Реставрация Драко Малфоя (гет)

Мог ли Драко когда-нибудь представить, что найдёт удовольствие в маггловском физическом труде? Вряд ли. Магия всегда оставалась константой, чем-то само собой разумеющимся, вроде зрения или слуха. Он с ней родился, воспринимал как данность и привык, что мир вокруг подчиняется малейшему усилию воли.

В реставрации, как ни странно, требовалась та же ювелирная точность, что и в высших чарах. Если при наложении заклятия нужно было выверять каждое движение палочки и чувствовать потоки силы на кончиках пальцев, то здесь приходилось так же тонко чувствовать инструмент. Одно неверное движение циклей, чуть больше давления на стальную пластину — и лезвие безвозвратно вспорет хрупкое антикварное дерево. Нужно было ловить сопротивление материала, читать направление волокон. Это оказалось ничуть не проще, чем разучивать сложные проклятия.

Особенно когда вдобавок ко всему приходилось исправлять чужие ошибки за очередным кретином, щедро залившим изящное викторианское бюро дешёвым полиуретаном. Снимать эту корку нужно вручную, потому что химический растворитель просто сжёг бы мебель до основания. Вдавив большие пальцы в сталь, Драко заставил пластину выгнуться и с нажимом провёл инструментом вдоль столешницы. Металл заскрежетал, снимая слой дешёвого покрытия. Искусственная корка слетела на пол, обнажая благородную фактуру ореха.

Предплечье ожидаемо свело от напряжения. Драко выдохнул, разминая кисть, и мельком взглянул на левую руку. Там, где раньше уродливым пятном чернела Метка, теперь ровными линиями выделялась министерская руна. Визенгамот сделал невозможное и вывел клеймо Тёмного Лорда, но тут же поставил своё. Иронично, но эта сделка казалась ему вполне честной. Он снова прижал лезвие к дереву.

За спиной тяжело скрипнули половицы. Норман Райт, владелец этой мастерской, стоял у соседнего верстака. В свои пятьдесят с лишним этот грузный маггл ничего не знал о магических войнах. Три года назад он просто дал работу парню с улицы, не задавая лишних вопросов. Сняв потёртые роговые очки, Норман вытер их о грязную фланелевую рубашку и прищурился. Он уже пару лет как бросил попытки поучать своего подмастерья. Парень чувствовал шпон не хуже него самого, а упёртости в нём было даже больше.

— Драко, сынок, — Норман вернул очки на переносицу и усмехнулся в усы. — Имей совесть. Еще пара проходов, и этот викторианский гроб начнёт стоить дороже, чем вся моя лавка. Мне придётся звонить клиенту и требовать доплату. Отложи инструмент, пока нас обоих не посадили за вымогательство.

— Значит, сядем богатыми, Норман.

Он сдул мелкую стружку со столешницы и провёл большим пальцем по кромке.

— В правом углу поры всё ещё забиты лаком. Твой клиент, может, и слепой, но я-то знаю, что грязь осталась. Дай мне десять минут.

— Паршивец, — беззлобно рассмеялся старик. — Даю тебе ровно пять минут, и чтобы духу твоего здесь не было.

Норман ушёл, напоследок проворчав что-то про перерасход электричества и закрытую кассу. Дверь захлопнулась, отрезав шум улицы, и в мастерской остался только монотонный гул старого обогревателя. Драко стянул с полки рулон плёнки, чтобы затянуть бюро до утра, когда дверной колокольчик звякнул снова. Он продолжил разматывать полиэтилен. Норман вечно забывал свои роговые очки на подоконнике. Но шаги за спиной прозвучали иначе — слишком лёгкие для старого столяра.

— Добрый вечер. Мне рекомендовали вашу мастерскую. Сказали, вы берётесь за самые сложные случаи по дереву.

— Берёмся, — сказал Драко, разворачиваясь. — Только мы уже закры…

Он не договорил. Девушка у порога стряхивала капли воды с плаща и ещё не подняла голову, но он узнал её по одним только влажным волосам. Он точно знал эту девушку, или, по крайней мере, знал в прошлой жизни. Когда она выпрямилась и посмотрела на него, Драко отметил, что она стала чуть старше, чем он помнил.

— Малфой.

— Грейнджер.

Несколько долгих секунд Гермиона смотрела на него, явно пытаясь состыковать картинку с реальностью. Её взгляд скользнул по его закатанным рукавам, опилкам на ботинках и рулону полиэтилена, который он всё ещё держал в руках. Наконец она моргнула, словно сбрасывая оцепенение, и выдала самое банальное, что только можно было спросить в такой ситуации:

— Ты здесь работаешь? Кем?

— Если верить налоговой инспекции маггловского Лондона — да.

Он отложил плёнку обратно на полку.

— Подмастерье, если совсем точно.

— Я знала, что тебя отправили на отработку в маггловский сектор. Но не знала, куда именно.

Это признание слегка его удивило. Ему всегда казалось, что она контролировала весь процесс от и до. В конце концов, три года назад именно Грейнджер разнесла обвинителей Визенгамота, доказывая, что гноить в Азкабане тех, кто получил Метку до совершеннолетия — значит просто загонять проблему вглубь. Программа маггловской интеграции была полностью её идеей.

Тогда, сидя в клетке зала суда, он слушал её выверенные речи и искренне считал, что поцелуй дементора звучит куда милосерднее. Жить среди магглов с заблокированной магией казалась ему самой изощрённой формой унижения. Но время шло. Чистокровная спесь постепенно выветривалась, а на смену подростковому максимализму приходил здравый смысл. То, что задумывалось Министерством как наказание, внезапно оказалось единственным местом, где его наконец-то оставили в покое.

Но ей об этом знать было совершенно необязательно. Архитектор его новой жизни стояла перед ним с лужей от зонта у ботинок и явно чувствовала себя не в своей тарелке.

— Какое упущение для системы контроля, — отозвался он. Пройдя за стойку, Драко привычным жестом раскрыл рабочий журнал. — И что ты принесла на реставрацию?

— Шкатулку, — Гермиона расстегнула сумку и аккуратно извлекла предмет. — Я пыталась восстановить её магией, но Репаро не работает. Я пробовала немного модифицировать формулу, но без толку. Теоретически я понимаю проблему: чары рассчитаны на конкретные повреждения. А здесь ничего такого нет. Она просто рассохлась от времени.

Он придвинул шкатулку к себе. Под пальцами ощутилась ребристая фактура — некогда гладкий полированный орех с инкрустацией вздулся. Вещь делали на совесть, со скрытыми петлями и крошечными медными ножками, но древесина давно отдала всю остаточную влагу. Геометрию повело, а крышка перекосилась, обнажая тёмные щели стыков.

Молча щёлкнув выключателем настольной лампы, Малфой опустил гибкую ножку пониже, чтобы резкий свет упал на перекошенные стыки. Потянулся к полке, снял небольшую лупу и привычным движением прищурился, разглядывая кромку через стекло.

— Ты права, — согласился он. Проведя большим пальцем по отслоившемуся краю, и на паркет посыпалась мелкая белесая пыль. — Репаро здесь не поможет. Дерево дало усадку от перепадов влажности, а старый клей под шпоном кристаллизовался и рассыпался.

Отложив лупу, он чуть согнул указательный палец и костяшкой простучал крышку от центра к краям. В середине звук был плотным, а ближе к углам стал пугающе пустым. Затем подцепил ногтем крошечную накладку на замочной скважине — она шаталась.

— Придётся снимать всё покрытие, — вынес он вердикт. — Отмачивать шпон, счищать старую клеевую базу до живого дерева, увлажнять массив и клеить заново под пресс. Фурнитуру тоже придётся полностью снимать. Замок мёртвый, пружина внутри наверняка сгнила. Иначе никак.

— Снимать всё? — нахмурилась Гермиона. — Но она ведь отслаивается только по углам. Нельзя просто как-то закрепить эти щели?

— Можно, но я либо делаю на совесть, либо не берусь вообще. Работа ювелирная. Снятие старого покрытия, проклейка, полировка. Обойдётся фунтов в сорок. Если хозяин решит, что тут нужен особый лак — выйдет дороже.

— Цена не имеет значения, — она сунула руку в карман плаща, собираясь расплатиться прямо сейчас. — Я оставлю её.

— Деньги потом, — Драко остановил её порыв коротким жестом. Выдвинул ящик стола и достал стандартный блокнот с квитанциями. Щёлкнул кнопкой дешёвой пластиковой ручки. — Имя я знаю. Оставь номер телефона. Заказов много, мы позвоним, как только шкатулка будет готова.

Гермиона так и замерла с рукой в кармане. Необходимость диктовать телефонный номер Драко Малфою окончательно добивала привычную картину мира. Но она быстро справилась с собой и спокойно назвала одиннадцать цифр. Быстро записав их всё тем же небрежным, летящим почерком, он оторвал желтую копию квитанции и положил на стойку.

— Ориентировочно три недели, — коротко обозначил сроки.

— Спасибо, — Гермиона кивнула, забрала квитанцию и, поправив ремень сумки, направилась к выходу.

Он медленно опустился на табурет и потёр переносицу. Это было… странно. За три года отработки магический мир напоминал о себе исключительно по графику: плановые визиты безликих надзирателей да сухие министерские предписания. Нарцисса уехала во Францию, и связь с ней держалась исключительно на маггловских почтовых марках. Люциус догнивал в Азкабане, а бывшие приятели благополучно растворились в небытии.

Грейнджер стала первым человеком из прошлой жизни, который переступил порог лавки без всякого протокола. Просто так. И впервые за очень долгое время Драко отчётливо ощутил, как изменился воздух в мастерской. Он стал плотным, с лёгким статическим зарядом — присутствие чистой магии. Он отвык от этого чувства настолько, что сейчас оно казалось почти инородным среди привычного тепла столярного клея и древесной стружки. Словно фантомная боль в давно ампутированной конечности.

Впрочем, трагедии из своей изоляции он давно не делал. Магический вакуум за три года плотно зарос совсем другой, размеренной жизнью. Прямо сейчас, например, в пабе на соседней улице парни из автомастерской уже заняли их привычный стол и наверняка заказали ему первую пинту тёмного эля к началу трансляции.

Его маггловская рутина была абсолютно комфортной. Ровно до того момента, пока Грейнджер не оставила на его верстаке эту рассохшуюся коробку.

Тяжело выдохнув, он бросил взгляд на часы. Отодвинул шкатулку подальше от инструментов, стянул фартук и скрылся в подсобке. Там его ждала ледяная вода, кусок дешёвого мыла и жёсткая щётка, докрасна стирающая с кожи въевшуюся пыль. Вернувшись в зал, Драко на ходу бросил полотенце на стул. Скользнул последним взглядом по перекошенному тёмному ореху, сиротливо замершему под выключенной лампой, накинул пальто и погасил свет.

Подняв воротник пальто от промозглого ветра, Драко свернул с Уоппинг-уолл в переулок. Под подошвами захрустела влажная галька. Угловой фонарь давно перегорел, погрузив улицу во тьму, но этот участок он мог пройти и с закрытыми глазами. Три минуты ровного шага. Драко безошибочно огибал каждую знакомую выбоину в асфальте, держа курс на единственный ориентир — мутное жёлтое пятно круглосуточной химчистки впереди.

Размышления о рассохшейся шкатулке он привычно оставил на верстаке, вместе с опилками и куском полиэтилена. Работа как работа. Ничего сверхъестественного. Саму Грейнджер он попытался классифицировать так же: как рядового клиента с трудной задачей.

Паб назывался «Якорь». Без всякого скрытого смысла — просто сорок лет назад в этом кирпичном здании находился портовый склад, а над входом до сих пор скрипел кусок жести с проржавевшим силуэтом. Стоило распахнуть тяжелую дубовую дверь, как в лицо сразу ударил жар. Внутри висел плотный пятничный гвалт, спертый воздух пах пережжённым фритюром и кислым элем.

Нужный стол обнаружился ещё до того, как Драко увидел лица — по хриплому голосу Рэя. Тот нависал над столешницей своим грузным, обтянутым тесной футболкой корпусом, рискуя смахнуть пустые бокалы, и яростно орал на подвешенный под потолком пузатый телевизор:

— Да куда ты пасуешь! — он хлопнул ладонью по столу так, что пивные кружки качнулись. — Куда, я спрашиваю!

— Сядь, — Пит перекатил в зубах незаменимую зубочистку и дёрнул его за куртку.

— Вот же бараны.

— Сядь, говорю.

Половина паба коллективно застонала: на экране «Харлекинс» потеряли мяч в трёх метрах от зачётной зоны. С тяжёлым выдохом Рэй плюхнулся на место, едва не придавив сидевшую вплотную к нему Майю. Быть девушкой такого фаната означало обладать отличной реакцией. Давно смирившись с тем, что по пятницам её парень абсолютно невменяем, она прятала лицо за упавшей на глаза чёлкой и меланхолично жевала трубочку, на автомате спасая свой сидр от его размашистых жестов. На другой стороне стола Лиам привычно поправил сползающие на нос очки и методично сдирал ногтем бумажную этикетку с бутылки.

— О, ваше сиятельство почтили нас присутствием, — Рэй наконец оторвался от телевизора. — Я уж думал, тебя там Норман к верстаку приколотил.

— Были шансы.

Избавившись от пальто, Драко перекинул его через спинку дивана и втиснулся на свободное место рядом с Лиамом. Майя лишь на секунду оторвалась от экрана телефона, коротко стрельнув глазами:

— Привет.

Получив в ответ скупой кивок, сидящий рядом Лиам сгреб в кучу куски оторванной этикетки.

— Твой, — он пододвинул тяжёлый бокал с тёмным элем ближе к Драко. — Правда, уже тёплый.

Малфой обхватил стекло пальцами и сделал первый глоток. Лиам был прав — успел выдохнуться.

— Эй, обновите нам! — крикнул Пит в сторону барной стойки, поднимая свой пустой стакан.

У столика почти сразу нарисовалась официантка. Новенькая студентка, которую Драко видел здесь от силы пару раз. Она проворно расставила свежие пинты перед Рэем и Питом, сгрузила пустую тару на поднос, а вот напротив Драко специально притормозила. Наклонившись чуть ближе, чем требовалось, официантка принялась тереть влажной тряпкой совершенно сухой участок стола у его локтя. Короткий взгляд в глаза — и под дном его бокала оказалась сложенная салфетка. На тонкой бумаге был наспех нацарапан номер телефона. Бросив на Драко ещё одну выразительную улыбку, она выпрямилась, подхватила поднос и, чуть покачивая бёдрами, растворилась в толпе.

Рэй первым срисовал номер.

— Да ладно, — довольно протянул он.

Лиам, сидевший по правую руку от Малфоя, склонился к нему, почти касаясь плечом, и с любопытством вытянул шею.

— Телефончик?

— Он самый, — подтвердил Рэй.

— Ну и? — Рэй откинулся на спинку стула, выжидательно скрестив руки на груди. — Будешь звонить?

— Пока не решил.

— А девчонка-то ничего, — заметил Лиам, провожая официантку взглядом.

— У тебя вообще-то жена, — напомнил Рэй.

— Я просто констатирую факт. Глаза-то у меня не женаты.

Майя подперла щёку рукой, с ленивым интересом наблюдая за Драко, и перевела взгляд ему за спину.

— Советую сожрать эту бумажку прямо сейчас, Драко. Потому что сюда идёт Кира.

Брюнетка с коротким графичным каре вынырнула из-за его плеча и спокойно вытянула салфетку. Она небрежно смяла её в кулаке и не глядя бросила в пустую бутылку Лиама. Рэй довольно заржал, в полной мере оценив собственнический жест.

— Скучал? — Кира легонько пихнула Драко бедром, вынуждая его потесниться.

