Реставрация Драко Малфоя (гет)

Ожидание выматывало хуже многочасовой работы с рубанком. Драко сидел в продавленном кресле, сцепив пальцы в замок, и пытался осознать, как именно его выверенная маггловская жизнь сошла с рельсов. Ему оставалось продержаться ещё шесть недель. Молчать, чинить антиквариат и не отсвечивать. Вместо этого он связался с женщиной-катастрофой: добровольно вошёл в квартиру другого поднадзорного, вызвал маггловскую скорую и теперь участвовал в сокрытии запрещённого контакта. Весьма продуктивный четверг. Оставалось дождаться явления главы Аврората.

В школьные годы одного имени Поттера хватало, чтобы во рту появился едкий привкус. После войны всё стало сложнее. Три года назад на слушаниях Визенгамота именно его заступничество уберегло мать от камеры, позволив ей уехать во Францию. Отцу повезло меньше. Зато самому Драко слова Национального героя, вовремя подкрепившие безумный проект Грейнджер, дали реальный шанс не сгнить на острове. Он так и не решил, считать ли это долгом.

Теперь история совершила издевательский виток, и его жизнь снова оказалась в руках Поттера. Только на этот раз тот носил мантию главы Аврората, а Драко оставалось гадать, что сегодня окажется сильнее: верность министерскому значку или привязанность к подруге.

До прихода Поттера они могли лишь ждать. Грейнджер уже минут десять смотрела в одну и ту же страницу Ремарка, словно надеялась спрятаться между строк. Внешне от недавнего душа не осталось и следа. Едва придя в себя, она по привычке прошлась по одежде высушивающим заклинанием, вернув себе обманчивый вид нормальности.

Только этот бытовой фокус никого не мог обмануть. Она выглядела пугающе вымотанной, и профессиональная привычка Драко оценивать состояние вещей сработала против его воли.

Грейнджер, которую он помнил со школы, всегда была цельной до отвращения. Непоколебимая всезнайка, ходячий свод правил. Годами он считал её картонной отличницей, свято молящейся на ведомственный устав. Раздражался её манере вечно лезть на амбразуру, списывая эту жертвенность на классическую потребность стоять на пьедестале.

Теперь от этого образа ничего не осталось.

Выяснилось, что Грейнджер способна вытереть ноги о любые регламенты, если на кону стоит чья-то жизнь. Она не пыталась красоваться, но и бескорыстной мученицей не была. Вместе с Флинтом она спасала собственный проект, карьеру и упрямую веру в то, что три года назад не ошиблась. Где заканчивалась забота о людях и начиналась потребность любой ценой доказать свою правоту, похоже, не понимала даже она.

Какой бы мотив ни перевешивал, итог оставался один: каждый чужой срыв Грейнджер принимала на свой счёт. Флинт едва не умер, а она уже успела назначить виновной себя.

Теперь перед ним сидел надломленный человек. Драко по привычке отмечал повреждения: сгорбленные плечи, застывший взгляд, пальцы, слишком крепко обхватившие горячую чашку. На мгновение чутьё реставратора подсказало, что перед ним вещь, требующая очень бережной сборки, но он тут же себя одёрнул.

Грейнджер не была антикварной шкатулкой. Её нельзя было проклеить, зажать в струбцины и оставить сохнуть. И уж тем более он не собирался её чинить.

Однако в её попытке отгородиться от раскрытой книгой Драко внезапно узнал самого себя. Того растерянного, лишённого привычных опор парня из первого года адаптации, когда магия исчезла, а весь мир сузился до стен чужой съёмной квартиры.

Кто бы мог подумать. Скажи ему кто-нибудь в школе, что однажды они с Грейнджер окажутся так похожи, он бы рассмеялся этому идиоту в лицо.

И всё же между ними оставалась одна существенная разница. Его сделали изгоем насильно. Она же шла на излом добровольно, всё никак не желая признать, что одному живому человеку просто не под силу вытянуть на себе целую систему.

— Вкусный чай.

Голос Грейнджер вклинился в его мысли так внезапно, что Драко вздрогнул. Он моргнул, не сразу сообразив, о чём она говорит.

