о большой змее в стенах замка: вряд ли он змееуст.

Гелиос уже видел, что из этого дела может выйти польза. Но сперва — безопасность. Если в Хогвартсе и впрямь жила большая древняя змея, Гермиону нельзя было оставлять рядом с такой опасностью без защиты, а Поттера — без надзора взрослого волшебника. Снейп подходил здесь лучше многих: он был внутри школы, умел держать рот на замке и, судя по письму, хотел говорить совсем не о статье. Если бы дело было только в ней, он написал бы подробный разбор.

Далее — яд. Яд такой змеи был ценностью особого рода. Его нельзя было просто слить в склянку. Его нужно было уметь собрать, вовремя остудить и правильно удержать, не дав силе выдохнуться. В руках настоящего мастера такой яд стоил дороже золота.

Гектору было бы неудобно ехать в Хогвартс и самому искать змею в трубах — а совместная работа со Снейпом могла снизить риск. Снейп жил в школе, знал подземелья и имел право ходить там, где чужой для замка человек сразу вызвал бы вопросы. Он также умел обращаться с опасными веществами и, судя по письму, не любил лишних слов.

— Вы думаете о змее, — сказал Гектор.

— О змее, о яде и о том, как получить всё нужное без лишней траты сил.

— Снейп мог бы сделать то, что можно сделать только изнутри школы.

— Мог бы. Если заплатить ему так, чтобы он остался доволен, а главное осталось под нашим контролем.

— Заплатить ядом?

— Позже. Если дело вообще дойдёт до яда. Доля материала, совместная работа, исследования, публикации. Для мастера зелий это хорошая цена. Но пока об этом ни слова.

Гектор кивнул.

— Сначала надо понять, зачем он нам написал.

— Именно. О змее он не знает. Подсказывать ему мы не будем.

Гектор взял чистый лист.

— Значит, отвечаю как зельевар зельевару.

— И как представитель рода, благодарного за спасённую девочку.

Гектор начал писать.

Уважаемый профессор Снейп,

Благодарю Вас за письмо и за внимание к моей статье.

Слова о мисс Грейнджер я передам семье. Нам приятно знать, что в Хогвартсе замечают её собранность и серьёзное отношение к учёбе.

Если у Вас есть вопрос, в котором мой опыт может быть полезен, я буду рад его обсудить. При необходимости я мог бы посетить Хогвартс под предлогом независимой проверки зелий школьного лазарета.

С уважением, Гектор Дагворт-Грейнджер

Гектор запечатал конверт и отдал его сове.

Гектор и Северус знали друг друга по работе уже много лет. Не близко, но достаточно хорошо, чтобы оценить профессионализм друг друга. Оба любили точность, не любили лишних разговоров и понимали, что иногда короткая клятва полезнее длинного объяснения.

Они встретились в Хогсмиде, в закрытом кабинете над старой аптекой. Сначала обменялись краткой клятвой о неразглашении всего, что касается детей. После этого Северус изложил свою точку зрения. Он дал клятву защищать Гарри Поттера. У него и у Дагвортов, по сути, была общая задача: Поттер и Грейнджер почти всегда держались вместе. Если опасность грозила одному, второй почти неизбежно оказывался рядом. Северус отвечал за Поттера как взрослый маг внутри школы. Дагворты — за Гермиону как её род. Значит, имело смысл обмениваться наблюдениями и, если понадобится, действовать согласованно.

Об этом они договорились быстро. Если Поттер попадал в опасную историю, Северус давал знать. Если у Дагвортов появлялись сведения, касавшиеся Гермионы и школьных рисков относящихся к ней, Снейп узнавал об этом тоже. Лишних людей в такие вещи не посвящали.

Потом Гектор немного помолчал и сказал:

— Есть ещё один вопрос. Отдельный. Но о нём — только после второй клятвы.

Северус поднял глаза.

— Настолько серьёзно?

— Да, — ответил Гектор.

Северус не стал спорить. Вторую клятву составили ещё короче и жёстче первой: всё, что сейчас будет сказано о редком магическом существе, его свойствах, местонахождении и возможном полезном материале, остаётся между ними до нового общего решения.

Только после этого Гектор открыл вторую часть. По мнению Дагвортов, в замке могла скрываться большая магическая змея. Поттер способен её понимать. Если это подтвердится, речь пойдёт об опасном существе и, возможно, очень дорогом яде.

После этого разговор пошёл уже профессиональный. Если змея окажется разумной и согласится на разговор, Поттер будет передавать ей слова Северуса и переводить ответы. Сам Снейп станет вести разговор, держать дистанцию и, если до этого вообще дойдёт, собирать яд.

Они условились и о другом: Дамблдора пока в это не посвящают. Сначала нужно понять, есть ли змея, можно ли с ней говорить, и стоит ли вообще этим заниматься.

Условия Северуса были просты: если яд удастся получить, он получает долю материала и право на публикации по зельеварческой части работы.

— Хорошо, — сказал Гектор. — Это разумно.

На этом и сошлись.

* * *

Это случилось поздно вечером, перед отбоем, когда все уже почти затихло и только факелы потрескивали в каменных гнёздах. Гарри услышал знакомое раздражённое шипение из стены: большой змей сердито жаловался на крыс, которые бегают где не следует, шумят, пачкают и вообще не уважают древний замок. Гарри остановился, прислушался и, как было договорено, тут же дал знать Снейпу через кольцо с сигнальными чарами. Тот мгновенно оказался рядом.

Гарри прошипел:

— Здравствуй.

За стеной сразу стало тихо, а потом оттуда донеслось такое изумлённое и радостное шипение, что даже Снейп покосился на Гарри с вопросом во взгляде.

— Змееуст! Наконец-то! Настоящий змееуст!

Камни у старой ниши дрогнули и разошлись, открывая узкий проход. Оттуда медленно показался огромный древний змей — глаза его были закрыты защитной пленкой. Гарри невольно замер, но страха не почувствовал: в этом существе было слишком много силы Хогвартса и слишком мало хищной суеты.

Подняв тяжёлую голову, змей с достоинством объявил, что он не змея, а василиск, некогда фамильяр самого Салазара Слизерина. Его зовут Шшах. Он хранит подземелья, не трогает учеников и поднимется на защиту замка, если в него придут настоящие враги. Он умеет окаменять, если понадобится.

Гарри перевёл. Снейп выслушал молча, и только взгляд у него стал внимательнее. Потом он сказал:

— Спроси, не согласится ли он дать немного яда. Скажи, что я мастер зелий.

Когда Гарри передал просьбу, василиск обрадовался.

— Мастер зелий? Неужели?

Снейп сухо подтвердил, что да, он мастер зелий. Когда выяснилось, что этот мастер зелий ещё и декан Слизерина, василиск и вовсе одобрительно качнул головой.

— Хорошо. Очень хорошо. В комнатах декана Слизерина, в старом шкафу у северной стены, лежат сосуды для моего яда. Салазар держал их там. Пусть возьмёт зелёный футляр с серебряными застёжками.

Снейп ушёл ненадолго и действительно вернулся с нужным футляром. Внутри, на тёмно-зелёном бархате, лежали длинные узкие сосуды из плотного зачарованного стекла, защищенные рунами и долгосрочными чарами.

Василиск, которого Гарри про себя уже называл Шшахом, улёгся удобнее, чуть повернул голову и совершенно спокойно показал, как это делается: точно, чисто, без единой лишней капли. Снейп смотрел внимательно и с явным профессиональным уважением. Он не мог не оценить, насколько мастерски всё было исполнено.

Когда сосуды были наполнены и надёжно закупорены, Снейп убрал их обратно в футляр.

— Поблагодари его, — сказал он.

Гарри перевёл.

Василиск кивнул и добавил уже деловито, словно сообщал сведения, которые декан Слизерина обязан знать:

— И еще — слушай, декан. В замке есть две утечки, которые нужно починить. Одна — возле девичьего туалета, где живёт привидение Миртл. Там протекает магия замка. Вторая — в Выручай-комнате. Там стоит исчезательный шкаф, и от него тоже идёт утечка. Я пошлю тебе сон со всеми подробностями.

Гарри перевёл всё слово в слово. Снейп сразу подобрался. В его лице почти ничего не изменилось, но василиск, похоже, понял и без слов, что его услышали правильно.

— И вот что, декан, — продолжил он, — про меня директору не говори.

Гарри моргнул, но всё же перевёл и это.

Снейп чуть приподнял бровь.

— Почему?

Василиск качнул тяжёлой головой, и в его шипении послышалось древнее презрение:

— Потому что он не понимает подземелий. Его место — воздух, башни, ветер, высота. А не камень внизу. Не норы. Не старая тьма. Да Хогвартс и сам не даст тебе сказать обо мне лишнего, если ты попробуешь. Замок знает, кого пускать в глубину, а кого нет. Все, мне пора. Приходите ещё. Вы мне оба понравились.

Гарри не удержался и улыбнулся.

Позже, уже в своих комнатах, Снейп разделил добычу. Свою часть он оставил у себя. Долю Дагвортов аккуратно упаковал, наложил охлаждающие и удерживающие чары и приложил короткое письмо:

Уважаемый магистр Дагворт-Грейнджер,

Предварительная часть договорённости исполнена. Материал получен в хорошем состоянии. Качество высокое, сила яда сохранена полностью. Ваша доля прилагается.

Следует обсудить способы хранения, возможные исследования и границы дальнейшей работы.

С уважением, Северус Снейп

Он запечатал футляр, вызвал надёжную школьную сову и отправил посылку. Потом ещё некоторое время сидел молча, глядя на оставшиеся сосуды. В Хогвартсе, как видно, по-прежнему жило больше старой магии, чем думали даже самые осведомлённые люди.

Гарри стал разговаривать с Шшахом. Чаще всего — через стену, как и в первый раз: останавливался в знакомом месте рядом со стеной, клал ладонь на холодный камень и тихо произносил по-змеиному несколько слов, а из глубины обычно приходил ответ.

Иногда Шшах бывал ворчлив, иногда насмешлив, иногда неожиданно разговорчив. Он рассказывал Гарри об Основателях. О Годрике он говорил с уважением и лёгким раздражением, о Ровене — осторожно, о Хельге — тепло, а о Салазаре долго и с явным удовольствием.

Но при этом Шшах сразу поставил условие: о нём и обо всём, что он рассказывает, нельзя говорить никому, кроме декана Снейпа. Ни друзьям, ни директору. Гарри дал слово, и Шшах принял его всерьёз. После этого его рассказы стали длиннее.

Особенно Гарри любил слушать о Салазаре. Ему легко было представить мальчика, у которого нет ни отца, ни матери, зато есть ум, воля, осторожность и одна-единственная верная живая душа рядом — его фамильяр, василиск. Шшах рассказывал, что Салазар рос в Корнуолле, среди старой магии, солёного ветра, туманов и каменных холмов. Сиротой он остался рано. Людей вокруг было мало, а доверять им стоило ещё меньше. Шшах тогда и сам был молод и был ему другом. Он лежал у огня, пока мальчик читал старые свитки, сопровождал его в холмах и сторожил его сон.

Чем больше Гарри это слушал, тем меньше Салазар оставался для него просто именем из учебника или мрачной фигурой древнего мага. Он становился живым: мальчиком, который рано понял цену одиночества; юношей, привыкшим заранее рассчитывать следующий шаг; человеком, не ждавшим помощи от мира и потому научившимся строить всё прочно, с запасом, на века.

Постепенно Гарри стал приходить к Шшаху уже не только за рассказами. Он и сам рассказывал: о том, что случилось за день, о людях, о странностях, о чужих словах, смысла которых не сразу удавалось понять. А потом спрашивал:

— А что бы на моём месте сделал Салазар?

Шшах никогда не отвечал сразу. Сначала молчал, будто сверял вопрос с той старой памятью, которую хранил в себе. Потом говорил. Иногда коротко:

— Салазар сперва посмотрел бы, кому выгоден весь этот шум.

А порой отвечал так, что Гарри потом ещё долго обдумывал его слова:

— Он меньше слушал бы, кто что сказал и внимательнее смотрел бы на то, у кого какие интересы, и у кого есть власть, деньги, путь к отступлению и время для манёвра.

Гарри нравились эти разговоры. Шшах отвечал по существу и не тратил сил на лишние рассуждения. Иногда он рассказывал случаи из прошлого: как юный Салазар однажды несколько недель наблюдал за человеком, прежде чем заговорить с ним об очень важном деле; как отказался брать в союзники сильного мага, потому что тот слишком любил риск; как однажды уступил в малом, чтобы через год получить всё нужное без борьбы. Из таких рассказов у Гарри постепенно складывался образ Салазара: очень умного, очень осторожного человека, знавшего цену силе, тайне и верности.

Шшах видел, что мальчик слушает по-настоящему, и потому рассказывал ещё. О том, как Салазар разговаривал с замком, когда тот был моложе. О тайниках, которые создавались не из жадности, а ради порядка. О старых корнуолльских чарах, вплетённых в слизеринские стены.

Так у Гарри появился старый и очень умный советчик. И когда жизнь наверху делалась особенно шумной, путаной или просто глупой, он знал: стоит только прийти к холодной стене, тихо позвать по-змеиному:

— Шшах, —

и из глубины ответит голос, помнящий ещё Основателей.

Вскоре после встречи с Шшахом Северусу приснился сон.

Во сне он шёл по Хогвартсу — как будто сам замок вёл его. Сначала к туалету Миртл. Там под одной из раковин чувствовалась утечка, словно что-то когда-то прорвало защиту и с тех пор магия медленно, упрямо сочилась оттуда. Потом сон переменился, и он уже стоял в Выручай-комнате. Там от сломанного исчезательного шкафа шёл надрыв в магической ткани замка — иной природы, более узкий, но тоже опасный.

Затем перед ним во сне появился Шшах.

— Теперь можешь идти к директору, — сказал он. — И скажи ему, что видел сон, в котором замок показал тебе эти две утечки.

— А если он спросит, почему замок решил говорить именно со мной?

Шшах медленно качнул тяжёлой головой.

— Потому что ты декан дома Салазара, и понимаешь подземелья.

Он помолчал и добавил с древним презрением:

— Пусть поможет исправить. А не то так и будет лениться.

Северус даже во сне чуть приподнял бровь.

— Лениться?

— Да, — невозмутимо подтвердил Шшах. — Люди высоты, такие, как он, любят воздух, башни, и великие замыслы. А трещины в камне и утечки им скучны, и они ленятся с этим возиться. Но чинить всё равно надо.

И Северус проснулся. Это был сон — и всё же не совсем сон. Ну конечно — ведь Шшах так и сказал ему — что пошлет ему сон, и все объяснит во сне!

Дамблдору он все рассказал именно так, как велел Шшах — про сон и про замок, который сам указал на свои старые раны. Директор выслушал его очень внимательно и, к удивлению Северуса, не стал ни спорить, ни задавать лишних вопросов. Они вдвоём все проверили — оба повреждения были найдены и сразу же исправлены.

— Спасибо, Северус. Если замок подаст тебе ещё какой-нибудь знак, сообщай мне сразу. — сказал Дамблдор.

И, чуть помедлив, добавил с редкой для него прямотой:

— Верхнюю половину Хогвартса я всегда чувствовал лучше, чем нижнюю. Башни, переходы, верхние коридоры, старые залы — там голос Замка мне понятнее. А все, что ниже, мне слышать труднее. Хогвартс, как видно, решил, что именно декан Слизерина должен слушать нижние этажи и подземелья.

С этого времени Северусу иногда снился Шшах — когда сам Шшах считал нужным.

Постепенно речь пошла уже не только об утечках и неполадках. По его указаниям Северус нашёл несколько записей Слизерина — они лежали в старом тайнике, доступ к которому ему открыл Змей. Они оказались точными, скупыми, с поразительной глубиной понимания ядов, противоядий, свойств редких веществ и самой логики зелья. Некоторые решения Северус читал по два раза, потом ещё раз, уже медленнее. В этих пергаментах, думал он, было больше настоящего знания, чем во многих известных трактатах.

Сначала Шшах говорил с ним только во сне, но постепенно они научились звать друг друга мысленно. Если одному из них срочно нужно было поговорить с другим, этого было достаточно.

Так у Северуса в Хогвартсе появился ещё один союзник.

В покоях декана Слизерина была дверь, которая никогда не открывалась. Она была врезана в самую старую стену, там, где камень становился темнее, плотнее и словно помнил руки первых строителей Хогвартса. На ней не было ни замка, ни ручки, ни щели, только гладкое чёрное дерево, старое, как подземелья, и тонкий орнамент в центре в виде змеи, почти стёртый временем. Иногда от этой двери тянуло влажным камнем, глубинной водой и чем-то тяжёлым, древним.

Северус о ней не задумывался: в Хогвартсе хватало вещей, которые вели себя необычно. Но однажды поздним вечером, когда перед ним лежал раскрытый номер «Еженедельника Зельевара», а рядом стыл крепкий чай с молоком, в эту дверь постучали.

Стук был тихий, но такой отчётливый, что ошибиться было невозможно. Кто-то разумный по ту сторону двери отбил по дереву ритм, похожий на старинный танец.

Северус подошёл к двери — и в то же мгновение в его разуме появился образ.

Его ладонь лежит на орнаменте со змеей. Древняя створка бесшумно отходит в сторону. За нею тянется длинный каменный проход, потом — огромный зал, бассейн с водой, колонны. Легендарная Тайная комната! И тот, кто его приглашает в гости: громадный василиск, свернувшийся на тёплых плитах с достоинством хозяина этого зала.

Северус не стал тратить времени на сомнения. Он сделал именно то, что показал ему образ: приложил ладонь к чёрному дереву. Под пальцами что-то отозвалось. Дерево дрогнуло. Дверь открылась.

Северус взял палочку и пошёл по проходу.

В зале, куда он вышел, колонны, оплетённые резными змеями, уходили вверх в полумрак; на древних плитах лежал мягкий отсвет факелов. И там, на широком тёплом камне, его ждал Шшах.

Василиск был прекрасен той опасной, безупречной красотой, какая бывает у хищника, который давно никому ничего не доказывает. Его чешуя отливала тёмным золотом, бронзой и густой зеленью старого стекла. Он поднял голову и послал Северусу второй образ.

Каменная чаша. Шшах склоняет голову, и его слеза падает в чашу. Человек пьёт — и мир раскрывается перед ним шипящим, живым языком змей.

Северус всё понял сразу.

Шшах медленно подтолкнул к нему небольшую чашу. Северус взял её и выпил без колебаний. Вкус был странный и сильный: солоноватый, железистый, с привкусом сухой травы, старой магии и чего-то очень чистого, очень древнего.

На миг у него перехватило дыхание. Мир качнулся, перестроился и стал шире. Шорох воды обрёл смысл. Камень заговорил тихим внутренним эхом. Даже воздух в зале зазвучал иначе: в нём обнаружились шипящие узоры, которых человек не замечает.

Шшах раскрыл пасть и зашипел. И Северус понял его.

— Приветсссствую, декан, — прошипел василиск, и шипение это было не грубым, а текучим, почти музыкальным. — Я решшшшил говорить с тобой напрямую.

Северус чуть склонил голову.

— Да, так прощщще — ответил он на парселтанге.

* * *

В тот первый вечер они проговорили очень долго. Шшах сразу перешёл к делу: спросил, как устроена нынешняя лаборатория декана, где Снейп хранит сильные яды, какими горелками пользуется, как защищает воздух от летучих паров, как точит ножи для редких ингредиентов. Северус отвечал коротко, по существу, а потом стал спрашивать сам. Шшах с явным удовольствием объяснял, как при Салазаре были расположены каменные столы, где держали тяжёлые минеральные соли и какой камень лучше всего подходит для ступок, если не хочешь, чтобы часть силы ингредиента уходила в поры камня.

Северусу понравилось с ним разговаривать. Перед ним был собеседник, который глубоко понимал зелья, и с которым можно было без страха делиться идеями. С тех пор раз в неделю он приносил к тайной двери свежий номер «Еженедельника Зельевара» и спускался с журналом в Тайную комнату. Он читал Шшаху вслух новые статьи, а Шшах слушал, прикрыв тяжёлые веки. Время от времени Змей стучал хвостом по камню, когда статья оказывалась особенно удачной — или особенно глупой. Нередко он с сухим удовлетворением замечал, что некоторые самоуверенные современные авторы всего лишь заново открыли то, что в старых подземельях знали уже много веков.

Иногда их обсуждения затягивались далеко за полночь. Северус стоял у каменного стола, рядом лежал раскрытый журнал, на полях появлялись его быстрые, острые пометки, а Шшах тянул голову ближе и требовал перечитать особенно спорное место ещё раз — медленно, со вкусом, чтобы можно было как следует возмутиться.

Со временем Северус всё чаще думал, что ближе Шшаха у него, пожалуй, и не было никого. Шшах всегда был на его стороне. Он уважал его мастерство. Он щедро делился идеями. Северус приносил в Тайную комнату новые статьи и наблюдения; Шшах отвечал памятью древних подземелий, точным чутьём и тем особым, очень слизеринским взглядом на вещи, при котором важны главным образом результат и его цена.

Конечно, они спорили. Но даже в спорах между ними не было человеческой мелочности, которая портит дружбу. Напротив: чем яснее один видел сильную сторону другого, тем спокойнее становилось им обоим.

Однажды Северус заметил, что присутствие феникса наверху слегка беспокоит Шшаха. Дело было не лично в Фоуксе, мирно сидевшем на своей жердочке, а в старом змеином страхе перед фениксами вообще: огненные птицы не любят змей, нападают на них — и в схватке прежде всего бьют в глаза.

И он сразу же взялся за работу. Он собрал сведения о стекле, которым защищали глаза тяжёлым, нелетающим драконам далёкого Севера, потомкам древнего Нидхёгга — делать такое стекло умели только тамошние гномы. Северус нашёл нужных мастеров. Платить пришлось дорого, но в итоге он добыл для Змея очки — почти невесомые, точно подогнанные. Стекло было прозрачным и прочным: его нельзя было разбить ни ударом, ни случайной магией. Оно мягко садилось на морду и не мешало движению. Глаза были надёжно защищены.

В подземельях и трубах Змей и прежде был в безопасности; теперь и снаружи он мог двигаться спокойно, не опасаясь каждое мгновение удара сверху.

Когда Шшах впервые позволил надеть на себя эту вещь и понял, что она действительно удобна, он долго молчал. Потом медленно поднял голову и сказал только:

— Спасибо, декан.

Северус коротко кивнул и велел не шевелиться, пока он проверяет, не давит ли крепление за костяным гребнем. Они оба не любили прочувствованные речи, ценя прежде всего практические результаты — и это их тоже сближало.

Так и вышло, что с каждым месяцем они становились ближе. Каждый ясно видел достоинства другого и искренне хотел ему блага. Василиск желал, чтобы Северусу хватало времени, хороших ингредиентов и признания. Северус желал, чтобы Шшах был в безопасности и не скучал.

А очки Шшах научился надевать с помощью хвоста.

Артур нашёл адрес старого дома Уизли в министерских архивах.

В Министерских земельных книгах, свитках о магических источниках и старых налоговых записях ещё сохранялось имя: «Weasley House» — северная граница, ручей, тисовая роща, закрытый участок, не подлежащий передаче магглам.

Он просидел над бумагами до позднего вечера, пока буквы не начали расплываться перед глазами. История вырисовывалась такая. Когда-то у Уизли были земля, дом, алтарь. Потом старшая ветвь начала слабеть. Денег становилось меньше, землю делили, браки заключали всё ближе к родне, лишь бы удержать остатки владений. Младшая ветвь ушла около ста лет назад. В архивах это выглядело сухо: переселение, отказ от части прав, новое место жительства. Но смысл читался ясно: кто-то из младших Уизли решил уйти вместо того, чтобы медленно хиреть возле старого дома.

Поначалу это ещё работало. Пока алтарь не был оставлен, пока возле него жили Уизли, пока туда приносили огонь, воду, хлеб и кровь рода, младшая ветвь держалась. Земля помнила их имя. Потом старшие умерли. Последние записи, примерно пятидесятилетней давности, были короткими: смерть без наследника, дом закрыт, источник спит, вход не подтверждён.

После того, как алтарь был оставлен, всё пошло драккл знает как. У деда Артура были дом и деньги, но уже при отце дом в Оттери-Сент-Кэчпоуле сгорел; на его месте поставили временное жильё, которое потом и стало Норой. Позже отец Артура купил себе маленький дом и прямо сказал сыну, что не хочет, чтобы его там тревожили. Артуру почти ничего не досталось.

Артур свернул свиток. Старший дом Уизли не исчез, земля не отошла магглам. Алтарь не умер, его просто оставили, и где-то до сих пор стоял закрытый дом, на который его кровь, возможно, всё ещё имела право.

* * *

Дом Уизли оказался совсем недалеко от Норы. Дорога туда почти заросла: мох затянул камни, тисовые ветви сомкнулись низко, ручей ушёл под корни и где-то внизу тихо звенел по камню. Но министерский артефакт, найденный вместе с архивной записью, вдруг ожил у Артура в ладони. Маленький латунный указатель, похожий на старый карманный компас, дрогнул, повернулся не к северу, а к тисовой роще и потянул руку вперёд. Дом стоял за деревьями.

Артур снял шляпу.

— Я Артур Уизли, — сказал он негромко. — Сын Септимуса, внук Седрика, правнук Озрика. Я пришёл к дому моего рода.

Ответа не было.

Артур вошёл внутрь. Под ногой хрустнул сухой лист. Хотя крыши давно не было и листья должны были лежать повсюду, в алтарной комнате пол оставался чистым. Посередине, на низком каменном возвышении, стоял алтарь. Он был прост: серая каменная плита, по краям стёртые знаки. Когда-то в них, наверное, легко читались птица, колесо, пламя очага и длинная ветвь с ягодами. Теперь линии ушли в камень.

Он подошёл ближе. Во рту пересохло. Он достал из кармана хлеб, маленькую флягу воды и серебряную монету, как посоветовал Билл, потом уколол палец серебряной булавкой и капнул кровью на край плиты.