Её сладковатый парфюм смешался с запахом дешёвого мыла. Руки девушки всё ещё были влажными после уборной. Чмокнув Драко в щёку, она тряхнула короткими волосами и по-хозяйски придвинула к себе его пинту. Кира явно давно и уверенно вписала его в категорию «мой парень». Драко этот статус с ней не обсуждал, но и спорить не пытался.

— Я что-то пропустила, или эти придурки опять всухую сливают матч?

— Не сыпь соль на рану, — простонал Рэй. Он вцепился в край столешницы так, словно собирался её оторвать. — Они решили свести меня в могилу.

— Минус семь очков, — уточнил Лиам. — До конца тайма минут десять.

— Мы в глубокой, беспросветной заднице, — возвестил Пит. Он скребанул пятерней по жёсткой щетине на подбородке и мрачно уставился на дно пустого стакана.

Майя молча салютовала Кире своим полупустым стаканом, разделяя участь всех подружек сумасшедших фанатов. Та в ответ лишь сочувственно цокнула языком, демонстрируя женскую солидарность. Само регби её абсолютно не волновало, поэтому она невозмутимо сделала глоток из бокала Драко. Этот безмолвный тост потонул в оглушительном реве паба: камера на экране как раз выхватила перехват мяча.

— Вот он, вот! — Рэй едва не снёс животом стол, отчаянно тыча пальцем в телевизор. — Ну давай, Эллис, тащи!

Чуда не случилось. Игрок потерял мяч на чужой половине, утонув в разочарованном гуле трибун по ту сторону трансляции.

— Твою же мать, — Рэй, чьё широкое лицо к этому моменту уже приобрело багровый оттенок от крика и пива, зачерпнул горсть орешков своей здоровенной лапищей и высыпал в рот, не глядя.

— Ты ненавидишь их каждую пятницу, — подметила Майя.

— И каждую пятницу они это заслуживают!

Лиам, в отличие от закипающего Рэя, эмоциям не поддавался.

— Сейчас отыграются, — негромко произнёс он, сцепив пальцы в замок. — Левый фланг у них вообще пустой.

— Да с чего ты взял?

— За восьмым номером следи.

Кира смотрела на матч так, словно ждала не гола, а повода зевнуть. Счёт её не особо волновал, зато габариты спортсменов — вполне. Когда она задумчиво сообщила, что у восьмого номера отличная задница, Рэй страдальчески закатил глаза.

Драко эту реплику пропустил мимо ушей. Любой другой на его месте должен был хотя бы для вида хмыкнуть или возмутиться. Привычный пятничный трёп сегодня казался белым шумом. Он механически покачивал в руке эль, глядя сквозь экран, пока его мысли упрямо кружили вокруг неожиданного визита. Сегодня днем Грейнджер притащила в его мастерскую не только проблемный заказ, но и всё то, о чем он отчаянно пытался забыть. И теперь вытравить из мыслей её лицо не помогал даже самый паршивый эль в Лондоне.

Грубый тычок ботинком под столом заставил его вздрогнуть.

— Кстати, о тех, кто еле ползает, — Рэй убрал ногу и уставился на него в упор. — Слушай сюда. Тот «Форд» в нашем боксе больше стоять не может. Пит скоро выкатит его на улицу. Ты забираешь тачку или нет?

— Заберу, как только получу права, — ответил Драко.

Откинувшись на спинку скрипучего стула, Рэй принял вид скучающего прокурора.

— Мне просто интересно, сколько ещё фунтов ты готов спустить на теорию? Это же деньги в пустоту. Лиаму вон двадцать один, а он уже практику заканчивает!

— Хотя мой инструктор на днях чуть ручник не дёрнул прямо на трассе, — флегматично вставил Лиам. — Говорит, я слишком поздно торможу.

— Я знаю эту чёртову теорию, — Драко раздраженно крутанул стакан в руке. — Я просто отказываюсь мириться с их правилами. Половина билетов — это какой-то абсурд. Там спрашивают, что делать при отказе тормозов на спуске. Зачем мне знать про пониженную передачу, если проще...

Он вовремя прикусил язык, сглотнув вертящееся на губах Аресто Моментум. За три года он ни разу так не подставлялся. Но стоило Грейнджер заявиться к нему, притащив на пальто этот едва уловимый запах магии, как мозг на автомате выдал самое простое решение.

— Если проще что? — заржал Рэй. — Подождать, пока в тебя кто-нибудь влетит?

— Да отвали ты от него, — Кира лениво отмахнулась, придвигаясь к Драко чуть ближе. — Он с деревом работает, ему ваши железки и коробки передач даром не сдались. Сдаст, когда захочет.

— Слушай, — подал голос Пит, оторвавшись от созерцания дна своего пустого стакана, — а ты вообще долго ещё собираешься на этого деда батрачить? Ну, Нормана. Руки у тебя вроде из правильного места растут, мог бы уже свою столярку открыть. Какие вообще планы на будущее?

Планы.

Драко уставился на пену, медленно оседающую на стенках бокала. Отличный вопрос. Жаль, что отвечать на него не хотелось совершенно. До конца его трёхлетней ссылки оставалось ровно два месяца. Шестьдесят дней до момента, когда Министерство снимет надзор, а он до сих пор понятия не имел, что делать с этой свободой. Всё это время Драко старательно делал вид, что никакой другой жизни за пределами прокуренного паба и столярки просто не существует. Что там, за невидимой чертой, его не ждёт холодный каменный склеп, по ошибке называемый домом, и сотни людей, готовых с огромным удовольствием плюнуть ему под ноги.

— Пока меня всё устраивает, — наконец сухо бросил Драко, отпивая эль. — Нет смысла суетиться.

Пит скептически хмыкнул, явно собираясь поспорить, но в этот момент паб дружно ахнул. Лиам оказался прав: на экране «Харлекинс» наконец-то прорвали оборону по левому флангу и стремительно рвались к зачётной зоне. Рэй взревел так, что за соседними столами обернулись. Он вскинул руки, едва не снеся низко висящий над ними плафон. Лампа угрожающе закачалась, отбрасывая на лица прыгающие тени. Майя лишь поморщилась от децибелов и отодвинулась на самый край диванчика, чтобы не попасть под раздачу. Лиам же просто невозмутимо допил свое пиво.

— Говорил же, — констатировал он.

Гвалт стоял такой, что вибрировала столешница. Рэй возбужденно орал что-то нечленораздельное, Кира смеялась, и только Драко не шелохнулся. Он сидел в эпицентре этого хаоса, замерев, продолжая гипнотизировать взглядом оседающую пену. Лиам перевёл внимательный взгляд с ликующего Рэя на Малфоя.

— Эй, — Лиам ощутимо толкнул его плечом. — Земля вызывает. Ты вообще с нами? Понятно, что ты и в лучшие дни не душа компании, но сегодня прямо побил все рекорды. Что за дерьмо стряслось в твоей столярке?

Драко отвёл взгляд от бокала и слегка мотнул головой, стряхивая с себя оцепенение.

— Ничего сверхъестественного, — он криво усмехнулся. — Просто сложный заказ. И не менее сложная клиентка.

— Ну, сложные девчонки — это вообще твой профиль, — хохотнул Рэй, на секунду отвлекаясь от телевизора.

Кира так зыркнула на него, что Рэй предпочёл заткнуться и снова переключить внимание на зелёное поле.

Остаток вечера смазался в привычный пятничный фон. Грохот посуды, чужой смех, липкие круги от пива на столешнице. Были еще две пинты эля, сорванный голос Рэя после финального свистка и бесконечные хриплые споры о ставках. Драко отсидел положенное время до конца, исправно играя роль парня, у которого нет иных проблем, кроме этого тёплого пойла и дурацких маггловских правил.

Два часа спустя они вышли из паба в прохладную лондонскую ночь. На первом же перекрёстке компания разбрелась. Майя наконец-то запихнула охрипшего Рэя, всё ещё пытающегося доказывать что-то про пенальти, на заднее сиденье подвернувшегося кэба. А Пит и Лиам свернули к метро, растворившись в темноте. Драко зашагал вдоль улицы, глубоко засунув руки в карманы. Идущая рядом Кира буквально висела на его предплечье. Она крепко обхватила его и навалилась всем весом, вынуждая Малфоя слегка крениться вбок ради равновесия. Ноги слушались её через раз, зато в сукно она вцепилась мёртвой хваткой.

У дверей её кирпичного дома она остановилась. Свет уличного фонаря резко обрисовал её острые скулы и слегка поплывшую к концу вечера тёмную подводку на веках. Кира повернулась к нему, привычно скользнув ладонями под полы его пальто, и прижалась вплотную.

— Зайдёшь? У меня остался неплохой скотч. И я совершенно не хочу спать.

В любой другой вечер он бы согласился не раздумывая. Но сегодня перспектива пить виски и делать вид, что его волнует хоть что-то, кроме проклятой шкатулки, казалась невыносимо утомительной.

— Не сегодня, Кира.

Наткнувшись на эту отстранённость, Кира не стала настаивать. Хмель в её глазах чуть поутих.

— Ладно, — она медленно вытащила озябшие ладони из-под его пальто и поправила ему воротник. — Иди домой. Я всё равно не собиралась поить дорогим скотчем человека, который весь вечер витает на другой планете.

Она не ждала оправданий. Коротко звякнув ключами, Кира толкнула тяжёлую подъездную дверь и напоследок бросила через плечо:

— Выспись, Малфой.

Подождав пару секунд, пока шаги Киры не стихнут на лестнице, Драко развернулся. Чувства вины не было. Их негласный договор изначально исключал подобные сантименты: спасение от лондонского одиночества по пятницам в обмен на комфортную дистанцию. Сегодня ему банально не хватило сил отрабатывать свою часть сделки.

Путь до дома занял от силы минут пятнадцать. Пара кварталов в сторону от реки, сырой переулок и скрипучая подъездная дверь, которую приходилось с силой дёргать на себя, иначе ключ намертво застревал в скважине.

В тёмной прихожей было тихо. Привычно скинув ботинки нога об ногу, Малфой наощупь перекинул пальто через спинку стула и двинулся на кухню. Тянуться к выключателю не имело смысла: за три года он выучил здесь каждый угол. Кран в ванной нужно закручивать до упора, спасаясь от монотонной капели. Расписание вывоза мусора давно отложилось в голове, а поступь соседей сверху перестала раздражать. Он даже научился чинить розетки и орудовать отвёрткой. То, что поначалу казалось изощрённой пыткой Министерства, незаметно стало нормой.

Открыв кран, он набрал в стакан ледяной воды.

В первый год он зачеркивал даты в календаре, сходя с ума от бессилия и ненависти. А сегодня вдруг поймал себя на однозначно идиотской мысли. Он смотрел на свои руки, покрытые мелкими царапинами от наждачки, вспоминал фонящую магией Грейнджер и понимал: он понятия не имеет, что будет делать, когда ему вернут палочку. Вся ирония заключалась в том, что чистокровный Малфой стоял посреди лондонской однушки и совершенно не хотел возвращаться обратно.

Сентябрьское утро вошло в окно трамвая полосой жёлтого света прямо по глазам. Гермиона поморщилась, сдвинулась глубже на сиденье и снова уткнулась в раскрытый блокнот.

Статья семнадцатая, пункт четыре «б». Применение Следа у магглорождённых детей фиксируется при любом магическом проявлении в радиусе ста метров, вне зависимости от источника. Иными словами: угораздило родиться в маггловской семье — виновен по умолчанию. Она с нажимом подчеркнула строчку двойной линией. Чуть помедлив, вывела на полях: «Соотнести со статистикой задержаний за 92-98 годы. Запросить у Миллера».

Миллер. Она обвела фамилию в кружок — нужно поймать его сегодня, пока он ещё в состоянии переваривать людей. По утрам, ровно до второй кружки крепкого чая, этот человек бывал вполне сносным.

Трамвай дёрнулся на повороте, и блокнот съехал с колена. Гермиона подхватила его, мельком взглянув в окно. За стеклом тянулась очередная серая улица, мокрая после ночного дождя. Ещё четыре остановки.

Она могла бы добираться до Уайтхолла через каминную сеть или аппарацией, как делали все нормальные министерские работники. Но квартира в спальном маггловском районе и этот неповоротливый транспорт давали ей то, чего в Министерстве всегда не хватало: дистанцию. Пока трамвай полз к центру Лондона, Гермиона оставалась недосягаемой. Никаких внезапных совещаний, никаких перехваченных в коридоре бумаг. Время, которое принадлежало только ей и её чернильной ручке.

Месяц назад приказ о её переводе спустили с самого верха. Министр ясно дал понять, что там нужен человек, который умеет читать не только буквы, но и то, что между ними. Шорту Миллеру оставалось только проглотить этот факт и подписать бумаги. Гермиона отлично понимала: для начальника она была не специалистом, а ходячим политическим лозунгом. Девчонкой с орденом Мерлина, которой должность упала в руки исключительно за старые военные заслуги. И переубеждать его она не собиралась, пусть считает её кабинетной выскочкой. В конце концов, её устраивал результат, а чужое мнение она научилась игнорировать на предыдущем месте.

Два года в Регулировании популяций она провела в основном в бумажной войне за поправку к Статуту о содержании разумных существ — восемь месяцев согласований, три отклонённых варианта, и наконец подписанная версия, урезанная ровно настолько, чтобы никого особенно не обрадовать, но всё-таки существующая.

Поставив в этой долгой истории финальную точку, она со спокойной совестью оставила отдел преемникам. Возвращаться к обычной рутине не хотелось, поэтому предложение о переводе пришлось как нельзя кстати. И вот теперь второй уровень вместо четвёртого и совершенно другой ритм в коридорах. Разница была простой: на четвёртом она годами разгребала последствия чужих законов, а здесь находилась у самого истока. Министерство всё ещё оставалось неповоротливой бюрократической махиной, но это больше не вызывало бессилия. Наоборот — теперь у неё был доступ к нужным рычагам, чтобы заставить систему работать по её правилам. Некоторые вещи менялись к лучшему. Как минимум, у неё появились на это силы, когда отпала необходимость ежедневно поддерживать иллюзию нормальной семьи.

Про Рона она думала ровно столько, сколько нужно, чтобы не думать. Год назад им обоим хватило одного разговора и примерно сорока минут, чтобы признать очевидное. Он не злился. Она тоже. Они просто устали натягивать общие военные травмы на мирную жизнь. Теперь он иногда звонил по воскресеньям. Они разговаривали минут десять, передавали приветы Гарри, обсуждали работу, говорили, что надо как-нибудь встретиться, и не встречались. Это тоже было нормально.

Трамвай протяжно лязгнул тормозами — её остановка. Гермиона защелкнула ручку, сунула блокнот в сумку и спустилась по ступеням на влажный лондонский асфальт.

Спустя двадцать минут она уже шла по второму уровню Министерства. Кабинет Шорта располагался в самом дальнем конце коридора. Дверь была приоткрыта, и ещё из коридора над фортами из папок виднелась знакомая блестящая лысина. Гермиона постучала, обозначая свое присутствие.

— Грейнджер, — он не поднял головы. — Закройте.

Она закрыла и встала у стола. Шорт не предложил ей сесть. Для него посетители были лишь очередным пунктом в расписании, на который не стоило тратить время и вежливость. Ему давно перевалило за шестьдесят, и половину этой жизни он строил именно ту систему, которую Гермиона теперь собиралась методично разбирать по кирпичику. Они оба это понимали. И оба делали вид, что это совершенно не так.

— Программа маггловской интеграции, — Шорт наконец отложил перо и посмотрел на неё поверх очков. — Знакомо?

Вопрос прозвучал почти как издёвка. Гермиона кивнула. Три года назад, когда она ещё даже не числилась в штате Министерства, это была её личная инициатива для Визенгамота: не сбрасывать тех, кто получил Метку до совершеннолетия, в камеры, а отправлять на принудительную адаптацию к магглам. Идея сработала. Но пока она доучивалась на восьмом курсе в Хогвартсе, программу технично прибрали к рукам, переписали и раздали чужим кураторам. Так что к моменту её официального трудоустройства проект уже жил своей жизнью, а саму Гермиону вежливо задвинули на четвертый уровень — возиться с квотами на популяции.