— Что?

— Чай, — пояснила она. — Очень вкусный.

Драко опустил глаза на свою порцию. Крепкий чёрный настой, бергамот, долька лимона. Нарцисса пила точно такой же на южной террасе из полупрозрачного фарфора. Здесь этот чай наливали в пожелтевший фаянс. Сперва это казалось кощунством, и Драко потребовался не один месяц, чтобы признать очевидное: дешёвая посуда не делает напиток хуже.

— Мамин, — Драко не планировал вдаваться в откровения, но повисшую тишину нужно было чем-то заполнить. — Пожалуй, единственная полезная привычка, которую я забрал с собой в эту жизнь.

Грейнджер перестала пить и посмотрела на него с таким выражением, после которого обычно начинались расспросы. Сейчас она спросит о Нарциссе или, того хуже, решит его пожалеть.

— Не единственная, — вдруг негромко произнесла она.

Драко выгнул бровь.

— Неужели?

Они подбирали слова с такой пугающей осторожностью, словно восстанавливали сложный деревянный орнамент. В этом деле нельзя было просто сдвигать элементы со смещением один за другим, надеясь, что они случайно совпадут. Приходилось вымерять и отрезать строго одинаковые фрагменты, идеально подгоняя их под шаг узора. Одно неосторожное слово — и рисунок диалога безвозвратно разойдётся, обнажив старые обиды.

— Умение не задавать лишних вопросов, — в её голосе не было вызова.

— Жизнь быстро учит экономить слова, Грейнджер. Особенно когда понимаешь, что чужие проблемы — это зачастую тот груз, о котором лучше ничего не знать, пока тебя не попросят его поднять.

Их хрупкий словесный орнамент разлетелся в щепки. Дверь подсобки распахнулась без предупреждения, с силой ударившись о стену.

Очки Поттера съехали на переносице, форменная куртка была расстёгнута. Он с ходу пересёк комнату, даже не посмотрев в угол, где в кресле сидел Драко. Оказавшись у дивана, Гарри тяжело опёрся ладонями о подлокотник. Его глаза быстро пробежались по её лицу, шее и рукам, как у аврора, осматривающего выжившего на месте происшествия. Казалось, он искал свежую кровь или последствия проклятий.

— Гермиона, — голос Поттера почти сорвался. — Мерлин... Что стряслось?

— Я цела, Гарри, — успокоила его Гермиона. — Дело не во мне. Дело во Флинте. Тот сигнал...

— Он мёртв? — резко перебил её Поттер.

Реакция была предсказуемой. За секунду Поттер превратился в того самого упёртого мученика из прошлого, человека, чей мир состоял из потерь и привычки брать вину на себя. Драко сидел в тени, чувствуя себя зрителем в театре абсурда.

Слева Грейнджер, едва дышащая после панической атаки. Справа Поттер, уже готовый взвалить на плечи смерть Флинта.

Эта их вечная гриффиндорская потребность ломаться ради других заполняла тесную подсобку и душила, вызывая лишь одно желание: никогда больше не возвращаться туда, где магия требует таких жертв.

— Нет, — Грейнджер качнула головой. — Он жив. У него передозировка, Гарри. Мы вызвали скорую, его увезли в больницу.

Гарри шумно выдохнул.

— Если он жив и им занимаются врачи, какого чёрта ты заставила меня перехватить сигнал надзорной руны и заблокировать выезд Аврората? Ты хоть понимаешь, под какую статью...

— Под ту же, под которую пойдёт она, если твой Отдел узнает, кто именно вытащил Флинта с того света, — вмешался Драко.

Слова ударили Поттера в спину. Он развернулся раньше, чем успел осознать, кто заговорил. Аврорская выучка сработала сама. До сих пор бледность Грейнджер занимала всё его внимание, заслоняя и комнату, и находившихся в ней людей.

— Малфой? — рука Поттера замерла, так и не выхватив палочку. Он оглядел его, затем Грейнджер, и снова остановился на нём. — Какого дьявола ты здесь делаешь?