— Я Артур Уизли, — повторил он. — Я пришёл вернуть связь.

Кровь легла на камень маленькой тёмной каплей. Алтарь остался холодным.

Артур ждал. Минуту, другую. Ветер прошёл над разрушенными стенами, тисовые ветви сухо шевельнулись, где-то в траве пискнула птица. Камень под его ладонью был ровным и холодным, без тепла, без дрожи, без малейшего отклика. Он положил на плиту хлеб. Ничего. Вылил рядом немного воды. Ничего. Серебряная монета тихо звякнула о камень и покатилась к самому краю, словно алтарь не хотел держать даже её. Артур почувствовал, как лицо заливает жар, хотя рядом никого не было.

— Я знаю, — сказал он тише. — Мы не приходили.

Дом молчал.

— Мой дед не пришёл. Мой отец не пришёл. Я тоже не знал.

Но алтарю, прожившему без рода пятьдесят лет, не было дела до того, кто чего не знал. Он не прогнал Артура, но и не принял. Просто лежал перед ним — холодный, закрытый, терпеливый — старый дом, который полвека ждал своих и уже не верил первому пришедшему.

И Артур сел у холодного камня, сгорбившись и закрыв лицо руками — что теперь делать, он не знал.

Так его и нашла Марта Кеттл — маленькая сухая ведьма в выцветшем сером плаще, с корзиной трав на локте и палкой из тиса. Она вышла будто прямо из рощи, посмотрела на него прищуренными светлыми глазами и сказала без удивления:

— Ну вот. Уизли наконец-то до дома добрался.

Артур поднял голову. Старуха стояла совсем рядом и разглядывала его так, словно рыжие волосы, веснушки и высокий рост уже всё ей рассказали. Лицо у неё было старое, тонкое, крепкое, как корень; таким лицам возраст уже не вредит.

— Я Марта Кеттл, — сказала она. — Тут живу давно. Двести лет, если тебе для порядка нужна цифра. Я ещё Алису Уизли помню, хозяйку этого дома. Красавица была, с тихим голосом и очень ясной головой. И Озрика, сына её, помню. Высокий, рыжий, упрямый. Всё ходил к моей внучке Элси через ручей, будто в целом свете других дорог не было.

Она опёрлась на палку, посмотрела на алтарь и ворчливо сказала:

— Что, Уизли, не пустил тебя дом? Правильно. Он сначала смотрит, кто пришёл, с чем пришёл и надолго ли.

Артур ничего не ответил. Марта сама села на низкий камень у стены, поставила корзину на колени и стала рассказывать:

— Тут вот как вышло. Хозяин дома, Освальд Уизли, под старость стал бояться дележа. Наследников было довольно, и ему пришло в голову крепко-накрепко связать ветви внутри рода. И он решил повенчать между собой своих детей, чтобы поля, сад, ручей и этот дом ни на волос не ушли в сторону из семьи. Алиса сперва спорила тихо, потом сердито, потом вовсе перестала спорить. Она поняла, что мужа уже не сдвинуть. И тогда она разбудила Озрика, младшего сына, ночью, дала ему кошель с деньгами, свои серьги и золотые ложки с семейным знаком и сказала: бери девчонку, которую выбрал, и уходи, пока тебя не женили на сестре. Сын взял Элси, мою внучку, и ушёл. Так и пошла младшая ветвь. А ты, видно, правнук Озрика.

Она повернула к Артуру сухое лицо и усмехнулась одними глазами.

— Так что ты мне не чужой. В тебе есть и кровь Уизли, и кровь Элси Кеттл. Я на тебя глянула и сразу увидела: наш. Только дом этого ещё не знает. Для него ты пока первый пришедший за полвека.

Марта поднялась неожиданно легко для своих лет, подошла к алтарю и положила на камень ладонь, узкую, тёмную от трав и времени.

— Он не сердитый, — сказала она. — Он старый. Старые дома не любят спешки. Приходи ещё. Приноси огонь. Чисти камень. Дай ему к тебе присмотреться.

Потом оглянулась через плечо:

— А сейчас вставай, Артур Уизли. Нечего горевать на голодный желудок. Идем ко мне. Я поставлю чайник, достану медовые лепёшки и покажу тебе вещь, которую Алиса велела хранить для того Уизли, который когда-нибудь всё-таки вернётся.

* * *

Дом Марты Кеттл стоял чуть ниже по ручью, под старой ольхой, где вода шла тише и трава была густая и тёмная. Домик был маленький, но крепкий, с низкой дверью, синими ставнями и крышей, заросшей мхом так ровно, словно его нарочно растили. На крыльце сушились пучки чабреца и зверобоя, у порога стояли глиняные горшки с мятой, а на подоконнике дремал рыжий кот с порванным ухом.

Внутри пахло травами, тестом и старым деревом. Марта велела Артуру сесть к столу, поставила чайник над огнём, достала банку тёмного мёда и медовые лепёшки, а потом, не торопясь, придвинула к себе невысокий дубовый сундук. Ключ от сундука висел у неё на шее, на чёрном шнурке, рядом с маленьким серебряным напёрстком.

Марта отперла крышку, подняла верхний слой льняных полотен и вынула свёрток, перевязанный выцветшей золотой тесьмой. Тесьма была старая, но чистая; кто-то когда-то завязал её очень аккуратно.

Марта положила свёрток перед Артуром.

— Вот, — сказала она. — Алиса, когда уже видела, что род приходит в упадок, сказала мне: если вернётся кто-то из потомков Озрика, а дом его с первого раза не пустит, отдай ему это.

Артур развернул ткань. Внутри лежали большой старый ключ из тёмного железа, кусок жёлтого воска, опаленного огнем, сложенный вчетверо лист и тонкая серебряная цепочка с круглым знаком, почти стёртым от времени. На знаке ещё можно было различить птицу и ветвь с ягодами. Артур взял лист. Бумага была плотная; чернила чуть побурели, но почерк оставался твёрдым и ясным.

Он прочитал:

«Тому из моих потомков, кто вернётся домой.

Приди к дому на рассвете. Сними печать с очага этим ключом. Положи в очаг сухой тис, затем воск из этой коробки и назови себя. Подмети пол. Принеси дому хлеб и воду. Ничего не проси в первый день. На второй день приди опять. На третий день останься до сумерек.

Если дом захочет принять тебя, он сам даст знак. Если нет — уходи без гнева.

Алиса Уизли».

Артур перечитал письмо ещё раз, медленнее. Пальцы у него дрожали. Марта уже разлила чай по толстым чашкам и придвинула к нему блюдо с лепёшками.

— Воск — это огарок от старого домашнего огня Уизли. Алиса обожгла воск на очаге в ту ночь, когда отправила сына с Элси. Огонь всё это время спал. Теперь, может, проснётся.

Артур долго смотрел на ключ, на письмо, на маленький серебряный знак. Он чувствовал себя так, как будто после долгого блуждания наконец нашел тропу. А Марта пододвинула ему лепёшки и сказала:

— Ешь. Завтра пойдёшь снова. Дом не открылся с первого раза, но это ещё ничего не значит. Старые дома любят, чтобы к ним пришли дважды. А иногда и трижды.

На другой день Артур пришёл ещё затемно и принёс всё, как было велено. Под мышкой у него был веник из тонких прутьев, в кармане — ключ и жёлтый воск, в свёртке — хлеб, во фляге — вода. Он вошёл в старый дом уже не как человек, случайно забредший к руинам, а как тот, кому дали работу и кто собирается сделать её как следует. Под копотью и пылью почти не было видно старой печати, но камень узнал ключ: тёмный знак на миг проступил яснее, дрогнул и погас. В глубине очага что-то сдвинулось, будто дом после долгого сна осторожно повернулся на другой бок.

Артур опустился на колени, расчистил очаг от мусора, положил туда сухой тис, потом кусок старого воска и назвал себя по крови, как было написано в письме. Огонь занялся не сразу. Потом Артур подмёл пол, вынес сухие листья, поставил на алтарь хлеб и воду и ничего не попросил. Дом молчал.

Он посидел, глядя в очаг, и уже начал думать, что на этом всё и кончится — но снаружи послышался лёгкий стук коготков по камню. Артур поднял голову. В проёме, где когда-то была дверь, стоял огромный голубь. На груди у него горело рыжее пятно, словно цвет огня в очаге. Голубь вошёл важно, не спеша, словно не в разваленный дом, а в собственную гостиную, дошёл до алтаря, вспорхнул на край алтарной плиты и стукнул клювом по камню.

Звук вышел слабый. Но по дому он прошёл как ключ по замку. Под плитой что-то глухо отозвалось, очаг вздохнул теплом, а стёртые знаки по краям камня на миг проступили яснее: ветвь с ягодами, колесо, пламя и птица. Голубь повернул голову и посмотрел на Артура круглым тёмным глазом — внимательным и совсем не птичьим. Потом слетел с алтаря, подошёл ближе и деловито клюнул его в ботинок. Ещё раз. И ещё. Не больно, но с таким видом, будто говорил: ну что сидишь, хозяин, работы здесь много.

Артур замер, потом очень осторожно протянул руку. Голубь не шарахнулся. Только распушил шею, переступил лапками и вдруг тяжело, уверенно взлетел ему на запястье. Лапы оказались тёплыми. Артур почувствовал, как по коже, по рукаву, по самой крови прошла короткая живая дрожь — не удар, не жар, а узнавание. А голубь коротко курлыкнул, встряхнул крыльями и, не слетая с руки, повернул голову к очагу, потом к алтарю, потом к проваленной крыше, к стенам, к заросшему двору, где под травой ещё лежали старые камни. Он показывал дом. Свой дом. Их дом.

И Артур понял: это и есть Хранитель — серый голубь с рыжим пятном на груди, который пришёл к зажжённому очагу, встал на алтарь и признал Артура достаточно своим, чтобы клюнуть в ботинок и потребовать дела.

Артур попробовал поговорить с Голубем. Он рассказал всё с самого начала: про старшую ветвь, про младшую, про Алису Уизли, про юного Озрика, которого она ночью отправила прочь с деньгами и девушкой, про Элси Кеттл, про Нору, про сгоревший дом, про то, как они жили без алтаря, сами не понимая, что потеряли. Он говорил, как умел, громко и честно. Под конец он уже разговаривал, как будто перед ним был не голубь, а старый родственник.

— Помоги, — сказал он наконец. — Я ведь пришёл. Я ведь дом и семью вернуть хочу. Ты же видишь.

Голубь в ответ на это повернул голову набок, посмотрел ещё внимательнее, потом коротко курлыкнул. Больше он не сделал ничего, а под вечер и вовсе взлетел на обломок старой балки под крышей, нахохлился там, спрятал лапы в перья и стал похож на самый обыкновенный серый комок, только рыжее пятно на груди ещё тлело в сумерках, как уголёк.

Артур устроился у очага, завернулся в старый плащ, наложил на себя согревающие чары и уснул прямо на полу, под тихий треск тиса. И во сне дом встал вокруг него целым. Крыша была на месте, стены ровные, окна тепло светились, а на дворе, где росли трава и крапива, теперь было чисто, стояли колоды, бочки, телега, лестница, и пахло стружкой, дымом и хлебом. По двору ходили люди — рыжие, высокие, похожие друг на друга, как огоньки похожи на огонь. Кто-то нёс доски, кто-то вёл куда-то козу, кто-то смеялся у колодца, кто-то поднимал ребёнка на руки, а над крышей белела голубятня, и на ней сидел тот самый голубь — серый, важный, с рыжим пятном на груди. Он не говорил ни слова, только смотрел вниз и довольно курлыкал.

Потом сон переменился. Артур увидел женщину в тёмном платье; она стояла у очага и заворачивала что-то в белую ткань. Он сразу понял, кто это. Алиса. Рядом ждал высокий рыжий парень, а у двери стояла светловолосая девушка с живыми, быстрыми глазами. Алиса подала сыну свёрток и коснулась его щеки. А потом повернулась и посмотрела прямо на Артура, будто знала, что он здесь.

— Ты пришёл, — сказала она. — Позаботься о доме. Хранитель поможет.

Потом сон рассеялся.

Артур проснулся на холодном полу у очага. Над ним чернели сломанные балки, в проёме серело утро, а в доме было тихо. Только голубь сидел на алтаре. Увидев, что Артур открыл глаза, он слетел вниз, прошёл к выходу, потом во двор, оглянулся и коротко курлыкнул.

Артур встал. Теперь он знал, что делать. Он вышел во двор, оглядел старые камни, проваленную крышу, перекошенный остов голубятни и впервые посмотрел на всё это не как на руины, а как на работу. Голубь уже сидел на низком столбе у бывших ворот и следил. Рыжее пятно на груди сияло в утреннем свете, точно маленький уголёк.

— Ладно, — сказал ему Артур. — Строить так строить.

— Ладно, — сказал Артур. — Строить так строить.

Он вынул палочку и начал с самого простого: расчистил двор, поднял из травы камни, собрал в сторону гнилые доски, отделил то, что ещё годилось, от того, что давно стало трухой.

Магия шла легко, ровно, без обычного утомления. Камни поднимались охотнее, чем должны были, старые балки ложились именно так, как нужно, а земля под ногами словно сама подсказывала, где проходит старая линия стены. Один раз Артур направил чары чуть левее, но камень мягко дёрнулся у него в воздухе и встал правее, точно на своё место. Артур замер, потом покосился на Голубя. Тот сидел, нахохлившись, и делал вид, что вовсе ни при чём.

К полудню стало ясно: дом — или Голубь — помогает. Тяжёлые брёвна становились легче в руках, как будто их кто-то придерживал сверху. А внутри дома, возле очага и алтаря, палочка отзывалась быстрее, и заклинания выходили чище. Дом как будто не строился заново, а вспоминал сам себя.

Артур работал до вечера и ни разу не почувствовал привычной рассеянности. Наоборот: чем дольше он строил, тем яснее видел: вот здесь пойдёт главная стена. Здесь окно на ручей. Здесь крыльцо. Здесь голубятня.

Голубь, словно прочитав его мысли, слетел со столба, прошёлся по будущему месту голубятни важно, кругами, и стукнул клювом по камню.

— Да, — подтвердил Артур. — Голубятня будет.

К закату над старым домом уже стояли две поднятые стены, очищенный очаг и крепкий остов крыльца. Для одного дня это было слишком много, даже с магией, и Артур это понимал. Он опустил палочку, вытер лоб рукавом и медленно оглядел сделанное. Дом больше не выглядел брошенным. Из очага, где не было огня, вдруг пахнуло тёплым сухим камнем и хлебом. Артур поднял голову. Голубь сидел на новой балке и смотрел на него круглым тёмным глазом.

— Ну вот, — тихо сказал Артур. — Завтра будем строить дальше.

И на другой день пришёл снова. И на следующий день. И с каждым разом стены поднимались быстрее, чары ложились вернее, всё находилось именно там, где было нужно, а дом всё явственнее тянулся вверх.

* * *

Через две недели Артур пришел в дом Прюэттов, и с первого взгляда Молли заметила, что он выглядит иначе: собранный, прямой, с каким-то новым светом в глазах. Он вошел в малую гостиную, где как раз были дети — в школе еще не закончились каникулы — остановился у порога, оглядел их всех и сказал:

— Я нашёл дом Уизли. Дети, вы поможете мне восстановить его?

На миг стало тихо. Первым вскочил Чарли, гостивший у деда. Глаза его загорелись.

— Настоящий дом? Старый? С алтарём?

— С алтарём и с Хранителем, — ответил Артур.

Все дети Уизли, отпросившись на две недели кто с работы, кто из школы, отправились помогать отцу строить дом. Старый дом Уизли уже не выглядел развалиной. Две стены стояли ровно, очаг был очищен, крыльцо поднято, часть крыши легла на место, и всё вместе чувствовалось так, будто дом не построили заново, а разбудили.

На коньке недостроенной голубятни сидел огромный серый голубь с рыжим пятном на груди и смотрел вниз с таким видом, словно именно он собрал здесь всех.

— Это кто? — шёпотом спросил Рон.

— Хранитель Уизли, — ответил Артур.

— Голубь? — с восторгом переспросили близнецы.

Голубь медленно повернул голову и посмотрел на них так, что оба сразу стали серьёзнее. Ненадолго, но всё же.

Билл занялся кладкой и сразу пришёлся дому по душе. Голубь спустился, прошёлся рядом, покосился на его работу и коротко курлыкнул, будто одобрил. Перси сел составлять список балок, камней и этапов восстановления, Голубь кивнул и курлыкнул.

Рон предложил ему замызганный кусок пирога, вытащенный прямо из кармана; Голубь посмотрел на пирог, на Рона и с достоинством отвернулся. Через пять минут Рон рассыпал по двору гвозди, и Голубь улетел на балку повыше с видом существа, не желающего иметь к этому никакого отношения.

Джинни подошла к нему без всякой робости.

— Здравствуй. Я Джинни Уизли.

Голубь посмотрел на неё сначала одним глазом, потом другим, и на мгновение сел ей на плечо.

— Ну вот, — спокойно сказала Джинни. — Я ему понравилась.

Чарли тем временем просто строил. Таскал балки, лазил по каркасу крыши, подхватывал тяжёлые брусья в самый нужный миг, и возле него всё шло особенно гладко. Верёвки не путались, дерево ложилось точно, дом словно сам помогал ему держать равновесие и находить верное место.

Голубь слетел с конька. Не спеша прошёл по новой балке, задержался возле Билла, возле Перси, полетал над близнецами, над Роном, который немедленно вытянулся, задел крылом Джинни, а потом подошёл к Чарли и тяжело сел ему на плечо.

Во дворе стало тихо. Голубь посидел, крепко вцепившись лапами в куртку, потом один раз стукнул Чарли клювом по воротнику и коротко курлыкнул. Дом отозвался сразу: по балкам прошла лёгкая дрожь, очаг в глубине дома дохнул теплом, а стёртые знаки на алтаре на миг выступили яснее.

— О, — сказал Перси.

— Ага, — сказали близнецы хором.

Чарли протянул руку. Голубь без колебания шагнул на его запястье. Рыжее пятно на груди вспыхнуло ярче.

— Ну что ж, — тихо сказал Артур. — Значит, Чарли.

Голубь стоял на запястье Чарли тяжело, уверенно, как будто всегда там и сидел. От тёплых лап по руке Чарли пошла короткая дрожь до самого плеча, и в этот миг дом вдруг раскрылся перед ним весь сразу: очаг, алтарь, старая тропа под тисами, ручей под корнями, пустое место для голубятни. Чарли шумно вдохнул. Ему стало хорошо — как бывало, когда он летел рядом с драконом: когда жар бьёт в лицо, ветер треплет одежду, а внутри становится ясно и весело.

— Ты летаешь с драконами. Ты сильный. Я выбираю тебя в наследники, — сказал Голубь.

Потом курлыкнул совершенно по-голубиному, так что со стороны всё выглядело куда менее величественно. Но Чарли уже улыбался той редкой, широкой улыбкой, которая появлялась у него только рядом с существами, заслуживавшими уважения.

— Спасибо, — сказал он совсем тихо.

— Прошу прощения, а по какому принципу производится выбор? — спросил Перси с такой серьёзностью, будто речь шла о министерском назначении на должность.

Голубь повернул голову и посмотрел на него круглым тёмным глазом. Потом снялся с руки Чарли, пролетел над двором и сел рядом с Перси. Дважды стукнул клювом по его ладони.

— Здравствуй, — сказал он тише. — Ты серьёзный. Ты считаешь. Это полезно.

Перси кивнул с таким видом, словно только что получил официальную должность при Хранителе и намерен исполнять её безупречно.

Близнецы, конечно, такого снести спокойно не могли.

— А мы? — спросил Фред. — Мы симпатичнее, чем Перси.

— И веселее, — добавил Джордж.

Не прошло и минуты, как они уже сколотили из щепок что-то вроде маленькой голубятни. Вышло быстро, но криво. Голубь обошёл сооружение кругом и очень точно выдернул одну щепку. Вся постройка тут же сложилась.

— Он разбирается в механике, — с уважением сказал Фред.

— И не любит халтуры, — добавил Джордж.

К общему удивлению, оба немедленно взялись переделывать всё как следует. Голубь сидел рядом и наблюдал, как они спорят, отнимают друг у друга молоток, перебивают один другого и всё же работают быстрее всех. Потом распушил шею и сказал:

— Эти тоже годятся. Только за ними нужен глаз да глаз.

Близнецы расхохотались, подошли ближе и очень осторожно погладили Голубя по шее. Тот принял ласку с важным достоинством, и кивнул им, как мастер, который решил, что ученики, конечно, шумные, но работать умеют.

Биллу он сказал:

— Ты наследник другого крылатого дома. Это хорошо. Крыло к крылу держится крепче. Вы будете поддерживать друг друга.

Потом он повернул голову к Рону и посмотрел на него долго, внимательно, словно видел не только мальчика перед собой, но и всё, что в нём ещё только должно было вырасти. Потом прошёлся перед ним мелкими важными шагами, остановился и сказал:

— Ты пока шумный, неловкий и всё роняешь. Но ты наш, ты настоящий Уизли. Работай больше, завидуй меньше — и дом тебя оценит.

Рон моргнул.

— Это он меня сейчас отругал или похвалил?

— И то, и другое, — сказал Билл.

И Голубь важно кивнул, как будто именно так и хотел.

К полудню дом поднялся так, как за обычный день не подняли бы и опытные мастера. К закату он уже стоял целый. Стены сомкнулись, крыша легла ровно, очаг задышал теплом, окна открылись на ручей и тисы, а над домом белела новая голубятня — крепкая, сухая, с правильным ветром. Последнюю балку Чарли ставил сам, и Голубь сидел у него на плече всё это время, будто следил, чтобы наследник не сделал глупость. Когда балка встала на место, по всему дому прошла лёгкая дрожь, потом тишина сделалась другой: живой, домашней. Где-то в стене тихо щёлкнуло, в очаге само собой вспыхнуло пламя, а над дверью проступил старый знак Уизли — птица, колесо, пламя и ветвь с ягодами.

Артур стоял посреди двора, смотрел на дом, на детей, на серую птицу с рыжим пятном на груди и только теперь до конца понял, что всё это по-настоящему: дом вернулся, Хранитель вернулся, и семья Уизли тоже начала возвращаться.

А Голубь тем временем перелетел на конёк новой голубятни, распушил шею и сел там с таким видом, будто именно он всё это построил, а людям позволил лишь немного помочь. Он блеснул рыжим пятном на груди и так громко, победно закурлыкал, что из ближайшей тисовой рощи ему ответили сразу три диких голубя.

— Ну всё, — сказал Перси, стряхивая пыль с рукавов. — Теперь у нас, по всей видимости, есть официальный родовой дом.

— И официальный родовой голубь, — добавил Фред.

Чарли стоял у крыльца, положив руку на тёплый столб, и улыбался так, как улыбаются люди, которым здесь уже хорошо и которые никуда отсюда не собираются. Голубь посмотрел на него сверху вниз и сказал, коротко и твёрдо:

— Здесь твоё место.

Чарли поднял голову.

— Да, — ответил он. — Похоже, что так.

* * *

Потом Голубь сделал круг над двором и опустился в дальнем углу дома, там, где старая стена сходилась с кладовой. Он оглянулся на Чарли, коротко курлыкнул и дважды стукнул клювом по камню.

— Иду, — сказал Чарли.

Он подошёл. Угол выглядел самым обыкновенным: старые плиты, щель у основания стены, сухая земля, немного щебня. Голубь снова клюнул — теперь уже в самую щель. Чарли присел, запустил пальцы между камнями и почти сразу нащупал что-то круглое, холодное.

Он вытащил из пыли золотой галеон.

— Пап, — позвал Чарли, уже совсем другим голосом. — Иди сюда.

Артур подошёл быстро. Голубь тем временем не успокоился: важно прошёлся вдоль стены, ещё раз клюнул в пол, потом ещё. Чарли отодвинул один камень, второй, и под ними открылась старая ниша, а в ней — большой железный ларец, потемневший от времени. Замок давно заржавел, и стоило Артуру коснуться его палочкой, как он просто треснул и отвалился.

Внутри лежали монеты. Много. Старые галеоны, несколько тяжёлых магловских золотых монет, и ещё два бархатных мешочка, полных золотом так плотно, что ткань на углах побелела от натяжения.

На миг стало тихо. Потом Артур очень осторожно выдохнул.

— Старые деньги Уизли, — сказал он. — Домашний запас.

Билл присел рядом, взял одну монету и повернул к свету.

— Давно лежит. Они не понесли это в банк, — сказал он. — Не доверяли гоблинам. Держали здесь, у себя.

Фред присвистнул.

— Вот это я понимаю: семейная финансовая политика.

— Очень здравая, — серьёзно сказал Джордж. — Если учесть, что хранителем выступал Голубь.

Чарли стоял на корточках у стены, а Голубь уже клевал дальше, в самый угол ниши, будто говорил: это ещё не всё. Чарли сунул руку глубже и вытащил оттуда второй ларец. Внутри оказались золотые украшения.

Голубь между тем вскочил на край раскрытого ларца и сказал:

— Вот, Уизли. Это ваше. Я много лет охранял это от воров и сырости.

Рон только смотрел в ларцы во все глаза.

— То есть мы теперь не совсем бедные?

И Голубь ответил:

— Больше нет.

* * *

Когда Молли впервые пришла смотреть на готовый дом, день был ясный, сухой и светлый. Дом Уизли стоял у тисовой рощи — с ровной крышей, чистыми окнами, крепким крыльцом и белой голубятней наверху. Над дверью проступил старый знак — птица, колесо, пламя и ветвь с ягодами, а во дворе пахло известью, сухим деревом и хлебом. Молли остановилась у калитки, посмотрела на всё это, потом на Артура и сказала только:

— Красиво.

Артур уже открыл рот, чтобы что-то объяснить, но в этот миг сверху тяжело слетел голубь и опустился прямо на перила крыльца. Серый, важный, с рыжим пятном на груди, он посмотрел на Молли с таким видом, будто решал, подходящая ли она гостья. Молли посмотрела на него в ответ.