— Да.

— Там накопился архив. Текущие подопечные, сроки, статусы надзора. Мне нужна сводка: кто нарушал режим, у кого срок заканчивается в ближайшие полгода, общее состояние дел, — он подтолкнул к краю стола увесистую стопку папок. — К пятнице.

Гермиона посмотрела на стопку. Потом на него.

— К пятнице, — повторила она ровно.

— Что-то непонятно?

— Нет. Всё понятно.

Папки оказались тяжелее, чем выглядели. Она подхватила стопку обеими руками и вышла, аккуратно прикрыв дверь локтём.

В коридоре она остановилась на секунду, прислонившись спиной к стене. Где-то в дальнем конце хлопнула створка. Это проверка — она умела читать между строк не только в законодательных актах. Справится с архивом к пятнице, не ноя и не задавая лишних вопросов, то возможно получит что-то интереснее архива. Впрочем, Гермиона не питала иллюзий. Начальник сдавать позиции не собирался, и этот архив наверняка был лишь первым из десятка бюрократических окопов, которые ей придётся брать штурмом. Он будет держать её на черновой работе месяцами, ровно до тех пор, пока не докажет Министру её профнепригодность. Проблема Шорта заключалась в том, что он совершенно её не знал. Бумажной войной её было не запугать.

Она поправила стопку и пошла к своему столу. Папок было больше полусотни. Семьдесят три дела. Гермиона замерла перед ними, осознавая масштаб этой цифры. Визенгамот видел в них малолетних преступников, а она видела неопровержимое доказательство того, как виртуозно Волдеморт управлял чужими умами. Он целенаправленно ломал подростков, подменяя их страхи идеями о величии и чистой крови. Это была целая армия детей. Она сглотнула, машинально разложила картонные обложки по алфавиту, придвинула бланк и начала работу.

Содержимое полностью оправдывало унылый внешний вид обложек. Имя, место работы, куратор надзора, даты плановых проверок. Большинство бланков заполнял один и тот же мелкий почерк с завалом влево. Предыдущий сотрудник фиксировал данные предельно аккуратно.

Первый десяток ушёл за час. Внутри оказались в основном мелкие исполнители, чьи фамилии мелькали на страницах «Пророка» в девяносто шестом или седьмом годах. Нарушения режима попадались редко и сводились к пустякам вроде пропущенной по болезни отметки у куратора. Был один несанкционированный контакт с магическим миром, но в остальном ничего серьёзного.

На одиннадцатой ей попался Гойл. Гермиона задержала взгляд на буквах чуть дольше — в отличие от предыдущих имён, этого человека она знала лично. Не слишком близко, и это было исключительно к лучшему. На семнадцатой она налила себе чаю. Немного передохнув, она перешла к следующей папке — восемнадцатой.

Малфой Драко Люциус.

Место работы: реставрационная мастерская Нормана Райта. Уоппинг-уолл, 14.

Нарушения режима: отсутствуют.

Дата окончания срока: 2 ноября 2001 года.

Она внесла данные в таблицу. Закрыла папку. Взяла девятнадцатую. И замерла, так её и не раскрыв. До неё вдруг дошло, чьё именно досье она только что переписала в бланк. Она молча отложила её в сторону.

Гермиона сама не заметила, как снова открыла папку Драко Люциуса Малфоя. Буквы были теми же, что секунду назад. Место работы тоже не изменилось. Но теперь за сухими строчками отчёта стоял реальный человек по ту сторону прилавка, вытирающий руки от столярного клея.

Пытаясь соединить в голове эти две реальности, она опустила глаза на приколотый к бланку снимок. Обычный протокольный кадр. Плоский свет, прямая посадка головы, стёртые эмоции. Такие колдографии штампуют всем в первый день надзора. Малфой на карточке смотрел в пустую точку где-то над объективом. Она перевернула снимок лицом вниз и снова пробежала глазами по строчкам.

Программу маггловской интеграции три года назад она защищала перед Визенгамотом четыре часа подряд. Старики в фиолетовых мантиях смотрели на неё с той особенной усталостью, которая бывает у людей, заранее решивших проголосовать против. Она приводила статистику рецидивов, сравнительные данные по маггловским программам реабилитации, прецеденты из континентальной практики. Один из членов совета уснул примерно на третьем часу. Программу приняли с перевесом в два голоса.

Нарушения режима: отсутствуют.

Это был безупречный показатель. Она смотрела на строчку в ожидании профессионального удовлетворения. Гордиться правильной статистикой было легко. Пока человек остаётся набором дат в картонной папке, верить в собственную правоту очень просто. Но у этой статистики внезапно появилось лицо и руки с въевшейся древесной пылью. Гермиона понятия не имела, что скрывается за идеальным отчётом: три года осознанного выбора или три года мучений.

Она и сегодня была уверена, что программа интеграции стала лучшей альтернативой Азкабану. Тюрьма никого не исправляла. Но глядя на пустую графу нарушений, она впервые задумалась о существовании иного варианта. Было ли что-то еще между одиночной камерой и полной изоляцией в маггловском мире?

Малфой не выглядел сломленным. Довольным он тоже не казался. Он делал свою работу, и эта отстраненность абсолютно ничего ей не объясняла.

Хотя она и не знала толком, чего ожидала. Малфой из её памяти существовал в нескольких устойчивых версиях, и ни одна из них не предполагала опилок на ботинках. Изощрённый мелкий садист, с удовольствием раздающий оскорбительные значки в год Турнира. Высокомерный член Инспекционной дружины, наблюдающий за чужими наказаниями из-за плеча Амбридж. Этого было более чем достаточно, чтобы никогда не путать, на чьей он стороне. Из привычной картины выбивался только Мэнор, когда он безошибочно узнал Гарри, но так и не назвал имени. Однако этот единственный сбой в системе вовсе не значил, что он стал совершенно другим человеком.

И уж точно ни одна из этих прошлых версий не стала бы брать лупу и со знанием дела говорить про кристаллизованный клей.

Гермиона закрыла картонную папку. Воспоминание о мастерской неизбежно потянуло за собой мысли о самой шкатулке. Обычное дерево с отломанной медной петлей. Это была мамина вещь. Но мамы больше не было, и сломанная крышка оставалась материальным доказательством того, что не всё в этой жизни поддаётся восстановлению.

Дома она попыталась использовать Репаро. Заклинание не сработало. Она пробовала пять вариантов, записала все в блокнот, и дерево не отвечало ни на один. В ту секунду она поняла, что этому даже рада. Использовать магию на маминых вещах было сродни предательству. Поэтому в мастерской она испытала настоящую благодарность за его равнодушие. Малфой не стал ничего усложнять. Не задавал пустых вопросов об истории вещи и не пытался казаться приветливым.

Она решительно задвинула воспоминания на задний план. Взяла девятнадцатую папку, открыла её и обмакнула перо в чернильницу. Работа всегда была лучшим лекарством от лишних мыслей.

В половину седьмого она постучала в дверь Шорта. На всем этаже горел только его квадрат света. Остальные сотрудники отдела давно разошлись. Шорт стоял посреди кабинета и как раз продевал руку в рукав мантии.

— Грейнджер, — он замер и посмотрел на нее с таким видом, словно её появление было последним, чего он ожидал в конце рабочего дня. — Что-то случилось?

— Отчёт готов, — она положила папку на стол.

— Я просил к пятнице.

— А я закончила сегодня

Шорт недоверчиво хмыкнул. Он откровенно не любил, когда подчинённые ломали его график, даже если они делали это с опережением. Шорт вытянул случайную папку из самой середины стопки, открыл её и въедливо пробежался глазами по строчкам. Он явно намеревался найти повод вернуть всё на переделку и сбить с неё эту раздражающую идеальность.

— Здесь нет визы Аврората по ежеквартальному досмотру жилища, — произнёс он с лёгкой ноткой удовлетворения. — Дело Уоррингтона, восемнадцатый пункт.

— Согласно третьей поправке к регламенту надзора виза Аврората не требуется, если за последние два года объект не получил ни одного предупреждения. Я приложила копию выписки. Вторая страница приложения.

Шорт перелистнул назад, нашёл выписку и несколько секунд смотрел на неё.

— Сроки по Гойлу, — сказал он, не поднимая головы.

— Скорректированы с учётом даты вынесения приговора, а не даты этапирования. Разница двенадцать дней. Примечание внизу страницы.

Он перелистнул ещё раз, пауза стала чуть длиннее.

— Классификация по Нотту. Вы поставили литер Б, а не В.

— Литер В предполагает систематические нарушения. У Нотта один задокументированный эпизод за три года. По действующей инструкции это литер Б. Если хотите, могу процитировать параграф.

Шорт молча отодвинул документы на край стола. Признавать свое поражение он не собирался. Вместо этого он постучал пальцем по первой странице её сводного отчёта.

— В вашем отчёте указано что первая семёрка завершает интеграцию в ближайшие два месяца. Бумага стерпит всё Грейнджер. Но мне нужны доказательства их готовности вернуться в общество. Вы лично проведёте оценку каждого.

— Стандартный протокол опроса?

— Не совсем. Эти люди не обязаны с вами разговаривать. Формально беседа добровольная. У нас нет законных рычагов заставить их откровенничать с властью.

— Значит они имеют полное право отказаться.

Он посмотрел на неё с нескрываемым торжеством.

— У них это право есть. А вот у вас права вернуться ко мне с пустыми бланками нет. Придётся сделать так, чтобы захотели.

Ловушка была примитивной, но надёжной. Гермиона прекрасно видела расстановку сил в этой игре. Шорт мстил за отсутствие ошибок единственным доступным ему способом. Её старт в Отделе правопорядка виделся ей совершенно иначе. Она пришла сюда менять систему и работать с реальными законами, а не бороться с мелкими амбициями уязвленного руководства. Но сдаваться перед откровенным саботажем она не планировала. Гермиона с силой прижала язык к небу, проглатывая резкие слова, и выдала безупречно вежливую улыбку.

— Разумеется, — мягко ответила она. — Я найду к каждому правильный подход и подготовлю анкеты в лучшем виде.

Шорт с явным удовольствием пододвинул к ней тонкую картонную папку. Его план сработал идеально.

— Вот и отлично. Список внутри. Координаты кураторов надзора тоже там. Первый визит согласуете через них. Свободны.

Гермиона взяла папку и вышла за дверь. Она не стала заглядывать внутрь. Читать фамилии людей, ненавидящих её и Министерство, не было никакой необходимости. Её мозг уже начал структурировать проблему. Закон запрещал давить на осужденных напрямую. Значит, требовалось найти лазейки в самом регламенте надзора. Шорт сам выдал ей разрешение копаться в их жизнях, просто не понял этого. Она бросила папку в сумку и направилась к выходу. В самое ближайшее время на его столе будет лежать черновик анкеты.

Бронзовая табличка на тяжёлой двери жила своей собственной жизнью. Сегодня она официально гласила «Отдел правопорядка и законодательных инициатив». Вчера утром Гермиона с лёгким недоумением прочитала там «Департамент перекладывания ответственности». Выяснять автора шутки было не у кого. Коллеги воспринимали вывеску как часть интерьера и давно перестали поднимать на неё глаза.

Над головами сотрудников неспешно кружили бумажные самолётики внутренней почты. Они искали нужных адресатов. Периодически промахивались. Врезались в неровные башни из папок и осыпали чужие столы совершенно посторонними служебными записками. Один такой вестник явно заблудился и уже третий день нарезал круги под потолком, не решаясь приземлиться. На краю соседнего стола лежало брошенное самопишущее перо. Оно методично покрывало пергамент ровными бессмысленными завитками. Проходя мимо Гермиона молча опустила его в стакан и заняла своё рабочее место.

Стол у окна в министерской иерархии считался невероятной удачей. Но на практике это означало постоянный сквозняк из щели в раме и утреннее солнце прямо в глаза. Дополнительным бонусом шло соседство с портретом покойного заместителя министра. Он просыпался ровно в девять часов утра и до десяти громко критиковал всех присутствующих в зале. Гермионе хватило трёх дней чтобы выработать иммунитет к его ворчанию.

Она раскрыла тонкую папку, которую Шорт выдал накануне вечером, и взяла чистый лист.

Список выглядел предельно чётко. Семь имён. Напротив каждого значились куратор надзора место работы и дата окончания срока. Гермиона пробежала по строчкам и сразу взялась за расстановку приоритетов. Первые двое завершали интеграцию через шесть и девять недель — логично начать с них. Она выписала имена, потом перечитала и переставила одного: географически удобнее было сначала на север, потом возвращаться через центр. Зачеркнула, переписала.

Координаты кураторов обнаружились на второй странице. Прежде чем связываться с ними, она прочла все отчёты подряд — от первого квартала до последнего. Три года наблюдений, ежеквартальные сводки, графики плановых проверок. Она читала внимательно, делала пометки на полях и постепенно понимала, что именно её беспокоит. Бумаги были безупречны, но абсолютно бесполезны. «Подопечный соблюдает режим», «нарушений не зафиксировано», «адаптация проходит в штатном режиме». Ни одного конкретного примера. Что именно происходило между плановыми проверками — оставалось за кадром. Кураторы фиксировали факт присутствия человека на месте работы, но не более того. Три года жизни семи людей в чужом мире уместились в стопку одинаковых бланков с одинаковыми формулировками.

Всего кураторов было четверо. Гермиона выписала добавочные номера и потянулась к хрустальному шару внутренней связи на краю стола — стандартное министерское оборудование, мутноватое от времени и мелких царапин. Первый куратор, некто Атвуд, не ответил: шар помутнел и погас. Второй сбросил вызов, даже не дав ей закончить приветствие. Третий перевёл на общую линию отдела, где дежурный голос сообщил, что запрос на согласование визита нужно направить через внутреннюю почту, а срок рассмотрения — десять рабочих дней.

Гермиона опустила шар на подставку. Десять рабочих дней. При самом оптимистичном раскладе это означало первый визит в конце месяца. При условии что кураторы не потеряют её запрос. А у первых двоих подопечных срок выходил уже в октябре.

Она перелистнула страницу и нашла четвёртый номер. Прайс, Оливия. Отдел надзора и адаптации, старший куратор. Шар засветился. Изнутри доносился гул голосов и монотонный стук печатей по пергаменту.

— Прайс, слушаю.

— Добрый день. Это Грейнджер из правопорядка, второй уровень. Мне нужно согласовать выезды к нескольким подопечным для оценки интеграции.

— Секунду.

На том конце громко зашуршали бумаги.

— Это Шорт вас в поле выгнал?

— Именно он.

— Сочувствую.

В стекле звякнуло что-то подозрительно похожее на кофейную чашку.

— Атвуд ушёл в отпуск, так что двое его подопечных из вашего списка теперь висят на мне. Вместе с моими получается четверо. Можете смело вычёркивать номер Атвуда и согласовывать всех разом через меня.

— А, это многое объясняет. Я-то гадала, почему его линия не реагирует.

— Он принципиально снимает переадресацию, чтобы его не дёргали. Давайте ваши имена. Кто там в приоритете?

Гермиона зачитала фамилии.

— Так. Насчёт Малфоя это к Эвансу, он ведёт его. Но предупреждаю сразу: сами Эвансу не звоните. У него пунктик на контроле расписания. Ждите сову, он всегда связывается сам. А по остальным диктуйте координаты, я открою допуск.

Дальше они перешли к согласованию дат. Прайс общалась исключительно по существу. Она называла свободные окна и сразу ставила бронь, пропуская вежливые прелюдии. После утреннего общения с дежурным третьего куратора такая эффективность казалась настоящим чудом.

— Слушайте, — сказала Прайс, когда они закончили с датами. — Вы же понимаете, что это первый раз, да? Вообще первый. Никто из программы ещё не доходил до этой стадии.