— Жду, когда ты решишь, отправишь ли меня в Азкабан, — сухо отозвался Драко. — Моё присутствие рядом с другим поднадзорным считается сговором и прямым нарушением условий освобождения. А без меня Грейнджер позволила бы Флинту умереть, пытаясь вылечить неизвестное отравление заклинаниями.

— Ты был там?

Грейнджер подалась вперёд, едва не расплескав остатки чая. Втиснутая в угол маленького дивана, она попыталась перехватить взгляд Поттера, заставить его смотреть только на неё.

— Это я его попросила, Гарри. Идея была моя. Я знала регламент и гарантировала Малфою прикрытие. Вся ответственность на…

— А я согласился, — вставил Драко, не дав ей закончить.

Защита из уст Грейнджер раздражала. Они только что выяснили отношения на этот счёт, и он не собирался снова становиться безвольным объектом её опеки.

— Она не тащила меня туда под Империусом. Это было моё решение.

— Замечательно, — констатировал Поттер. — А теперь оба заткнитесь. Перестаньте делить вину и расскажите мне по порядку, что именно произошло в квартире Флинта.

Поттер подтащил к себе шаткий табурет и тяжело сел.

Заговорила Грейнджер. Поначалу ровно, укладывая факты один за другим. Но чем ближе её рассказ подбирался к спасению Флинта, тем сильнее рвалась нить повествования. Накатившая тогда паника вырвала из памяти целые отрезки. Она запиналась, перескакивала с одного на другое и никак не могла восстановить, сколько времени прошло между вызовом и приездом бригады.

Тогда вмешивался Драко. Он перехватил разговор, возвращая картине фокус. Шаг за шагом восстанавливал последовательность их действий и дословно пересказывал то, что говорил медикам.

Но самым примечательным в этой импровизированной даче показаний оказалось то, о чём они умолчали. Грейнджер ни словом не обмолвилась о том, что случилось с ней после. Драко тоже оставил этот эпизод за кадром. Они не сговаривались, не обменивались многозначительными взглядами и не заключали тайных пактов. Просто оба вырезали её срыв из хронологии событий.

Гарри слушал молча. Брови сходились всё ближе, большой палец раз за разом проходился по шраму.

— Значит так, — он поднялся с табурета. В голосе зазвучали командные нотки. — В первую очередь нужно подтереть память бригаде медиков. Затем найти диспетчера, который принимал звонок, и обработать его.

Грейнджер открыла было рот, но Поттер остановил её коротким жестом:

— Документы мы не уничтожаем. Только корректируем. Убираем любые упоминания о том, кто именно обнаружил Флинта и вызывал скорую. Внешность, имена, голоса. Но сама медицинская карта должна остаться в системе нетронутой.

— Диспетчера трогать бессмысленно, — сказал Драко из своего угла.

Поттер осёкся и перевёл на него вопросительный взгляд.

— Грейнджер звонила с домашнего телефона Флинта, — пояснил Малфой. За три года без магии он успел изучить механику этого мира куда лучше их обоих. — Женский голос, названный адрес, брошенная трубка. Для экстренных служб это ежедневная рутина: кто-то случайный оказался рядом, испугался последствий и сбежал до приезда врачей. Искать таких анонимов здесь не принято. Полезете в голову диспетчеру, только оставите магический след там, где он точно не нужен.

— Он прав, Гарри, — быстро проговорила Грейнджер, к которой на глазах возвращалась привычная собранность. — Оборванный звонок никого не удивит. А если диспетчер забудет кусок своей смены, это как раз вызовет лишние вопросы. Наша реальная проблема — бригада скорой. Они видели наши лица и разговаривали с нами. Вот с ними действительно придётся повозиться.

В подсобке стало тихо, Поттер обдумывал услышанное.

— Хорошо. Бригада и бумаги, которые они заполняли, на тебе, Гермиона.

Драко заметил, как Грейнджер переменилась в лице. Она разом побледнела, сделавшись почти пепельной, и тяжело сглотнула. В глазах мелькнул неприкрытый ужас, словно Поттер велел ей не стереть память двум магглам, а убить их.

Она заставила себя отрывисто кивнуть, так и не подняв взгляда.

— Но остаётся главная проблема: Флинт и то, что он может наболтать, когда очнётся.