— Так это ты, — сказала она. — Здравствуй, Хранитель. Я о тебе много слышала.

Голубь шагнул ближе. Потом ещё. Потом очень выразительно посмотрел на корзину у неё в руке.

Молли опустила глаза на корзину.

— Это на ужин.

Голубь наклонил голову набок и посмотрел так, будто слово «ужин» представлялось ему досадным препятствием. Потом он переступил лапками, распушил шею и курлыкнул коротко, но с большим чувством.

— Артур, — сказала Молли, не сводя глаз с голубя. — Он сейчас просит пирога?

— По-моему, да, — признал Артур.

— Похоже, у нашего Хранителя хороший аппетит, — сказала Молли. Подумала, вынула из корзины кусок мясного пирога и подняла палец.

— Но потом покажешь мне дом.

Голубь аккуратно взял угощение, отошёл на два шага, съел, вернулся и, как ни в чём не бывало, вскочил на перила снова. Теперь он уже смотрел на Молли куда мягче. Даже с некоторым уважением.

— Ну, — сказала Молли. — Показывай, раз уж ты тут главный.

И Голубь действительно стал показывать. Не спеша пошёл вперёд, то и дело оглядываясь, проверяя, что она идет следом. Сначала завёл её в большую кухню. Там было просторно, светло, и всё уже стояло так, будто в доме давно жили: длинный стол, тяжёлые стулья, полки, медный чайник, скамья у стены. Молли оглядела камень, пол, балки, провела ладонью по столешнице и кивнула.

— Хорошо сделали. Очень хорошо. Здесь кормить можно хоть десятерых.

Голубь курлыкнул одобрительно и тут же повёл её дальше: в кладовую, где уже стояли мешки с мукой и крупой; в маленькую боковую комнату, где солнце падало на пол узкой полосой; потом наверх, к окнам, откуда был виден ручей и тисы.

В конце концов они вышли во двор. Голубь сел на край голубятни, показывая и ее, потом снова спустился к Молли, и она присела на корточки перед ним.

— Мне дом нравится, — сказала она серьёзно. — Светлый, крепкий. Спасибо тебе.

Голубь посмотрел на неё своим круглым тёмным глазом и ответил:

— Ты понимаешь дом и умеешь готовить. Это хорошо.

Молли оглянулась на Артура.

— Он со мной разговаривает!

— Иногда он и со мной разговаривает, — сказал Артур.

Голубь подошёл к ней ближе.

— У вас такая большая семья, — сказал он. — Я соскучился по семье. Я с вами поужинаю. Можно?

— Ладно, — сказала Молли. — Но если хочешь сидеть с нами за столом, будешь мыть лапы, как все остальные.

Голубь не обиделся. Он посмотрел на свои лапы, потом на Молли, потом снова на лапы, будто впервые допустил мысль, что они действительно не безупречны после прогулок по двору. Потом кивнул. Один раз. С серьёзностью, достойной семейного договора.

Молли ему понравилась. Это стало видно сразу: он перестал проверять ее и начал смотреть на неё, как на свою. Он постоял немного, потом вдруг взлетел, скрылся за домом и исчез так быстро, что Молли даже выпрямилась.

— Куда это он?

— Сейчас вернётся, — сказал Артур, хотя сам не был уверен.

И правда: не прошло и минуты, как голубь появился снова. В клюве он нёс веточку рябины — тонкую, гибкую, с красными ягодами, точно такую, какая была вырезана на старом алтаре Уизли. Он тяжело опустился на перила рядом с Молли, подошёл к ней мелкими важными шагами и положил ветку у её руки.

Ветка была свежая, яркая. Она взяла её осторожно, словно что-то хрупкое и драгоценное, посмотрела на ягоды, потом на голубя.

— Это мне?

Голубь распушил шею и курлыкнул так, будто вопрос был излишним.

Молли улыбнулась, на глазах показались слезы.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Ты хороший. И ужином я тебя накормлю. Но лапы всё равно помоешь.

Голубь важно вскочил на перила повыше и сел там с видом существа, которое принимает условия, потому что они разумны, а вовсе не потому, что им командуют.

Артур посмотрел на него, на Молли с веткой рябины в руке, на крепкий светлый дом — и радостно улыбнулся. Никаких больше предателей крови!

Однажды Шшах заговорил с Северусом об акромантулах. Запретный лес, как бы ни называли его люди, всё равно оставался частью хогвартской земли, а значит, опасным тварям, которые жрут всё живое и плодятся без меры, там было не место. Шшах сказал, что давно чувствовал их в чаще леса: там земля глухо дрожала от их ходов, старые корни деревьев были стянуты паутиной, а мелкая живность обходила эти места стороной. Но сейчас их стало так много, что они стали подходить все ближе к людям.

Он заметил, что мог бы убрать пауков без особого труда — нужен был лишь чистый проход к их логову — без суеты и без того, чтобы под удар попали другие обитатели леса: единороги, кентавры и прочие существа должны были заранее уйти с пути.

Северус это обдумал и решил поговорить об этом с директором. Шшаха он упоминать не собирался, но саму тревогу можно было передать иначе: Хогвартс недоволен тем, что происходит в лесу.

А вскоре оказалось, что и Хогсмид тоже был недоволен.

В тот вечер Северус ужинал в «Трёх мётлах» с Люциусом Малфоем. За стеклом шёл мелкий холодный дождь, а трактир изумительно пах яблочным пудингом, который мадам Розмерта как раз вынимала из печи.

Розмерта, как это часто бывало, вместе с ужином принесла и местные новости. Она со страхом говорила о том, что кто-то из деревенских видел в сумерках слишком крупные тени между деревьями, а школьники шептались о паучьих глазах в чаще. Один мальчишка даже клялся, что ночью у самой опушки увидел восемь красных огоньков; они блеснули и исчезли между корнями.

— А ещё, — сказала Розмерта, ставя перед Люциусом тарелку с пудингом, — у старого Макдаффа пропали две козы. Следы обрываются у леса, а на заборе осталась паутина. Такая тяжелая и липкая, что ему пришлось её ножом резать, чтобы снять с забора. А нож потом пришлось выбросить: у него все лезвие почернело.

Люциус поморщился.

— Какая мерзость.

— Именно, мистер Малфой. А у нас ведь и дети ходят мимо этой опушки.

Откладывать было нельзя. На следующий день Северус пришёл к Дамблдору. Он сказал, что Замок проявляет беспокойство из-за акромантулов, и в Хогсмиде тоже начали говорить о них.

Дамблдор внимательно посмотрел на него поверх очков. Пауки в лесу не были для него новостью, но он не знал, что их развелось так много. Он помолчал, потом подозвал Фоукса и что-то тихо ему сказал.

Феникс вспыхнул и исчез. Вернулся он быстро. На пол перед столом упала сухая ветка, оплетённая липкой нитью толщиной с шнурок. Нить шевельнулась сама собой, словно ещё помнила, как хватать и держать добычу.

Он сел на спинку кресла, встряхнул золотыми перьями и коротко, резко крикнул.

Дамблдор помрачнел.

— Понимаю, — сказал он.

Северус молчал.

— Ты прав, Северус. Их больше, чем я думал. Фоукс с этим разберется.

Фоукс склонил голову, и в его тёмных глазах на миг мелькнуло то древнее, грозное пламя, которое люди предпочитали не замечать, глядя только на красоту. В тот же день по лесу прошла весть. Кентавры увели жеребят глубже в чащу. Единороги ушли к дальним полянам. Мелкие лесные существа попрятались. А потом между деревьями скользнул золотой огонь.

Что именно случилось в глубине Запретного леса, никто толком не видел. Позже рассказывали, что Фоукс не собирался уничтожать всё паучье племя подчистую, но вышло иначе.

Арагог встретил феникса у логова и стал подробно и обстоятельно объяснять ему, что Хагрид сам привёл их в этот лес, а значит, они имеют право здесь жить. Фоукс слушал его — а в это время Мосаг, самка Арагога, бросилась на него сзади, пытаясь схватить и сожрать. Через миг на него напал и сам Арагог.

После этого в лесу не осталось ни одного акромантула. Исчезли их гнёзда, исчезла паутина — всё было выжжено до самой последней нити. Только кое-где ещё долго пахло жжёным шёлком и горячей смолой.

* * *

Когда Северус позже спустился в Тайную комнату и сообщил Шшаху, что акромантулов больше нет, василиск выслушал его и довольно кивнул.

— Значит, феникс справился.

— Справился, — ответил Северус.

Шшах помолчал.

— Что ж, — сказал он наконец. — Должна же быть польза и от фениксов.

Хагрид, как только понял, что произошло с акромантулами, сразу же пришёл к директору. Он был мрачен, растрёпан и встревожен; борода топорщилась, кулаки то сжимались, то разжимались.

Он не мог поверить, что Арагога, его друга, больше нет, и гневно смотрел на Фоукса. Фоукс спокойно сидел на насесте, всем своим видом показывая, что уже выразил свое мнение — огнём — и пересматривать его не собирался.

Дамблдор выслушал его.

— Хагрид, — сказал он спокойно, — возле школы не должно быть акромантулов. Они слишком опасны для учеников, для Хогсмида и для всех, кто может оказаться у границы леса. А твой знакомый паук, которого Фоукс собирался пощадить, попытался его сожрать.

Хагрид дёрнул головой, будто хотел спорить, но директор поднял руку, и тот замолчал. Потом тяжело засопел.

— Но они ж...

— Нет, — твёрдо сказал Дамблдор. — Займись лучше гиппогрифами. Можешь разводить их, ухаживать за ними, строить для них загоны, если тебе угодно. Но больших пауков возле школы больше не будет.

Хагрид опустил глаза. Вид у него был такой, словно у него отобрали что-то дорогое, но Дамблдор не смягчил сказанного ни словом.

— А что бы ты делал, если бы они съели ученика? — спросил он. — Кого из детей тебе было бы не жаль?

Хагрид открыл рот, закрыл его, всхлипнул так громко, что на столе дрогнула чернильница, и разрыдался.

— Арагог бы не... ну... он бы не нарочно... — пробормотал он сквозь слёзы, но даже сам, кажется, понял, что это слабая защита.

Фоукс тихо щёлкнул клювом.

Хагрид бросил на него последний обиженный взгляд и ушёл, громко шмыгая носом. Все портреты в коридоре издалека слышали это шмыгание и предусмотрительно притворялись спящими.

* * *

После того, как Фоукс уничтожил акромантулов, Хагрид неделю пил, не просыхая. А потом решил заняться делом.

Он отправился в Гринготтс.

Дело в банке у него и правда было: он давно собирался открыть наконец свой полузабытый сейф с теми немногими деньгами, что лежали там ещё с отцовских времён. Но настоящая причина была другой.

Ещё до истории с пауками он всё чаще ловил себя на мысли о гринготтском драконе. Хагрид слышал, что дракон был породистый, огромный, больше даже венгерской хвостороги. Таких в Британии было мало, и даже просто посмотреть на него уже казалось счастьем.

А ещё ходили слухи, будто гоблины обращаются с ним плохо. Если это правда, Хагрид мог бы его спасти. Увести поглубже в Запретный лес, спрятать там от всех, кормить, ухаживать за ним... Профессор Дамблдор его в лесу не заметит. А если заметит, Хагрид ему все объяснит. Дракону ведь лучше быть с ним, чем с гоблинами.

* * *

Днём Хагрид вёл себя в банке смирно. Подписал, что требовалось, дошёл с гоблином до своего сейфа. Гоблин отошёл к соседнему сейфу, оставив Хагрида перебирать старые шкатулки с мелкими монетами.

Когда гоблин вернулся и спросил, скоро ли мистер Хагрид закончит, тот пробормотал что-то про старые бумаги и сунулся глубже в сейф. Гоблин недовольно щёлкнул зубами, но ушёл.

К вечеру шаги в коридорах стали реже. Старинный боковой ряд сейфов ночью почти не проверяли: кому надо, тот выходил сам, а кому вздумалось засиживаться у своих сундуков до утра, тех гоблины перевоспитывать не брались.

Потом шаги совсем стихли.

Хагрид вышел из сейфа, спрятался у стены недалеко от гигантской трубы, которая вела вверх, и стал ждать. Он простоял там почти до полуночи, но наконец из дальнего прохода послышался низкий гул, звякнул металл и раздалось дыхание большого зверя.

Он прижался к стене и осторожно выглянул.

Гоблин в кожаных доспехах вел к трубе самого большого дракона, которого Хагрид когда-либо видел. Дракон был великолепен. Как Хагрид ни присматривался, стараясь найти следы дурного обращения, пришлось признать: он был в полном порядке. Чешуя лежала ровно, поблёскивала чисто и плотно, когти были ухожены, взгляд спокойный и вполне довольный жизнью. Спасать его было не нужно.

Но он был огромен и невероятно красив, и уходить не хотелось.

Гоблин сел на дракона, произнёс короткое односложное слово, что-то вроде «роф», — и дракон рванул вверх по гигантской трубе с такой мощью, что воздух в проходе отозвался глухим толчком.

Хагрид даже присел от восхищения. Это была команда лететь, понял он. Простая, точная, драконья команда. Гоблин выводил зверя на вечерний полёт — размять крылья перед сном.

Через некоторое время они вернулись, гоблин закрепил дракона ночными ремнями у кольца в стене и ушел.

Хагрид подошел к дракону поближе.

— Ну ты и зверюга, — прошептал ему Хагрид с нежностью.

Дракон повернул голову. Глаз у него был красивый — такой золотистый....

Хагрид шагнул еще ближе. Это был тот самый миг, когда ещё можно было уйти. Он потом много раз думал, что именно в ту секунду и надо было это сделать. Но вместо этого он подошёл совсем близко к дракону, протянул руку и осторожно положил ладонь на тёплую чешую у шеи.

Дракон не возражал. Похоже, Хагрид ему понравился. Или, по крайней мере, он решил, что такой большой, лохматый и восторженный человек не представляет немедленной опасности.

— Какой красавец… — шепнул Хагрид.

А потом, сам не понимая, что творит, вскарабкался на дракона, полоснул ножом по ремням и гаркнул ту самую гоблинскую команду лететь — с чудовищным акцентом, но всё же узнаваемо.

Дракон дёрнул головой, узнавая приказ, которым его всегда поднимали в полёт. Всадник на спине был делом привычным, хоть в этот раз и был значительно тяжелее обычного; путь был открыт — и он рванулся к трубе. Подрезанные ремни натянулись, треснули и лопнули. В следующее мгновение дракон уже бил крыльями, поднимаясь вверх. Хагрида едва не сбросило назад, но он вцепился в драконью шею — и они вылетели наружу, к звездам.

Под ними темнела земля, где огни тлели, как угли, а впереди было только небо — чистое, глубокое, полное звёзд. Ветер свистел в ушах, развевал куртку, трепал волосы и бороду, и в этом ветре была невероятная свобода.

Хагрид никогда в жизни не был так счастлив! Он летел на потрясающе красивом драконе по ночному небу — и оставалось только петь и радоваться ветру и высоте. И он пел, как умел: то старые детские песенки, то застольные, то какие-то обрывки песен о фейри и красавицах. Голос не умещался в груди и рвался наружу вместе со смехом, ветром и счастьем.

Дракон летел ровно и сильно, как будто и сам радовался полёту. Иногда он поднимался выше, и тогда звёзды казались ближе — почти на расстоянии руки. Хагрид даже попробовал дотянуться и покачал головой.

— Вот это жизнь, — прошептал он со светящимся лицом. — Вот это да!

И дракон, будто соглашаясь, чуть сильнее ударил крыльями и поднялся ещё выше.

Первые несколько минут Хагрид пытался управлять драконом, но очень скоро стало ясно, что решает здесь не он. Дракон уверенно держал курс на запад, будто дорога была ему известна с рождения. Так летят перелётные птицы — не глядя на карты, не сомневаясь ни на миг.

И Хагрид в конце концов перестал дёргаться и крепче устроился на широкой спине. Он понял. Зверь летел в Уэльс — к исконным драконьим землям, к самому сердцу драконьей Британии.

Первые несколько минут Хагрид пытался управлять драконом, но очень скоро стало ясно, что решает здесь не он. Дракон уверенно летел на запад, будто точно знал дорогу — так летят перелётные птицы, не глядя на карты и не сомневаясь ни на миг. И Хагрид понял: зверь летел в Уэльс, к исконно драконьим землям, к самому сердцу драконьей Британии.

Когда на востоке только начинало светлеть, под ними показались длинные каменные загоны и чёрные силуэты сторожевых башен. Ветер донёс густой запах дыма, горячего железа — и драконов.

Дракон пошёл вниз так резко, что у Хагрида заколотилось сердце.

— Полегче, малыш! — выдохнул он, вцепившись покрепче.

Внизу оказалось очень много драконов. Они тут же заметили чужака — один из местных поднял голову, расправил крылья и издал предупреждающий рёв, от которого у Хагрида задрожали даже сапоги.

Гринготтский дракон ответил хриплым кличем, коротким и уверенным, давая понять, что он просто залетел в гости. Он приземлился у ограды, сложил крылья и уселся, тяжело дыша, с Хагридом на спине.

* * *

Люциус ещё не успел допить первый утренний кофе, когда домовой эльф сообщил ему, что мистер Вейнрайт, главный драконолог Первой драконьей фермы Малфоев в Уэльсе, просит немедленной аудиенции.

— Немедленной? — переспросил Люциус, поднимая глаза от утренних бумаг. — Насколько немедленной?

— Хозяин Люциус, он уже здесь.

— Вот как? Пусть войдёт.

Через миг в кабинет вошёл Вейнрайт — высокий, обветренный, в мантии, пахнущей дымом и кожей.

— Доброе утро, мистер Малфой, — сказал он.

— Слушаю вас, — ответил Люциус. — Что случилось?

Вейнрайт кашлянул.

— Сэр, у нас на ферме чужой дракон, и с ним великан.

— Простите, кто именно у нас на ферме?

— Дракон, сэр. Чужой. Похоже, из Гринготтса, на нём ремни с гоблинской маркировкой, а на нагрудной пластине — герб банка. И на нём прилетел великан. Или почти великан. Бородатый такой. Полагаю, это мистер Хагрид из Хогвартса.

Люциус вздохнул.

— Разумеется, это Хагрид. Было бы странно, окажись это, к примеру, профессор Флитвик. — пробормотал он.

Он поднялся с очень спокойным выражением лица, что у Малфоя означало крайнее раздражение.

— В каком состоянии дракон?

— В прекрасном, сэр. Устал после перелёта, но здоров и ухожен. Наши драконологи его пока не трогают, чтобы не спровоцировать.

— А Хагрид?

— Выглядит счастливым, сэр.

— Ясно. Похоже мне самому придется туда идти и разбираться там с этим чудом природы.

— С драконом, сэр?

Люциус бросил на него холодный взгляд.

— С Хагридом, Вейнрайт. Дракон, по вашим словам, ведёт себя разумно.

* * *

Через четверть часа Люциус в дорожной мантии уже шагал вдоль ограды Первой драконьей фермы.

У забора лежал огромный дракон — вытянув шею, полуприкрыв глаза и время от времени выпуская дым сквозь ноздри. Рядом с ним, с бутербродом в руках, так, будто всю жизнь завтракал на драконьих фермах Малфоев, сидел Хагрид. Волосы у него спутались, борода была набита золой, один сапог ободран, куртка прожжена на плече, но лицо светилось тихим счастьем.

Хагрид заметил Люциуса и просиял.

— А! Мистер Малфой! Доброе утро! Прекрасные у вас драконы! И ферма прекрасная! Очень всё тут у вас… грамотно устроено.

Люциус остановился в нескольких шагах и некоторое время смотрел на него молча.

— Хагрид, — произнёс он наконец. — Позвольте уточнить. Вы угнали дракона из Гринготтса, перелетели на нём через полстраны и приземлились у меня на ферме.

Хагрид немного подумал.

— Ну… ежели вот так прямо говорить, то вроде того.

— Превосходно, — сказал Люциус. — Я всегда ценю ясность. Особенно с утра.

Дракон приоткрыл глаз, посмотрел на Люциуса и выпустил ещё одну струйку дыма. Люциус перевёл взгляд на Вейнрайта.

— Его уже кормили?

— Хагрида — да, дракона — ещё нет, сэр. Но воды ему уже дали.

Хагрид, как человек совестливый, решил, что настал момент объясниться.

— Я, понимаете, не собирался его красть. То есть сперва не собирался. Я просто хотел посмотреть. А потом увидел его. А потом уж как-то…

— Само вышло, — договорил Люциус.

Хагрид виновато кивнул и почесал дракона у основания шеи. Дракон шумно выдохнул и не возразил.

Люциус посмотрел на это с выражением человека, которого судьба уже ничем не может удивить, но всё ещё настойчиво пытается.

— Но почему вы прилетели именно сюда? — спросил он.

Хагрид пожал массивными плечами.

— Он сам. Сразу на запад повернул. Будто знал, куда ему надо. Драконы, наверное, чуют такие места — где им положено быть.

Это, как ни неприятно, звучало правдоподобно. Люциус разбирался в драконьей природе достаточно хорошо, чтобы признать: их тянуло не просто в Уэльс, а к старым драконьим гнездовьям. Первая ферма Малфоев стояла как раз на таком месте — на древнем камне, у магического источника. Для дракона это был почти маяк.

Гринготтский дракон, судя по всему, полетел туда, куда его вел инстинкт.

Люциус повернулся к Вейнрайту.

— Немедленно усилить внешний контур. Наших драконов держать по загонам и не выпускать до особого распоряжения. Подготовьте отдельный сектор для временного размещения этого… гостя. А мне нужны бумага, печать и сова.

— Да, сэр.

Вейнрайт удалился. Хагрид переступил с ноги на ногу.

— Вы ж не сердитесь слишком, мистер Малфой? Он ничего худого не хотел. Он просто… ну, полетать решил.

Люциус устало посмотрел на него.

— Вы хоть понимаете, чей это дракон?

— Он ведь ничего плохого не сделал, — сказал Хагрид.

Люциус посмотрел на огромную голову дракона, на чистую чешую, на ухоженные когти, на ремни банковской упряжи.

— Да, — сказал он. — Полагаю, единственное существо здесь, которое точно ничего плохого не сделало, — это дракон.

Он очень медленно подошёл ближе и заговорил ровным, холодным голосом, от которого людям обычно хотелось немедленно спрятаться под стол.

— Хагрид, вы украли дракона из Гринготтса. Ценного. Охраняемого. Вы пролетели на нём через полстраны и приземлились на частной ферме. Если это выйдет наружу, Гринготтс поднимет такой скандал, что о нём будут говорить от Лондона до Дурмстранга. К этому часу в банке уже наверняка подняли тревогу.

Хагрид моргнул, будто только теперь начал понимать масштаб проблемы.

Люциус продолжал всё так же спокойно:

— И когда гоблины узнают, что к этому причастен сотрудник Хогвартса, они зададут очень неприятные вопросы профессору Дамблдору. Он вам, кажется, доверяет. А вы...

Хагрид побледнел под бородой.

— Я… я не хотел школу подвести…

— Но именно это вы и сделали, — отрезал Люциус.

Хагрид опустил глаза. Дракон у него за спиной шевельнул крылом и тихо выдохнул дым.

— Дамблдор, разумеется, попытается вас защитить, — безжалостно продолжал Люциус. — Он ведь к вам хорошо относится и всегда вам помогал. И заплатит за это репутацией, влиянием и, весьма возможно, деньгами. Хорошо ещё, если его не прогонят с поста директора. А всё из-за вас.

У Хагрида дрогнуло лицо.

— Из-за меня?.. Профессор Дамблдор… деньги… школа…

— Да, Хагрид. Из-за вас.

Хагрид тяжело сел обратно на камень. Его огромные руки беспомощно повисли между коленями.

— Я ж… я ж только хотел… Я его подвёл, да? — спросил он глухо. — Правда подвёл?

Люциус посмотрел на него сверху вниз.

— Боюсь, что да.

Хагрид закрыл лицо огромной ладонью и вдруг заплакал. Люциус подождал ещё немного, потом вздохнул, как человек, которому в который раз приходится разбираться с чужой глупостью.

— Успокойтесь, — сказал он мягче, — положение ещё можно исправить.

Хагрид поднял на него мокрые, растерянные глаза.

— Ч-чего?

— Я сказал: ещё можно исправить. Дракон сейчас на моей земле. Он в порядке, его даже накормят. Если я сам свяжусь с Гринготтсом и верну его немедленно, без лишнего шума, многое ещё можно удержать в пределах допустимого.

Хагрид смотрел на него, не вполне понимая.

Люциус объяснил ещё проще:

— Гоблины узнают только то, что дракон по неизвестной причине оказался на моей ферме в Уэльсе. Я его опознал и обеспечил возврат. На этом всё.

У Хагрида приоткрылся рот.

— Вы… вы можете так сделать?

— Возможно, — сказал Люциус. — Если буду уверен, что в следующую же минуту вы не испортите мне всё окончательно.

Хагрид вскочил так резко, что дракон снова насторожился.

— Я не испорчу! Честное слово, не испорчу! Я всё сделаю, как скажете!

Люциус кивнул.

— Уже лучше. Для начала вы сядете. Перестанете трогать дракона. И до прибытия директора Дамблдора не произнесёте ни одного слова. Вам это по силам?

— Да, — быстро сказал Хагрид. — Да, мистер Малфой. Спасибо вам. Я… я не хотел, чтоб из-за меня профессору Дамблдору…

— Вот именно. Постарайтесь хотя бы теперь это помнить.

Люциус отвернулся и сделал знак Вейнрайту подойти.

— Готовьте дракона к передаче гоблинам, — сказал он уже деловым тоном.

Потом он ещё раз мельком посмотрел на Хагрида, сидевшего с опущенной головой рядом с чужим драконом, и произнёс почти про себя:

— Поразительная способность превращать любовь к животным в катастрофу.

* * *

Когда Дамблдор и Северус прибыли на ферму, утро уже вошло в полную силу. Хагрид сидел на камне, ссутулившись так, будто за это утро стал вдвое меньше. Дракон сидел рядом — сытый и довольный жизнью. Два драконолога протирали его чешую специальным маслом.