— Прекрасно понимаю.

— Просто хочу убедиться, что вы не ждёте какого-то готового протокола. Его нет. Шорт выдал вам задание, у которого нет прецедента, и это, — короткая пауза, — очень в его духе.

Гермиона посмотрела на чистый лист перед собой.

— Значит, если утверждённого опросника для них в природе не существует, то я могу составить его сама.

— Ни опросника, ни регламента, ни сравнительной базы. У вас семеро бывших Пожирателей, проживших три года без палочек. И вам предстоит каким-то образом измерить их социальную безопасность. Удачи. Она вам понадобится.

— Благодарю за помощь.

— Обращайтесь. Если Эванс не всплывёт до среды, маякните мне. Я заставлю его ответить.

Разговор с Прайс завершился на редкость продуктивно. Гермиона аккуратно сложила пергамент с утверждённым графиком и откинулась на спинку кресла. Первая часть невыполнимого задания Шорта была официально закрыта. Бюрократическая стена оказалась не такой уж монолитной, если найти в ней правильного человека.

Настенные часы показывали без пяти час. Портрет заместителя министра к этому времени уже задремал — он всегда засыпал после десяти и просыпался к четырём, чтобы прокомментировать конец рабочего дня с не меньшим энтузиазмом, чем его начало.

Гермиона убрала папку в ящик стола и накинула мантию. Времени на отдых не было, но пропустить встречу с друзьями она не могла. Гарри как раз заканчивал утреннюю смену в Аврорате, и они заранее договорились пересечься в неприметном кафе на нижнем ярусе Атриума. Основная масса министерских служащих обходила это заведение стороной. Там принципиально не подавали горячего, а крошечный размер порций вызывал возмущение. В обеденный перерыв голодная толпа предпочитала набиваться в шумные буфеты этажом выше. Зато нехватка калорий в меню гарантировала пустые столики и полное отсутствие чужих ушей.

Гарри и Джинни ждали её у дальней стены. Сервис в кафе полностью соответствовал его гастрономической репутации. Система обслуживания работала на простейшей магии и суровой министерской экономии. Вдоль зала тянулась паутина толстых медных труб с металлическими заслонками. Джинни как раз задвинула в один из таких раструбов исписанный бланк заказа вместе со стопкой сиклей. Труба ухнула. Где-то в недрах перекрытий заскрежетали шестерёнки, и спустя полминуты из широкого отверстия над их столиком вылетели три запечатанных крафтовых пакета. Они шлёпнулись прямо перед ними.

Гарри вытащил свой сэндвич и без особого энтузиазма принялся изучать его содержимое. Джинни отодвинула свою порцию в сторону. Её сейчас гораздо больше интересовала подруга.

Давить в себе эмоции при пересказе вчерашних событий оказалось сложнее, чем она думала. Заставить её вручную перебирать дела ради отчета по срокам — это была только разминка. Настоящий удар под дых Шорт приберёг на вечер. Врученная под конец смены папка с семью именами выглядела как откровенная насмешка над всем, ради чего она вообще пришла в это ведомство. Кусок никак не лез в горло.

— Когда три года назад я писала концепцию этой программы, речь шла о реабилитации. Я предлагала наставников, психологическую поддержку, постепенное погружение в маггловский мир. А Министерство всё изуродовало. Они просто вычеркнули статьи на адаптацию, лишили бывших подростков магии и вышвырнули их на улицу выживать. И под конец срока они хотят измерить степень их исправления добровольным опросом. Шорт прекрасно понимает, что после такого скотского отношения никто со мной разговаривать не станет.

Аврорат давно вытравил из Гарри способность удивляться начальственной подлости. Он методично смял в ком пустую крафтовую обёртку.

— Беспроигрышный вариант для Шорта. Формально он дал тебе важное дело, а по факту просто обеспечил повод для увольнения.

Насмотревшись на министерскую изнанку глазами мужа Джинни органически не переваривала подобные схемы. Она слишком резко поставила картонный стакан на столешницу.

— Объясни мне одну вещь, — вмешалась она. — И ради чего стоило лезть в Министерство? Чтобы твои проекты уродовали, а начальник использовал тебя как пешку?

— Если я хлопну дверью, система останется прежней, Джин. Шорт рассчитывает на одно из двух. Либо я вернусь с пустыми бланками, потому что никто не захочет разговаривать с человеком из Министерства. Либо я найду достаточно провалов, чтобы он мог закрыть программу совсем. И у него будут основания, потому что программу реализовали не так, как я предлагала. Сбои там есть, я это понимаю. Но я не собираюсь сдаваться. Если я смогу докопаться до реальных проблем, я смогу перестроить систему.

— Слушай, а не поздно ты за это взялась? Три года прошло, — задала резонный вопрос Джинни. — У них сроки выходят через пару месяцев. Ты серьёзно думаешь, что успеешь кого-то из них спасти под самый занавес?

— Я не собираюсь никого спасать, — сказала Гермиона.

Над столом повисла короткая пауза. Жёсткий цинизм фразы заставил Гарри замереть с недопитым чаем. Подобная безжалостность совершенно не монтировалась с привычным образом подруги.

— Шорт дал мне легальный доступ к людям, которые три года жили в полной изоляции от магического мира, — продолжила Гермиона. — Я разберу их опыт и вытащу наружу каждую бытовую проблему, каждый срыв, каждое место где не хватило поддержки. Не для того чтобы закрыть программу. А чтобы доказать: она работает даже в том виде, в каком её покромсали. И потребовать вернуть ей то, что вычеркнули три года назад.

— Уделать Шорта его же бумагами, — на лице младшей Уизли проступило удовлетворение. — Это мне по душе.

— К тому же, если у меня получится собрать эти доказательства… — Гермиона осеклась. — Точнее, когда у меня получится. Весь собранный материал станет базой для совершенно новой инициативы. Нормальной, добровольной программы погружения в маггловский мир для любого мага.

Гарри помолчал оценивая масштаб.

— Это правильно. Давно надо было.

— Ну и кому повезло стать твоим билетом в светлое будущее? — спросила Джинни.

Гермиона перечислила все семь фамилий, среди которых оказались Гойл, Нотт и Малфой.

С каждым новым именем брови Джинни ползли всё выше. Услышав фамилию замыкающего, она и вовсе уставилась на подругу с нескрываемым изумлением.

А вот Гарри воспринял этот состав на удивление спокойно. Школьная вражда давно изжила себя, да и трудно ненавидеть человека, которого ты сам вытаскивал из-под трибунала на послевоенных слушаниях. В нём не осталось ни капли прежней неприязни. Зато он просто не мог проигнорировать один до смешного очевидный факт.

— Слушайте, я не хочу злорадствовать, но в этой программе заложена удивительная ирония, — он перевёл взгляд на Гермиону. — Нас в одиннадцать лет выдернули из обычных домов и бросили в магический мир. Мы понятия не имели, как отправить сову, чувствовали себя идиотами на фоне тех, кто с пелёнок держал палочку. А в итоге их самих заставили пожить в нашей шкуре.

— С одной разницей, — сказала Гермиона. — У нас были профессора. А их оставили один на один с реальностью. И именно это я собираюсь задокументировать.

Джинни подалась вперёд, опираясь локтями о стол. В её голосе звучало неподдельное беспокойство.

— И как ты собираешься заставить их разговориться? Это же не допрос, ты сама говорила — они могут просто захлопнуть дверь.

— Не заставить, а найти правильный подход, — поправила её Гермиона.

— К людям, у которых три года не было магии и которые, вполне вероятно, винят в этом в том числе тебя лично?

— Джин, — негромко сказал Гарри. — Что? Я просто обозначаю реальность.

— Три года — это много, — Гарри поставил стакан. — Люди меняются. Мы вон тоже не те, что были в семнадцать.

— Одни меняются, — Джинни пожала плечом. — Другие просто становятся злее.

За соседним столиком громко отодвинули стул. Гермиона машинально бросила взгляд на часы над стойкой.

— Будем надеяться, что нет, — сказала она и начала собирать сумку. — Всё, я побежала. Иначе у Шорта появится повод придраться к моему отсутствию. Ужасно рада была вас повидать!

— Удачи на минном поле, — усмехнулась Джинни.

После обеда кабинет заметно поредел. Кто-то ещё не вернулся, кто-то ушёл на совещание. Образовавшаяся пауза оказалась как нельзя кстати — отсутствие фонового шума позволяло сосредоточиться на главном и наконец-то привести бумаги в порядок.

Гермиона села за стол, достала чистый лист и вывела сверху: «Согласовано». Под этим словом появились четыре строчки. Ситуация вырисовывалась вполне рабочая. Куратор по фамилии Прайс оказалась на редкость системной женщиной. Она без лишней бюрократии согласовала визиты сразу к четверым участникам программы: двоим своим и двоим, перешедшим в её ведение от некоего Атвуда, удачно отбывшего в отпуск. Напротив Гойла, Нотта и двух других подопечных Гермиона проставила даты. Прайс отработала чисто: все четыре встречи стояли в расписании, допуски были открыты.

Ниже она вывела: «Ожидается». Две строчки без дат предназначались для подопечных Эванса, среди которых числился Малфой.

И отдельно, со звёздочкой, она вывела седьмое имя: Маркус Флинт. Гермиона помнила его по Хогвартсу — капитан слизеринской сборной, вроде бы учился на два курса старше. Его куратором значился некий Олдридж. С ним-то и возникла бюрократическая заминка. Ещё утром звонок Гермионы просто перевели на общую линию отдела, где дежурный голос равнодушно сообщил: запрос на согласование визита нужно направить через внутреннюю почту, а срок рассмотрения — десять рабочих дней. Терять столько времени из-за чьих-то протоколов было непозволительно. Придётся подключать личные связи и искать обходные пути.

Но в любом случае четыре утверждённые встречи из семи — это отличный старт. Гермиона сдвинула список на край стола, взяла ручку и погрузилась в составление базового опросника.

Проблема была в том, что любой вопрос, который казался ей разумным, при ближайшем рассмотрении оказывался либо слишком похожим на допрос, либо слишком похожим на светскую беседу. Оба варианта вели в тупик.

Эти люди три года выживали в мире, где у них не было ни связей, ни счетов, ни базового понимания, как оплатить проезд в метро. Если прийти к ним с формулировками из стандартных ведомственных брошюр, они просто захлопнут дверь. И будут правы. Ей предстояло выстроить разговор так, чтобы они сами захотели раскрыться. Убедить их в своей надёжности, и ни единым словом не задеть их и без того уязвленную гордость.

Она написала: «Что изменилось за три года?» — и сразу зачеркнула, очень размыто. Человек, которого спрашивают про «изменения», либо говорит банальности, либо вообще ничего не говорит. Особенно если у него есть основания не доверять тому, кто спрашивает.

Гермиона покрутила ручку. «Расскажите о своей работе» — определенно нет. Это звучит как анкета при трудоустройстве. Они не на собеседовании.

«Как вы оцениваете программу?» — и тут же зачеркнула. Шорт только обрадуется такой формулировке. Оценочные суждения — идеальная ловушка. Любое их слово он легко обернёт против них самих, заодно похоронив и её инициативу.

Она отложила перо и посмотрела в окно.

Задача была не в том, чтобы получить правильные ответы. Задача была в том, чтобы они вообще захотели отвечать. А для этого нужно было спрашивать не про программу и не про Министерство — потому что именно эти темы они три года имели полное право ненавидеть. Нужно было спрашивать про конкретику. Про вещи, которые существовали независимо от того, кто их туда отправил.

Она снова взяла перо. «Что вы умеете делать сейчас, чего не умели три года назад?» Она перечитала. Этот вопрос она оставила. Вопрос давал человеку возможность говорить о себе без унижения. Не что с вами сделала программа, а что вы сами приобрели. Разница небольшая, но принципиальная.

«Что давалось труднее всего в первый год?» Немного помедлив, она всё же оставила. Он был про опыт, а не про оценку. На него можно ответить честно, не подставляясь.

Третий вопрос никак не давался. «Чего не хватало?» — написала она и почти сразу поморщилась. Настоящая ловушка. И в первую очередь для неё самой. Откровенные признания превращали анкету в обвинительный акт против программы, давая Шорту повод прикрыть всю инициативу. Она решительно перечеркнула фразу. Нужно было вытащить ту же самую фактуру, но зайти с другой стороны. Не спрашивать о лишениях. Спрашивать о возможностях.

«Если бы вы могли что-то изменить в том, как проходила адаптация — что бы это было?»

Она перечитала строчку несколько раз. Звучало как гипотеза, а не жалоба. Такая формулировка предлагала смотреть в будущее, а не ковырять старые обиды. И, что самое главное, ответы легко было завернуть в официальном отчёте в «предложения по оптимизации», лишив начальство шанса придраться к негативу.

Едва она поставила точку после третьего вопроса, в стекло негромко стукнули. На узком карнизе топталась взъерошенная ведомственная сипуха. Гермиона нахмурилась. Внутренняя почта Министерства обходилась без птиц — служебные записки летали по этажам в виде бледно-фиолетовых бумажных самолётиков.

На конверте значилось: Грейнджер Г., Отдел правопорядка, 2 ур., лично.

Открыв его она сразу поняла причину. Письмо внутри разительно отличалось от привычных небрежных записок, которыми обменивались департаменты. Текст был выведен почти каллиграфическим почерком.

Уважаемая мисс Грейнджер,

позвольте представиться: Эванс Лоренс, куратор надзора, отдел адаптации. Получил ваш запрос относительно подопечных Малфоя Д. и Торнтона Т. Рад подтвердить, что визиты возможны, и со своей стороны готов оказать любое содействие в организации встреч.

Вынужден сразу уведомить об одном обстоятельстве: адрес места работы Торнтона в вашем досье устарел. Подопечный сменил позицию около восьми месяцев назад — перевод был оформлен в установленном порядке, однако, судя по всему, в папку Шорта сведения не попали. Актуальный адрес прилагаю отдельным листом.

Буду рад обсудить детали при удобном для вас случае — и не только в рамках этого конкретного дела. Ваша работа по программе интеграции три года назад произвела на многих из нас большое впечатление, и возможность посотрудничать с вами напрямую я расцениваю как удачу.

С уважением,

Эванс Л., куратор

Гермиона аккуратно сложила письмо. Как бы там ни было, доступ к Малфою и Торнтону открыт. Проблема ещё с двумя подопечными решилась без единого боя, и это был весомый плюс в копилку сегодняшнего дня.

И всё же оставался неприятный осадок из-за собственной оплошности. Она перепроверяла адреса сама, но пропустила Торнтона. Повезло, что Эванс написал первым — попадись эта оплошность на глаза Шорту, тот бы с наслаждением раздул из неё показательный разнос.

Она провела пальцем по краю плотного конверта, мысленно возвращаясь к финальным строкам. Внезапные реверансы от незнакомого коллеги пробуждали исключительно профессиональную настороженность. В Министерстве не рассыпаются в любезностях от хорошего настроения. У отправителя явно был свой расчёт, он просто не торопился раскрывать карты. Готовил почву для встречной услуги? Искал неформальные выходы наверх в обход начальства?

К Лоренсу Эвансу определенно стоило присмотреться. Но в данный момент он был полезен, и упускать такой шанс было бы глупо. Взгляд Гермионы снова скользнул по предложению: «готов оказать любое содействие...» Проблема с седьмым кандидатом, зависшим у бюрократа Олдриджа, внезапно обрела изящное решение. Если Эванс так жаждет продемонстрировать лояльность, пусть докажет это на деле.

Гермиона достала чистый лист и быстро набросала ответ. Короткая благодарность за уточненные координаты Торнтона и предельно вежливая, но недвусмысленная просьба помочь с упрямым коллегой. Она сложила лист, чётко надписала адресата и отправила его в общий лоток исходящей почты.