— Значит, Флинт на мне, — Драко подался вперёд.

— Тебе вообще не стоит приближаться к больнице, Малфой. Там полно маггловских камер, а скоро будут и наши, — отрезал Поттер.

— Он мог уже прийти в себя. Если сболтнёт твоим людям или врачам, что его откачивал я, нам конец. Я должен быть там раньше, чем он начнёт говорить.

Малфой заметил, как Поттер ощутимо подобрался. По жёсткой складке у рта Драко мог предположить, насколько аврору претила мысль отпустить его к Флинту одного. Поттер разглядывал Малфоя так придирчиво, словно прикидывал, не надеть ли на него наручники прямо сейчас.

Пауза затягивалась. Гриффиндорец явно искал хоть какой-то повод зарубить этот план, но крыть было объективно нечем. Гарри коротко выдохнул.

— У вас два часа до конца дня, — жёстко отчеканил он. — Флинт сейчас в больнице Святого Томаса. Я заблокировал сигнал его руны в обход Аврората, но вечно держать его вне системы не смогу. Ровно через сто двадцать минут сутки закончатся, и я снимаю блок. Министерство тут же увидит, что Флинт в больнице, и туда заявятся люди Олдриджа.

Больше спорить не стали.

Чтобы успеть перехватить медиков у приёмного покоя, Гермиона сразу аппарировала в ближайшую слепую зону. Драко, лишённый возможности использовать магию, быстрым шагом направился на улицу ловить кэб.

Таймер на сто двадцать минут начал безжалостный обратный отсчёт.

* * *

Гермиона стояла в невидимой нише между стеной приёмного покоя и припаркованной машиной скорой помощи. Вспышки синих маячков резали глаза даже сквозь пелену дезиллюминационных чар. Таймер, негласно запущенный Гарри, отсчитывал минуты, и времени на колебания не оставалось.

Она заставила себя вынырнуть из тревожного оцепенения и перевела взгляд на соседний пандус. У открытых задних дверей микроавтобуса маячили знакомые светоотражающие куртки. Оба медика, забиравшие Флинта, были на месте, а водитель, судя по всему, так и не покидал кабину.

Гермиона крепче сжала древко палочки, готовясь шагнуть вперёд, когда до неё донеслись обрывки приглушённого разговора.

— ...я ей так и сказал: «Слушай, если твоя мать снова приедет на все выходные, я просто наберу ночных смен», — один из медиков неторопливо курил, стряхивая пепел на асфальт.

— И что она? — второй раздражённо чиркал шариковой ручкой по бумаге, закреплённой на жёсткой планшетке.

— Обиделась, конечно. Будто это я виноват, что её пудель в прошлый раз сожрал мои кроссовки. Слушай, мы кофе сегодня вообще выпьем? Одиннадцатый час, я на ногах еле стою.

— Выпьем, если я разберусь с этими новыми бланками, — с тяжёлым вздохом ответил второй, перелистывая страницу под зажимом. — Серьёзно, они опять поменяли форму? Теперь графа «сопутствующие травмы» на обороте, а места для описания с гулькин нос.

— Пиши «неизвестно», — лениво посоветовал курящий. — Вызов мутный, документов при парне не было. Пусть в токсикологии сами голову ломают.

Гермиона замерла. Обычные люди. Живые, уставшие, занятые своей бытовой рутиной. Эта мимолётная, почти комичная в своей обыденности сценка сбивала весь настрой, делая предстоящее вторжение в их умы ещё более неправильным.

Нужно было просто подойти и сделать это.

Но слово жгло язык. Одно короткое заклинание. До войны оно оставалось лишь полезной формулой из учебника, пока не превратилось в персональный кошмар. Стирать память живым людям означало раз за разом возвращаться в ту проклятую гостиную. Снова видеть, как глаза родителей подёргиваются мутной плёнкой, навсегда стирая её из их реальности.

Вырезать себя из истории семьи ради их спасения было правильным решением. Но чувствовать, как магия безжалостно рвёт чужие воспоминания, было невыносимо физически. Это всегда ощущалось как насилие над чужой волей.