Люциус стоял чуть в стороне, безупречно прямой и спокойный. Дамблдор перевёл взгляд с дракона на Хагрида, с Хагрида на Люциуса, и в его глазах мелькнуло быстрое понимание.

— Люциус, — сказал он, — полагаю, я у тебя в большом долгу.

Северус уже осматривал дракона: когти, чешую, ремни, дыхание, глаза, потом бросил диагностические чары.

— В отличном состоянии, — сказал он через минуту. — Повреждений нет.

Хагрид сидел, не поднимая глаз. Огромные руки были бессильно сцеплены между коленями. Борода сбилась, один рукав был подпален, на сапоге засохла дорожная грязь.

— Хагрид, — сказал Дамблдор.

Хагрид вздрогнул и поднял голову. Глаза у него были красные.

— Профессор…

— Это правда? Ты угнал дракона из Гринготтса?

Хагрид сглотнул.

— Да, профессор. Всё правда. Я… я сперва только сейф свой хотел открыть. А потом увидал его. А ночью они его выводили… Он слушался команды… я запомнил… Я не думал… Я…

Голос у него сорвался. Он судорожно втянул воздух.

— Я вас подвёл, профессор.

Дамблдор смотрел на него долго и молча. Хагрид выдержал этот взгляд несколько секунд и опять опустил голову.

— Да, — сказал Дамблдор наконец. — Подвёл.

Люциус, как человек вежливый, дал этой мысли дозреть ровно столько, сколько было нужно, а потом произнёс:

— Я уже объяснил Хагриду, во что именно могла вылиться эта история для школы и для вас. Это, кажется, произвело впечатление.

Хагрид закрыл лицо руками.

— Я уже отправил сообщение по нужному каналу. Без лишних имён, — сказал Люциус директору.

Дамблдор посмотрел на него с тем уважением, которое не любил показывать слишком явно, но сейчас счёл нужным.

— Ты избавил Хогвартс от тяжёлого удара. И меня лично — от очень неприятного утра. Спасибо.

Ветер донёс с нижних склонов далёкий рёв одного из валлийских зелёных. Банковский дракон повернул голову на звук, шевельнул крылом и снова успокоился. Хагрид машинально дёрнулся было к нему, но тут же остановился, вспомнив, где он и почему.

— Когда прибудут гоблины? — спросил Дамблдор.

— Скоро, — ответил Люциус. — Я сообшил им, что зверь цел, спокоен и будет возвращён немедленно.

Хагрид поднялся по знаку Дамблдора, не споря, не поднимая глаз. Северус коротко кивнул. Через миг все трое исчезли.

* * *

Вскоре с дальнего края долины донёсся резкий звук рога. Один из дежурных на башне ответил таким же. Вейнрайт быстро подошёл ближе.

— Сэр. Гости из банка.

Люциус поправил перчатку, взглянул на дракона, на серое валлийское утро и сказал:

— Прекрасно. Пойдёмте — будем возвращать чужое имущество и делать вид, что утро прошло нормально.

Гриннготтский дракон покидал ферму Малфоев без всякого энтузиазма.

Он посмотрел на загоны, тёплые скалы, чистую воду в огромных каменных чашах, ровно подвешенные кормовые крюки и драконьи гнёзда, потом перевёл взгляд на гоблина, который прибыл за ним, и посмотрел на него так, что тот перестал писать на табличке и сухо сказал на гоббледуке:

— Нет, Арррфи, ты должен вернуться в банк.

Дракон фыркнул дымом, будто хотел сказать, что банк, конечно, учреждение уважаемое, но гор там нет и козлятину не подают. Всем своим видом он показывал, что его несправедливо лишают хорошего, честно заработанного отпуска.

* * *

После того как Дамблдор забрал Хагрида, а гоблин увел дракона, на ферме Малфоев стало заметно тише. Люциус остался и пообедал с Вейнрайтом.

К его удивлению, тот заговорил о Хагриде.

Люциус ожидал, что Вейнрайт попросит никогда больше не подпускать этого человека к драконам. После незаконного перелёта через полстраны такая просьба выглядела бы вполне разумно. Но драконолог сказал совсем не это.

Он заметил, что гринготтский дракон не сбросил Хагрида. Он нёс его от Лондона до Уэльса — без седла, без команд, без привязи и, насколько Вейнрайт успел установить, без малейшего предварительного соглашения между сторонами. Дракон мог избавиться от Хагрида в любой момент: один резкий разворот, одно падение вниз, один удар хвоста по воздуху — и вопрос был бы закрыт окончательно. Но он этого не сделал.

— Он нёс его целую ночь. Это невероятно. А здесь, на ферме, он подпускал его ближе, чем позволил большинству младших работников. И все остальные драконы тоже хорошо отреагировали на Хагрида, а он — на них. Наш буйный молодой валлиец попытался укусить его за рукав — так Хагрид не испугался, а сказал что-то про режущиеся зубки и попытался почесать дракона под челюстью.

Люциус закатил глаза.

Вейнрайт, однако, говорил серьёзно. Обычный дурак сгорел бы на драконьей ферме за день — в прямом или в переносном смысле. А Хагрид был дураком особого типа: он плохо понимал правила, но хорошо чувствовал зверей, а звери — его. Кроме того, он был очень силен. Один кормовой ящик, который обычно таскали трое работников, он поднял сам и, судя по выражению лица, счёл это приятной разминкой.

— Он угнал дракона, — напомнил Люциус.

Вейнрайт признал, что технически это верно. Но он ведь и не предлагал давать Хагриду ключи от загонов и позволить проявлять самостоятельность. Вместо этого он собирался поставить его под строгий надзор и нагружать его работой с драконами — кормить их, чистить, таскать ящики, чинить загоны, держать канаты и стоять у ворот, когда молодняк буянит. Хагрид будет работать за троих и радоваться, будто ему подарили фамильное поместье.

Люциус не сразу ответил. Предложение было вполне практичным.

И тут Вейнрайт перешёл к главному: к Хёрствуду. Хёрствуд, один из драконологов Первой фермы, хотел уйти в отставку. Ему было сто двадцать лет. Из них девяносто он провёл на драконьей ферме, и теперь хотел чего-то поспокойнее. Вейнрайт уже много месяцев подряд уговаривал его остаться. Но Хёрствуд устал от ночных вылетов, ожогов, молодняка и поставщиков туш. Драконья ферма стала для него слишком тяжёлой.

А вот Хогвартс подошел бы ему идеально. Школе всё равно будет нужен новый лесничий, если Хагрид уйдет. А Хёрствуд — не добродушный любитель опасных существ, а человек, который разбирается в животных, следах, норах, гнёздах, звериных привычках и опасных тропах. Запретный лес, школьные прогулки куда не следует, странные ночные звуки, заблудившиеся школьники, существа у кромки леса — со всем этим Хёрствуд мог справляться, не напрягаясь.

Школа получила бы настоящего, квалифицированного смотрителя угодий, а Вейнрайт — работника, обладающего силой, выносливостью, бесстрашием и умением не падать в обморок рядом с разозлённым драконом.

Люциус посмотрел на Вейнрайта цепким взглядом. Решение действительно складывалось, да еще Люциус получал возможность оказать услугу директору.

— Но если Хагрид поступит на ферму, отвечать за него придётся вам.

Вейнрайт кивнул без колебания.

— Да, милорд. Но это не проблема. Я имел дело с существами и покрупнее.

Люциус посмотрел на него.

— Да?

— Да. И поскандальнее, милорд.

— Надеюсь, вы сейчас говорите о драконах.

Вейнрайт улыбнулся.

— В основном.

Люциус тоже позволил себе короткую усмешку.

Шшах умел аппарировать. Разумеется, умел. Но не любил.

Магия такого рода складывала пространство слишком резко. Человеку это было неприятно, но для василиска — просто оскорбительно. Тело у Шшаха было длинное, тяжёлое, точное; каждая чешуйка знала своё место. Аппарация же хватала его целиком, сжимала в узел и выбрасывала наружу, будто не древнего стража Хогвартса переносила, а плохо упакованный мешок с костями. Шшах считал такой способ перемещения варварством и неуважением к себе.

Куда приятнее было идти под землёй.

У него была собственная сеть старых путей: ходы под Хогвартсом, древние дренажные галереи, забытые римские туннели, шахты, естественные пещеры, каменные разломы, подземные русла и переходы, которые он расширял, укреплял и соединял между собой веками. Некоторые дороги существовали ещё до школы. Некоторые сделал Салазар. Некоторые Шшах нашёл случайно, когда от скуки решил посмотреть, куда ведёт особенно интересно пахнущее ущелье или трещина в скале.

Шшах вовсе не спал все столетия подряд. Его жизнь шла длинными циклами: годы движения, охоты и работы под землёй сменялись десятилетиями глубокого сна. Том Риддл в свое время не разбудил его впервые за тысячу лет — а просто вытащил из очередной спячки.

В годы бодрствования Шшах расчищал старые проходы, укреплял своды, расширял узкие места и соединял между собой забытые подземные дороги. За столетия он превратил эти пути в сеть — густую, продуманную и надёжную, чем-то похожую на маггловское метро. По ней можно было уйти из Хогвартса далеко на юг, в родной Корнуолл, где камень пах солью, оловом и древней магией. Можно было выйти к Уэльсу, где земля была тёплой от драконьих гнездовий. Можно было приблизиться к Лондону, к болотистым слоям, кирпичу, глине, старым колодцам и каналам. Можно было попасть почти в любую область Британии, а оттуда уже добраться до нужного места по запаху, по направлению и по магическому следу.

Последние пятьдесят лет Шшах особенно тщательно приводил свои дороги в порядок. Ему было скучно. В школе, как всегда, директора менялись, ученики шумели, профессора старели, призраки повторяли одни и те же жалобы, а крысы в подземельях совсем перестали вести себя прилично. Шшах сначала раздражался и шипел, потом уходил в дальние тоннели и работал: расчищал завалы, укреплял своды, проделывал новые переходы там, где камень был мягкий, вставлял в стены метки, чтобы не потерять дорогу.

Иногда он уползал в Корнуолл, где когда-то появился на свет, и лежал там, слушая море сквозь толщу камня, а иногда и плавал. Иногда уходил в Уэльс, где можно было перекинуться словом с драконами — как-никак родственники, хоть и дальние, и, как правило, не вполне разумные.

Ему нравилось узнавать Британию снизу. Люди знали дороги, деревни, станции, указатели и названия графств. Шшах знал страну иначе: по вкусу земли, по влажности камня, по старой магии в породе, по следам магических родов, по привкусу моря, угля, железа, вереска, торфа, мела и крови.

Салазар, предусмотрительный и очень практичный человек, ещё в первые годы наложил на Шшаха те же направляющие чары, какие использовали на почтовых совах. Сова не знала адреса в человеческом смысле, ей не нужно было читать табличку на двери — направление к нужному человеку или месту ей давала магия. С Шшахом это работало ещё лучше. Если он знал, кого ищет, или имел достаточно точное описание места, он чувствовал направление, а земля подсказывала, какой подземный путь подойдёт ближе всего.

Поэтому, когда Гарри однажды рассказал ему о Дурслях, Шшах слушал очень внимательно. Гарри говорил неловко, без особой охоты. Дом магглов. Тётя Петунья. Дядя Вернон. Мальчик Дадли. Маленький чулан под лестницей. Садик. Забор. Номер дома. Улица. Суррей. Шшах запомнил всё. Потом он попросил Гарри повторить, чтобы уточнить направление. Гарри назвал улицу ещё раз, описал дорогу, поворот, ближайшие дома, цвет двери и маленький сад, которым гордилась тётя Петунья.

Шшах ушёл ночью.

Он выбрал старый южный ход, потом свернул к лондонским глинам, затем двинулся ниже, через древние водные линии, где камень был мокрый и скучный. Оттуда сеть вывела его достаточно близко, а дальше помогли совиные чары Салазара и объяснения Гарри.

К утру Шшах осторожно вывел голову в зарослях за чужим забором, и втянул воздух раздвоенным языком. Дом Петуньи пах чистящими средствами и жареным мясом. Шшах долго смотрел на ровные клумбы, на окна и на дверь.

Если Гарри придется здесь жить, Шшах решит вопрос практически.

Он не стал бы никого кусать. В этом не было необходимости. Сначала он просто показался бы в саду — один раз, на рассвете — чтобы тётя Петунья вышла полить цветы, увидела среди своих безупречных роз огромную зелёную голову, блеск клыков, неподвижные жёлтые глаза за защитной магической плёнкой — и очень хорошо поняла, что мальчик находится под наблюдением. Если этого оказалось бы мало, Шшах мог бы слегка пошипеть в водосточную трубу. Или оставить на траве след шириной с ковёр. Или постучать в окно, не ломая стёкол, но наглядно объясняя: давление можно увеличить.

Он даже мысленно составил расписание. Первое посещение — предупреждение. Второе — демонстрация. Третье — воспитательная беседа.

Зная людей, Шшах понимал, что после этого Гарри будет там гораздо спокойнее летом.

Северус заметил это не сразу. Сначала он решил, что ему просто показалось.

После тролля, которого он убил в коридоре, когда тот шёл к Гермионе Грейнджер, левая рука перестала ныть перед дождём. Когда Северус поздно ночью возвращался в свои комнаты, каменные ступени под ногами будто отдавали ему слабое, сухое тепло. Факелы в коридорах загорались чуть раньше, чем он доходил до них. Двери открывались мягче. Сквозняки, прежде любившие ударить его в лицо на повороте к кабинету зелий, теперь уходили в боковые арки, словно кто-то невидимый брал их за шиворот и уводил.

После истории с Квирреллом это стало ещё заметнее. На следующее утро в его камине огонь горел ровнее обычного. Кофе не остыл, хотя он забыл о нём почти на час. Стул у письменного стола, на который он обычно садился с осторожностью из-за старого скола на подлокотнике, оказался починенным: дерево срослось само и выглядело, как зажившая кость.

Северус долго смотрел на этот подлокотник. Потом осторожно провёл по нему пальцами.

— Благодарю, — произнёс он.

Где-то глубоко в стене прошёл тихий звук. Не стук. Не скрип. Скорее медленное довольное движение старого замка, который услышал и принял.

С тех пор Северус стал замечать всё чаще: если он слишком долго работал ночью, дверь в лабораторию начинала тихо постукивать, пока он не поднимал голову. Если он забывал поесть, на столе каким-то образом оказывалась тарелка с едой и чашка чаю; ни один домовой эльф потом не признавался, что приносил её. Если левая рука начинала болеть после особенно тяжёлого дня, каменная стена рядом с его креслом обдавала мягким прохладным током, и боль отступала.

* * *

Однажды он рассказал об этом Шшаху.

— Замок помнит кровь, защиту и долг, — прошипел Шшах. — Ты убил врага в его стенах. Потом помог убить другого. Ты защищаешь студентов. Замок любит таких. И ты мой друг — а в подземельях это важно.

Северус сел на выступ стены, помолчал, глядя на свою левую руку, и ему в голову пришла сумасшедшая мысль.

— Шшах.

— Да, декан?

— Можно показать тебе знак проклятия на моей руке? Может быть, Замок сможет помочь и с ним?

Василиск чуть приподнял голову.

— Какой знак?

Северус расстегнул левый рукав.

Ткань отошла вверх. На бледной коже проступила Метка: череп, змея, чёрные линии, слишком плотно впаянные в плоть, чтобы быть простой татуировкой. Магия в ней лежала слоями: боль, клятва, страх, зов. Воздух сразу стал холоднее.

Шшах застыл. Его огромная голова склонилась ближе. Зрачки сузились в тонкие вертикальные щели.

— Это, — сказал он очень тихо, — он рисовал.

Северус напрягся.

— Кто?

— Том. Том Марволо Риддл. Маленький змееуст. Выродок славного рода. Он любил этот рисунок: череп и змея. Рисовал на книгах, на полях пергамента, на крышках ящиков, выводил его пальцем по пыли и потом стирал. Он смотрел на него так, как некоторые дети смотрят на своё имя.

Шшах презрительно щёлкнул языком.

— А своё имя он, кстати, поменял. «Я — лорд Волдеморт». Смешно.

Шшах ещё ближе наклонился к руке Северуса, и старые руны на стенах вокруг них начали загораться тусклым зелёным светом, словно сама комната прислушивалась.

Северус чувствовал, как кожа под Меткой стала неприятно горячей.

— Он, видишь ли, разбудил меня после долгого сна. Наследники долго не приходили, люди забыли язык — и тут появился Том, разбудил меня и заговорил на парселтанге. Я был одурманен радостью, как глупый детёныш! Мне показалось, что вернулся мой Салазар. Я долго спал и за это время забыл о должной осторожности. Тем более, что Том был так юн, да еще и сирота, как и Салазар... И он все время говорил, что хочет напомнить миру о славе Слизерина.

Шшах медленно повёл хвостом по полу. Камень под чешуёй сухо зашуршал.

— Прежде чем рассказывать дальше, мне нужна клятва твоей магией и жизнью, декан: ничто из того, что ты узнаешь обо мне, не будет никому передано или использовано против меня, замка и студентов.

Северус спокойно поклялся, и Шшах продолжил:

— Потом Том сказал, что боится моих глаз. Я безрассудно не потребовал от него клятвы, как от тебя сейчас. Вместо этого я успокоил его: рассказал, что если я смотрю без намерения убить, я и не убью. Лишь если очень яркий свет внезапно ударит прямо в глаза, может вспыхнуть древний защитный рефлекс. Этот рефлекс идет из далекой древности, когда василиски дрались с фениксами: феникс в схватке всегда бьёт в глаза светом — пытается ослепить змея до взгляда — а василиск пытается окаменить птицу до удара.

Северус кивнул. Шшах продолжал.

— Однажды Том позвал меня на помощь. Сказал, что ему угрожает враг в девичьей уборной. Я пришёл через ход и трубу. Высунул голову.

Чешуя на шее Шшаха чуть поднялась.

— Том ударил ярким светом прямо мне в глаза. Я не успел закрыться. Рефлекс сработал. И когда я снова смог видеть, передо мной была мёртвая девочка, привязанная к двери напротив раковины — точно на линии взгляда. А Том стоял в стороне, в руках у него была чёрная тетрадь. Он взмахнул палочкой, и верёвки соскользнули с девочки — убрал следы. Маленький мерзззавец! Сссссволочь! Предатель. Ведь я Хранитель Хогвартса, мне нельзя убивать учеников...

Шшах медленно повернул голову к Северусу.

— Все. Хватит о нем. Давай сюда твою змею.

Северус придвинул руку, и Шшах приблизил морду к самой коже. Из его пасти вышло холодное дыхание, пахнущее лекарственными корнями и миндальным ядом. Метка ответила болью. Чёрные линии вздулись.

Василиск осторожно провёл кончиком языка над Меткой, не касаясь. По стенам пробежали зелёные искры, змея на Метке зашипела — и ожила.

Шшах это увидел.

Все живые змеи подчинялись василиску и боялись его. Даже эта — сотворенная магией. Он раскрыл пасть, блеснули огромные клыки, и из глубины его горла вышло низкое, властное шипение — он приказал змее убираться вон. Змея на Метке дёрнулась — и Северус почувствовал резкую боль — как от занозы, которую наконец подцепили подходящим инструментом.

Шшах зашипел ещё раз. Змея дёрнулась сильнее. Тогда Шшах ударил по ней шипением, как плетью, и чёрная змея сорвалась с кожи и переползла с руки на камень.

Череп исчез. На предплечье Северуса остались только бледные, быстро тускнеющие линии, похожие на следы старого ожога, а на камне проступил рисунок змеи — чёрный, злой, плоский, но всё ещё пытавшийся удержаться в мире. Шшах резко ударил по нему ядовитым клыком. Змея закричала почти человеческим голосом — тонко, зло и коротко, потом растворилась в камне, как капля чёрной грязи в глубокой воде.

На коже Северуса не осталось ничего. Он коснулся места, где была Метка. Кожа была просто кожей. Это оказалось настолько невероятным, что он не смог сразу ничего сказать.

Шшах опустил голову. Его голос стал тише.

— Хогвартс хочет, чтобы ты был свободен от любой службы, кроме службы Замку, декан.

У Кормака Маклаггена, сына одного из министерских тузов, и Драко Малфоя случилась стычка.

Гриффиндорец Кормак ненавидел слизеринцев. Слизеринцы, по его мнению, были трусами, подлецами, папенькиными сынками и будущими тёмными магами. Особенно его раздражал Драко Малфой. Драко был слишком светловолосый, слишком уверенный в себе, слишком хорошо одетый и слишком редко получал по заслугам. Рядом с ним почти всегда маячили двое громил — Винсент Крэбб и Грегори Гойл.

Началось всё с того, что Драко, проходя мимо Кормака и глядя ему прямо в глаза, сказал Винсенту и Грегори что-то обидное про гриффиндорцев, которым, мол, недостаёт храбрости.

Маклагген остановился.

— Повтори.

Драко медленно повернул голову.

— Зачем? Ты и с первого раза понял. Для тебя это уже успех.

Кормак подошёл к Драко почти вплотную.

— Ты слишком много говоришь, Малфой.

— А ты слишком много места занимаешь, Маклагген, — сказал Драко.

Кормак толкнул его плечом.

Но Малфои не позволяли толкать себя в коридоре при свидетелях. Палочка оказалась у Драко в руке почти сразу. У Кормака тоже.

Заклинание сорвалось первым у Кормака: боевое, из аврорского арсенала, но грубо выполненное и плохо рассчитанное. Драко без труда успел отклониться, и удар попал в каменную стену, оставив на ней чёрное пятно и запах жжёной пыли.

Драко ответил аккуратнее. Тонкая серебристая вспышка ударила Кормака по подолу мантии, и она тут же поднялась вверх, демонстрируя всем его дорогие брюки и туфли, зато закрывая ему обзор.

— Ах ты…

Кормак одёрнул мантию и шагнул вперёд, уже поднимая кулак. Он явно решил, что если магией выходит недостаточно красиво, можно перейти к более понятным методам.

В этот момент прозвучало:

— Достаточно.

Северус Снейп, похоже, уже некоторое время наблюдал за развитием событий, и Кормак теперь понял, почему Малфой выбрал такое безобидное заклинание.

— Мистер Малфой. Палочку убрать. Хорошо. Мистер Маклагген. Вы, видимо, решили проверить, поможет ли кулак там, где не справились мозги.

Кормак покраснел.

— Он первый начал, сэр.

— Неужели? — Снейп посмотрел на прожжённое пятно на стене.

— Он меня оскорбил!

— В Хогвартсе оскорбление не является официальным разрешением портить стены и нападать на учеников. Хотя, должен признать, многие гриффиндорцы годами пытаются внедрить эту поправку в школьный устав.

Слизеринцы тихо фыркнули. Снейп повернул голову, и смех немедленно умер.

— Мистер Малфой, в подземелья. Сию минуту.

Драко открыл рот, но вовремя передумал спорить.

— Да, сэр.

Снейп перевёл взгляд на Кормака.

— А вы, мистер Маклагген, пойдёте со мной к профессору Макгонагалл.

— Почему я?

— Потому что именно вы первым применили заклинание в коридоре, а затем попытались перейти к рукопашной драке. И потому что я не имею удовольствия быть вашим деканом.

Кормак сжал челюсти.

— Он меня провоцировал.

— Провокация существует для того, чтобы люди со слабым самоконтролем показывали, насколько легко ими управлять.

Кормак покраснел ещё сильнее. Снейп сделал короткий жест в сторону лестницы.

— Вперёд.

Кабинет Макгонагалл был недалеко, но Снейп не торопился. Он вообще выглядел так, будто прогулка с пойманным гриффиндорцем внесла в его день немного приятного разнообразия.

Они вошли. Макгонагалл подняла глаза от бумаг.

— Северус?

— Ваш ученик, Минерва. Дуэль в коридоре. Он бросил первое заклинание. Боевое. Потом попытался продолжить кулаками. Пятно от боевого заклинания на стене третьего этажа.

Макгонагалл медленно сняла очки.

— Мистер Маклагген.

— Профессор, Малфой меня оскорбил.

— Мистер Маклагген, вы применили боевое заклинание в коридоре?

Кормак помолчал.

— Да, профессор. Но…

Макгонагалл посмотрела на него, как на букашку.

— Двадцать очков с Гриффиндора. И взыскание у мистера Филча сегодня вечером.

— Но, профессор…

— Ещё одно “но” — и завтра тоже.

Вечером Кормак, под руководством Филча протирая полы без магии, мрачно думал, что Малфой снова вышел сухим из воды.

Филч выдал ему ведро и тряпку. Миссис Норрис сидела на подоконнике и смотрела на него с выражением старшей сотрудницы Аврората.

— Усерднее, Маклагген, — сказал Филч. — Камень должен блестеть. Школа любит усердие.

Кормак сжал тряпку так, что костяшки побелели.

Малфой. Вот кто должен был сейчас ползать по полу. Малфой, с его вечной уверенностью, что декан Слизерина вытащит его из любой лужи ещё до того, как он успеет намочить сапоги. Надо было показать ему, что храбрость — это не значит стоять в коридоре с двумя громилами за спиной и задирать гриффиндорцев под защитой декана. Надо было отправить его туда, где ему станет по-настоящему страшно, и где фамилия, дорогая мантия и надменность не помогут. Туда, где темно, мокро и где любое шуршание звучит как последнее предупреждение. В Запретный лес.

На следующий день, когда Кормак, проходя мимо кабинета Макгонагалл, заметил, что дверь приоткрыта, а внутри никого нет, он остановился и заглянул в кабинет.

На краю стола лежала стопка чистых бланков для внутренних школьных распоряжений, а рядом — личная печать Макгонагалл, которой она заверяла записки для преподавателей, старост и сотрудников школы. Кормак оглянулся. Коридор был пуст. Он вошёл и взял один бланк. Бумага была плотная, с водяным знаком Хогвартса, который проявлялся только под углом и показывал четыре звериные головы вокруг маленькой башни. Внизу была тонкая линия для подписи и место для печати.