Самолётик скользнул в щель и исчез за дверью. Гермиона посмотрела на исписанный бланк расписания. Шесть точных адресов и один вопрос, делегированный новому «союзнику». На этом безопасная кабинетная работа заканчивалась. В самое ближайшее время её ждали живые люди и очень непростые разговоры.

К Нотту она ехала на автобусе — трамвай до Степни не ходил. Аппарировать прямо к нужному дому было запрещено протоколом. Квартиры поднадзорных находились в густонаселенных маггловских районах — Министерство сводило к минимуму любой магический след и перестраховывалось от нежелательных инцидентов. Приходилось перемещаться в соседние, безопасные кварталы, а дальше добираться как обычные люди.

Это была уже третья беседа за неделю: до этого она закрыла два первых адреса. Эти встречи прошли хорошо. Уоррингтона она нашла в магазине автозапчастей. Запах машинного масла, стеллажи с железом и бывший слизеринец, который уверенно советовал магглу нужные фильтры, не заглядывая в каталог. Он чувствовал себя как рыба в воде. Позже, вытирая руки ветошью, он с нескрываемой гордостью обмолвился, что к январю хозяин обещал перевести его на постоянную ставку.

Гойл удивил её ещё сильнее. Школьный образ вечно насупленного парня никак не накладывался на того человека, который уверенно вёз её по Лондону на чёрном кэбе. Одно то, что он вытянул сложнейший маггловский экзамен по вождению и вызубрил двадцать пять тысяч улиц, ломало все прежние установки на его счёт. Гойл отвечал на вопросы без прикрас, привычно следя за движением через лобовое стекло. Труднее всего, признался он, дались первые полгода: он физически не понимал, куда девать руки без волшебной палочки. Эту пустоту в итоге заполнил автомобильный руль. Когда Гермиона спросила, скучает ли он по магии, Гойл выдержал долгую паузу, глядя на светофор. А потом ответил, что, пожалуй, был бы рад вернуться. Но здесь у него появились постоянные пассажиры. Старик из Гринвич-парка, который каждый вторник стабильно едет на рынок. Женщина с собакой, привыкшая занимать одно и то же место на заднем сиденье. Гойл знал их маршруты лучше, чем они сами.

Но важнее всего был ответ на последний вопрос. И Уоррингтон, и Гойл, не сговариваясь, ответили почти одинаково. Не хватало элементарной инструкции к этому миру. Того, что Гермиона назвала бы вводной теорией. Министерство просто вышвырнуло их в маггловский мир, оставив один на один с налогами, квитанциями, дорожным движением и бумажными деньгами. Никто не объяснил им, как тут всё устроено, и выплывать пришлось вслепую.

Глядя в окно, Гермиона прокручивала эти разговоры в голове. С точки зрения здравого смысла, это был феноменальный успех. Программа работала: стирала границы, учила жить заново. И всё это — несмотря на то, что кураторы просто бросили их на произвол судьбы. Оба дали ей ровно то, что можно было без малейшей натяжки занести в бланк. Они были готовы получить свои палочки обратно. Но готовы ли они были возвращаться?

Три года маггловского быта нельзя просто вычеркнуть из биографии, как отбытый срок. В теории, конечно, Министерство могло всё зачистить: стандартные протоколы, Обливиэйт, Отдел стирателей памяти. Но на практике три года — это колоссальный объём данных. Это налоговые номера, договоры аренды, тысячи социальных связей. Хозяин автомагазина, пассажиры, соседи по лестничной клетке. Вырвать из маггловского Лондона людей, которые настолько глубоко пустили в нём корни, было уже фактически невозможно.

Только вот иллюзий Гермиона не питала. В Министерстве эти же самые факты вызовут совершенно иную реакцию. Для Шорта успешная маггловская жизнь Гойла и Уоррингтона — это не блестяще пройденная адаптация. Это потеря контроля. Маги, которые слишком хорошо устроились в обычном мире, ломали им статистику возвратов. А значит, ведомство сделает всё, чтобы признать такие результаты сбоем.

И какое-то необъяснимое, скребущее чувство подсказывало Гермионе, что с Теодором Ноттом всё пойдёт иначе. Тревога, зудевшая где-то на заднем плане с самого утра, теперь обрела чёткие очертания. И причина была вполне конкретной — литер «Б» в его досье. Это означало, что за три года надзора у него зафиксировали один инцидент. Одно нарушение, из-за которого Шорт так рвался перевести Нотта в категорию безнадёжных. Но в пустых отчётах куратора не было ни слова о том, что именно он натворил.

Заметив в окно нужный перекрёсток, она нажала кнопку на поручне и поднялась к выходу. Кирпичная пятиэтажка нашлась быстро. Гермиона набрала нужный номер на облупившейся панели интерфона, и замок щёлкнул после первого же гудка. В этом не было ничего удивительного: время визитов жёстко регламентировалось, и Нотт точно знал, во сколько к нему придут. Единственное, о чём он не догадывался — кто именно проводит интервью. Когда он распахнул дверь квартиры, то резко замер на пороге. Он явно ждал своего куратора, которому можно привычно кивнуть для галочки, а к встрече с Гермионой был совершенно не готов.

— Грейнджер. Надо же, — он окинул взглядом её маггловское пальто и зажатую под мышкой папку. — Мой инспектор внезапно подал в отставку, или Министерство решило сразу перейти к тяжёлой артиллерии?

— Здравствуй, Теодор. С твоим инспектором всё в порядке, — она спокойно выдержала его взгляд. — Итоговые собеседования перед закрытием программы провожу я лично. Разрешишь войти?

— Проходи, — он отступил на шаг, освобождая проход в коридор.

Коридор был узким. Она сняла пальто, и он молча забрал его, повесил на крючок. Гермиона прошла за ним в комнату. Первое, что она отметила, — идеальную чистоту, но почти сразу поняла, что эта чистота не имеет ничего общего с уютом. За три года люди неизбежно обрастают бытом, заполняя подоконники и полки случайными предметами просто потому, что изо дня в день возвращаются в эти стены. У Нотта же взгляду было не за что зацепиться: голый диван без подушек, пустой стол у окна с единственной стопкой бумаг и ни одной личной мелочи вокруг. Гермиона скользнула взглядом по книжной полке: история, орнитология да пара потрёпанных путеводителей по Лондону. Никаких фотографий, ни одного забытого предмета. Чужая, безымянная съёмная квартира, в которой за три года так ничего и не изменилось.

— Ты живёшь здесь три года? — не удержалась она от вопроса.

— С первого дня программы.

— Выглядит так, будто ты въехал на прошлой неделе.

Нотт оставил это без комментариев. Он выдвинул стул у пустого стола, предлагая ей сесть, и опустился напротив. Дистанция, которую он выстроил с порога, стала почти осязаемой.

Гермиона поняла намёк. Она села, достала бланк и положила руки на стол.

— Прежде чем мы начнём, я обязана напомнить по протоколу: эта беседа добровольная. Ты имеешь полное право отказаться от интервью или не отвечать на конкретные вопросы.

— Добровольная, — безрадостно повторил он. — И отказ, конечно же, никак не повлияет на мой рейтинг благонадёжности? Оставим эти сказки для официальных отчётов, Грейнджер. Задавай свои вопросы.

Возразить было нечего. Гермионе не нравилось, что он воспринимает интервью как ловушку, но она не могла его винить. Зная позицию Шорта и отношение ведомства к бывшим Пожирателям, она на месте Нотта вела бы себя точно так же. Она молча проглотила готовые сорваться оправдания и сняла колпачок с ручки.

— Что ты умеешь делать сейчас, чего не умел три года назад?

— Систематизировать архивы вручную. Пользоваться общественным транспортом. Оплачивать счета наличными.

Он чеканил факты без заминки. Формулировки были выверены и безопасны — идеальный, обкатанный набор слов для проверяющего. Гермиона быстро застрочила по бланку обычной шариковой ручкой. После Гойла, который с горящими глазами рассказывал про автобусные маршруты и пассажиров, в этих коротких фразах не чувствовалось ни капли жизни. Обычная отписка. Она как раз заканчивала фразу, когда Нотт вдруг прервал затянувшуюся паузу.

— Ты же вроде как не под санкциями, Грейнджер, — протянул он с лёгким скепсисом. — Или у вас в Министерстве лимит на магию? Ты же волшебница. Почему не используешь Прытко пишущее перо?

— Прытко пишущие перья слишком любят отсебятину. У них дурная привычка додумывать интонации и приукрашивать факты. К тому же, демонстрировать магические вещи в домах тех, кому магия запрещена законом — элементарное отсутствие такта. Назовём это профессиональной этикой.

— Какая трогательная забота, — Нотт криво усмехнулся. — Переживаешь за мою хрупкую психику?

— Пытаюсь свести к минимуму раздражающие факторы, — парировала Гермиона, возвращая ручку на бумагу. — Нам обоим нужно просто закончить этот опрос без лишних нервов. Перейдём к следующему пункту. Что давалось труднее всего в первый год?

Гермиона не стала с ним воевать, и это сработало. Не то чтобы Нотт внезапно проникся к ней доверием, но защищаться от голых фактов было глупо.

— Отсутствие бытовой магии, — ответил он уже иначе. — Пришлось привыкать к тому, что на простые действия уходит больше времени.

— Понимаю. Я выросла без магии, но даже мне порой тяжело обходиться без палочки, — честно призналась Гермиона, не отрываясь от анкеты. — Быт сжирает кучу времени. Хотя делать что-то руками бывает полезно. Это отлично прочищает мозги, если найти занятие по душе.

Нотт какое-то время молча смотрел на неё. В его системе координат инспекторы не рассуждали о своих бытовых привычках.

— К чему эта откровенность, Грейнджер? — ровно спросил он. — В новых инструкциях сказано, что нужно сокращать дистанцию разговорами о хобби?

— В инструкциях сказано задать следующий вопрос, — невозмутимо ответила Гермиона, не давая втянуть себя в спор, и перевернула лист. — Если бы ты мог что-то изменить в том, как проходила адаптация — что бы это было?

— Ничего. Программа составлена грамотно.

Вся та крошечная, едва заметная человечность, которая мелькнула в разговоре минуту назад, испарилась. Перед ней снова сидел идеальный поднадзорный. Три года без магии, унизительные отчёты, рутина — и «ничего»? Она смотрела на него в упор, прекрасно понимая, что в этом ответе нет ни грамма правды.

Гермиона молча поставила финальную галочку и закрыла папку.

— Спасибо за ответы, Теодор.

Он кивнул. Понятный ему протокольный алгоритм завершился: сейчас она должна была убрать бумаги в сумку и пойти к выходу. Но Гермиона не шелохнулась. Она просто положила ручку поверх картонной обложки и осталась сидеть.

Пауза затянулась. Нотт молчал, явно не понимая, почему она до сих пор рассиживается за его столом, и ждал подвоха.

— Можем поговорить ещё немного? Неофициально, — она посмотрела ему в глаза. — Я не буду это фиксировать. Запишу только то, что сам разрешишь, а остальное дальше этой кухни не уйдёт.

Он не сменил позы, но в голосе появился холод:

— Это ещё зачем?

— Мне нужно понимать, как эта программа работает на самом деле. Министерство перекроило мою начальную концепцию и выкинуло оттуда всё, что я считала важным. Поэтому я хочу знать, во что это вылилось в реальности.

— Это звучит как попытка заставить меня сказать что-то полезное для твоей карьеры, — подытожил он.

— Возможно, — не стала отпираться она. — Но я не прошу тебя делать мне одолжение. Ты можешь просто встать и показать мне на дверь.

Нотт молчал, обдумывая её слова. Ему ничего не стоило прямо сейчас свернуть разговор — официального повода задерживаться на его кухне у неё больше не было. Он словно прощупывал её предложение на прочность, решая, стоит ли откровенность возможных проблем. По его лицу ничего нельзя было прочитать, но Гермиона видела, как он решает для себя эту задачу. А затем он просто откинулся на спинку стула, принимая условия игры.

— Хорошо, — сказал он. — Что ты хочешь знать?

— Литер «Б» в твоём досье, — произнесла она без предисловий. — Один инцидент за всё время надзора. И это никак не вяжется с тем, что ты говорил минуту назад. Если программа такая грамотная и ты так идеально под неё подстроился, откуда взялось нарушение? Что именно произошло?

Вместо того чтобы закрыться, Нотт вдруг усмехнулся.

— Неужели в твоих хвалёных министерских бумажках этого нет? — с лёгкой издёвкой спросил он.

— Министерству не интересны причины, Теодор. Ему интересны только факты и оценки. Поэтому подробностей в твоём файле нет, а есть только ярлык проблемного подопечного. Поэтому я спрашиваю тебя.

Она заметила, как он на мгновение растерял весь свой ядовитый скепсис. Кураторы никогда не признавались в том, что чего-то не знают — они всегда давили иллюзией тотального контроля. Гермиона же выложила карты на стол, заодно расписавшись в некомпетентности самой системы. Кажется, эта прямолинейность окончательно выбила у Нотта почву из-под ног. Отражать сарказм и ложь он умел идеально, а вот защищаться от честности было непривычно.

— Это было на первом году, — начал Тео. — Зимой. Я возвращался с работы. На остановке какой-то пьяный идиот пристал к девчонке. Студентке, судя по рюкзаку. Дёргал за куртку, не давал пройти. Я... вмешался.

Гермиона удивлённо моргнула.

— Ты заступился за магглу?

— Я просто сказал ему отвалить, — раздражённо дёрнул плечом Нотт. — Он полез в драку. Ну, я и врезал ему пару раз. А потом приехала их полиция. Забрали обоих в участок, до выяснения. Мой куратор вытащил меня оттуда через два часа, стёр память полицейским и этому придурку. А мне влепил нарушение режима и литер «Б». За «агрессивное поведение и привлечение внимания маггловских властей».

Гермиона сидела, оглушённая абсурдностью ситуации.

— То есть... ты защитил человека, а тебе за это понизили рейтинг благонадёжности? — она неверяще покачала головой. — Теодор, это же несправедливо. Я подам запрос, я добьюсь, чтобы с тебя сняли эту отметку.

— Не надо, — резко оборвал он. — Оставь всё как есть, Грейнджер.

— Но почему? Это же влияет на твоё возвращение!

— Потому что это пустая трата времени, — Нотт чуть подался вперёд. — Эта программа существует не для того, чтобы нас простить, а чтобы держать под контролем. Какая разница, есть у меня литер «Б» или нет? Думаешь, если ты вымараешь из отчёта одну строчку, они забудут, кто я такой? Для магического общества я Пожиратель Смерти. И никакие галочки за примерное поведение, как и отбытое наказание, этого не исправят.

Гермиона почувствовала, как к горлу подкатывает раздражение. Хуже всего было то, что он озвучил её собственные мысли. Она прекрасно знала, во что превратилась программа. Но слышать это фаталистичное смирение от человека, которого только что наказали за нормальный поступок, было невыносимо.

— То есть ты просто сдался? — с вызовом бросила она. — Позволишь им и дальше лепить из тебя удобного монстра для статистики? Да, система кривая. Я это понимаю. Да, половина Визенгамота спит и видит, чтобы вы сгнили в маггловском мире. Но я взялась за эту работу не ради того, чтобы подшивать липовые отчёты Шорта! Я собираюсь это исправить. И начну с того, что...

— Удачи, — оборвал её Нотт. Чужой энтузиазм его откровенно утомлял. — Только без меня. Твои крестовые походы — это твои проблемы, Грейнджер. На этом всё. Разговор окончен.

Гермионе ничего не оставалось, кроме как молча покинуть квартиру Нотта. Спорить с человеком, который уже всё для себя решил, было бессмысленно. Выйдя на продуваемую сквозняком лестничную клетку, она сбежала по ступеням, свернула в ближайший безлюдный переулок и с негромким хлопком аппарировала в одну из кабинок прибытия Министерства магии.