Однако сейчас на кону стояла свобода Драко Малфоя. Человека, который за этот бесконечный день по совершенно неведомой причине сделал для неё слишком много.

Он не только привёл её в чувство после того инцидента, но и ничего не рассказал Гарри. Там, в тесной подсобке, под перекрёстным допросом, Малфой просто взял и вырезал из хронологии событий её срыв. Спрятал чужую слабость от чужих глаз.

Гермиона безусловно любила Гарри. Он был её лучшим другом. Они пережили вместе такое, что сломало бы многих, и даже то, что с Роном в итоге не вышло, не оставило трещин в их дружбе. Но при всём этом безграничном доверии она никогда не позволяла никому видеть свои уязвимые места. Права на слабость в её мире не существовало.

Именно поэтому молчание Малфоя сбивало её с толку сильнее всего. Он увидел её слабой и не воспользовался этим, не вынес увиденное на свет. Словно инстинктивно понял, что эта часть случившегося должна остаться там, в тесной ванной, между ними.

И именно это давало ей силы. Прямо сейчас свобода Малфоя висела на волоске и, если смотреть правде в глаза, во многом по её вине. Он не подвёл её там, когда она была наиболее уязвима, и она ни за что не подведёт его здесь. Если для этого придётся перешагнуть через собственные принципы, она сделает это.

Гермиона крепче перехватила волшебную палочку. Шаг. Ещё один. Сократив дистанцию, она коротким взмахом набросила на медиков купол Муфлиато, отсекающий звуки ночной улицы. Фельдшеры не заметили подвоха и продолжили разговор.

— Обливиэйт.

Слово сорвалось с губ едва слышным шёпотом, и магия сразу же отозвалась.

Легилименция не требовалась. Гермиона удержала в памяти нужный отрезок: квартиру Флинта, их с Драко лица и голоса, всё, что могло выдать присутствие посторонних. Палочка дрогнула, подчиняясь её намерению.

Эффект наступил тотчас же. Рука курящего фельдшера замерла на полпути ко рту, сигаретный пепел бесшумно сорвался на асфальт. Второй застыл, не дописав букву. Их лица неестественно разгладились, а глаза подернулись мутной пеленой. Взгляды стали стеклянными, как у манекенов.

Гермиона сглотнула подступивший к горлу ком. Нельзя было просто вырвать кусок времени. Оставив зияющую дыру в памяти, она обрекла бы их на панику после пробуждения. Пустоту следовало заполнить.

Она шагнула вплотную к мужчинам, оставаясь скрытой дезиллюминационными чарами, и заговорила ровным, монотонным голосом:

— Вы приехали по адресу. Дверь в квартиру была не заперта. Внутри находился только пациент без сознания. Никаких посторонних там не было. Обычный вызов, подозрение на интоксикацию.

Она перевела взгляд на медика с планшетом.

— Тот бланк, который вы заполняли, испорчен. Вы ошиблись строкой. Вы скомкаете его и выбросите. Затем заполните новый. Напишете, что обстоятельства происшествия неизвестны, а пациента следует направить в токсикологию.

Взгляд мужчины оставался пустым, но тело механически повиновалось. Сомнамбулическими движениями он вытащил из-под металлического зажима наполовину исписанный лист, скомкал его и бросил в стоящую рядом урну. Гермиона незаметно направила на бумажный комок палочку, и тот осыпался серой пылью.

Затем фельдшер достал чистый бланк. Шариковая ручка послушно заскрипела по бумаге, выписывая безопасную для Драко версию событий. Курящий коллега шевельнул губами, беззвучно принимая чужую реальность.

Закончив, Гермиона сняла Муфлиато и отступила в тень.

Медики синхронно моргнули.

— ...говорю же, вызов мутный, — как ни в чём не бывало продолжил курящий, отправляя окурок в урну. — Хорошо хоть быстро его погрузили. Дверь нараспашку, парень в отключке, никого нет. Классика.

— Да, сейчас допишу и сдадим его в токсикологию. Пусть дежурный врач сам голову ломает, — привычно проворчал второй, быстро заполняя графы в свежем бланке.