Потом Кормак заметил открытую чернильницу с зелёными чернилами, которыми Макгонагалл обычно делала пометки на внутренних распоряжениях. Чернила были неoбычные, oни отливали тонким сухим блеском, будто в буквы вмешали истолчённый малахит.

Кормак макнул перо в чернильницу и быстро вывел несколько строк. От волнения он едва не поставил кляксу, но вовремя прижал её краем рукава. На манжете остался зелёный след, но это его мало волновало.

Он поставил печать. Печать легла хорошо — на пергаменте проступил чёткий круг с хогвартским гербом и личным знаком заместителя директора: маленькая львиная голова над строгой латинской формулой.

Подпись он поставил последней: сухой угловатый росчерк, больше похожий на след недовольной вороны, чем на подпись Минервы Макгонагалл.

В распоряжении говорилось, что ученики Драко Малфой, Винсент Крэбб и Грегори Гойл должны сегодня ночью сопровождать нового смотрителя угодий, мистера Хёрствуда в Запретном лесу с целью проверки безопасности стада единорогов.

Кормак знал, что Снейпа вечером не будет в школе: по средам он обычно ужинает в Хогсмиде с Люциусом Малфоем — у мадам Розмерты, двоюродной тётки Кормака и горячей поклонницы красавца Люциуса. Сегодня как раз была среда.

А Хёрствуд, новый лесничий, которого директор представил ученикам лишь сегодня на завтраке, вряд ли знает, как именно расписывается декан Гриффиндора. Он увидит бланк, печать, зелёные чернила и официальный тон. Этого хватит.

Все складывалось прекрасно. Он пошёл в совятню и отправил Хёрствуду распоряжение школьной совой.

* * *

Мистер Хёрствуд — немолодой, широкоплечий, загорелый и немногословный — официально вступил в должность смотрителя угодий только сегодня, но в Хогвартсе находился уже неделю. Он принимал угодья: обходил тропы, проверял старые ограждения, изучал ручьи, звериные переходы и места, где жили единороги. За эту неделю он успел понять, какие участки леса можно показывать ученикам под строгим присмотром, а куда даже взрослому человеку лучше не соваться без подготовки.

Когда перед ужином ему принесли записку, он прочитал ее и нахмурился. Первокурсники. Ночной обход. Запретный лес. Он перевернул лист, проверил печать и снова прочитал текст. Распоряжение выглядело официально. Бланк был настоящий. Печать заместителя директора была настоящая.

Раз мадам Макгонагалл прислала ему троих мальчишек для проверки единорогов, значит, прислала. Хёрствуд не собирался спорить с ней в первый же рабочий день.

И, конечно, он не собирался вести детей в глубину леса. Он поведет их по Северной тропе — она сырая и тёмная, но совершенно безопасная. Там можно научить мальчишек, как правильно держать палочки в лесу, как правильно ходить, смотреть под ноги и не шарахаться от тени каждой пролетаюшей совы.

Он нашёл всех троих на ужине и велел следовать за ним.

* * *

— Это ошибка, — сказал Драко в третий раз. — Профессор Макгонагалл не могла нас отправить в Запретный лес ночью.

— Вот её письмо.

— Я должен сообщить профессору Снейпу.

— Сообщишь после обхода.

Винсент посмотрел на тёмные деревья и тихо спросил:

— А единороги кусаются?

— Если вести себя по-идиотски, кусается всё, — сказал Хёрствуд. — Даже тыква, если её неправильно заколдовать. Идите за мной. Не шумите. Палочки держите так, чтобы не ткнуть ими друг другу в ухо. Свет не поднимать выше уровня колена. Увидите блеск глаз или тень — не бежать. Спокойно скажите мне, что видите, потом следуйте моим указаниям.

— А если будет что-то опасное? — спросил Грегори.

— Тогда я об этом предупрежу и скажу, что вам делать.

Это почему-то подействовало лучше любых успокоительных слов.

* * *

Они вошли в лес.

Первые десять минут Драко ненавидел всё: корни, мокрые листья, холодный воздух, Хёрствуда и Макгонагалл. Потом лес перестал быть таким уж страшным. Где-то высоко шуршали невидимые крылья. Под ногами пахло мокрой землёй, мхом и грибами. Вдалеке тихо журчала вода. Между деревьями временами проходил слабый серебристый свет, хотя луны почти не было видно.

Хёрствуд шёл впереди уверенно, как человек, для которого ночной лес был просто рабочим помещением с плохим освещением.

— Здесь не топать, — сказал он негромко. — Единороги не любят тяжёлый шаг. Крэбб, ступню ставь с пятки на носок, а не как тролль на похоронах.

Винсент покраснел, но послушался. Драко уже открыл рот, чтобы сказать что-нибудь язвительное, но Хёрствуд повернул к нему голову.

— Малфой, перестань светить палочкой себе в лицо. В лесу так делают только те, кто хочет красиво выглядеть перед тем, как его съедят.

Драко немедленно опустил палочку.

* * *

Вскоре они вышли к небольшой поляне.

Там стояли единороги. Их было пять: две взрослые кобылы, молодой жеребец и два жеребёнка, уже с маленькими тонкими рогами, похожими на лунные лучи. Они светились мягко, будто в их шкурах задержался утренний туман. Трава вокруг казалась серебряной. Воздух стал чище и холоднее.

Драко забыл, что собирался жаловаться. Винсент выдохнул слишком громко, и ближайший жеребёнок поднял голову.

— Тихо, — сказал Хёрствуд.

Но голос его впервые стал мягче.

Одна из кобыл шагнула вперёд. Её рог чуть блеснул. Она посмотрела на Хёрствуда и грациозно кивнула ему.

— Они знают вас? — шёпотом спросил Драко.

— Теперь уже да, — ответил Хёрствуд. — Я чиню ограждения на северной стороне и убрал дохлую собаку из ручья. Они это замечают.

— Единороги замечают такие вещи? — спросил Грегори.

— Единороги замечают всё, что касается чистоты места, воды, крови, страха и намерений.

Винсент очень медленно спрятал руки за спину, словно боялся, что его намерения выглядят недостаточно прилично. Молодой единорог подошёл ближе. Хёрствуд сделал мальчикам знак не двигаться.

— Они не домашние животные, — сказал он. — Не гладить. Не тянуть руки. Не сюсюкать. И не пытаться вырвать волосы из хвоста. За это я сам оторву пальцы раньше, чем он успеет укусить.

— Я бы не стал, — быстро сказал Драко.

— Вот и хорошо.

Единорог остановился в нескольких шагах от них и наклонил голову. Его грива упала на шею, как жидкое серебро. Драко смотрел на него с таким выражением, какого Винсент и Грегори у него раньше не видели. Он выглядел потрясённым.

— Они… — начал он и осёкся.

Хёрствуд кивнул.

— Да. Вот поэтому их и охраняют.

Ночной обход длился почти три часа. Они проверили две тропы, старую кормовую просеку, ручей, нашли место, где какой-то браконьер оставил грубую проволочную петлю и сняли ее. Хёрствуд по дороге показывал им, как отличить след единорога от оленьего, как понять по следам и смятой траве, что животное шло спокойно и как слушать лес, не путая каждую мышь с оборотнем.

Он был резок и прямолинеен. Но знал он очень много, и его было интересно слушать.

К концу обхода Винсент нёс снятую петлю осторожно, словно это была важная улика. Драко нашёл в грязи узкий отпечаток копыта и с гордостью указал на него Хёрствуду.

— Единорог. Молодой жеребец, — сказал Хёрствуд. — Шёл спокойно. Видишь глубину следа? Не бежал. Значит, сегодня здесь угрозы не было.

Драко кивнул.

— Вижу.

Он действительно видел.

Когда они вернулись к замку, было уже поздно. Мантии у мальчиков были в грязи, ботинки промокли, волосы растрепались, а на лице у Драко сохранилось странное, сосредоточенное выражение человека, который увидел нечто важное и пока не решил, как встроить это в свою картину мира.

У дверей их встретила профессор Макгонагалл. Рядом с ней стоял Снейп.

— Мистер Хёрствуд, — сказала Макгонагалл очень ровно. — Будьте добры объяснить, почему трое учеников первого курса только что вернулись из Запретного леса.

Хёрствуд достал из кармана пергамент.

— Ваше распоряжение, профессор.

Макгонагалл взяла лист. Прочитала. Снейп наклонился чуть ближе.

— Любопытно, — произнёс он. — Минерва, я не знал, что вы так радикально изменили подпись.

Макгонагалл медленно сложила пергамент.

— Я не писала этого распоряжения.

Снейп посмотрел на грязные мантии, мокрые ботинки и усталые лица.

— И что именно вы делали в лесу?

Драко сказал неожиданно открыто:

— Охраняли единорогов, сэр.

— Там была петля, — добавил Грегори. — Мистер Хёрствуд снял её.

— И какие-то следы у ручья, — сказал Винсент. — Но старые.

Хёрствуд сухо сказал:

— Мальчишки сначала боялись. Потом работали нормально. Ничего не трогали, не шумели сверх меры.

Снейп бросил на троих слизеринцев короткий взгляд.

— В спальни. Немедленно. Завтра утром я выясню, кто решил подделать распоряжение заместителя директора.

Драко, Винсент и Грегори спорить не стали. Они пошли в сторону подземелий, но у лестницы Драко задержался и оглянулся на Хёрствуда.

— Сэр.

— Что?

— Спасибо. И если будет следующий обход… Можно нам узнать о нем заранее?

Хёрствуд посмотрел на него без улыбки.

— Посмотрим.

Драко кивнул и ушёл. Хёрствуд ушёл тоже. Макгонагалл проводила их взглядом, потом снова посмотрела на поддельное распоряжение.

— Печать настоящая.

— Значит, кто-то взял бланк с вашего стола, — сказал Снейп.

И они стали разбираться. Сначала Макгонагалл спросила портрет с соседней лестницы. Это был мрачный старик-шотландец в охотничьем камзоле, который терпеть не мог учеников, зато обожал сообщать о них преподавателям.

— Видел, — сказал он с удовольствием. — Гриффиндорский мальчишка. Сначала заглянул в ваш кабинет, потом выскочил, прижимая что-то к груди.

— Вы узнали его?

— Похож на Коннора Маклаггена, только молодой, разумеется. Такой же самодовольный взгляд и квадратный подбородок.

Коннор Маклагген был прадедом Кормака.

Потом Перси Уизли сообщил профессору Макгонагалл, что вчера вечером в гостиной Гриффиндора Кормак Маклагген громко рассуждал о том, что “слизеринцам полезно провести ночь в лесу и понять, что такое настоящая храбрость”.

— Я подумал, что должен сообщить, — сказал Перси. — Особенно после того, как услышал утром, что они действительно были в лесу.

— Спасибо, мистер Уизли, — сказала Макгонагалл.

Кормак Маклагген был вызван в кабинет заместителя директора после завтрака. Рядом с Макгонагалл стоял Снейп, у камина — Хёрствуд.

Макгонагалл положила перед ним поддельное распоряжение.

— Вы видели этот пергамент?

— Нет, профессор, — выпалил Кормак.

Снейп лениво сказал:

— Удивительно. Обычно люди, которые чего-то не видели, смотрят хотя бы на секунду дольше, чтобы понять, что именно они не видели.

Кормак покраснел.

— Я не писал этого.

— Я пока не спрашивала, писали ли вы это, — сказала Макгонагалл. — Вчера днём вы находились возле моего кабинета. Портрет на лестнице видел, как вы вошли внутрь.

— Я… дверь была открыта. Я хотел спросить…

Макгонагалл продолжила:

— На вашем правом манжете — мои зелёные чернила, которыми написано вот это распоряжение.

Кормак побледнел. Макгонагалл положила руки на стол.

— Мистер Маклагген, вы подделали распоряжение от моего имени, использовали мой внутренний бланк, мою личную печать и отправили трёх первокурсников ночью в Запретный лес.

— Я... — выпалил Кормак. — Ничего бы с ними не случилось, мистер Хёрствуд был с ними.

Хёрствуд впервые заговорил.

— Ты не знал, что будет в лесу.

Кормак повернулся к нему.

— Но вы же смотритель.

— И что? В лесу есть капканы, ямы и ночные хищники. Но мальчишки, кстати, работали лучше, чем ты рассчитывал. Помогли снять петлю. Ничего не испортили. Единорогов не напугали.

Снейп посмотрел на Кормака с холодным удовольствием.

— Иными словами, ваша попытка унизить слизеринцев закончилась тем, что они приобрели полезный опыт и произвели приличное впечатление на нового смотрителя угодий.

Макгонагалл подняла пергамент.

— Пятьдесят баллов с Гриффиндора. Две недели взысканий. У мистера Хёрствуда.

Теперь Кормак побледнел сильнее.

Хёрствуд спокойно сказал:

— Не волнуйся. В лес ты не пойдёшь. Будешь сортировать корм, чистить инвентарь и мыть ведра. Без магии.

В семье Розье, из которой происходила Друэлла, мать Беллатрикс, Андромеды и Нарциссы, издавна любили красивую, прихотливую магию Востока.

Во времена крестовых походов один из Розье привёз во Францию ведьму-персиянку, стройную, как молодой кипарис, с тёмными глазами и тихим голосом. Она любила классическую персидскую поэзию — стихи Саади, Руми и Хафиза о розе и соловье — и говорила, что влюбленный мужчина должен уметь воспеть возлюбленную, как соловей воспевает розу.

От неё и остался в роду драгоценный рецепт волшебного порошка — пудры Розье. Ее толкли из высушенных лепестков ночной розы, серебряной пыльцы, шафрана, капли утренней росы и ещё нескольких ингредиентов, которые Главы рода Розье держали в секрете столетиями. Хранили её в серебряной коробочке, выложенной изнутри перламутром, чтобы пудра не грубела от времени.

Пудра слушалась только крови Розье. В чужих руках она оставалась просто душистым серым порошком с жемчужным отливом; зато на коже Розье оживала.

По старому семейному обычаю каждый жених этого рода в брачную ночь посыпал себя крошечной щепоткой этой пудры и ненадолго становился соловьём. Маленькая птица садилась у раскрытого окна, среди жасмина и роз, и пела для своей невесты, потому что человеческий голос не может выразить настоящую нежность.

* * *

После недавней кончины старого Этьена Розье, отца Друэллы, среди его вещей обнаружилось немало старинных магических редкостей: коробочки с забытыми составами, бутылки с джиннами, шкатулки с кровными замками, плоские сафьяновые папки с рецептами, записанными сразу на трёх языках — английском, французском и фарси.

Друэлла, как единственная наследница, должна была привести всё это в порядок и попросила мужа пойти с ней: ей не хотелось одной разбирать эти, возможно, опасные вещи.

Среди старинных мелочей Сигнус Блэк нашёл серебряный коробок с серо-жемчужной пудрой. Серебро было старое, потемневшее; по крышке вились узоры в виде побегов роз, а между ними сидела крошечная птица с открытым клювом. Под ней по-французски было выведено: Pour le sang de Rosier, le rossignol — «для крови Розье — соловей». Внутри лежала пудра с запахом сушёной розы, холодного пепла и чего-то восточного, тёплого, медового.

Сигнус тут же вспомнил старую семейную историю, усмехнулся — и посыпал Друэллу щепоткой пудры. Вскоре по спальне заметался разъярённый соловей и несколько раз попытался клюнуть Сигнуса в нос. Сигнус сперва смеялся, потом начал уворачиваться, а под конец был вынужден прикрываться подушкой.

Наконец соловей вспыхнул мягким серебристым светом, словно лунный луч на миг сгустился в живое пламя, и на ковре у кровати снова оказалась Друэлла — со слегка растрёпанными волосами и таким выражением лица, что всякий благоразумный супруг немедленно попросил бы прощения.

Она медленно выпрямилась, поправила волосы и посмотрела на Сигнуса.

— Решил повеселиться, да? Нашёл подходящее время, нечего сказать.

Сигнус, осторожно опустил подушку на кресло.

— Извини. Я хотел проверить, действует ли эта пудра на женщин.

— И, как вижу, проверил, — сказала Друэлла. — Весьма исчерпывающе.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, и весёлое озорство в комнате стало уходить.

— В Беллатрикс тоже есть кровь Розье, — прошептала Друэлла.

— Именно, — сказал Сигнус. — Теперь мы знаем, как её вытащить. В Азкабане не работают обычные заклинания и большинство артефактов, но эта пудра — ни то и ни другое. Она завязана на древнюю магию рода и на кровь Розье, и поэтому она там сработает.

* * *

В Азкабане свидания разрешались раз в три месяца. Камень там был сырым и просоленным; железо пахло плесенью и тоской. Беллатрикс сидела на своей койке — измождённая, слегка безумная, худая, как клинок, и только глаза жили по-прежнему: тёмные, жадные, острые.

Сигнус жестом подозвал её ближе, словно хотел сказать что-то на ухо. Вместо этого он открыл серебряный коробок Розье и одним коротким выдохом сдул на дочь всю пудру без остатка.

«Должно хватить надолго. Хотя бы до Лондона», — подумал он.

Серо-жемчужное облачко вспыхнуло в тусклом воздухе, как растёртый между пальцами лунный свет, и осело ей на лицо, ресницы, волосы и плечи. Несколько крупинок легли на губы; Беллатрикс невольно вдохнула, и рот наполнился вкусом холодной розовой воды и пепла.

— Что это? — спросила она.

— Старинная пудра Розье, — так же тихо ответил Сигнус. — Скоро ты станешь соловьём. Не трать ни секунды. Лети в Блэк-хаус. Прямо к алтарю. Только к алтарю.

Он протянул ей шоколад, она впилась зубами в плитку и прошептала:

— А дальше?

— Дальше алтарь сделает своё.

Он ушёл, не оборачиваясь. Беллатрикс смотрела ему вслед.

Очень скоро на койке сидел черный соловей с жёстким, злым блеском в глазах. Он дёрнул головой, будто сам удивился собственной лёгкости, потом сорвался с места. Дементоры повернули к нему пустые лица, но птицам они были не страшны. Маленькая чёрная тень пронеслась по тюремному крылу, выскользнула в серый воздух над морем и, ни разу не оглянувшись, полетела туда, куда звала кровь: к Блэк-хаусу, к алтарю, к дому.

Сигнус тем временем аппарировал к Блэк-хаусу, спустился в алтарный зал и положил на край алтаря три вещи: тонкую ленточку из детской косы Беллатрикс, которую Друэлла когда-то сохранила; серебряное кольцо с чёрной звездой, которое Белла любила носить в двенадцать лет; и пустой коробок из-под пудры Розье, ещё пахнущий сухой розой, пеплом и восточным мёдом.

Потом он достал нож, надрезал ладонь и дал крови стечь на камень. Алтарь сразу выпил ее — медленно и жадно.

Тогда Сигнус опустил обе руки на камень и сказал алтарю:

— Дочь рода Блэк летит к тебе сквозь тьму и море; держи её, пока она не доберется к тебе.

Камень под его ладонями потеплел. Сигнус начертил на нём своей кровью знак пути, чтобы между домом и дочерью натянулась живая нить. Затем зажёг семь чёрных свечей и поставил их кругом: так Блэки вели своих родных через дорогу, беду и смертельную усталость. Он встал между кругом свечей и алтарём, не отнимая рук от камня, и начал кормить его силой и кровью, читая старое заклинание Блэков.

Свечи вспыхнули ровнее, по алтарю прошла тихая, тяжёлая дрожь — древний родовой камень услышал его призыв.

Дом Блэков умел одно лучше многих домов: не отпускать своих, если они ещё дышат. И далеко над серым морем маленькое сердце под чёрными перьями билось ровнее, чем должно было. Ветер хлестал её, соль ложилась на крылья, но алтарь тянул её к себе и подпирал снизу, как ладонью.

Беллатрикс долго летела над морем, уже почти из последних сил. Внизу одна за другой катились свинцовые волны, словно само море хотело вернуть беглянку назад. Несколько раз ей казалось: больше не выдержит, не долетит. Но зов алтаря Блэков держал её в воздухе.

Она добралась до Лондона, нашла Блэк-хаус, влетела внутрь и рухнула на чёрный камень.

Воздух в зале стал густым от родовой магии; запахло пеплом старого очага, полынью и звериной шерстью на зимнем холоде. Мелькнул профиль Хранителя рода — Грима. Где-то в глубине дома скрипнули балки; по стенам прошёл низкий, почти неслышный гул.

Азкабан и Метка въелись в Беллатрикс слишком глубоко. Простым очищением тут было не помочь, и алтарь выбрал древний путь: сжечь повреждённое, сохранить кровь, вырастить заново. На одно короткое мгновение в воздухе пахнуло жжёной розой и грозой. Потом всё стихло.

На алтаре больше не было птицы. На чёрном камне лежал младенец — девочка с чёрными волосами и ярко-синими глазами Блэков. Сигнус осторожно взял ребёнка на руки, завернул в тёмную мантию, подбитую мягкой шерстью, и прижал к груди.

— Здравствуй, дочка, — сказал он.

* * *

Утром в Азкабане объявили, что Беллатрикс Лестрейндж умерла ночью в камере. Там это никому не показалось странным. Начальство не стало или не захотело слишком пристально разбираться в том, что осталось на койке.

Новость разошлась быстро, но без особого шума. Беллатрикс считалась безумной преступницей, и такую смерть все приняли как естественное продолжение приговора. Согласно завещанию, составленному задолго до суда и заранее оставленному в Гринготтсе, её личный сейф и всё, что в нём находилось, переходили к ee родителям. Это тоже ни у кого не вызвало вопросов.

* * *

Сигнус вернулся с дочерью домой, сел у камина и несколько минут смотрел в огонь. В коридоре послышались шаги Друэллы.

— Чей это ребёнок? — тихо спросила она.

Сигнус поднял на неё глаза.

— Наш.

Он рассказал ей всё.

— Для всех это будет наша четвёртая дочь, — сказал он.

— Да. Так и объявим. И ее не будут звать Беллатрикс, — сказала Друэлла. — Беллатрикс умерла в Азкабане. Так будет лучше для ребёнка.

Младенец у неё на руках едва заметно шевельнулся, словно прислушивался.

— Как же мы назовём её? — спросил Сигнус.

Друэлла долго смотрела на маленькое лицо, на тёмные ресницы, на спокойное дыхание спящего младенца.

— Альциона. Самая яркая звезда в Плеядах.

Сигнус повторил про себя, будто пробуя имя на вкус:

— Альциона.

— Да, — сказала Друэлла. — Довольно с нас воительниц. Она вернулась к нам птицей. Пусть теперь её имя зовёт к тихой воде и ясному небу.⁽¹⁾

К ночи в детской уже стояла старая колыбель. Чары на окнах легли плотнее, огонь в камине горел ровно, и в тишине большого старого дома спала Альциона Блэк, четвёртая дочь Сигнуса и Друэллы.

1) Имя Беллатрикс значило "воительница". Имя Альциона (halcyon) — название красивой и умной птицы, символизирующей тихую воду и ясное небо

Вернуться к тексту

Ещё тогда, когда Амбридж отправилась в Корнуолл, Дамблдор и Фоукс вместе с несколькими аврорами пришли в Азкабан к Сириусу, чтобы забрать его оттуда. До завершения всех формальностей было решено перевести его в тёплую, защищённую комнату предварительного заключения при Департаменте магического правопорядка.

Сириус Блэк сидел у стены камеры. Он был слишком худым, с серым лицом и спутанными волосами до плеч. На нём висела тюремная роба. Лицо заострилось так, будто Азкабан годами вырезал из него всё лишнее холодным ножом. Но в его взгляде не было безумия, как у Беллы.

Феникс тихо спрыгнул с плеча директора на каменный пол и подошёл ближе. Его когти стучали по камню, и от каждого шага оставалась крошечная золотая искра.

Сириус хрипло рассмеялся.

— Председатель Визенгамота. Феникс. Авроры. Меня ведут на допрос или к дементорам на последний поцелуй?

— В департамент мадам Боунс, — ответил Дамблдор. — Петтигрю поймали.

Сириус перестал смеяться и медленно закрыл глаза. На лице не появилось облегчения: он был слишком усталым для облегчения. Но что-то тяжёлое, многолетнее, чёрное будто треснуло внутри и начало осыпаться.

Фоукс подошёл к нему вплотную и коснулся клювом его руки. Сириус вздрогнул.

— Осторожно, — пробормотал он. — Я грязный.

Феникс посмотрел на него с царственным неодобрением и запел. Воздух потеплел, в камере стало легче дышать, и дементор в дальнем конце коридора осел, будто его ударил патронус. Две слезы упали из глаз феникса на руку Сириуса, и кожа под ними засияла золотым светом. Сириус согрелся. Его плечи дрогнули — тепло оказалось слишком неожиданным.

Дамблдор наложил на Сириуса мягкое поддерживающее заклятие, чтобы тело не перенапряглось от перемещения, и Фоукс вспыхнул крыльями, охватывая огнём Дамблдора и Сириуса. Авроры вернулись следом служебным порталом Министерства.

В Отделе магического правопорядка всё было готово: тёплая комната, камин, кровать. На столе стояли кувшин воды, миска с бульоном, чистые полотенца и три флакона базовых укрепляющих зелий. Целительница достала палочку из рукава и развернула над Сириусом тонкую зелёную сетку диагностики. Сетка дрожала, цеплялась за старые следы холода, за истощённые магические каналы, за затемнения вокруг сердца и висков.

Дамблдор смотрел на сияющие линии и уже понимал: обычных зелий будет мало.

Снейп не отказался помочь. Старые школьные счёты по сравнению с десятью годами Азкабана выглядели незначительно. Снейп помнил школьные стычки с Блэком, но это было так давно — а теперь все было по-другому. Блэк не мог даже удержать в руках стакан с водой, а он сам много лет был деканом, сам замок поддерживал его, древние стены Хогвартса отвечали на его шаги теплом, подземелья признавали его своим, а рядом с ним был сильный и мудрый друг. Северус стал сильнее, увереннее в себе — и поэтому мягче.

Тем не менее, практичный подход, по его мнению, ещё никому не вредил.