Шагнув из ниши прямо в Атриум, она на ходу поправила ремешок сумки. Тут было людно — конец рабочего дня, встречные потоки. Гермиона шла к лифтам, лавируя в толпе, и злилась. Злилась на Нотта с его смирением, на Шорта, на саму систему. Слова о том, что для магического общества он навсегда останется Пожирателем, всё ещё крутились в голове. Она продолжала мысленно с ним спорить, перебирая аргументы, хотя прекрасно понимала: любой её министерский оптимизм звучал наивно.

— Мисс Грейнджер.

Она едва не прошла мимо. Мужчина, окликнувший её, стоял у деревянного стенда с расписанием заседаний. Гермиона невольно сбавила шаг и даже слегка растерялась. Он был настолько хорош собой, что в голове мелькнуло искреннее удивление: с чего бы такому вообще с ней заговаривать? В её привычном мире мужчин с подобным уровнем естественного обаяния попросту не водилось — вокруг суетились либо уставшие сослуживцы, либо старые школьные друзья. Заметив, что Гермиона обернулась, он улыбнулся. Так открыто, словно они были знакомы как минимум сотню лет.

— Мы знакомы? — осторожно спросила она, не припоминая этого лица ни на одном из совещаний.

— Лично — нет, — он отлепился от стенда и сделал шаг навстречу. Двигался он так же плавно и непринуждённо, как и выглядел. — Лоренс Эванс. Куратор Отдела надзора.

Гермиона выжидающе молчала. Его напор сбивал с толку, но после стычки с Ноттом у неё совершенно не было ресурса на светские реверансы.

— И чем могу помочь, мистер Эванс?

— Скорее, чем я могу помочь вам, — мягко поправил он. — Я мог бы отправить вам официальную сову, но решил, что хорошие новости лучше приносить лично. Олдридж дал добро. Встреча с Маркусом Флинтом официально согласована.

— Вы серьёзно? Когда?

— У меня с собой все детали и маршрут, — Лоренс кивнул в сторону того самого небольшого буфета в нише Атриума, где она не так давно пила кофе с Гарри и Джинни. — Составите мне компанию на пять минут? Отдам вам бумаги. Заодно выпьете кофе — выглядите так, будто день выдался тяжёлым.

Отказываться было глупо. Спустя пару минут они сидели за крошечным столиком. Лоренс действительно принёс ей кофе, а вместе с ним положил на столешницу сложенный вдвое кусок пергамента.

— Встреча с Флинтом согласована на понедельник следующей недели. Одиннадцать утра. Склад в Бермондси, — он сделал паузу, наблюдая за её реакцией. — Олдридж будет там же, но обещал держаться в стороне. Это его условие.

— Разумно, — сказала Гермиона, убирая листок в папку. — Я у вас в долгу. Если бы не вы, я бы ждала от Олдриджа ответа ещё дней десять.

— Для вас — что угодно, мисс Грейнджер, — Эванс чуть подался вперёд, опираясь предплечьями о стол. В его интонации скользнуло то самое обволакивающее внимание, которое невозможно было списать на простую вежливость. — И, может, перейдём на «ты»? Раз уж мы пьём кофе без протокола.

Она немного помедлила, но кивнула. В конце концов, он только что сэкономил ей кучу времени.

— Хорошо. Спасибо, Лоренс.

— Мне просто нравится смотреть, как ты встряхиваешь это министерское болото, — он улыбнулся, мягко и уверенно. — Я, кстати, читал твою концепцию программы. Ту, исходную, трёхлетней давности.

Гермиона замерла с чашкой на полпути.

— Да?

— Визенгамот тогда здорово её порезал. Жаль, — Эванс покрутил в руках свой кофе, словно эта мысль искренне его занимала. — Раздел про наставников был особенно интересным. Я как раз тогда только пришёл в надзор и всё думал: если бы это приняли в том виде, в каком ты предлагала, наша работа выглядела бы совсем иначе. Может, обсудим это как-нибудь без министерской спешки? Скажем, за ужином в субботу?

Гермиона чуть склонила голову, глядя на него поверх чашки. Он был привлекательным, чертовски полезным, и, что уж скрывать, его внимание отвлекало от мрачных мыслей после разговора с Ноттом.

— Эта суббота у меня уже расписана, — ответила она с лёгкой полуулыбкой, делая глоток. — Но воскресенье пока свободно. Если, конечно, твой интерес к министерским проектам не успеет угаснуть.

— Обещаю удержать фокус, — Лоренс не скрывал, что доволен таким поворотом.

— И если мы действительно будем обсуждать наставников, а не только пить вино, — добавила она, прямо встретив его взгляд.

— Одно другому не мешает, Гермиона, — он ответил ей той же тёплой улыбкой, в которой теперь читалась откровенная симпатия. — Кстати, — он плавно сменил тему. — Завтра у тебя Малфой, верно? По моему расписанию — час дня, мастерская на Уоппинг-уолл.

— Верно.

— Если хочешь, я могу присоединиться. Всё-таки мой подопечный, я знаю его специфику. Мог бы помочь с... установлением контакта.

Гермиона отрицательно качнула головой, ставя чашку на блюдце.

— Спасибо, Лоренс. Не нужно.

— Он непростой, — Эванс чуть понизил голос, намеренно оставляя за этой характеристикой шлейф из неприятных подробностей, которые он мог бы рассказать.

— Я справлюсь, — повторила она.

— Гриффиндорская привычка всё делать самой? — он поднялся из-за стола первым. — Ладно. Но моё предложение в силе. Если Малфой решит устроить концерт, или если ты просто захочешь поговорить — ты знаешь, где мой кабинет.

— Буду иметь в виду.

Лоренс сделал шаг в сторону шумного Атриума, но напоследок обернулся.

— Береги себя завтра, Гермиона. Мне нужна целая и невредимая собеседница на выходные. И я, пожалуй, уже начну выбирать вино.

Он неуловимо подмигнул ей и легко затерялся в спешащей к лифтам толпе. Гермиона лишь покачала головой, перекидывая потяжелевшую сумку на другое плечо. Листок с адресом Флинта лежал в папке, а на губах, вопреки всей тяжести прошедшего дня сама собой появилась улыбка.

Норман утреннюю почту принципиально игнорировал. Свалив на край верстака мятые счета, глянцевые флаеры и увесистые каталоги фурнитуры, он с чистой совестью уходил в подсобку ставить чайник. Драко такой расклад вполне устраивал: разбор бумаг давно превратился в его личную рутину, зато напарник не лез с советами о том, как правильно держать рубанок.

Вчерашняя стопка дожидалась на привычном месте под тяжёлой латунной петлёй. Драко стянул рабочие перчатки, бросил их на табурет и принялся тасовать конверты. За стеной уже начинала шуметь закипающая вода. Счёт от поставщика морилки отправился в сторону. Следом пошёл очередной счёт за электричество. Буклет с новыми шлифовальными машинами полетел в мусор.

Неестественно белый конверт из плотной бумаги обнаружился в самом центре. Ни марки, ни штемпеля Королевской почты — лишь бездушный машинописный шрифт. Подцепив клапан большим пальцем, Драко достал единственный лист. Почерк, в отличие от адреса, оказался живым.

Уважаемый г-н Малфой,

В рамках подготовки к завершению программы реабилитации сообщаем, что в среду, 12 сентября, в 13:00 к Вам прибудет специалист для проведения итоговой оценочной беседы. Участие является добровольным.

С уважением, Эванс Л., куратор.

Перечитав последнюю строчку дважды, он сложил лист по сгибам и убрал обратно.

Добровольным. Это слово в министерских бумагах обладало особой, извращённой магией. Оно читалось так, будто кто-то заботливо написал «прыгайте», а в скобках из вежливости добавил «по желанию», упираясь при этом палочкой тебе в спину. Стоит отказаться от такой беседы за полтора месяца до конца надзора, и Эванс с превеликим удовольствием впаяет нарушение режима.

Взгляд скользнул по настенным часам над стеллажами с инструментами. Девять пятнадцать.

— Чай будешь? — донеслось из подсобки.

— Буду, — отозвался Драко.

Избавившись от спама и сунув министерское послание под пресс-папье, он забрал со стола квитанции за свет и морилку. Распланированный рабочий день, отведённый на сборку заказов, был окончательно испорчен. Прямо посреди графика торчала отметка «тринадцать ноль-ноль», и до этого часа предстояло как-то функционировать.

В подсобке Норман как раз заканчивал возиться с заваркой. Положив принесённые бумаги рядом с жестяной банкой сахара, Драко обхватил ладонями свою кружку.

— Свет и Харрис, — пояснил он.

Напарник вытер руки о рабочий фартук, подтянул к себе верхний листок и прищурился. Изучение цифр заняло несколько секунд, после чего последовало ругательство:

— Они издеваются? Пятнадцать процентов сверху за квартал. Мы тут, по-ихнему, корабельные доки освещаем? Или они думают, циркулярная пила у нас сутками напролёт воет?

Обжигающе крепкий чай немного приводил в чувство.

— Харрис тоже накинул, — сказал Драко. — В накладной цена за галлон выше прошлогодней. Ссылается на транспортные расходы.

— Транспортные расходы, — передразнил Норман, швырнув счёт обратно на стол. — Везти бочки из Кента — это, конечно, международная логистика. Значит так. Смету по деревянным панелям для паба в Сохо придётся перекраивать. Иначе мы этот заказ в чистую благотворительность превратим.

— Я пересчитаю. Соберу ящики для комода, закончу с той шкатулкой и сяду за цифры.

— Вот и отлично. — Норман тяжело опёрся о столешницу. — А я после обеда доеду до Харриса. Посмотрим, как у него подорожает логистика, если мы пригрозим уйти к другому поставщику.

Он устало выдохнул и покачал головой:

— Знаешь, повезло мне с тобой. Если бы не ты, я бы эту макулатуру просто в печке спалил к чёртовой матери. Терпеть не могу бумажную волокиту.

Драко оставил пустую кружку у раковины и вернулся за верстак. До тринадцати ноль-ноль нужно было чем-то занять руки, чтобы не мерить шагами мастерскую. Шкатулка из орехового дерева, которую на днях оставила Грейнджер, дожидалась своей очереди под холщовой салфеткой.

Сняв ткань, он внимательно осмотрел деревянную поверхность. Вещь была нетипичной. Обычно в мастерскую тащили либо тяжеловесный викторианский антиквариат из дорогих салонов, либо откровенный хлам с барахолок, купленный ради модного интерьера. Шкатулка Грейнджер не относилась ни к тому, ни к другому. Возраст выдавала добротная сборка конца прошлого века, но в предмете безошибочно угадывалась сугубо личная ценность.

Края были мягко затёрты от частых прикосновений, а внутри, под снятой обивкой, дерево сохранило едва уловимый аромат духов. Подобные предметы редко ищут у старьёвщиков. Они десятилетиями оседают на прикроватных тумбочках, впитывая чужие секреты. Драко всегда предпочитал работать именно с такими предметами: за ними чувствовалась жизнь. Эта незримая связь вещи с прошлым требовала уважения и заставляла относиться к работе с двойной осторожностью.

Сегодня предстояло взяться за отслоившийся шпон на крышке. Торопиться было нельзя. За десятилетия костный клей высох и превратился в стекло. Дёрнешь чуть сильнее — хрупкая древесина пойдёт трещинами, безвозвратно ломая рисунок. Драко смочил кусок ткани в горячей воде, накрепко отжал и уложил на проблемный угол крышки, позволяя влажному теплу размягчить связующий слой.

Обычно этот процесс его спасал. Требующая абсолютного сосредоточения возня с деревом оставляла голову пустой. Снимая слой за слоем, Драко не думал ни о прошлом, ни о надзоре. Но сегодня спрятаться за работой не выходило.

Как только клей немного поддался, он завёл под край шпона тонкое лезвие шпателя. Двигался медленно, вплотную к массиву. Дерево сопротивлялось. Металл то и дело упирался в твёрдые сгустки, заставляя замирать, тяжело выдыхать и менять угол давления. Каждое движение требовало идеального расчёта, но пальцы, вопреки привычке, были слишком напряжены.

К половине первого правый край был полностью зачищен. Обнажённый массив оказался целым — только мелкая сеть горизонтальных морщин от времени. Драко отложил инструмент и потёр переносицу тыльной стороной ладони. Начинать следующий этап не имело смысла. Он смахнул пыль с рук, нащупал в кармане пачку сигарет и вышел во внутренний двор.

Узкий проход за задней дверью вечно продувался сквозняком и пах сырой кирпичной кладкой. Курение появилось в его жизни где-то на втором году надзора. Незаметно и буднично: Норман выходил на перекур после обеда, Драко составлял ему компанию за разговорами о заказах. Взял одну предложенную сигарету, через пару дней — вторую, а потом сам не заметил, как купил первую собственную пачку. Волшебники почти не курили, высокомерно считая это грязной маггловской блажью. Но именно в этой въедливой привычке обнаружилась своя грубая терапия.

Чиркнуть колёсиком зажигалки. Вдохнуть едкий, царапающий горло дым. На эти пять минут всё лишнее отступало. Вытеснялись министерские предписания, стиралась память о прошлой жизни и о том, кем он в ней являлся. Там, за невидимой чертой магического мира, он оставался осуждённым преступником, изгоем без права на ошибку. Здесь, у облупленной стены с сигаретой в зубах, был самым обычным ремесленником.

Докурить он не успел. Из приоткрытой задней двери донеслось:

— Малфой!

Драко стряхнул пепел, не двигаясь с места.

— Ты оглох там? — Норман высунулся наружу, щурясь от уличного света. — Заканчивай дымить. Неприлично заставлять такую хорошенькую девушку ждать.

Драко затушил сигарету о край жестяной банки из-под гвоздей. Вытер руки ветошью и шагнул обратно в мастерскую.

У стойки стояла Грейнджер. Она держалась на безопасном расстоянии от верстаков и внимательно изучала стеллаж с грунтовкой, стараясь не прислоняться к поверхностям.

— Грейнджер? — Драко бросил грязную ткань на стол. — Я же говорил, что шкатулка будет готова только через три недели.

— Нет, я по другому вопросу. Тебя должны были уведомить, что сегодня состоится беседа.

До Драко дошло не сразу. В утреннем письме от Эванса упоминался лишь безымянный специалист. Все три года его надзором занимались исключительно кураторы по адаптации, которым было плевать на всё, кроме галочек в бланках. Прислать для дежурной оценки сотрудника такого уровня, как Грейнджер, — это было всё равно что вызвать спецназ для проверки счётчиков на воду.

— Можем поговорить где-нибудь? — она покосилась на Нормана, ясно давая понять, что разговор не для лишних ушей. — Тут есть что-нибудь рядом?

— Бистро через дорогу, — ответил Драко.

— И паста там отличная, — немедленно вставил Норман, не отрываясь от каталога фурнитуры.

Драко молча снял с крючка куртку.

— Я закончу с комодом, когда вернусь.

— Иди уже, — отмахнулся напарник, с нарочитым шелестом перелистывая страницу.

Дорога заняла от силы полминуты — мелкая лондонская морось даже не успела осесть на шерстяном пальто Грейнджер. Заведение, которое Норман гордо называл бистро, на деле оказалось типичной рабочей забегаловкой.

За стеклянной дверью с облупившейся надписью «Открыто» их накрыло плотной духотой старого фритюра и жареного лука. Интерьер здесь не менялся, кажется, с восьмидесятых: выцветший бордовый линолеум, ряды кабинок с продавленным дерматином, хрипло плюющаяся паром кофемашина и стойка с выпечкой вчерашней свежести.

Драко кивнул парню за кассой и прошёл в самый конец зала, к угловому столику. Грейнджер опустилась на сиденье напротив. На фоне столешницы из поцарапанного пластика и липкой бутылки с кетчупом её строгая выправка смотрелась откровенно неуместно.