Ни паники. Ни сомнений. Магия сработала без сбоев, стянув разорванные края памяти без единого шва. Гермиона выдохнула сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как мелко дрожат пальцы на древке палочки. С фельдшерами было покончено.

Гермиона нервно одёрнула полы пиджака. После всего, что вместил в себя этот вечер, ткань делового костюма казалась чужой и слишком плотной. Оставаясь под скрывающими чарами, она бесшумно скользнула в залитый резким светом холл приёмного отделения. Маршрут был ясен: добраться до нужного блока, где Флинта уже ждал Малфой.

Она миновала зал ожидания и уже сворачивала в коридор отделения интенсивной терапии, когда заметила дежурную сестру за стойкой. Та приняла у знакомого фельдшера заполненный бланк и теперь переносила данные в базу, постукивая по массивной пластиковой клавиатуре.

Гермиона замедлила шаг. Она велела себе идти дальше. Заклинание сработало безупречно, проверять было нечего. И всё же привычка перепроверять каждую мелочь оказалась сильнее. Не потому, что она сомневалась в собственных чарах. Просто Гермиона не умела оставлять незакрытым даже самый незначительный вопрос. Прежде чем войти в палату, ей нужно было самой прочесть последние строки.

Она бесшумно подошла к стойке и остановилась за спиной медсестры. Старый пузатый монитор мерцал, заливая лицо женщины болезненной зеленью. Та как раз закончила вводить сведения с карточки, найденной в кармане Флинта.

На выпуклом экране развернулась электронная карта. Пациент: Маркус Флинт. Страховой полис активен.

Всё как полагается. Министерство снабдило подопечных полным пакетом маггловских документов, и система приняла Флинта за своего. Гермиона пробежала взглядом ниже, ожидая увидеть обычный протокол первичного осмотра. Экран моргнул и открыл историю обращений.

Она перестала дышать.

На экране было не одно обращение, а три: ноябрь прошлого года, февраль и сегодня. В первых двух случаях Флинта доставляли в то же отделение токсикологии с одной и той же формулировкой: тяжёлое отравление синтетическими веществами.

Личное дело Флинта она знала наизусть. За весь последний год в министерских сводках не значилось ни одного происшествия. Адаптация якобы шла без сбоев, а Олдридж исправно подавал рапорты об успешной интеграции и примерном поведении. Сначала Гермиона решила, что он просто проглядел эти случаи. Не сопоставил данные, не свёл концы. Обычная бюрократическая слепота. Но это объяснение не продержалось и секунды.

Сегодняшняя тревога не дошла до Олдриджа лишь потому, что Гарри, по её просьбе, перехватил тревогу до распределения. Но в ноябре и феврале вмешаться было некому. Тогда сигналы прошли обычным порядком. Сначала о срабатывании руны узнавал Правопорядок, отвечавший за выезд авроров, затем сведения уходили куратору Флинта.

Рапорты о подопечных проходили через оба отдела. Куратор Адаптации сообщал, как человек справляется с новой жизнью. Правопорядок подтверждал, были ли срабатывания рун и требовалось ли вмешательство авроров. Только после обеих виз дело считалось чистым и попадало в итоговую сводку.

Значит, Олдридж ничего не проглядел. Оба прежних сигнала прошли через его руки, и в одиночку замять их он всё равно не мог. В его рапортах не было пробелов. Там стояла ложь: примерное поведение, успешная интеграция. Такое не пишут по рассеянности. Каждый раз он сознательно превращал провал в очередной отчёт об успехе. Но и люди Шорта раз за разом ставили под этими отчётами свою визу.

Резкий запах антисептика неожиданно прояснил голову. Страх за Малфоя, тяжесть от того, что она сделала с памятью двух фельдшеров, и отсчёт, запущенный Гарри, отошли на второй план. Мысли наконец выстроились в строгом порядке.

Слабым местом программы были не бывшие Пожиратели. Гойл, Уоррингтон и Нотт сумели зацепиться за новую жизнь и держались. Программу губили люди, которым поручили следить за её исполнением. Вместо того чтобы исправлять провалы, они прятали их.

Но чем дольше Гермиона смотрела на три даты, тем меньше верила, что всё можно свести к одному Олдриджу.