Он зашёл к Блэку и посмотрел на рецепт зелья.

— Прежде чем я начну, — сказал он, — есть условие.

Сириус поднял глаза.

— Говори.

— Состав на основе слёз феникса для восстановления магических каналов после дементоров трудоёмок, нестабилен и крайне неприятен в варке. Если я сварю его для тебя, ты признаешь долг — как долг целителю.

Дамблдор повернулся к Сириусу.

— Северус требует не платы, — сказал он спокойно. — Он требует признания магического долга целителя. Такой долг фиксирует, что жизнь и восстановление были поддержаны его рукой.

Сириус смотрел на Снейпа несколько секунд. Раньше он, возможно, усмехнулся бы, нашёл бы колкую фразу, быстрый выпад, удар по старой ране. Или гордо отказался бы. Но это было бы бесполезной, детской суетой. Ему предлагали квалифицированную помощь. Да и в их разборках со Снейпом пострадал именно Снейп, а не он — и тем не менее Снейп соглашается помочь. И просит за это не больше, чем стандартный долг целителю — вполне порядочно с его стороны.

— Хорошо, — сказал он. — Я, Сириус Орион Блэк, признаю долг перед Северусом Снейпом за зелье восстановления, сваренное для меня после Азкабана. Признаю добровольно, без давления и без оговорок.

После этого осталась только работа. Северус занялся варкой. Рецепт был сложный, но интересный; он увлёкся и справился быстрее, чем ожидали даже целители.

— Пить по три глотка каждые два часа, — сказал Снейп Дамблдору и Блэку.

Дамблдор подошёл ближе. Его лицо было усталым, но спокойным.

— Спасибо, Северус.

Снейп закрыл дорожный ящик с ингредиентами.

— Благодарность принята. Долг признан. Зелье сварено.

Он бросил последний взгляд на Сириуса.

— Выживай, Блэк. И постарайся не мешать зелью. Полежи хотя бы неделю, а лучше три.

Сириус медленно кивнул.

— Постараюсь.

Снейп развернулся к камину. Зелёное пламя поднялось вокруг него и исчезло вместе с ним.

Зелье оказалось почти без вкуса, но после него по телу пошло странное тепло: не жар и не слабость, а медленное возвращение тяжести в кости. Будто кто-то осторожно наполнял его изнутри настоящей жизнью, слой за слоем, без спешки.

Сириус посмотрел на Дамблдора.

— Я превращусь.

Дамблдор понял сразу.

— Если так легче, превращайся.

Сириус кивнул. На кровати вместо худого человека оказался большой чёрный пёс, слишком костлявый, с тусклой шерстью и острыми лопатками. Он несколько раз повернулся на месте, по-собачьи проверяя одеяло, потом лёг, положил морду на передние лапы и закрыл глаза. Так было проще. В зверином теле мысли становились короче. Всё становилось понятнее: огонь, дерево, шерсть, вода, директор рядом, феникс на спинке кресла. Опасности здесь не было. Фоукс подошёл к кровати и внимательно посмотрел на пса. Потом вспорхнул на край одеяла, устроился рядом с его боком и расправил одно крыло так, что оно легло поверх чёрной шерсти тёплым золотым покровом. Пёс приоткрыл один глаз. Фоукс тихо щёлкнул клювом, как будто велел не спорить. Сириус выдохнул и больше не двигался.

Фениксу всегда нравился Сириус. Фоукс чувствовал в нём огонь: неровный, упрямый, быстрый, иногда опасный для самого себя, но настоящий. Такой огонь не гас даже в Азкабане. Он уходил глубоко, прятался под пеплом, но оставался живым. Он придвинулся ближе, согревая пса, и запел почти неслышно.

Дамблдор сидел у камина и не мешал. Он видел, как большой чёрный пёс сначала лежал настороженно, с напряжёнными лапами, готовый вскочить от любого звука. Потом уши опустились. Потом дыхание стало ровнее. Потом хвост, худой и жёсткий, чуть расслабился на одеяле. Фоукс продолжал петь. И впервые за десять лет Сириусу Блэку не снились дементоры.

Через две недели Сириус уже мог стоять у окна без дрожи в коленях. Он всё ещё был худым, тени под глазами держались, но лицо перестало быть таким серым. Взгляд стал яснее. Руки уже не так мёрзли. Зелье Снейпа работало медленно и точно: собирало магические каналы, возвращало телу тепло, вытягивало из костей азкабанский холод.

Фоукс прилетал почти каждую ночь. Иногда садился на спинку кресла и молчал, иногда тихо пел, иногда просто оставлял на подоконнике тёплое золотое перо.

* * *

Вскоре все формальности были утрясены.

Люциус, услышав новости, решил, что разумнее всего будет поддерживать хорошие отношения с тем, кто очень скоро станет лордом Блэком, и когда Сириуса отпустили на свободу, к нему пришла Нарцисса Малфой.

— Мы с Люциусом приглашаем тебя к нам, — сказала она. — Тебе нужно восстановление, тишина и нормальный уход. Эльфы будут следить за едой, зельями, сном, температурой комнаты и расписанием. Ты не будешь забывать пить укрепляющие отвары и вставать раньше, чем разрешено.

Сириус хотел отказаться по старой привычке, но быстро понял: спорить с Нарциссой сейчас означало тратить силы зря. Малфой-мэнор давал то, чего у него не было нигде: охрану, уход, тишину и расписание. Через час он уже был там.

Фоукс прилетал туда ночью. Нарцисса, зайдя утром к кузену, увидела: на кровати спал чёрный пёс, а рядом с ним, свернувшись огненным клубком, дремал феникс.

Восстановление продолжалось. По утрам Сириус чувствовал в руках больше тепла, к вечеру меньше уставал от разговора. Магические каналы, ещё недавно похожие на вымерзшие ручьи, начинали проводить силу ровнее.

Он был благодарен Дамблдору. Дамблдор пришёл в Азкабан сам, вытащил его, поместил под защиту Амелии Боунс, привел Фоукса, позвал Снейпа. Исправить десять лет было невозможно, но Дамблдор хотя бы не делал вид, будто ошибки не было, и старался помочь.

С Люциусом Сириус общался спокойно. Тот вёл себя, как и полагалось с родственником: тепло, приветливо и с безупречной малфоевской вежливостью. Как оказалось, именно Люциус платил за то, чтобы Сириусу и Белле передавали одеяла и шоколад. Сириус-то думал, что это о нем помнил и заботился Ремус.

На третьей неделе Сириус, всё ещё немного пошатывавшийся при ходьбе, решил зайти на Гриммо. Это было рискованно, и Нарцисса сказала ему это прямо. Но он всё равно пошёл. В конце концов, сказал себе Сириус с остатками своей прежней самоуверенности, что женщина могла понимать в таких вещах?

* * *

Как только он переступил порог Блэк-Хауса, по стенам прошёл низкий гул. Портреты под чёрными занавесями зашевелились. Серебряные светильники вспыхнули синим огнём. Дом узнал кровь Блэков.

Чёрные шторы взлетели в коридоре, как крылья. Со стен посыпалась пыль, и под потолком вспыхнули древние руны, вырезанные в самой основе дома. Они почуяли: наследник Блэк вернулся. Магия его истощена. Восстанавливающий ритуал обязателен.

Пол под ним дрогнул. Сириус хотел повернуться к двери, но коридор уже изменился. Сириуса понесло по коридору, мимо портретов, мимо закрытых дверей, мимо старых светильников, которые загорались один за другим холодным белым огнём. Дом вёл его.

Лестница, ведущая наверх, потемнела и отодвинулась в сторону, открывая проход, которого обычно не было видно, и в самом глубоком крыле дома открылась низкая дверь из чёрного дуба. За ней была комната, о которой он почти забыл. Родовая алтарная. Пол её был выложен тёмным камнем, в центре стоял чёрный мраморный алтарь, широкий, низкий, с серебряными прожилками.

Дом опустил его на алтарь. Сириус попытался подняться, но серебряные линии на камне вспыхнули и мягко прижали его запястья, плечи и грудь. Над ним зажглись семь чёрных свечей — белым ярким пламенем.

Кричер стоял у порога, дрожа от благоговения.

— Старый обряд, — шептал он. — Очень старый. Хозяин вернулся больным. Дом чинит хозяина. Дом имеет право.

Из углов алтаря потянулись тонкие нити магии. Одна легла Сириусу на виски, вытягивая остатки азкабанского холода. Вторая прошла вдоль груди, проверяя дыхание и сердце. Третья обвилась вокруг правой руки. Белое пламя свечей вытянулось вверх. Зазвучали слова древнего обряда. Сириус успел понять их смысл — и провалился в глубокий, тяжёлый сон. Это не было похоже на мягкое лечение Фоукса и зелья. Дом Блэков властно восстанавливал наследника рода и наливал его силой и мудростью Блэков.

Он увидел зал под крышей, расписанной звёздами, где первый Блэк учился колдовать. Увидел ведьму в чёрном венце, заключавшую договор с фейри. Увидел поколения Блэков — воинов, дуэлянтов, полководцев, лекарей, некромантов, астрологов, артефакторов, хранителей родовых хранилищ, мастеров зеркал и печатей, политиков и глав Визенгамота. Перед ним проходили свадьбы, рождения и клятвы у алтаря. Поколение за поколением Блэки отдавали Дому свою силу: гордость, знания, победы, браки, рождение детей. И теперь алтарь возвращал эту силу наследнику рода Блэк.

На правой руке Сириуса проступил тонкий серебряный знак — кольцо Главы. Дом сделал выбор. Воздух стал густым от магии. Алтарь вспыхнул, и на мгновение вся комната стала серебряной. Портреты склонили головы. Пламя черных свечей вытянулось вверх высокими белыми копьями. Кричер упал ниц.

— Лорд Блэк, — прошептал он.

Сириус не слышал. Он лежал на чёрном мраморе, неподвижный, с закрытыми глазами, а дом продолжал работать, разбираясь с его телом, душой и магией, укрепляя то, что осталось, и заполняя пустоты.

* * *

Если бы не помощь Фоукса и не зелья Снейпа, если бы Сириус попал на алтарь прямо из Азкабана, ещё полный дементорского холода, обряд закончился бы иначе. Дом не стал бы беречь прежнего Сириуса, а собрал бы в его теле нового Лорда Блэка. Но к моменту обряда у Алтаря уже было за что держаться: живая воля, память и собственный огонь Сириуса, поэтому Дом не заменил его личность, а углубил, укрепил и дисциплинировал.

Сириус встал с Алтаря изменённым. Но он встал собой. Он помнил то же, что и прежний Сириус Блэк, но был теперь гораздо осторожнее, хладнокровнее и решительнее. В нем не осталось ни капли безрассудства. Это был стратег и политик. Он быстро отделял суть от шума; не спорил ради победы в споре, а направлял ситуацию туда, где увеличивались шансы на победу. Он умел приказывать, умел ждать и умел давить ровно настолько, насколько требовалось.

И если прежний Сириус часто принимал за свободу безудержное следование порыву, то этот Сириус знал: настоящая свобода начинается там, где и воля, и порыв подчинены той цели, которую он выбрал для себя сам.

Сириус — уже Лорд Блэк — вышел из алтарной комнаты в гостиную и остановился перед портретом матери. Вальбурга Блэк тут же проснулась, и лицо на портрете побелело от ярости.

— Ты? Предатель крови — Лорд Блэк? Позор! Мой сын Регулус погиб, а спятивший Дом сделал Лордом этого выродка!

Кричер стоял у стены, дрожал и смотрел то на портрет, то на Лорда Блэка.

Сириус не повысил голос.

— Довольно, леди Блэк. Подобный тон неуместен в гостиной Дома Блэков.

Вальбурга задохнулась от возмущения.

— Ты смеешь приказывать мне?

— Да, матушка. Я Лорд Блэк, и я имею право приказывать вам, как и всем другим портретам в этом доме.

Дом отозвался раньше, чем портрет успел снова закричать. По серебряным светильникам прошёл холодный блеск. В глубине стен что-то коротко дрогнуло и легло ровно. Вальбурга замолчала на полуслове.

Сириус спокойно посмотрел на неё. Кричер тихо всхлипнул.

— Кричер.

— Да, хозяин Сириус.

— Перенеси портрет леди Блэк в её спальню. Голос не запечатывай, тебе разрешается говорить с ней.

Он снова посмотрел на портрет.

— Леди Блэк, если вы решите быть полезной Дому Блэков — дайте мне знать. Если нет, оставайтесь в спальне. Кричер сможет с вами говорить. На этом всё.

Вальбурга молчала. Дом признал приказ своего Лорда, старые крепления портрета заскрипели, а чары, державшие раму на стене, ослабли. Кричер тут же подбежал к портрету и осторожно подхватил край рамы.

— Повесь портрет леди Блэк аккуратно и ухаживай за рамой, — сказал Сириус.

Кричер вытер слезы и низко поклонился. Через несколько минут портрет Вальбурги Блэк перенесли в её спальню. Дверь закрылась.

* * *

Сириус поднялся в малый кабинет Главы дома и велел Кричеру составить список портретов тех Блэков, кто при жизни занимался деньгами, политикой, браками, хранилищами, клятвами, защитой дома и связями в Визенгамоте в последние двести лет.

К вечеру в кабинете висели пять портретов. Финеас Найджеллус Блэк — у письменного стола. Арктурус Блэк — рядом с книжным шкафом. Орион Блэк — над тёмной панелью у окна. Поллукс Блэк — у камина. Последней Кричер принёс портрет старой ведьмы с тяжёлым жемчужным ожерельем и сухим лицом. Она лучше большинства мужчин разбиралась в брачных контрактах, приданом и домашних заклятиях.

— Леди Элладора Блэк, — прошептал Кричер.

Сириус сел за стол. Перед ним лежали пять листов пергамента. Вверху каждого было написано: деньги, дом, союзы, Визенгамот, Дамблдор.

— Леди Блэк. Джентльмены. Десять лет дом был без действующего главы. Наш временный Совет создаётся для восстановления управления Домом Блэков. Я хочу установить состояние семейных средств, самого дома, действующих союзов и положения в Визенгамоте; выяснить, какие обязательства и угрозы остались активными; и определить первые распоряжения Лорда Блэка. Мне нужны точные сведения и конкретные советы.

Финеас Найджеллус кивнул.

— Разумное начало.

— Установим правила, — сказал Сириус. — Всё, что обсуждается в этом кабинете, относится к внутренним делам Дома Блэков. Я запрещаю делиться этим с вашими другими портретами, другими домами, Хогвартсом, Министерством и всеми остальными людьми, артефактами и сущностями без моего прямого приказа.

На рамах коротко блеснула старая магия. Дом закрепил приказ.

Сириус посмотрел на Финеаса.

— У вас есть портрет в Хогвартсе. Чьей стороне вы верны?

Финеас чуть поднял брови.

— Дому Блэков.

— Значит, сведения Дома не уходят к директору.

— То, что я узнаю в директорском кабинете в рамках службы Хогвартсу, принадлежит Хогвартсу. То, что я узнаю здесь как портрет Дома Блэков, принадлежит Дому. Без приказа Лорда Блэка эти сведения не покинут этот кабинет.

— Хорошо. Теперь обсудим текущее положение Дома.

Они начали с денег. Орион перечислил счета, хранилища, доходы и расходы за последние годы. Сириус записывал коротко, без комментариев. Потом перешли к самому дому. Кричер принёс старые связки ключей, а Элладора перечислила комнаты, которые открылись после пребывания Сириуса на Алтаре.

Потом обсудили союзы. Поллукс говорил о тех, кто был должен деньги или услугу, Финеас — о тех, кто имел доступ к учреждениям. Арктурус — о родственниках: Сигнус и Кассиопея были своими, Нарцисса и Люциус были полезны — в пределах совпадения интересов. Ситуация с Визенгамотом оказалась сложнее. Место Дома Блэков долго пустовало, и это оказалось политически удобным для других домов. Несколько решений прошли без голоса Блэков. Несколько семей выиграли от этого.

Сириус подвинул последний лист.

— Теперь — о Дамблдоре.

В кабинете стало тише.

— Факты таковы: он сейчас Глава Визенгамота. Он вытащил меня из Азкабана, поставил под защиту ДМП, привёл феникса, который делился слезами и теплом, позвал отличного зельевара, и тот сварил действенное зелье. Какова наилучшая стратегия по отношению к нему?

Финеас ответил первым.

— С Дамблдором нужно обращаться осторожно. Ради важной цели он способен сделать человека частью своего плана, не спрашивая, хочет ли тот этой роли. Мой совет таков: благодарность выразить. Долг оплатить. Зависимости не допускать. Информацию дозировать.

Арктурус сказал:

— Долг нужно определить и закрыть. Не оставляй неопределённый счёт между Домом Блэков и Альбусом Дамблдором. Неопределённый долг становится поводком.

Орион посоветовал:

— Поблагодари его как лорд. Не объясняйся с ним как сын, ученик или спасённый мальчик.

Поллукс усмехнулся.

— Не доверяй и не делись с ним ничем, что относится к Роду.

Элладора сказала последней:

— Благодарность должна быть чистосердечной, но долг должен быть закрыт.

— Чем же лучше закрыть долг, леди Элладора? — спросил Сириус.

Элладора ответила:

— Жизнь за жизнь. Он вынул тебя из места, где смерть уже держала тебя за горло.

Арктурус медленно повернул голову.

— Отдай ему Щит Смерти.

Поллукс нахмурился.

— Родовой смертный щит?

— Один, — сказал Арктурус. — Одноразовый, привязанный к нему лично. Без права передачи, изучения, вскрытия или копирования.

Финеас кивнул.

— Подходит. Достаточно, чтобы закрыть счёт.

Сириус посмотрел на Арктуруса.

— Как именно он работает?

— Если Авада или другое проклятие, угрожающее жизни, ударит в носителя, — сказал Арктурус, — Щит принимает смерть на себя и сгорает. А при попытке вскрыть или изучить Щит, он превратится в пепел.

Сириус закрыл чернильницу.

— Тогда решение принято. Щит Смерти Дома Блэков передаётся Альбусу Дамблдору как закрытие долга за извлечение из Азкабана, защиту в Министерстве и организацию первичного восстановления. Благодарность остаётся. Долг закрывается.

Финеас наклонил голову.

— Формулировка верная.

* * *

На следующий же день Сириус пригласил Дамблдора в дом Блэков и принял его в гостиной. После восстановления Сириуса на алтаре дом стал тёплым и красивым — пусть и мрачным. Директор вошёл спокойно, но Сириус заметил, как быстро он оценил обстановку: закрытые двери, отсутствие портретов в гостиной, торжественную сервировку стола, нарядного Кричера у стены и серебряную линию новой защиты над камином.

На столике у камина лежал узкий чёрный футляр.

— Сириус.

— Профессор.

Они сели. Кричер подал напитки и холодные закуски и исчез.

— Я хотел сердечно поблагодарить вас, — сказал Сириус. — Вы пришли за мной в Азкабан, привели Фоукса, вывели меня оттуда и передали под защиту мадам Боунс. Вы договорились с первоклассным зельеваром, и он сварил трудное зелье в кратчайшие сроки. Я этого не забуду.

— Я рад, что смог это сделать, — сказал Дамблдор.

— Именно поэтому я не оставлю между нами долга.

— Сириус, я не жду платы.

— Знаю. И это не плата.

Он открыл футляр. Внутри лежал небольшой плоский артефакт — кулон из чёрного металла. По форме он напоминал узкий щит с едва заметной серебряной каймой. В центре темнел темно-синий камень.

— Щит Смерти Дома Блэков, — сказал Сириус. — Одноразовая защита от любого проклятия, несущего смерть. Он принимает смерть в себя и сгорает. Привязка личная. Передать другому волшебнику, разобрать, изучить или скопировать невозможно. При попытке исследовать артефакт он станет пеплом.

Дамблдор долго смотрел на Щит.

— Это очень старая магия. И очень дорогой дар.

— Да.

— Значит, ты хочешь, чтобы между нами не осталось незакрытого счёта.

— Да.

Дамблдор поднял взгляд. В его глазах мелькнуло понимание.

— Спасибо, Сириус, — сказал он после короткого молчания. — Я принимаю дар, Лорд Блэк.

Камень в центре Щита коротко потемнел, потом вспыхнул узкой серебряной искрой. Где-то глубоко в стенах дома прошёл едва слышный звук, похожий на закрывающуюся книгу. Счёт был записан и закрыт. Сириус закрыл футляр и передал его Дамблдору.

— Благодарность остаётся, — сказал он. — Долг закрыт.

Дамблдор принял футляр обеими руками.

— Я рад, что у Дома Блэк такой глава, как ты.

Северус, Люциус и Дамблдор теперь вместе работали над одной целью: найти и уничтожить оставшиеся крестражи Тома Риддла.

Они сидели втроём в кабинете Дамблдора за вечерним чаем. На столе стояли тонкие чашки, серебряный чайник и блюдо с пирожными. Северус сидел неподвижно, сложив руки на коленях, и угрюмо жевал бисквит, Люциус тоже был напряжен и держал чашку так, будто это был не фарфор, а подозрительный артефакт. Дамблдор, напротив, выглядел так, будто разговор о крестражах за чаем был привычной рутиной.

— По моим сведениям, сейчас у нас три наиболее надёжные зацепки, — сказал он. — Во-первых, чаша. Она в сейфе Беллатрикс Лестрейндж, как выяснил Люциус. Во-вторых, медальон, он связан с пещерой у моря из детства Тома и «защищён мёртвыми». И в-третьих — кольцо, которое «спрятано в доме предков».

Все согласились, что на данный момент самой перспективной зацепкой остаётся «кольцо в доме предков». Проникнуть в сейф Беллатрикс было крайне трудно, а описание пещеры «из детства» было слишком уж расплывчатым: где она находится и что именно значит «защищена мёртвыми», пока никто не понимал.

— Отлично, значит, займемся кольцом, — продолжал директор. — Интересно, каких предков он имеет в виду. Ведь он вырос в приюте. В школьных документах он записан как «Том Марволо Риддл».

— Позвольте мне, — сказал Люциус и провёл палочкой над именем, произнося что-то на старофранцузском.

Это было архивное заклинание Малфоев. Оно отмечало имена, встречавшиеся в старых семейных записях: договорах, списках гостей, служебных заметках, расходных книгах и прочих бумагах, которые в старых родах никогда не выбрасывали.

Серебряная искра скользнула по буквам Том Марволо Риддл. На Том она среагировала очень слабой и бледной вспышкой, на Риддл — почти никак. Искра остановилась на имени Марволо и вспыхнула зелёным огоньком.

Люциус убрал лист в папку.

— Тогда прежде, чем двигаться дальше, я предлагаю проверить семейные архивы Малфоев и посмотреть, что там есть о Марволо.

* * *

В Малфой-мэноре семейные архивы занимали несколько комнат. Дверь вела туда только после проверки перстня хозяина дома, его палочки и капли крови на серебряной пластине. Внутри хранились родословные книги, брачные контракты с живыми печатями, списки приданого, долговые расписки, письма под чарами молчания, личные дневники, счета, заметки о судебных спорах и тетради с наблюдениями о людях, которые могли оказаться полезны, опасны или неудобны.

В центре первой комнаты стоял длинный стол из чёрного дерева. Над ним плавали три стеклянных шара. Один показывал дату документа, второй — семейную ветвь, третий — степень опасности наложенных чар.

Некоторые папки лежали на столе спокойно, другие шипели при попытке открыть их без должного права, а одна старая коробка с письмами Блэков попыталась укусить Люциуса за манжету и была отправлена обратно на полку.

Люциус начал с бумаг отца.

Абраксас Малфой был внимателен ко всему, что касалось власти, происхождения и возможных долгов. Люциус положил на ладонь архивный амулет и произнёс:

— Марволо.

В воздухе появилась тонкая нить света и ушла в папку «Школьные наблюдения. Второй курс». Она была вложена в раздел «Хогвартс. Слизерин. Наблюдения».

Люциус коснулся зелёной застёжки, и папка раскрылась. Внутри были короткие записи, сделанные полудетским почерком двенадцатилетнего Абраксаса. Перед ним появился нужный лист.

Том Марволо Риддл. Прибыл в Хогвартс из маггловского приюта. Манеры исправил быстро. Умён. Осторожен. О своём происхождении говорит редко, но не как человек без рода.

Ниже шла более поздняя пометка:

В частном разговоре сообщил следующее: был похищен семейными врагами и брошен в приют к магглам. Мать убита. В маггловском приюте ему дали фамилию Riddle, «загадка», поскольку настоящего имени семьи они не знали. Также заявил, что принадлежит к Дому Слизерина, но не волен говорить больше. Возможен старый, обедневший или скрывающийся род. На прямой вопрос о роде не отвечает. На косвенный — улыбается.

Нечего сказать, даже в двенадцать лет Лорд умел дозировать информацию, подумал Люциус.

* * *

На следующее утро он занялся Министерством.

Он, конечно, не пошёл туда лично, не стоило привлекать внимание к его интересу к таким политически чувствительным сведениям. Он использовал троих посредников: один искал старые записи о рождении нескольких одноклассников отца, включая Тома Риддла, второй — проверял магические переписи, третий проверял имя Марволо наряду с фамилиями старых слизеринских ветвей, документами на земельные владения и записями о нарушениями Статута.

Через несколько дней гоблинская сова принесла в мэнор тонкий конверт с тремя листами без подписи — отправители послали их на номер банковской почты, а банк потом переслал его Люциусу. Пергаменты пахли министерской пылью, дешёвыми чернилами и слабым заклинанием копирования.

Сведения, заинтересовавшие Люциуса, были следующими:

Том Марволо Риддл. Мать: Меропа Гонт. Отец: Том Риддл, маггл, Литтл-Хэнглтон. Мать умерла после родов. Ребёнок передан в маггловский приют.