— Тебе взять что-нибудь? Кофе, чай? Воду в запечатанной бутылке? — Драко выразительно скользнул взглядом по столешнице с крошками от чьих-то тостов.

На её лице проступило искреннее удивление — такого мирного жеста она явно не ожидала.

— Просто чёрный кофе, — отозвалась она.

Он вернулся от кассы через минуту с двумя разномастными кружками из толстого стекла. Поставил одну перед ней, сел сам и сдвинул в сторону подставку с салфетками. Сцепил пальцы в замок и выжидающе посмотрел на неё. Она, в свою очередь, не стала тратить время на предисловия.

— Второго ноября истекает срок твоего надзора. Я провожу итоговые беседы. Министерству нужно оценить, насколько ты готов вернуться в магическое общество.

— То есть шкатулка была предлогом? — Драко усмехнулся. — Могла бы заявиться со своими опросниками без всякого прикрытия, я не кусаюсь. Не обязательно было тащить сюда личную вещь только ради того, чтобы выведать, чем я тут занимаюсь.

— Одно с другим никак не связано, Малфой. Шкатулка — это моё личное дело. А здесь я нахожусь исключительно как сотрудник Министерства. Тебе назначена оценочная беседа. И проводить её буду я.

Возражать Драко не стал. Раз уж ей так хочется играть в официальность — пожалуйста.

Она положила руки на стол, и как только дистанция между ними сократилась, его окатило тем, от чего он за три года успел благополучно отвыкнуть. От неё невыносимо тянуло магией.

В Грейнджер этой силы было ровно столько же, сколько всегда. Она фонила ею совершенно естественно, даже не замечая. Прислушиваясь к этому невидимому резонансу, он с отстранённым удивлением поймал себя на мысли: сейчас уже с трудом верилось, что когда-то точно так же фонил и он сам. Будто всё это происходило в другой жизни и совершенно с другим человеком.

Малфой повёл плечом, сбрасывая наваждение, и пододвинул к ней сахар.

— Хорошо, госпожа инспектор, — он сделал глоток, едва заметно поморщившись от пережжённой кофейной горечи. — Доставай свои опросники. Что там по списку? Уровень раскаяния? Жалобы соседей?

Гермиона проигнорировала выпад, молча вытащив из кармана пальто обычный блокнот на пружине.

— В итоговом протоколе всего три вопроса. Начнём с первого. Чему ты научился за эти три года?

Она приготовилась записывать. Обычно поднадзорные выдавали стандартный набор: научились пользоваться стиральной машиной, ездить на метро, разбираться в налогах или оплачивать счета наличными.

— Слушать дерево, — ответил он.

Грейнджер вскинула на него глаза, чуть прищурившись — искала подвох или привычную издёвку.

— Я серьёзно. — Малфой разглядывал собственные ладони с въевшейся в кожу древесной пылью. — В магии всё просто. Сломалось что-то? Взмах палочки, «Репаро», и оно как новое. Никаких усилий. А здесь так не работает. Оказалось, у каждой породы свой характер. Красное дерево не терпит спешки, дуб раскалывается от неверного угла фаски. Я научился снимать старый лак миллиметр за миллиметром, чтобы не повредить родную текстуру. Научился подбирать шпон так, чтобы стыков не было видно. Знаешь, возвращать к жизни то, что остальные давно списали в утиль... в этом оказался свой смысл.

Никакого снисхождения в его голосе не было. Только спокойная уверенность мастера, знающего цену своему труду.

Гермиона растерялась. Готовясь к встрече, она ожидала язвительности, упрямой обороны или скупых фраз сквозь зубы. Эта внезапная прямота ломала весь сценарий. Малфой сидел напротив и с искренним воодушевлением рассказывал о столярном деле.

— Это... — она запнулась, теряя остатки министерской выдержки. — Впечатляет.

Пришлось торопливо опустить глаза и сделать короткую пометку на листе, просто чтобы занять руки и спрятать минутное замешательство.

— Хорошо, — Гермиона прочистила горло. — Второй вопрос. Что давалось труднее всего в первый год?

Драко ответил не сразу.

— Тело, — наконец произнес он. — То, как оно отказывалось справляться.

Стержень в пальцах Грейнджер так и замер над бумагой.

— Во-первых, руки не привыкли к восьмичасовым сменам. — Драко криво усмехнулся. — В первые месяцы к вечеру у меня буквально не сгибались пальцы. Спина ныла постоянно. Выяснилось, что монотонный физический труд очень изматывает, а волшебники от природы очень слабые.

Гермиона приоткрыла рот, намереваясь вставить хоть какую-то дежурную фразу, но слова застряли в горле. Разговор окончательно выскользнул из-под контроля. К чужой агрессии, упёртости или вранью Министерство её подготовило отлично, а вот к подобной откровенности инструкций не прилагалось.

— А во-вторых, в ноябре я подхватил местный вирус. Температура, кашель. Ничего особенного для вас, верно? Только Бодроперцового зелья не было. И магии, чтобы согреть комнату, тоже. Я три дня лежал в дешёвой съёмной квартире под двумя одеялами и пил горячую воду из-под крана, потому что не мог заставить себя встать и дойти до аптеки. Тогда до меня дошло: без палочки ты становишься абсолютно беззащитным. Обычным уязвимым человеком, которого может свалить с ног любой сквозняк. Принять это было сложнее всего.

Пауза затянулась. Ей нужно было что-то сказать. Что угодно, чтобы вернуть разговор хоть в какую-то понятную систему координат.

— Вообще-то, — внезапно для самой себя выдала Гермиона, — от обычных вирусов нет специфического лечения.

Малфой непонимающе сдвинул брови. Но её уже понесло — она ухватилась за знакомую логику, как за спасательный круг.

— Врачи рекомендуют лечить только симптомы, — заговорила она быстрее, сбиваясь на привычный лекторский тон. — Строгий постельный режим, обильное питьё. Кстати, отлично помогает минеральная вода. Ну и что-нибудь от боли в горле, если нужно, и солевой раствор для носа.

Выпалив всё это на одном дыхании, она осеклась. Только сейчас пришло осознание, насколько неуместно прозвучала эта справка из маггловской доказательной медицины в ответ на его откровение.

Драко смотрел на неё несколько долгих секунд, прежде чем уголки его губ дрогнули в первой за встречу искренней усмешке.

— Обязательно запишу рецепт, Грейнджер, — он смахнул невидимую крошку со стола. — Так что там с третьим вопросом?

Гермиона моргнула, словно сбрасывая оцепенение и осознавая всю нелепость своей лекции.

— А… да, — она поспешно опустила глаза в записи, чувствуя, как к щекам приливает предательское тепло. — Третий вопрос. Если бы ты мог что-то изменить в процессе адаптации — что бы это было?

Ответ последовал почти сразу, без раздумий.

— Инструкция по применению этого мира. Эванс и ему подобные приходили раз в месяц исключительно для того, чтобы убедиться, что я не проклял соседей. Но никто не удосужился объяснить, как оплатить счёт за электричество, как снять квартиру без кредитной истории или что маггловские налоги в разы сложнее нумерологии. Кураторы должны учить правилам игры, а не только фиксировать нарушения.

Ручка снова заскрипела по бумаге.

— Ты не первый, кто это отмечает, — произнесла Гермиона, выводя убористые строчки. — Точнее, третий за неделю.

— Дай угадаю. Очередная жалоба от Гойла? Ныл, что Министерство не выдало ему личную кухарку и инструкцию к консервному ножу?

В этой короткой реплике скользнуло столько старого, исключительно малфоевского сарказма, что Гермиона вдруг ясно осознала: несмотря на мозоли от работы с деревом и эту потёртую куртку, в нём всё-таки осталось что-то от прежнего Драко. От этого знакомого снисходительного тона она на секунду будто снова оказалась в школьном коридоре.

— Вообще-то, Грегори не жаловался. Он просто предложил добавить в стартовую брошюру схему лондонских дорог.

Малфой непонимающе моргнул.

— Дорог? Зачем Гойлу дороги?

— Он работает таксистом. Подвозил меня сегодня на кэбе.

Драко замер, так и не донеся кружку до губ, а затем очень аккуратно поставил её обратно на поцарапанный пластик.

— Гойл водит машину? — переспросил Драко, явно надеясь, что ослышался. — Сдал на права? Тот самый Гойл, который на третьем курсе варил зелье в котле без дна?

— С первой попытки. А что?

Драко потёр переносицу и тихо, с чувством выругался.

— Я трижды завалил практический экзамен по вождению. Ублюдок с планшетом зарубил меня на параллельной парковке, а Гойл возит людей за деньги.

Наблюдая, как он раздраженно барабанит пальцами по столешнице, Гермиона почувствовала, что хочет рассмеяться. Картина выходила сюрреалистичной: Драко Малфой сидит в дешёвой забегаловке с запахом старого фритюра и всерьёз бесится из-за параллельной парковки. И всё же, за этой комичной досадой крылся поразительный факт. Он не просто отбывал наказание в ожидании дня, когда вернут палочку. Он учился жить здесь по-настоящему.

Пришлось поспешно прикрыть рот ладонью, имитируя кашель.

— Кто там ещё в твоём списке маггловских отличников? — мрачно поинтересовался Драко, заметив её реакцию. — Нотт? Скажи мне, что он хотя бы не пилотирует пассажирский Боинг, иначе я прямо сейчас пойду и утоплюсь в Темзе.

— Теодор самолётами не управляет, — она всё же позволила себе слабую улыбку. — Я была у него на днях. Исторический архив, бумаги, каталоги.

Драко шумно выдохнул, обрадованный тем, что Нотт не ставит рекордов по интеграции.

— Ладно. Архив я переживу.

— Но в отличие от Гойла, программой он совершенно недоволен, — Гермиона с тихим щелчком закрыла ручку, откладывая её в сторону. Протокольная часть закончилась. — Теодор уверен, что адаптация никак не повлияет на его статус. Для магического общества он навсегда останется Пожирателем смерти.

Веселье моментально стёрлось с лица Драко. Взгляд стал тяжёлым, колючим.

— И в чём он не прав?

Гермиона не отвела глаз. Врать про всепрощение и светлое будущее не имело смысла — оба слишком хорошо знали цену таким сказкам.

— Ярлык действительно не исчезнет сам по себе, — твёрдо произнесла она. — Будет сложно. Но Нотт ошибается, думая, что это приговор. Отношение общества можно менять, и я собираюсь с этим бороться.

Малфой усмехнулся — искренне, хоть и с заметной усталостью. Словно сквозь строгий министерский фасад вдруг снова проступила та самая упрямая гриффиндорка.

— Всё-таки есть в этом мире вещи, которые абсолютно неподвластны времени, — покачал он головой. — Например, ты, Грейнджер. Всё та же святая жажда справедливости. Ты вообще не изменилась.

— Зато ты изменился. Очень, — тихо, но прямо ответила она.

Драко осёкся. Внимательный взгляд скользнул по её лицу в поисках подвоха, но сказанное прозвучало пугающе похоже на похвалу. Это сбивало с толку. С каких пор его должно заботить одобрение Грейнджер? Ответов не находилось.

Не дожидаясь, пока он разберётся в себе, Гермиона чуть подалась вперёд, сцепив руки поверх блокнота.

— И всё же у Теодора это отбивает желания вернуться в магический мир, — произнесла она, возвращая разговор в прежнее русло. — А ты, Малфой? Ты хочешь вернуться?

Драко замер. По лицу было видно, как сильно он споткнулся об этот прямой вопрос. Готового ответа не существовало. Здесь, за исцарапанным пластиковым столом, возвращение в прошлую жизнь внезапно перестало казаться чем-то само собой разумеющимся.

Длинные пальцы медленно отодвинули пустую чашку на край.

— Ты сказала, в твоём опроснике всего три пункта, Грейнджер, — ровно произнес он. — Этого вопроса в списке нет.

Гермиона не стала давить. Она просто убрала блокнот в сумку и застегнула молнию.

— Как скажешь.

Поднявшись с продавленного сиденья, она одёрнула полы пальто. Драко даже не шелохнулся. Он так и остался сидеть, не сводя глаз со столешницы.

— Официальные бумаги о снятии надзора придут первого ноября, — Гермиона привычным жестом перекинула ремешок сумки через плечо. — Ещё увидимся, Малфой.

Он вскинул голову. На лице проступило совершенно искреннее непонимание. С какой стати им видеться снова? Галочки в протоколе расставлены, инспекция окончена.

— Шкатулка, — мягко напомнила она.

Драко растерялся. За время этого нелепого, выбивающего почву из-под ног разговора он напрочь забыл о первоначальной причине её визита. О том, что где-то в его мастерской дожидается сломанная вещь, которую нужно вернуть к жизни.

— Да, — он отвёл взгляд и чуть откинулся на спинку сиденья, возвращая себе отстранённый тон. — Числа двадцать четвёртого будет готова.

Гермиона кивнула и развернулась к выходу.

Драко молча смотрел ей вслед. Дверь надрывно звякнула колокольчиком, впуская внутрь колючий уличный сквозняк. Фигура в строгом пальто мелькнула за наполовину запотевшим стеклом и растворилась в лондонской мороси.

Шум шипящей кофемашины и въедливый запах фритюра снова навалились со всех сторон, заполняя ту странную, звенящую пустоту, которую Грейнджер оставила после себя. Драко опустил глаза на свои руки и медленно провёл большим пальцем по жёстким мозолям. Он вдруг поймал себя на мысли, что гладкое дерево волшебной палочки легло бы в них сейчас совершенно чужеродно. И именно поэтому у него так и не нашлось для неё ответа.

Записка от секретаря прилетела в одиннадцать, и по её сухому тону Гермионе сразу стало ясно: разговор предстоит паршивый.

Шорт мариновал её на ногах перед своим столом уже минут пятнадцать. Он медленно листал отчёты, дотошно вчитываясь в каждую строчку, и пока не проронил ни слова. Сесть он ей, по обыкновению, не предложил.

Оставалось только изучать стену позади него. Озеро на висевшей там гравюре не штормило никогда. Гладкая, безмятежная вода, ни ряби, ни ветра — наверняка картину выбирали с умыслом. Гипнотизировать мёртвым штилем, гася любое желание хлопнуть дверью.

Перевернув очередной лист, Шорт замер. Знакомая тяжесть этой паузы безошибочно подсказывала Гермионе одно: начальник нащупал слабое место и теперь откровенно наслаждается моментом.

— Пять из семи, — произнёс он наконец, выравнивая стопку пергаментов. — Признаться, я удивлён.

Пауза была выдержана так идеально, что Гермиона позволила себе выдохнуть. Неужели она не ослышалась и Шорт действительно оценил проделанный ею объём работы?

— Удивлён тем, насколько вы оказались нерасторопны, Грейнджер, — холодный тон Шорта вернул её с небес на землю. — Учитывая легенды о вашей исключительной работоспособности, я полагал, что вы закроете эту задачу гораздо быстрее.

Гермиона смотрела на Шорта, и внезапный контраст происходящего казался почти комичным в своей уродливости. Её, Грейнджер, сейчас отчитывали за плохую успеваемость. И кто? Функционер, благополучно пересидевший всю войну в тыловых архивах за стопками безопасных отчётов.

Напомнить ему об этом вслух было проще простого. Но вместо едкого ответа пришлось заставить себя спокойно сделать выдох. Любая эмоциональная вспышка сейчас обернётся против неё. Если она действительно намерена строить карьеру и менять эту систему изнутри, придётся играть по правилам.

— Осталось всего двое поднадзорных, — Гермиона предпочла говорить фактами. — Флинт согласован на семнадцатое. Марвуд — на следующей неделе. Это полностью укладывается в утверждённый вами же график.

Шорт пренебрежительно щёлкнул пальцем по верхнему пергаменту.

— Проблема не в графике, Грейнджер. Проблема в том, что вы принесли мне стерильные бумажки.

Он сдвинул стопку её отчётов на край стола, словно они пачкали полированную древесину.