Он не плёл сложных интриг и, скорее всего, не считал себя преступником. Ему предлагали простой выбор. Честный рапорт о срыве означал проверку, выговор и испорченную статистику. Гладкий отчёт об успешной интеграции сохранял премию и покой. Ложь здесь обходилась дешевле правды, и Олдридж быстро это усвоил.

От этой мысли становилось тревожнее, чем от самой подделки. Если три госпитализации можно было бесследно убрать из одного дела, сколько таких же дел лежало в архивах Адаптации? Сколько тревог закрыли, прежде чем они успели обернуться официальным разбирательством? Сколько ещё кураторов обнаружили, что скрыть срыв проще, чем объяснить его начальству?

Возможно, Олдридж был не исключением. Просто он лучше других понял, чего от него ждали.

И всё же каждую его ложь кто-то утверждал со стороны Правопорядка. Либо люди Шорта знали о прежних тревогах Флинта и помогали скрывать их, либо годами заверяли отчёты кураторов, не проверяя ничего. В первом случае речь шла о сознательном покрывательстве. Во втором надзор Шорта существовал лишь на бумаге.

Он возглавлял отдел, который должен был первым замечать нарушения. На комиссиях ссылался на безупречную статистику и требовал ужесточить контроль над подопечными. Теперь выяснялось, что его люди либо помогали прятать срывы, либо позволяли кураторам водить себя за нос.

Гермиона слишком хорошо представляла, что начнётся, едва Гарри перестанет удерживать сигнал.

Поднадзорный оказался в маггловской реанимации через три дня после её визита. Шорт ухватится за это немедленно. Он давно искал повод вышвырнуть её из отдела и теперь получил идеальный. Госпитализацию Флинта можно было связать с её вмешательством, а затем снова объявить доказательством того, что программа не работает.

Подпиши Гермиона гарантийное письмо и возьми на себя личную ответственность за каждый срыв подопечных, эта ночь поставила бы точку в её карьере.

Она не подписала.

И всё же Шорт попытался бы использовать Флинта против неё. До этой минуты сегодняшний случай был для него готовым обвинением. Теперь всё менялось. Чтобы официально связать госпитализацию Флинта с её визитом, Шорту пришлось бы открыть служебную проверку. А проверка потребовала бы медицинских документов. Вместе с сегодняшней записью наружу вышли бы две предыдущие. Тогда вопрос стоял бы уже не о Гермионе. Всем пришлось бы объяснять, почему Олдридж годами писал об успешной интеграции, а Правопорядок подтверждал, что надзор не выявил ничего серьёзного.

Шорт собирался доказать, что программа провалилась. Гермиона могла доказать, что оба отдела скрывали её настоящие результаты.

Но пока вся эта логика держалась на трёх строчках в маггловской базе. Оставлять их здесь было нельзя. Стоило Гарри перестать сдерживать тревогу и Олдриджу узнать, что Флинт находится в этой больнице, как сюда явились бы сотрудники Адаптации.

Гермиона дождалась, пока медсестра отвернётся к стеллажу с папками, и едва шевельнула палочкой. Тонкий лист пергамента скользнул ей в ладонь. На нём проступили три даты и сведения о госпитализациях, в точности повторяя записи на экране. Она убрала копию во внутренний карман.

Пряча пергамент, Гермиона всё же поймала себя на неприятной мысли. Обвиняя Олдриджа в том, что он заметал следы, она не могла забыть о двух фельдшерах с вычищенной памятью и о Малфое, которого сама втянула в историю, способную стоить ему свободы. За сегодняшний день она зашла дальше, чем собиралась. Разбираться, где закончилась необходимость и началось удобное оправдание, Гермиона не стала. Не сегодня.

Она отошла от стойки. Пальцы по-прежнему крепко сжимали палочку, но дрожь исчезла. У неё появилось доказательство того, что программа рушилась не из-за подопечных. Её губили люди, которым поручили следить за её исполнением.

Эти три даты могли защитить и программу, и её саму, когда Шорт попытается сделать сегодняшний срыв последним доводом против неё. Гермионе не понравилось, какое облегчение принесла эта мысль.

Оставалось пойти в палату.