Марволо Гонт (ум.). Родители: Медея Гонт, Минос Гонт (ум.) Супруга — Медора Гонт (ум.). Дети: Меропа Гонт, Морфин Гонт. Последний известный адрес семьи: Литтл-Хэнглтон. Семья неоднократно имела проблемы с авроратом за нарушение Статуса Секретности и наложение чар на магглов. Язык общения: английский, парселтанг. Состояние имущества: крайне неухоженное. Земельный статус: старый участок, без дохода, без обслуживания, без надлежащей регистрации защитных чар.

Последняя аврорская проверка: 1950 г, установлено: дом опасен для неподготовленного входа. Вероятны родовые защитные чары, включая заклятия на парселтанге.

К последнему документу была приложена министерская карта: линии владений Гонтов, магические отметки, колодец, сарай, дом. Дом Гонтов был обозначен грязно-зелёной точкой, и когда Люциус коснулся её палочкой, точка дёрнулась, вытянулась в крошечную нарисованную змею и зашипела. Даже министерская копия сохранила след родовой защиты.

Люциус прочитал ответ ещё раз.

Том солгал Абраксасу Малфою не полностью. Мать Тома действительно умерла, он действительно оказался в маггловском приюте. Но фамилия Риддл не была обозначением «загадочного» происхождения. Она принадлежала его отцу — магглу. Теперь всё было ясно: Том Риддл был Гонтом по матери. Он убрал маггла-отца из картины и подал себя как похищенного наследника старого дома.

Люциус снова подключил поисковый амулет и открыл семейный шкаф, который отозвался на имя «Марволо Гонт». В нём хранились записи Аврелия Малфоя, деда Абраксаса. Дверца открывалась фразой на старофранцузском, после этого маленькая золотая гадюка на ручке поднимала голову и смотрела в глаза — убедившись, что перед ней хозяин дома, она замирала.

Аврелий упоминал о Гонтах в тетради под названием «Старые семьи. Вырождающиеся ветви».

Марволо Гонт. Встречен дважды. Беден до неприличия. Плохо одет. Манеры отсутствуют. Агрессивен. Склонен к бессмысленному хвастовству. Носит кольцо, утверждает, что в этом кольце — воскрешаюший камень Кадма Певерелла.

Любит ссылаться на род Слизерина. Говорит, например, что их родовой дом никогда не ограбят, потому что всё защищено охранными чарами на парселтанге. Кольцо тоже украсть невозможно по той же причине. Переходит на парселтанг посреди обычной фразы, вероятно, считает это доказательством наследия Слизерина.

Родословная запутана, много браков внутри одной крови. По доступным сведениям, сам Марволо родился от брака близких родственников, вероятно кузенов. Итог ожидаемый: гордость сохранилась, разум пострадал.

Люциус переписал основные сведения на чистый пергамент:

Том Марволо Риддл. Отец — маггл Том Риддл. Мать — Меропа Гонт. Дед по матери — Марволо Гонт. Адрес: Литтл-Хэнглтон. Семья говорила на парселтанге. У Марволо Гонта было старинное кольцо, возможно с легендарным камнем Певереллов. Дом, вероятно, защищён охранными чарами на парселтанге.

Следовательно, «дом предков» почти наверняка означает дом Гонтов, а «кольцо» — кольцо Марволо Гонта.

После рождественских каникул Рон Уизли решил, что теперь всё должно измениться.

У них был настоящий дом. Не старая Нора, где всё держалось на привычке, папиных ремонтах и мамином крике с кухни, а Дом Уизли: с алтарём и Хранителем. Рон думал: теперь они больше не Предатели Крови, теперь всё должно быть правильно. И теперь Фред и Джордж будут с ним по-настоящему дружить.

Если смотреть со стороны, Фред и Джордж вели себя дружелюбно и помогали ему. Прекращали самые тупые шутки про крысу. Принесли ему из кухни тарелку с пирожками, когда Рон пропустил ужин после очередной ссоры в гостиной. Джордж как-то сказал третьекурснику из Гриффиндора, что ещё одна шутка про крысу — и у того до Пасхи будут уши, как у зайца.

Но это было не то, чего он хотел. Они защищали его как младшего брата, за которого отвечают, но проводить с ним время не стремились.

А вот с Гермионой Грейнджер они заговаривали сами.

Рон замечал это в коридорах, на лестницах, у библиотеки. Гермиона шла с книгами, а Фред уже наклонялся к ней и говорил что-то вполголоса. Джордж стоял рядом, прислонившись к стене, и лениво оглядывал проходящих слизеринцев. Если рядом появлялся Малфой или кто-то из его компании, близнецы становились между нею и ими. Это бесило Рона. Ведь она была чужая. Девчонка. Из Рейвенкло. А он был их брат.

Он, конечно, понимал, почему они с ней так возятся. Сначала они защитили её от Малфоя в поезде, потом что-то посоветовали, попросили о помощи Перси, познакомили с Пенни — и Гермиона с самого начала смотрела на них не как на шумных идиотов, а как на надежных и умных друзей. Близнецам это нравилось.

Ситуация с Гарри Поттером была ещё хуже. До школы Рон думал, что Поттер должен был быть своим. Герой, Мальчик-Который-Выжил — конечно, он должен был попасть в Гриффиндор и стать лучшим другом Рона. Но Поттер взял и перешел из Гриффиндора в Рейвенкло. Рон считал это предательством: Поттер выбрал заучек-Воронов — и не Рона, а Гермиону Грейнджер.

А уж после тролля всё пошло совсем паршиво. Рон помнил тот день кусками. Он ударил Гермиону плечом сильнее, чем собирался, она врезалась в стену, упала, содрала ладонь, а он побежал дальше. Потом его вызвал Флитвик — Рон пытался держаться уверенно и сказал, что она сама виновата. И, наверное, сказал лишнее, потому что Флитвик вдруг поднял палочку и проверил его и его крысу.

Флитвик, Снейп и директор обещали Рону, что, кроме родителей, никто не узнает, кем на самом деле была его крыса. Но Поттер откуда-то узнал. На следующее же утро, когда Рон проходил мимо рейвенкловского стола и попытался сорвать злость на Грейнджер, Поттер спокойно сказал — достаточно громко, чтобы услышали гриффиндорцы, — что Гермиона не виновата в том, что Рон каждый день спал рядом со взрослым анимагом.

Рон был уверен, что Поттер сказал это именно гриффиндорцам: тем, кто жил с Роном в одной башне, ел с ним за одним столом и теперь мог представить себе эту крысу в его постели, в кармане, на подушке.

После этого началось. “Уизли, где твой дядя-крыса?” “Не забудь сыр для любимого дядюшки.” Кто-то рисовал крысу в мантии. Кто-то пищал за спиной по-крысиному.

Рон дрался. Его останавливали. Макгонагалл снимала баллы и сказала, что ещё один случай — и разговор будет уже с родителями. Близнецы несколько раз пресекали самые мерзкие шутки о крысе, но не говорили того, что Рон хотел услышать: что Поттер был гадом и что Гермиона во всем виновата сама.

Фред несколько раз пытался сказать:

— Самое умное сейчас — не давать никому новых поводов для насмешек.

Рон тогда огрызнулся:

— Спасибо за заботу.

Джордж посмотрел на него без улыбки.

— Это не забота. Это инструкция по выживанию.

Но это не было то, чего хотел Рон — и он ушёл, хлопнув дверью.

И теперь, после Рождества, когда у Уизли появились Дом, алтарь и Хранитель, он ждал, что всё само наладится, но ничего не исправилось. Фред и Джордж всё так же здоровались с Гермионой в коридоре, будто она была своей. Поттер всё так же сидел рядом с ней за столом Рейвенкло, тихий, прямой и опасно спокойный. Гриффиндорцы всё так же помнили про Петтигрю.

* * *

И Рон решил, что Поттеру и Грейнджер слишком легко живётся.

Они создали ему столько проблем. Значит, он им тоже создаст проблему. Небольшую. Рон не собирался делать ничего по-настоящему страшного и несколько раз повторил это про себя. Просто пусть они оба почувствуют хоть часть того, что чувствовал он, когда за спиной пищали по-крысиному и спрашивали, не спит ли у него на подушке очередной взрослый волшебник.

И Рон начал следить за ними.

Это оказалось труднее, чем он думал. Поттер и Грейнджер редко оставались совсем одни. Рейвенкловцы вообще держались не шумной толпой, как гриффиндорцы, а мелкими группами: двое у окна, трое у лестницы, кто-то возле книжной ниши, кто-то у двери. Чужие шаги они замечали быстро: один поднимал глаза, за ним второй, потом третий. А Поттер замечал все быстрее всех. Стоит у лестницы, говорит вполголоса с Грейнджер, а взгляд на миг уходит в сторону и отмечает: Рон здесь. Поэтому Рон был осторожен и ждал удобного случая.

Случай подвернулся через несколько дней. После обеда Поттер куда-то ушёл — свернул к пустому коридору на третьем этаже, а потом спустился ниже, к лестнице, которой почти никто не пользовался. Грейнджер осталась одна. Она сидела в боковой галерее возле окна, перед ней лежала раскрытая книга и лист пергамента, исписанный мелким ровным почерком.

Рон заметил, что она читает не учебник, а какой-то толстый том, с закладками из цветной бумаги и движущимися пометками на полях.

Он подошёл, остановился рядом и заглянул в книгу. Строки в книге подсвечивались бледно-голубым, когда Гермиона проводила над ней пальцем. И никаких картинок, сплошной текст, да ещё и примечания мелким шрифтом.

Гермиона подняла глаза.

— Что тебе, Уизли?

— Ничего. Просто смотрю.

— Пожалуйста, смотри в другом месте. Ты мешаешь.

— А ты всё такая же умная, да? — сказал Рон. — Слишком умная.

Гермиона молча закрыла книгу. Кожаная обложка тихо щёлкнула застёжкой, и закладка сама втянулась чуть глубже.

— Это по-твоему, плохо?

Рон почувствовал, как злость опять захлестывает его.

— Магглорождённая, первый курс, а думает, что лучше всех. Таких, как ты, лет двести назад чистокровные маги и за людей-то не считали.

Гермиона посмотрела на него внимательнее. Лицо её стало холодным.

— Понятно.

Она встала, и хотела уйти, но он подошел совсем близко и ткнул ей пальцем в лицо.

— Что, не нравится? Я просто говорю: слишком ты резвая для магглорождённой.

— Уизли, — сказал кто-то сбоку, — оставь Грейнджер в покое.

Рон резко обернулся.

Рон резко обернулся.

Перед ними стоял Невилл Лонгботтом. Он был без мантии, в сером школьном свитере; на рукаве у него темнело пятно от земли или травяного сока, а из кармана торчал край пергаментного пакетика с семенами. В одной руке он держал маленький глиняный горшок. Над землёй в горшке подрагивал тонкий росток с двумя круглыми листьями, и листья эти медленно поворачивались к Гермионе, словно тоже прислушивались.

Невилл тоже раздражал Рона. Он поступил в Хаффлпафф и целый месяц был тюфяком и тихоней. Но потом научился драться, перевелся в Гриффиндор и стал гораздо увереннее.

Теперь он стоял прямо и крепко, серьёзно глядя на Рона.

Рон нахмурился.

— Не лезь, Лонгботтом.

— Оставь её в покое, — сказал Невилл.

Невилл хорошо помнил, как в поезде по дороге в школу на них с Гермионой напал Малфой с приятелями, и как он сам тогда молча терпел их издёвки, пока Гермиона не позвала на помощь Фреда и Джорджа. Но с тех пор многое изменилось. Профессор Квиррелл научил его драться, и Невилл до сих пор с удовольствием вспоминал, как Кребб с Гойлом волокли Малфоя в лазарет со сломанным носом. Теперь ему хотелось, чтобы Гермиона, которая видела его беспомощным в поезде, увидела и другое: он больше не был мальчиком, которого можно безнаказанно зажать в углу.

— А ты теперь тоже защитник нашей магглокровки? — Рон усмехнулся. — С каких пор?

— Уизли, я сказал, уходи, — повторил Невилл.

Рон шагнул ближе.

— А если не уйду?

Невилл побледнел. Коротким, неуловимым движением он вынул палочку и аккуратно отлевитировал глиняный горшок с пола на подоконник. Росток в горшке дрогнул. Два круглых листа развернулись к Рону, и по их краям проступили крохотные серебристые зубчики.

Гермиона тоже поднялась. Её палочка уже была в руке, и Рон вдруг понял: если он сделает ещё один шаг, это уже не будет разговором с девчонкой у окна. Это будут двое против него. Одна — отличница в чарах. Второй — Лонгботтом, который научился здорово драться, и которого уважали на факультете и за силу, и за добрый нрав.

Рона слепила ярость.

— Конечно, — процедил он сквозь зубы. — Теперь все вокруг неё бегают. Даже ты.

— Я никуда не бегаю, — сказал Невилл. — Я стою. Прямо здесь.

Эта простая фраза почему-то ударила сильнее насмешки, но драться прямо сейчас значило точно проиграть. Рон резко развернулся.

— Да подавитесь вы своим Рейвенкло, — бросил он.

И ушёл по коридору, стараясь не ускорять шаг.

Невилл ещё несколько секунд молчал. Потом тихо спросил:

— Как тебе в Рейвенкло?

— Хорошо, — ответила Гермиона. — Спасибо, Невилл.

Невилл кивнул, поднял сумку, немного неловко поправил ремень, и пошёл дальше по галерее.

Рон за углом слышал их голоса, хотя слов уже не различал. Он стоял, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

* * *

Рон продолжал следить за Грейнджер и Поттером и вскоре заметил, что Поттер иногда выбирает странные пути: коридоры, где почти никто не ходил, старые лестницы, узкие проходы за гобеленами и боковые двери, которых Рон раньше даже не видел.

И однажды Рон решил: он увидел наконец то, что ему могло пригодиться.

Поттер стоял в пустом боковом коридоре перед глухой стеной. Ладонь он держал почти у самого камня и что-то шептал. Нет, не шептал. Шипел. Звук был негромкий, скользящий, неприятный: короткое шипение, затем тишина, потом снова сухой шорох.

Рону стало жарко от торжества. Вот оно. Попался!

Он вышел из-за угла.

— Привет, Поттер.

Гарри даже не вздрогнул. Это Рону не понравилось. Поттер должен был подпрыгнуть, обернуться, побледнеть, начать оправдываться. Вместо этого он спокойно закончил шипящую фразу и только потом повернулся к Рону. Палочка была у него в руке, лицо — спокойное, чуть недовольное.

— Я занят, Уизли.

Рон усмехнулся.

— Ты шипел в стену.

Гарри внимательно посмотрел на него.

— Шипел в стену? Уизли, эта крыса тебе, похоже, неслабо мозги подпортила, — спокойно сказал он.

Рон моргнул. Он ждал чего угодно: злости, испуга, попытки объяснить. Но не этого поворота.

— Я сам видел, — резко сказал он. — Ты стоял вот здесь и шипел.

— Ты шатаешься за мной по коридорам и слушаешь, как я шиплю в стены, — сказал Гарри. — Расскажи это Макгонагалл. Посмотрим, долго ли она станет тебя слушать, прежде чем отправит в лазарет.

Рон покраснел.

— Хочешь выставить меня ненормальным?

— С этим, — ответил Гарри, — ты и сам неплохо справляешься.

Это было сказано тихо, почти без выражения, и поэтому ударило сильнее. Рон шагнул ближе.

— Думаешь, если ты Поттер, тебе всё можно?

Гарри чуть повернул голову и оценил расстояние до Рона, до двери, до поворота коридора и ближайшей ниши. Рон заметил это и на секунду сбился. Поттер стоял так, будто давно привык готовиться к драке ещё до первого движения: отмечать, где стена, куда можно шагнуть и как пойдёт чужая рука.

— Нет, — сказал Гарри. — Я думаю, ты опять нарываешься.

— Все равно все узнают, что ты со стенами разговариваешь.

— А ты спал с крысой. У каждого свои привычки.

Рон понял, что снова проиграл. Поттер повернул всё так, что теперь Рон выглядел дураком, который следит за одноклассниками в коридорах. Если Рон сейчас побежит рассказывать, что Поттер шипел, поверят ли ему? После крысы? После предупреждения Макгонагалл за драки? Поттер заранее прикинул, как его рассказ будет выглядеть со стороны. Всё просчитал, дракклов рейвенкловец.

— Подожди, Поттер, ты ещё пожалеешь, — сказал Рон.

Гарри опустил палочку на полдюйма.

— Ты, главное, все запиши. А то ещё забудешь, пока ищешь себе новую крысу.

Рон развернулся и пошёл прочь, сжимая кулаки.

За его спиной Гарри ещё несколько секунд стоял неподвижно. Потом снова повернулся к стене, положил на нее ладонь и очень тихо прошипел короткую фразу. Камень дрогнул — едва заметно. Рон, уже свернувший за угол, этого не увидел.

Рона душила ярость. Поттер выставил его дураком, и не в первый раз.

И что теперь? Если Рон промолчит о шипении в стену, всё останется как есть: Поттер — в порядке, а Рон — крысиный друг.

Значит, надо говорить. Громко, уверенно, своим — в Гриффиндоре.

Поттер не был для них своим. А Рон, несмотря ни на что — был. Если всё правильно подать, это будет выглядеть не как жалоба, а как предупреждение: Поттер ненормальный. Или тёмный маг. Пусть за ним последят и другие. Пусть тоже услышат это шипение. И вот тогда Поттеру уже мало не покажется.

И Рон пошёл в гриффиндорскую гостиную и все рассказал. Сначала Симусу и Дину: они сидели ближе всех к камину и играли в карты. Потом подключился Ли Джордан. Потом кто-то из второкурсников перестал делать вид, что читает, и повернулся к ним вместе с креслом. Рон почувствовал внимание и заговорил громче.

— Я вам говорю, он стоял перед стеной и шипел ей что-то. Как змея.

Симус поднял брови.

— А стена что?

Рон раздражённо дёрнул плечом.

— При чём тут стена?

— Ты же сказал, он ей что-то шипел.

Кто-то у окна прыснул.

Ли Джордан, друг близнецов, попытался разрядить обстановку.

— Может, он заклинание отрабатывал? У рейвенкловцев всё время какие-нибудь задания с подвохом.

— Это было не заклинание, — сказал Рон. — А шипение.

— Ты теперь еще и специалист по шипению? — спросил Симус.

Несколько человек засмеялись громче. Рон хотел сказать, что любой нормальный человек отличит заклинание от шипения. Что Поттер делал что-то странное, неправильное, подозрительное. Но стоило произнести это вслух, как вся история начинала звучать глупо.

— Понимаете, — сказал Рон, — он стоял один в пустом коридоре возле рейвенкловской башни, и...

— Один? Возле рейвенкловской башни? — перебил кто-то. — А ты там откуда взялся?

— Может, это ты сам и шипел? — добавил другой голос.

Смех снова прошёл по гостиной: негромкий, но уже общий. Рон почувствовал, как уши наливаются жаром. Получалась совсем не та история, которую он хотел рассказать. Не Поттер шипит на стену, а Рон Уизли следит за кем-то по коридорам аж у рейвенкловской башни и прибегает в гостиную с рассказами, которые никто не может проверить.

Ли все еще старался смягчить ситуацию.

— Может, он и шипел, — сказал он. — В Хогвартсе все иногда делают странные вещи — начиная с директора.

Рон почувствовал, как разговор уходит куда-то не туда. Он хотел, чтобы смеялись над Поттером, а вместо этого все снова смотрели на него как на идиота.

— Это наверняка была темная магия, — сказал он. — Я сразу это почувствовал.

— А с крысой ты ничего не чувствовал? — спросил кто-то сзади.

Рон резко встал. Карты слетели со стола.

— Заткнись!

— Мистер Уизли! — сказала Макгонагалл, которая как раз входила в гостиную Гриффиндора, чтобы поговорить с Роном.

* * *

Макгонагалл, явно кипевшая от негодования, привела Рона к себе в кабинет и только там сказала:

— Мистер Уизли, — сказала она. — Вы снова преследовали мисс Грейнджер. Ещё один подобный случай, и я поставлю вопрос об исключении из школы. Мягкие предупреждения закончились.

* * *

После обеда Фред и Джордж поймали Рона у лестницы.

— Мы слышали, ты теперь специалист по стенам, — сказал Фред.

— И по шипению, — добавил Джордж.

— Отстаньте.

— Рон, — сказал Фред уже тише. — Мы ведь тебя не первый день знаем. Ты из всех луж обязательно найдёшь самую грязную и глубокую и прыгнешь туда с разбега.

— Мы правда хотим помочь, — добавил Джордж. — И поэтому говорим: не прыгай туда. Там мокро, грязно и плохо пахнет.

— Пошли вы.

Он протиснулся между ними и ушёл. Близнецы не стали его удерживать.

* * *

Через пару дней Рон снова увидел Поттера. Тот шёл один по пустому коридору второго этажа. На этот раз Рон решил, что разговаривать с ним бесполезно, от этого только будет хуже. Надо подойти сзади и ударить первым. Какое-нибудь простое заклятие: подножка или ватные ноги. Неважно. Главное, чтобы Поттер оказался на полу раньше, чем успеет открыть рот. А уж потом можно отвести душу и отметелить его как следует. И пусть попробует потом что-то доказать.

И Рон пошёл за Поттером.

* * *

Гарри уже несколько дней ждал, что Уизли попробует напасть. После разговора у стены это было почти неизбежно. Так что Гарри не собирался надеяться на удачу: он заранее выбрал коридоры, где можно было держаться от Уизли на нужном расстоянии, и подготовил несколько подходящих невербальных заклятий. Эти чары он отрабатывал весь год, готовясь к лету у Дурслей, и теперь собирался впервые применить их по-настоящему.

Он видел, что Уизли идет за ним, и был готов. Краем глаза он заметил, как Рон выхватил палочку — и в тот же миг шнурки Рона рванулись навстречу друг другу, переплелись, затянулись тугим узлом, и он рухнул вперёд всем весом. Каменный пол ударил в ладони, колено и подбородок. Палочка вылетела из его пальцев.

Гарри повернулся к нему — и палочка Рона сразу же взлетела вверх, описала короткую дугу и прилипла к потолку.

Рон дёрнулся, пытаясь подняться, но связанные шнурки держали ноги вместе. Он едва не упал снова.

— Сними мою палочку с потолка! — крикнул он.

Гарри посмотрел на палочку, потом на Рона.

— Макгонагалл снимет.

— Трус.

Гарри чуть наклонил голову.

— Ты собирался напасть со спины. Подбери другое слово.

Рон попытался дотянуться до узла на ботинках, но шнурки затянулись ещё плотнее.

— Думаешь, ты самый умный, Поттер?

— Умнее тебя — точно.

Рон остался на полу. Через пятнадцать минут за ним пришла профессор Макгонагалл.

* * *

Гарри сел на каменный выступ.

— Ты дрожишь, малышшш. Шшшшто ссслучилось?

— Уизли пытался напасть на меня со спины.

— Тот рыжий детёныш с громкими шагами?

— Да.

Гарри почти улыбнулся.

— Я связал ему шнурки и прилепил палочку к потолку.

— Мягко, — сказал Шшах. — Но для школы достаточно.

Гарри посмотрел на тёмный камень под ногами.

— А что бы Салазар сделал на моём месте с таким мальчиком?

Шшах не ответил сразу. Он поднял голову чуть выше. Где-то в глубине зала вода упала с камня в каменную чашу: один звук, потом тишина.

— Он прежде всего посмотрел бы, что этот мальчик делает снова и снова.

— Он несколько раз цеплялся к Гермионе. Пытается поймать меня. Сегодня хотел ударить сзади.

— То есть, — сказал Шшах, — он настроен кусаться. Тогда твоя задача — сделать так, чтобы каждая попытка обходилась ему дороже предыдущей.

Шшах издал тихий сухой звук, похожий на смешок.

— Готовься заранее. Привлекай союзников: декана, старших учеников. Знай школьные правила и используй их. Пусть каждый его шаг к вам приносит ему потери. Тогда он в конце концов отцепится. Не сразу. У таких детёнышей мало памяти и много злости. Но ему ведь от вас ничего по-настоящему не нужно: ни еды, ни денег, ни территории. Сделай последствия предсказуемыми — и он найдёт для своей глупости другое место.

Некоторое время они молчали. В подземном зале было спокойно: камень, вода, дыхание огромного существа, древняя магия.

Гарри поднялся.

— Спасибо.

Шшах закрыл один глаз. Второй оставил приоткрытым.

— И ещё. Не считай пока этого мальчишку врагом. У врага есть цель: власть, деньги, территория. Враг наблюдает, ищет слабые места, привлекает союзников. А этот пока ведет себя не как враг, а как кусачий дурак — как молодой гусак у калитки. Поставь ограду повыше — он похлопает крыльями, поклюет ограду — и пойдёт щипать кого-нибудь другого.

Гарри кивнул. После разговора с Шшахом он, как всегда, чувствовал себя спокойнее.

Гарри и Гермиона снова поговорили с Флитвиком, Флитвик — с Макгонагалл. Решение приняли быстро: Рону официально запретили приближаться к студентам Рейвенкло и к факультетским помещениям Рейвенкло без преподавателя или старосты. Запрет оформили письменно. Любое нарушение означало письмо родителям и разговор об исключении.

Но злость на крысу, Поттера, Грейнджер и близнецов никуда не делась, и сорваться на ком-то всё равно хотелось. Из тех, кто раздражал его и часто был рядом, самой удобной целью казался Лонгботтом.

Рон был выше Невилла и считал себя сильнее. На перемене после травологии он попытался к нему прицепиться, но всё пошло не так. Невилл, может, и не был сильнее, зато драться умел лучше — и теперь Рон сидел во дворе за теплицами и мрачно ковырял ботинком влажную землю. Мантия была в пятнах, костяшки на правой руке саднили, а под глазом наливалась тяжёлая тупая боль.

Рядом с ним неожиданно остановился Малфой. Рон сразу насторожился.

— Чего тебе?

После того как Невилл сломал ему нос, Драко не думал ни о чём, кроме мести, и теперь, увидев Рона после драки с Лонгботтомом, усмотрел интересную возможность.

— Я смотрю, Лонгботтом теперь герой Гриффиндора, — сказал он.

— Отвали, Малфой.

