Миссис Малфой по-маггловски (гет)

Ему было плохо. Наверное, так плохо не было никогда в жизни — ни в тот день, когда Тёмный Лорд поселился в их доме и отец впервые опустил глаза в страхе; ни в ту ночь, когда он стоял на Астрономической башне, сжимая палочку дрожащими пальцами и глядя в глаза Дамблдора; ни тогда, когда война закончилась и весь мир смотрел на него как на врага. Все те страхи, все те унижения, вся та боль меркли по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас.

Что делать? Этот вопрос сверлил его мозг днём и ночью, не давая спать, не давая есть, не давая дышать. Ждать пять лет, а потом просто сказать ей «прощай»? Исчезнуть, оставив её одну, без объяснений, без надежды? Или уйти сейчас, пока ещё не поздно, пока они оба не увязли в этой любви ещё глубже? Но что страшнее — когда любимый умирает или когда он женится на другой? Он не знал ответа. Он не знал, что выбрала бы она, если бы знала правду. И от этого незнания ему было ещё тяжелее.

Он не собирался искать жену. Эта мысль даже не рассматривалась. Никаких чистокровных ведьм. Никаких наследников с голубой кровью. Если уж на то пошло — он скорее примет проклятие, чем предаст её. Но что будет с ней, когда он сойдёт с ума или потеряет магию? Что будет с ней, когда его не станет? Эти вопросы он тоже задавал себе — и не находил ответов.

Последние пару дней он просто обнимал Гермиону при первой же возможности. Буквально при каждой. Она не могла нормально сходить в душ — он заходил следом, обнимал её поверх полотенца, просто стоял, прижавшись лицом к её мокрым волосам, и молчал. Она не могла спокойно поесть — он садился рядом, обнимал её за плечи, притягивал к себе и не отпускал, пока она не заканчивала с завтраком. Он словно ребёнка обнимал её — так, как будто боялся, что она растворится в воздухе, если он хоть на секунду ослабит хватку. Даже в обеденный перерыв он приходил к ней в кабинет, опускался на диван, притягивал её к себе и просто обнимал. Молча. Долго. Крепко.

Иногда Гермиону это раздражало. Особенно если ей нужно было сдавать отчёт, а он сидел рядом, положив голову ей на плечо, и не давал сосредоточиться. Она шипела на него, пихала локтем, требовала, чтобы он дал ей поработать. Но в глубине души — в самой глубине, куда она почти не заглядывала, — она была счастлива. Он был рядом. Он был тёплым. Он был живым. И она была счастлива.

Наступил новый сеанс у психолога. Драко держался из последних сил, надев на лицо привычную маску благополучия. Он улыбался Элизабет, кивал, отпускал какие-то легкомысленные комментарии — и делал вид, что всё хорошо. Идеально. Лучше некуда. Гермиона же, напротив, собиралась сегодня сообщить Элизабет, что это их последний сеанс. Она решила это твёрдо. Отношения наладились, страсть вернулась, Драко снова стал тем мужчиной, которого она полюбила. Зачем им психолог? Они справятся сами.

— Здравствуйте, — произнесла Элизабет, когда они расселись по своим привычным местам. — Вас долго не было. Как ваши дела?

— Хорошо, — ответила Гермиона. — Очень хорошо. Мы...

— Сегодня, — перебила её Элизабет, — давайте расскажем, что вас не устраивает друг в друге. И что вы потеряли из-за вашего союза.

Гермиона впала в шок. У неё буквально отнялся язык. Только что она собиралась поблагодарить Элизабет за помощь и объявить об окончании терапии — и вдруг такое. Она беспомощно перевела взгляд на Драко, ища поддержки.

— Может, мы не будем? — произнесла она умоляюще.

— Будем! — одновременно произнесли Драко и Элизабет.

Гермиона уставилась на мужа. Он смотрел на неё с выражением, в котором она не могла до конца разобраться, — что-то среднее между вызовом и мольбой. Он хотел этого. Он хотел услышать, что она скажет.

— Гермиона, начнём с вас, — мягко произнесла Элизабет, поворачиваясь к ней.

Гермиона не знала, что сказать. Они только-только наладили отношения, они смеялись на диване, они занимались любовью так, как не занимались уже много месяцев. Зачем снова ворошить это? Нужно ли это вообще? Она закусила губу и опустила глаза. Но где-то глубоко внутри она знала: он всё простит. Он всё примет. Он наконец-то примет её — и их отношения станут только крепче.

— Хорошо, — выдохнула она. — Я скажу.

Она подняла глаза на Элизабет и заговорила — медленно, с трудом, но с каждой секундой голос её становился всё твёрже.

— Что я потеряла? Друзей. Все отвернулись от меня. Джинни — моя близкая подруга, почти сестра, — она не разговаривает со мной уже пять лет. Полумна, Падма, Патил... Никто не хочет общаться со мной. Я предатель в их глазах. Я выбрала его — и для них этого достаточно.

Она перевела дыхание и продолжила:

— Я не могу стать женой в мире Драко. Потому что меня ненавидит его семья, его род, его окружение. И он не делает мне предложение — настоящего, магического, — не потому, что не хочет, а потому что боится позора. Боится, что наш ребёнок родится сквибом. Не талантливым, — добавила она поспешно, бросив взгляд на Элизабет, — это метафора. И тогда позор будет ещё сильнее.

Она не останавливалась. Слова лились из неё, как река, прорвавшая плотину.

— Я потеряла уважение на работе. Я просто никто. Все общаются со мной по одной из двух причин: либо они боятся Драко, либо хотят от него денег. Третьего не дано. Я ношу эти бриллианты, как булыжники, и короткие платья — но не хочу этого. Я не хочу выходить в свет как никто рядом с чистокровным богатым принцем. Я хочу выходить как его жена.

Голос её дрогнул, но она продолжала:

— Я ненавижу контроль. Это кольцо — оно должно быть просто кольцом. Просто символом. А не надзирателем. Я люблю Драко, но я ненавижу всё, что нас окружает. Я даже не имею собственного жилья, раз на то пошло. Меня бесят эти законы! Меня бесит этот мир!

Она замолчала так же резко, как начала, и в комнате повисла тишина — густая, звенящая, наполненная недосказанными словами. Гермиона сидела, тяжело дыша, и осознавала, что только что сказала. Половину из этого она не хотела озвучивать. Половину она вообще не планировала когда-либо произносить вслух. Но слова вырвались — и теперь висели в воздухе, как приговор.

Все молчали. Элизабет медленно перевела взгляд на Драко.

— А у вас, мистер Драко? Что у вас?

Драко поёрзал на стуле. Он вдруг стал удивительно похож на школьника, которого вызвали к доске, — растерянного, неуверенного, пытающегося подобрать правильный ответ. Он протягивал время, прочищал горло, поправлял манжеты.

— Эммм... ну, я... — он запнулся, и его глаза заметались по комнате. Что он мог сказать? Правду? Правду он сказать не мог. «Что я потерял? Я потерял всё в этом браке. И скоро потеряю свою жизнь». Эти слова пронеслись в его голове и исчезли, запертые за семью замками.

Он глубоко вздохнул и заговорил — медленно, тщательно подбирая слова.

— Я не сержусь на Гермиону. Правда. У неё действительно другая жизнь. Она потеряла намного больше, чем я. У неё было намного больше. Понимаете?

Он отвёл взгляд и уставился в окно.

— Например, у меня не было друзей. Никогда. Я не знаю, что значит потерять их. У меня не было детства — отец научил меня читать в пять лет и строил из меня чистокровного солдата. Я даже не мог потерять чувство страха, когда отец или мать уходят из дома, а ты каждый день думаешь: придут ли они? Где они? Живы ли? Потому что с Гермионой, — он перевёл взгляд на неё, и в его глазах что-то дрогнуло, — с Гермионой это чувство страха стало только больше. И да, это кольцо действительно раздражает и меня. Но по-другому я не могу. Не могу иначе.

Он помолчал, собираясь с силами, и продолжил:

— Наверное, я действительно ничего важного не потерял. Потому что этого важного у меня и не было никогда. Единственное, что у меня действительно есть, — это деньги. И поместья. Да. Но, — он вдруг улыбнулся — смущённо, почти виновато, — я прикупил пару домов Гермионе и её родителям. На её двадцать шестой день рождения. Прости, что не сказал тебе, — он повернулся к ней, и его улыбка стала теплее, — это должен был быть сюрприз. Они в твоём мире. И они принадлежат тебе. Только тебе.

Гермиона замерла. Её губы приоткрылись, но она не могла произнести ни звука.

Драко снова повернулся к Элизабет.

— И я не женюсь на ней не потому, что мне стыдно или позорно. Причины... я не могу тебе сказать, прости, — он бросил быстрый взгляд на Гермиону. — Кстати, я был бы даже рад, если бы наш ребёнок был... не талантливый. Честное слово.

Он горько усмехнулся и продолжил:

— Да, меня, кстати, тоже никто не уважает. Только мои деньги. Они просят их, а в голове у них — насмешки и отвращение. Я это вижу. Я всегда это вижу.

Он замолчал, и тишина в комнате стала почти осязаемой. А потом он улыбнулся — светло, открыто, той самой улыбкой, которую Гермиона любила больше всего.

— Но я, кстати, ни о чём не жалею. Знаете, Элизабет, лучше сгореть в пожаре за пару минут, чем лежать камнем тысячу лет. Гореть — это хотя бы значит чувствовать. А камень... камень не чувствует ничего.

Он перевёл взгляд на Гермиону, и его голос стал тихим, почти интимным.

— Единственное, чего бы я хотел, — чтобы ты тоже ни о чём не жалела. Никогда. Ни о чём.

Гермиона молчала. Она просто была разбита. Вдребезги. На тысячу осколков. Конечно, она ни о чём не жалела. Конечно. Но сказать это сейчас было невозможно. Голоса не было. Его просто не существовало.

— Ой, Элизабет, — произнёс Драко, поднимаясь с кресла и одёргивая рубашку, — мы с вами засиделись. Нам пора бежать. Да, моя выдрочка?

Он протянул ей руку, и Гермиона, всё ещё не в силах вымолвить ни слова, машинально вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг её — тёплые, крепкие, надёжные. Он помог ей встать, кивнул Элизабет и повёл к выходу.

Элизабет проводила их долгим, задумчивым взглядом. В её глазах читалось слишком много понимания для человека, который не знал и половины правды. Когда дверь за ними закрылась, она медленно отложила блокнот и ручку в сторону. Сегодняшний сеанс стоил всех предыдущих вместе взятых. И она поняла, что книгу об этой паре она напишет обязательно. Когда-нибудь. Если они ей позволят.