— Да мне всё равно, что у вас там в башне, — сказал Драко с ленивым равнодушием. — Просто занятно: раньше он дрожал, если на него дышали слишком громко, а теперь машет палочкой на своих же.

Рон не ответил.

Малфой чуть улыбнулся.

— Он ведь и тебя задел?

— Я сказал, отвали.

— Значит, задел.

Рон резко поднялся.

— Если ты пришёл ржать...

— Я пришёл сказать, что Лонгботтому слишком много позволяют. Он был никем, а теперь совсем берега потерял. Надо бы поставить его на место.

— И что ты предлагаешь? — спросил Рон, сам ненавидя себя за этот вопрос.

— Ничего особенного. Просто напомнить ему, что он всё ещё Лонгботтом.

— Я не пойду с тобой его бить.

— Я и не звал тебя, Уизли.

Рон покраснел, потому что ответ получился слишком быстрым и выдал больше, чем он хотел. А Малфой продолжил тем же ровным тоном:

— Но если кто-нибудь случайно узнает, где и когда он ходит один после ужина, это будет полезная информация, только и всего.

Рон молчал.

— Он ведь всё ещё таскается к теплицам?

— Сам следи за ним, — сказал Рон.

— Следил бы, если бы мог, не привлекая внимания, — ответил Малфой. — Но ты же в Гриффиндоре, тебе это легче.

Он улыбнулся уже заметнее.

— Подумай, Уизли. Ты ничего не делаешь, никого не трогаешь, ни с кем не дерёшься. Просто говоришь, где он будет после ужина. А дальше это уже не твоя проблема.

Малфой уже сделал несколько шагов к замку, когда Рон вдруг сказал:

— По понедельникам после ужина он ходит к теплицам.

Малфой повернулся назад, и на лице у него появилось выражение, которое Рону сразу не понравилось: спокойное и довольное.

— Я ничего тебе не говорил, — тут же уточнил Рон.

— Разумеется.

— И если ты что-то сделаешь, это не моё дело.

— Как скажешь, Уизли — мягко согласился Малфой.

* * *

В понедельник после ужина Невилл действительно пошёл к теплицам. Он нёс маленькую банку с подкормкой для мандрагор, прижимая её к боку, чтобы крышка не звякала на каждом шаге. У дверей теплицы было темнее, чем обычно: один фонарь погас, второй горел низко и чадил жёлтым дымком.

Невилл услышал шорох, остановился, поставил банку на землю, достал палочку и только после этого сделал шаг вперёд.

— Кто здесь?

Из тени у стены вышел Малфой. За ним стояли Крэбб и Гойл.

Квиррелл когда-то говорил: сначала оцените обстановку, потом составьте план, и только потом бойтесь. Невилл огляделся. Трое. Темнота. Дверь позади. Открытая дорожка справа. Теплица слева. Фонари горят плохо.

Малфой улыбнулся.

— Как поживает наш герой теплиц?

— Я занят.

— Конечно, — сказал Малфой. — У тебя же важные дела: горшки, секаторы, удобрения. И нападения на однокурсников.

Невилл удобнее взял палочку.

— Ты сам полез.

Крэбб шагнул вперёд. Гойл тоже.

Невилл услышал собственное дыхание и заставил себя не отступать сразу. Отступать можно было только с расчётом, иначе они просто зажмут его у двери. Он сместился вправо, туда, где дорожка была шире, и поднял палочку чуть выше.

— Отойдите, — сказал он.

— А если не отойдем, что ты сделаешь? — спросил Малфой.

Невилл ударил первым, но не в них, а вверх.

— Lumos Maxima!

Вспыхнул резкий белый свет прямо им в глаза. Крэбб зажмурился и выругался, Гойл согнулся, закрывая лицо руками: свет сильно ударил его по глазам, и он теперь плохо видел. Малфой отшатнулся на полшага, и этого почти хватило.

Невилл рванул вправо, к открытой дорожке, но Малфой оказался быстрее, чем он рассчитывал.

— Impedimenta!

Заклинание ударило Невилла в плечо, развернуло его боком, и он упал на мокрую землю у края грядки. Банка с подкормкой покатилась по дорожке, стукнулась о камень и треснула.

Малфой стоял над ним, бледный от злости и удовольствия.

— Вот так лучше, Лонгботтом, — сказал он. — Теперь ты на своём месте. Лицом в грязи.

Невилл почувствовал боль в плече. Грязь липла к щеке, колено саднило, а под ладонью холодела влажная земля.

«Страх — это просто маггловский рефлекс» — говорил профессор.

Он подумал секунду, потом сгреб горсть мокрой земли и бросил Малфою в лицо. Малфой вскрикнул и отшатнулся. Невилл перекатился в сторону, вскинул палочку и выпалил:

— Expelliarmus!

Палочка Малфоя вылетела из руки и исчезла в зарослях у теплицы. Крэбб снова рванулся к Невиллу, но тот откатился ближе к стене, туда, где стоял тяжёлый горшок с Дьявольскими силками, за которыми он раньше ухаживал.

— Что за...

Крэбб не договорил. Силки дёрнулись, будто только этого и ждали, хлестнули тёмными побегами по земле и тут же обвили ему ноги. Через мгновение он уже был оплетен до пояса и орал от страха, пока Гойл метался рядом и не решался подойти ближе.

Дверь теплицы распахнулась. На пороге стояла профессор Спраут в рабочей мантии, с палочкой в одной руке и секатором в другой.

— Мистер Малфой, — сказала она очень спокойно. — Мистер Крэбб. Мистер Гойл.

Малфой вытирал лицо рукавом. Грязь размазалась по щеке и попала на воротник.

— Лонгботтом напал на меня!

Невилл сидел на земле и тяжело дышал. Плечо болело, колено саднило, но палочку он всё ещё держал.

Спраут посмотрела на него, потом на Малфоя и Гойла, на Крэбба в объятиях Дьявольских силков, на погасший фонарь, разбитую банку с подкормкой, следы трёх пар ног у стены и палочку Малфоя, торчащую в кусте хищной крапивы.

— Разумеется, — сказала она. — Мистер Лонгботтом подкараулил троих слизеринцев у теплицы и напал на них. Именно так я и изложу вашу версию профессору Снейпу, мистер Малфой.

Гостиная Гриффиндора шумела ещё до завтрака. Невилл вернулся поздно, с перевязанным плечом и в грязной мантии. Профессор Спраут сама отвела его к Макгонагалл, потом долго разговаривала с ней за закрытой дверью, и к утру вся история уже разошлась по башне.

Малфой, Крэбб и Гойл получили отработки в теплицах и потеряли баллы. Спраут поговорила не только с Макгонагалл, но и со Снейпом, который всегда к ней прислушивался, поэтому слизеринская троица за завтраком выглядела особенно кисло.

Рон сидел на краю кресла и слушал.

— Говорят, Малфой ждал его у теплиц, — сказал Симус. — С Крэббом и Гойлом.

— Трое на одного, — сказал Дин. — Очень благородно.

— А Невилл выбил у него палочку, — добавил кто-то с явным уважением.

Невилл сидел у окна. Он не выглядел торжествующим. Просто усталым, будто сделал всё, что должен был сделать, и теперь хотел только одного: чтобы от него на время отстали.

* * *

На третий день после нападения Рон задержался после обеда у выхода из Большого зала, и его вдруг окликнул Малфой.

— Уизли.

Рон сразу напрягся.

Малфой стоял у колонны один.

— Чего тебе?

Малфой лениво оглядел коридор, словно проверял, кто может услышать разговор.

— Ничего особенного. Хотел поблагодарить.

У Рона неприятно похолодело внутри.

— За что?

— Ну как же, — сказал Малфой. — Ты ведь любезно сообщил мне, где удобнее найти Лонгботтома.

Рон замолчал.

Это было хуже всего. Малфой не кричал и не обвинял. Он сказал ровно столько, чтобы Рон вспомнил собственные слова: «По понедельникам после ужина он ходит к теплицам».

— Но не волнуйся, — продолжил Малфой. — Я не собираюсь никому рассказывать.

— Что тебе надо?

Малфой улыбнулся.

— Совсем немного. Расписание Лонгботтома на неделю.

— Нет.

— Тогда я могу случайно вспомнить, откуда узнал про теплицы после ужина в понедельник.

* * *

Рон лихорадочно думал. Да, как близнецы и предупреждали, он в луже, грязной и вонючей. И что теперь делать, он не знал.

Дать Малфою расписание Невилла значило бы уже не просто сделать глупость, а окончательно стать предателем. Отказать — значит ждать, когда Малфой расскажет всем про теплицы — и этому все поверят, ведь все видели, что он поссорился и подрался с Невиллом. Родители и Перси тут не помогут: если рассказать им обо всем, то они сначала отчитают, а потом спросят, почему он вообще говорил с Малфоем о Невилле. Да и сделать они ничего не смогут.

Оставались Фред и Джордж. Они предлагали помощь. И если кто-то умел обращаться с такими, как Малфой, на их же языке, то это были близнецы.

Рон развернулся и пошёл искать братьев.

Близнецы нашлись в пустом классе на четвёртом этаже. На трёх сдвинутых столах лежали перья, обрывки пергамента, несколько старых школьных значков и маленькая стеклянная баночка с серебристой жидкостью. Фред держал палочку над одним из значков. Джордж сидел напротив с пипеткой в руке и очень осторожно капал на значок жидкость из баночки.

— Можно с вами поговорить? — спросил Рон.

Фред сразу отвел палочку от значка. Джордж отложил пипетку.

И Рон всё им рассказал.

* * *

Близнецы выслушали его, посмотрели друг на друга и улыбнулись. Потом Фред встал и подошёл ближе.

— Мы поможем тебе с Малфоем. Задача простая: снять его с твоей шеи и не дать ему добраться до Лонгботтома.

— А потом?

— Потом ты перестанешь делать глупости, — серьезно сказал Джордж.

— И если сделаешь ещё одну, — добавил Фред, — мы тебя уже прикрывать не станем.

Рон опустил глаза.

— Понял.

— Что именно потребовал Малфой? — спросил Джордж.

— Расписание Лонгботтома на неделю.

— Когда?

— Завтра.

Фред усмехнулся.

— Отлично. Значит, завтра он получит расписание.

Рон поднял голову.

— Что?

— Расписание, — сказал Джордж.

— Подробное.

— Красиво оформленное.

— Очень полезное.

— Но…

— Не Лонгботтома.

— Наше.

Рон моргнул.

— Вы хотите поймать Малфоя?

— Нет, — сказал Фред. — Мы хотим, чтобы Малфой пришёл туда, где вместо Лонгботтома стоят два неприятных Уизли.

— У которых хорошая память, — добавил Джордж.

— И совершенно свободный вечер, — ухмыльнулся Фред.

— И ещё мы хотим, чтобы Малфой понял, — сказал Джордж, — что его шантаж провалился.

Он дописал расписание и аккуратно сложил листок.

— Завтра отдашь ему вот это.

— Спокойно. Без геройства, — уточнил Фред.

— А если он спросит... Ну... подробности...

— Скажешь: «Это всё, что я знаю». — сказал Джордж.

— И уйдёшь.

Рон взял листок и вдруг понял, почему Гермиона смотрела на Фреда и Джорджа как на защитников. Когда они вставали рядом, дышать действительно становилось легче. Они не читали нотаций, не требовали извинений и не заставляли его каяться. Просто встали за его спиной.

Даже после того, как он наломал столько дров.

Он прошептал:

— Спасибо.

И вышел, вытирая слёзы.

* * *

Вечером Малфой с приятелями пошёл туда, куда велело расписание: к теплицам. Но не дошёл. У поворота стояли Фред и Джордж. Они посмотрели на него с одинаковым вежливым интересом.

— О, привет, Малфой, — сказал Фред.

— В теплицы собрался? — поинтересовался Джордж.

Малфой остановился. На мгновение его лицо стало совершенно неподвижным. Потом он коротко повёл подбородком в сторону замка, и Крэбб с Гойлом молча пошли за ним.

А тем временем по школе быстрее сов разлетались слухи. Весь Хогвартс уже услышал, что Малфой, мол, тайно собирает сведения о маршрутах Невилла, платит гриффиндорцам за его расписание и сверяется с ним перед каждым поворотом, чтобы случайно не оказаться в одном коридоре с Лонгботтомом без Крэбба и Гойла.

Кто-то из гриффиндорцев сделал маленькую табличку: Осторожно, Драко: Невилл рядом. Береги нос. Табличка появилась на слизеринской доске объявлений и исчезла через семь минут. Но семи минут хватило. У Малфоя покраснели даже уши.

Невилл, наоборот, выглядел ужасно смущённым. Он попытался сказать, что всё это глупости, но Симус хлопнул его по здоровому плечу.

— Смирись. Ты теперь явление природы. Как ураган. Твои перемещения по школе отслеживают заранее — скоро начнут вывешивать предупреждения. «Ураган Невилл движется к теплицам. Малфоям рекомендуется укрыться. Возможны локальные повреждения носов».

Дин добавил:

— Носолом Лонгботтом.

Невилл покраснел, но улыбнулся.

После того, как вся школа, казалось, смеялась над тем, что он якобы боится Лонгботтома, Драко не мог успокоиться. Он не спал всю ночь. Сначала он перебирал варианты, потом перестал. Осталась одна мысль: Невилл должен был за это заплатить.

Его захлестывала ненависть, и средства уже не имели значения.

На следующий день на зельях он дождался, пока Невилл начнёт резать корень асфоделя, и негромко сказал:

— Надо же, Лонгботтом, годами ты был сквибом, а теперь даже асфодель режешь ровно. Видимо, когда родители лежат овощами в Мунго, у ребёнка как раз появляется время хоть чему-то научиться.

Класс мгновенно притих. Невилл застыл.

Симус резко повернулся к Малфою.

— Что ты сказал?

Малфой чуть приподнял брови.

— Я сказал, Лонгботтом делает успехи, несмотря на прискорбные семейные обстоятельства.

Котёл Невилла тихо булькнул. Невилл всё ещё смотрел вниз, но лицо у него стало белым, а кулаки сжались. Он уже привстал.

К нему быстро подошел Снейп и одним движением снял его котёл с огня.

— Мистер Лонгботтом, ещё десять секунд — и ваш котел пришлось бы отскребать от потолка. Сядьте. Вот вам ступка и листья мяты, разотрите их в ступке и считайте вслух до двадцати. Медленно.

Невилл сел. Пальцы у него дрожали, но он взял ступку и стал тереть.

— Мистер Малфой, — сказал Снейп уже совсем другим голосом, — вы, кажется, забыли, что находитесь на уроке зельеварения.

Малфой побледнел.

— Профессор, я не…

— Десять баллов со Слизерина. И отработка — у меня. Чистка котлов без магии.

В классе стало очень тихо. Малфой опустил глаза к своему котлу. Уши у него покраснели сильнее лица.

* * *

Драко не спал уже вторую ночь подряд. Утром он не выдержал и написал отцу.

Он очень старался, чтобы письмо вышло сдержанным. Он не жаловался напрямую: отцу бы это не понравилось. Он только сообщил, что Лонгботтом раньше был слабаком, а потом напал на него и сломал ему нос; что теперь гриффиндорцы ведут себя так, будто Лонгботтом стал героем; что Уизли тоже вмешиваются; и что Северус его несправедливо наказал. Драко перечитал письмо, вычеркнул слово «несправедливо», заменил его на «несоразмерно», запечатал пергамент и отправил филином.

Ответ пришёл следующим утром: плотный пергамент, зелёная печать Малфоев, ровный отцовский почерк. Драко сразу понял, что ничего хорошего там нет. Он открыл письмо только после завтрака, в пустом коридоре у окна.

* * *

Люциус прочёл письмо сына дважды.

Драко совершил досадную глупость: ткнул пальцем в старую военную рану, известную каждому волшебнику. Упоминание Лонгботтомов сразу возвращало к войне, Лорду и всему, что разумнее было оставить в прошлом. Драко этого не понял. Хуже того, он сделал это посреди урока Северуса, и тот был вынужден наказать его: после такого заявления молчание профессора выглядело бы как одобрение.

Люциус положил письмо на стол и некоторое время смотрел на зелёную печать Малфоев. Драко требовался урок: быстрый, холодный и такой, чтобы он запомнил.

* * *

Драко,

Профессор Снейп сообщил мне о твоём поведении на уроке зелий. Твоё письмо я также получил.

Упомянув родителей Лонгботтома ради мелких школьных счётов, ты показал себя жестоким мальчишкой, который не умеет соотносить удар с целью. Итог очевиден: Лонгботтом получил сочувствие и подтверждение стойкости. Ты получил отработку и потерял баллы.

Ты пишешь, что раньше он был слабым, а теперь сломал тебе нос. Неумение учесть изменившиеся обстоятельства указывает не на настойчивость, а на недостатки стратегии.

Ты отбудешь наказание у Северуса без жалоб. Затем напишешь мне:

1.Какую цель ты ставил, упомянув родителей Лонгботтома, и достиг ли ты её.

2.Какие средства ты выбрал для её достижения.

3.Какой способ был бы более полезным.

Если ответа на первый вопрос у тебя нет, значит, ты действовал лишь из раздражения, а это недопустимо для волшебника по фамилии Малфой.

Л. Малфой

Крэбб, Гойл и Паркинсон ждали у входа в гостиную.

— Ну? — спросила Пэнси. — Что сказал отец?

— Что профессор Снейп имеет право назначать отработки, — сказал Драко.

— И всё? — спросила Паркинсон.

— Нет, — сказал Драко. — Ещё он напомнил, что Лонгботтом не стоит такого пристального внимания.

* * *

Вечером он писал ответ отцу.

Какова была его цель? Чтобы Лонгботтому стало больно? Чтобы он снова стал слабым? Чтобы все забыли про сломанный нос? Чтобы близнецы Уизли отцепились? Слишком много целей. Слишком туманно.

Получалось, что он всё же действовал из раздражения, а это, как сказал отец, было недопустимо.

Отец не раз говорил, что школа была не только школой. Это была первая репетиция общения в Визенгамоте и Министерстве. Здесь надо было не просто получать оценки, а смотреть: кто за кого вступается, кто молчит, кто боится, кто держит слово, кого можно купить, кого можно поддеть, а кого лучше не трогать без подготовки. Если учёба в Хогвартсе означала сбор сведений и будущие связи, застревать на Лонгботтоме было глупо. Тем более, что гоняться за ним уже стало скучно.

Он написал отцу: «Спасибо за письмо. Ты прав. Это было раздражение».

А потом открыл тетрадь, где, как и все Малфои, записывал школьные наблюдения, способные пригодиться семье даже через сотню лет.

«Н. Лонгботтом. Плюсы: устойчивость под давлением. Быстро учится. Не руководствуется страхом. Не мстит».

Да, Лонгботтом не мстил. После теплиц он мог раздуть историю ещё сильнее. Мог ходить за ним по пятам с Финниганом и Дином Томасом, требовать новых наказаний, нападать при каждом удобном случае. Он этого не сделал. Это не отменяло сломанного носа, но как информация имело вес.

Драко дописал: «Не трус. Не геройствует. Скорее упрямый». Потом пришлось добавить: «Потенциально полезен в будущем, если не загонять в позицию врага». Он посидел ещё немного и дописал: «Вывод: наблюдать. Сейчас не трогать. Лонгботтома выгоднее принимать в расчёт, чем ломать».

Северус и директор должны были прийти в Малфой-мэнор через полчаса, и Люциус перечитал записи своего прадеда, Аврелия Малфоя, о Марволо Гонте. Гонт был рождён от брака кузенов, жил бедно, но постоянно носил кольцо с, как утверждал, воскрешающим камнем Кадма Певерелла и заявлял, что всё имущество Гонтов защищено чарами на парселтанге.

* * *

Когда из камина вышли Дамблдор и Северус, все уже было готово к обсуждению. Нужные документы лежали на столе, а на стене висела карта Британии, и в ее южной части мерцала зелёная точка.

— Думаю, "дом предков" — это почти наверняка дом Гонтов в Литтл-Хэнглтоне. Том Риддл был внуком Марволо Гонта по материнской линии. — сказал им Люциус.

Он подготовил для этой встречи краткую справку: происхождение Риддла, связь с Гонтами, адрес в Литтл-Хэнглтоне и вероятные защитные чары.

Том Марволо Риддл. Отец — маггл Том Риддл. Мать — Меропа Гонт. Дед по матери — Марволо Гонт. Адрес: деревня Литтл-Хэнглтон (в Йоркшире, рядом со Скарборо). Семья говорила на парселтанге. У Марволо Гонта было старинное кольцо, возможно с легендарным камнем Певереллов. Следовательно, «дом предков» почти наверняка означает дом Гонтов, а «кольцо» — кольцо Марволо. Дом, вероятно, защищён охранными чарами на парселтанге.

Дамблдор взял лист и прочитал записи. Когда его палец прошёл над именем Гонтов, буквы вспыхнули зелёным. Он провёл палочкой над картой. Зелёная точка осталась на месте. Вокруг неё проступил неровный круг, похожий на след старой защитной границы.

— Думаю, ты прав, — сказал он. — Дом Гонтов стоит проверить. И лучше быть осторожнее: дом может быть заброшен, но родовые чары вполне могли сохраниться — на земле, на пороге, на имени владельца. И, возможно, на последнем приказе.

— Последнем приказе Риддла? — спросил Северус.

— Или Марволо, — сказал Дамблдор. — Такие заклятия не всегда знают, что хозяин умер.

Он добавил ещё одно диагностическое заклинание. Чернила на слове «кольцо» потемнели, будто под ними проступила старая грязная тень.

— Это след родовой вещи, — сказал Дамблдор. — Предмета, которым часто подтверждали право семьи на землю, имя или происхождение. Такие вещи цепляются за записи о себе.

— Если кольцо там, оно не будет лежать без защиты.

— Именно, — ответил Дамблдор. — И ещё: если дом связан со Слизерином и парселтангом, обычные взламывающие чары могут не сработать.

На этом обсуждение закончилось. У них были адрес, фамилия, предмет и вероятный тип магии. Следующий шаг — выяснить, какие способы защиты могли использовать Гонты, и как войти в их дом с наименьшим риском.

* * *

Вечерами Северус обычно говорил со Шшахом о прошедшем дне. Это было удивительно приятно — сидеть рядом с мудрым Змеем, который всегда был на его стороне, слушал внимательно, с явным интересом и никому не мог передать услышанное. Разве что, теоретически, Гарри Поттеру, но того вряд ли занимали заботы и дела декана Слизерина. Да Шшах и не стал бы ничего пересказывать — точно так же, как не передавал Северусу то, чем с ним делился Гарри.

После отбоя Северус сидел в Тайной комнате у низкого столика и надписывал пузырьки с зельями для мадам Помфри — скучная, но необходимая работа. Шшах лежал вдоль стены широкой тяжёлой дугой. Его чешуя почти сливалась с камнем. Иногда он шевелил хвостом, и по полу проходил тихий сухой звук.

Северус рассказывал Змею о том, что Дамблдор выяснил, что Том Риддл создал крестражи. Директор уже нашел и уничтожил один из них, а Люциус Малфой, приятель Северуса, сумел без шума вывести другой из оборота и передать для уничтожения. Осталось три — в банке, в какой-то пещере и в «доме предков».

Шшах приподнял голову.

— Так авантюриссст с фениксом всё-таки умеет кусссаться? Приятно слышать.

С этого вечера он стал говорить о Дамблдоре немного иначе. Без особого уважения, но уже с поправкой на пользу.

Раньше Шшах называл его не иначе как авантюристом с фениксом и считал любителем риска, человеком с избытком самоотверженного мусора в голове и недостатком тщательности в планировании. По его мнению, Дамблдор слишком часто принимал безрассудные, опасные решения так, будто хорошее намерение уже являлось чем-то вроде защитного заклинания.

Ещё Шшах говорил, что Дамблдор любит театральные эффекты и носит маску.

— Маску? — спросил однажды Северус.

— Да. Массску старого мудреца.

— Ему сто двадцать.

— И что? Для волшшшебника это не старость. Тем более для сссильного. Он носит хорошшшо сделанную иллюзию.

— Ты считаешь, он делает это намеренно?

— Намеренно ли он кажжждое утро нацепляет на сссебя личину старца? Да. Намеренно.

Шшах повернул голову. Его жёлтый глаз отразил свет лампы.

— Когда он под этой личиной — маской старого мудрого нассставника — люди рядом с ним расслабляются и ссстановятся более доверчивыми. Они видят добрые глаза, очки, невинную любовь к сссладостям. Видят человека, который давно всссё понял в жизни, и теперь только мягко направляет оссстальных. С таким люди поневоле меньшшше спорят.

— А что ты видишь?

— Чары иллюзии, рассчитанные на человечессский взгляд, на меня не дейссствуют. Я вижу его как есссть. Идеалиссст с огнём внутри. Хочет сделать мир лучше, думает, шшшто знает, как.

— Он бы не оценил формулировку, — усмехнулся Северус.

— Да, он бы в ответ мягко улыбнулссся. Это тоже часть его образа. Заметь, он не зря подружилссся с фениксом. Фениксссы тоже любят театральность. Пламя. Песссни. Исссчезновения. Возвращения. Красссивое горение без предварительной сссметы ущерба.

Шшах сверкнул клыками в хищной усмешке.

— Если люди увидят его нассстоящего, перед ними окажется сссильный волшебник, который ссслишком охотно идёт на риссск, особенно когда риск выглядит красссиво. Для директора шшшколы это неудобный образ.

Шшах немного помолчал.

— Тем не менее, будем сссправедливы: этот авантюриссст сразу понял, кто такой Том. А я, реалиссст, — нет. Я поддался эмоциям: тоссске, радости, надежде. Том был змееуссст, рассуждал о величии Ссслизерина, обещал поехать со мной в Корнуолл. Я видел призззнаки и выдал желаемое за дейссствительное. А директор сссмотрел на поведение и факты — и сделал правильный вывод: мелкий сссадист и лжец. Так что от директора есссть польза. Призззнаю.

* * *

Северус невольно рассмеялся.