— Идеальные ответы безупречных граждан, — Шорт больше не утруждал себя вежливостью, и теперь в его словах сквозило откровенное раздражение. — Я читаю пять протоколов, и в каждом бывший Пожиратель смерти рассказывает вам, как он чудесным образом переродился. Один с упоением чинит мебель, другой возит магглов на машине. Трогательно до слёз! Но совершенно бесполезно.

Оправдываться было не в её правилах. Гермиона давно усвоила министерские уроки: лучшим аргументом от любых нападок руководства служит его же собственная подпись.

— Я работаю строго по утверждённому вами опроснику, мистер Шорт.

Он невесело усмехнулся.

— Оставьте опросники для архива, Грейнджер. Вы забываете, кого именно мы курируем. Эти люди приняли Метку в шестнадцать лет. Мне не нужны байки про пассажиров Гойла и автозапчасти Уоррингтона. Мне нужна одна-единственная гарантия.

Он грузно опёрся ладонями о столешницу, подавшись вперёд.

— Что ни один из этих семерых, получив палочку обратно, не вспомнит, для чего держал её в руках раньше. Что завтра Малфой или Нотт не сорвутся, не выжгут дотла маггловский квартал и не подставят под удар всё Министерство. Дайте мне её. Письменно. Под вашу личную подпись и с полной готовностью пойти под суд вместе с ними в случае провала. Дайте — и я завизирую закрытие программы как успех в тот же день.

— В практике Визенгамота нет формы для подобных поручительств, мистер Шорт. Ни один целитель разума из Мунго не выпишет стопроцентную гарантию на будущее поведение человека. Вы требуете от меня подписать бумагу, не имеющую законной силы, чтобы переложить ответственность.

Шорт выпрямился во весь рост, внезапно сделавшись похожим на человека, которого не пристыдили, а нечаянно похвалили. Уязвлённости в нём не было — он даже не попытался отрицать, и это почему-то выглядело особенно мерзко.

— Вы абсолютно правы. Это чистый перенос ответственности, — без малейшего смущения согласился Шорт. — И вам придётся её взять.

Он дважды постучал пальцем по стопке её отчётов.

— Потому что в противном случае я пишу резолюцию о том, что программа провалена, а подопечные по-прежнему непредсказуемы. И тогда ваши идеальные граждане переходят в ведение Аврората. Вы же знаете их методы, Грейнджер. Как думаете, долго Гойл будет возить пассажиров после пары профилактических допросов в подвалах Министерства?

Шорт откинулся на спинку кресла, давая понять, что дискуссия окончена.

— Я жду гарантийное письмо вместе с итоговым отчётом. У вас есть время, пока вы не закроете последнего поднадзорного. Не смею вас больше задерживать.

Резким движением Гермиона сгребла бумаги со стола и развернулась к выходу. Приёмную она пересекла настолько стремительно, что секретарша благоразумно промолчала, не рискнув с ней попрощаться. Дверью она хлопнула чуть резче, чем позволяла субординация.

Оказавшись в пустом коридоре, Гермиона позволила себе признать очевидное. Возвращаться мыслями к параграфам и законам больше не имело смысла. Шорт только что открыто признал, что плевать он хотел на протокол. Это был чистый, ничем не прикрытый шантаж.

В голове билась только одна мысль: как вообще можно дать гарантию на чужое будущее? Поручиться собственной свободой за то, что ни у кого из семерых никогда не сдадут нервы? Это было просто невозможно. Никто не мог залезть в голову к тому же Нотту или Малфою и предсказать, что они сделают, когда снова возьмут в руки палочки и вернутся в магический мир. Шорту не нужен был юридический документ. Ему нужна была мишень на случай провала. Он просто поставил её перед выбором: либо она ставит на кон свою жизнь, либо отдаёт их на растерзание.

— Гермиона!

Она с трудом заставила себя сбавить шаг и вынырнуть из собственных мыслей. Лоренс шёл прямо на неё, прижимая к боку бежевую папку.

— О, отлично, ты-то мне и нужна, — искренне обрадовался он. — Малфой прислал характеристику от начальника. Утром пришла маггловской почтой, и мне позарез нужна твоя резолюция, раз уж ты ведёшь итоговые допросы.

— Отлично, давай, — она на ходу потянулась к папке. — Только быстро, я тороплюсь.

— Подпишешь у меня, — он легко ушёл от её протянутой руки, убирая документы из зоны досягаемости, и Гермиона поняла, что отделаться от него на бегу в коридоре точно не выйдет. — Там пара моих рабочих пометок. Быстрее прояснить всё на словах, чем разводить бюрократию и гонять пергаменты туда-сюда. Пять минут, обещаю.

Гермиона хотела ответить, что у неё нет и лишней минуты. Впереди оставалось два допроса, физически невыполнимое гарантийное письмо и Шорт, уже запустивший таймер до закрытия программы. Но разбирать чужие пометки в одиночку — значит потерять время, которого и так не осталось.

— Пять минут, — ответила она и пошла за ним.

Отдел адаптации разительно отличался от отдела Правопорядка. Столы здесь стояли вплотную друг к другу. Бумажные самолётики внутренней почты бестолково петляли между шкафами, но их никто не ловил на лету — сотрудники отмахивались от служебных записок, если те пикировали слишком низко. На чьём-то столе валялся раскрытый учебник маггловедения, судя по истрепанной обложке — ещё старого, довоенного образца. Эванс шёл между рядами уверенно.

Дверь его кабинета была не заперта. Лоренс толкнул её плечом и придержал створку, пропуская Гермиону.

— Проходи. Только под ноги смотри, у меня тут свой рабочий беспорядок.

Беспорядок заключался в трёх шатких стопках пергаментов, выросших на полу прямо вдоль стены. Гермиона боком обошла их по узкой тропинке между подоконником и столом.

Она остановилась и потянулась к внутреннему карману за ручкой, ожидая, что Эванс сейчас раскроет нужную страницу. Но он не стал этого делать. Лоренс бросил папку на столешницу, налил из графина воды и поставил стакан прямо поверх бежевой картонки, блокируя доступ к документу.

— А теперь рассказывай, — произнёс он, и Гермиона с досадным запозданием поняла, что вся эта срочность с документами была лишь предлогом. — Судя по тому, как ты маршировала по коридору, Шорт решил повесить на тебя всех собак. Что он выкинул?

В её правила не входило жаловаться на начальство, тем более — выносить внутренние конфликты Правопорядка на суд другого отдела. Служебные сплетни и поиски сочувствия она презирала. Но Лоренс не был случайным зрителем. Он работал в Адаптации, курировал тот же самый маггловский надзор и знал изнанку программы не хуже неё. У них была общая юрисдикция. Если кто в Министерстве и мог с ходу оценить весь масштаб катастрофы без лишних сантиментов, то именно он. Поняв, что пятью минутами они здесь не обойдутся, она молча отодвинула кресло для посетителей и села напротив.

— Личное поручительство, — отчеканила она, отказываясь поддаваться панике, хотя масштаб катастрофы уже был для неё предельно ясен. — Шорт требует стопроцентную гарантию, что никто из семерых не сорвётся, когда получит палочку обратно. Письменно и под мою личную ответственность.

Лоренс перестал перекатывать в пальцах ручку.

— То есть, если кто-то из них оступится, под суд пойдёшь ты? — подытожил Лоренс, с ходу улавливая суть шантажа.

— Да. А если я откажусь подписать эту бумагу, он списывает программу как провальную. Дела уходят в Аврорат.

— Такую гарантию нельзя дать вообще ни на одного живого человека, не то что на бывших поднадзорных, — констатировал он.

— Вот именно.

Никаких пустых восклицаний за этим не последовало. Оценивая вдумчивую паузу Лоренса, Гермиона видела то же понимание ситуации, от которого сейчас было так тошно ей самой. В стенах Министерства бумажный маразм всегда служил лишь фасадом, за которым вершились грамотно спланированные казни неугодных проектов. Комбинация Шорта оказалась безупречной.

— Давай я с ним поговорю, — наконец нарушил молчание Эванс.

— Исключено, — отрезала она. Прятаться за спину чужого отдела в разборках со своим начальством означало публично расписаться в собственной слабости. — Это внутренний конфликт Правопорядка. Я не собираюсь втягивать ваш отдел в свои разборки с начальством.

— Ты не втягиваешь, а привлекаешь профильных специалистов, — парировал Лоренс, ничуть не задетый её резким отказом. Он подался вперёд, опираясь локтями о стол. — Посмотри на ситуацию со стороны, Гермиона. Сейчас твои отчёты выглядят как исключительно твоя личная позиция. А для Шорта ты — навязанная сверху сотрудница. Спустить тебя с небес на землю и щёлкнуть по носу — для него особое удовольствие.

Крыть было нечем, и от этой беспощадной объективности сводило скулы. В несколько фраз Лоренс препарировал её шаткое положение с такой точностью, что любая попытка огрызнуться выглядела бы теперь неуместно.

— Чтобы он отстал, тебе нужно заручиться весомой поддержкой, — продолжил Лоренс, переходя на сугубо деловой тон. — Кто, если не мы, может подтвердить твою оценку? Если Отдел адаптации выступит единым фронтом с тобой, Шорту придётся иметь дело с межведомственной позицией. Я зайду к нему как куратор с нашей стороны.

Заманчивость этой идеи перекрывалась одним существенным изъяном, который Гермиона прекрасно понимала: согласившись на подобное покровительство, она автоматически теряла статус независимого судьи.

— Совместная позиция обяжет меня выстраивать компромиссы с вашим отделом по каждому спорному случаю, — медленно проговорила она, просчитывая последствия на несколько шагов вперёд. — Моя задача — оценивать результаты работы кураторов, а не прикрывать их. Если мы объединимся, я буду вынуждена закрывать глаза на ошибки твоих коллег ради сохранения нашего рабочего союза. Я не могу позволить себе потерять свою объективность в обмен на безопасность.

— А я и не требую от тебя компромиссов. — Лоренс откинулся назад, спокойно принимая её категоричность. — Я не прошу тебя сглаживать углы или выгораживать моих коллег. Итоговое решение о готовности подопечных всё равно останется исключительно за тобой. Я лишь предлагаю поставить под твоим выводом визу нашего отдела. Для Шорта это превратит твою личную оценку в межведомственную позицию. А как именно ты будешь гонять кураторов — дело твоё.

Слова Лоренса заставили её замолчать и мысленно переоценить расстановку сил. Гермиона никогда не рассматривала Отдел адаптации как равноправного союзника — для неё они всегда оставались объектом аудита, за которым нужен глаз да глаз. Она терпеть не могла делить ответственность и связывать себя чужими обязательствами, прекрасно понимая, чем обычно заканчивается министерская взаимовыручка. Пойти сейчас на межведомственный альянс означало добровольно ввязаться в чужую аппаратную игру. Но какова была реальная альтернатива? Что она могла противопоставить ультиматуму Шорта в одиночку? Свою безупречную, ничем не запятнанную принципиальность? Если она сейчас упрётся, семеро подопечных отправятся прямиком в допросные Аврората, и тогда её кристально чистая совесть не будет стоить ничего.

— Хорошо, — кивнула она. — Твоя подпись под моим итоговым рапортом. Но общаться с Шортом ты будешь сам.

— С превеликим удовольствием.

В знак закрепления договорённости Лоренс наконец убрал стакан с документов. Гермиона пододвинула к себе освобождённую папку, вытащила ручку и быстро пробежалась глазами по характеристике от маггловского начальника. Размашисто расписавшись в самом низу, она уже собиралась закрыть обложку, когда Лоренс заговорил снова.

— Кстати, — его голос прозвучал до того непринуждённо, словно речь шла об остывшем кофе. — Раз уж мы теперь официально делим риски... Как в итоге прошёл вчерашний визит к Малфою?

Пальцы Гермионы замерли на картонной обложке. Судя по ровным строчкам маггла, Малфой был просто мечтой работодателя: исполнительный, немногословный, надёжный. В реальности же он ещё оказался человеком, который искренне бесился из-за заваленного экзамена по вождению и не нашёлся, что ответить на прямой вопрос — хочет ли он вообще возвращаться в магический мир.

Делиться этой пугающей откровенностью с Эвансом она, разумеется, не собиралась.

— Строго в рамках протокола, — она захлопнула папку. — Жив, работает. С точки зрения надзора мне не к чему придраться.

— Слушай, а ведь если маггл так его расхваливает, а по моим кураторским отчётам к нему ноль претензий, да и твоя итоговая беседа прошла гладко… это же отличный козырь, — Лоренс подался вперёд, явно увлекшись идеей. — Малфой — самое громкое имя в твоём списке. Если мы докажем Шорту, что даже он успешно ассимилировался, проект трогать не рискнут. Сделаем из него идеальный показательный пример.

Эванс рассуждал здраво, и этот ход гарантировал программе полную неприкосновенность. Но принимать столь неоднозначные решения на бегу, не взвесив все последствия, она была не готова.

— Я подумаю над этим.

— Подумай, — Лоренс не стал на неё давить, понимая, что ей нужно время переварить это. — Но независимо от того, что ты решишь с Малфоем, завтра с утра я иду к Шорту. Наша поддержка у тебя в кармане при любом раскладе, так что иди и спокойно работай.

— Спасибо, Лоренс, — сказала она, вставая с кресла.

— Поблагодаришь в воскресенье.

Лоренс поднялся и, обогнув стол, оказался рядом. После напряжённого разговора о Шорте, Аврорате и сломанных судьбах этот переход оказался слишком резким. Гермиона всё ещё мысленно взвешивала риски, тогда как он уже с лёгкостью оставил министерские проблемы позади.

— Ты не передумала насчёт ужина?

Она на секунду замерла, сбитая с толку тем, как легко он сократил дистанцию. Лоренс здорово её выручил, взяв на себя изрядную долю проблем с Шортом.

— Не передумала. — Она искренне улыбнулась. — В семь?

— Отлично.

Выйдя в коридор, Гермиона прикрыла за собой дверь и с облегчением выдохнула, худшее на сегодня точно осталось позади.

Остаток дня выдался на редкость спокойным. Шорт больше не маячил на горизонте, никто не врывался в кабинет с очередными горящими сроками, и Гермиона с удовольствием зарылась в бумажную работу. Перенос графиков, ответы на служебные записки, сортировка корреспонденции — идеальная рутина из тех задач, что накопились за дни её разъездов.

Но брошенная Эвансом идея упорно не желала забываться.

Гермиона поймала себя на том, что бездумно крутит в руках ручку. Отмахнуться от плана Лоренса оказалось сложнее, чем она предполагала. Аппаратный расчёт требовал немедленно согласиться: логика подсказывала, что пожертвовать приватностью одного бывшего Пожирателя ради спасения всего проекта — это минимальная и вполне оправданная цена. Цинично, зато эффективно. Любой другой на её месте закрыл бы сделку не раздумывая.

Но от самой концепции веяло такой знакомой министерской грязью, что Гермиона никак не могла с собой договориться. Одно дело — жёстко контролировать их жизни ради безопасности общества, и совсем другое — превращать подопечных в цирковых животных на потеху руководству.

Эванс мыслил категориями громких фамилий и удобной статистики. А Гермиона вчера сидела напротив человека, который не просто отбывал повинность в ожидании прощения. Драко пустил корни в чужом мире. Встроил себя в него так крепко, что возвращение к магии перестало казаться ему единственным логичным финалом. Выставить эту выстроенную с нуля жизнь на показательную арену, чтобы Шорт мог снисходительно оценивать его успехи? Гермиона могла как угодно относиться к прошлому Малфоя, но делать из него дрессированную обезьянку ради ведомственных рейтингов казалось откровенной подлостью.

И самым странным во всей этой ситуации было то, из-за кого именно она сейчас мучилась угрызениями совести.

Но стоило этой мысли оформиться, как внутри сработал привычный защитный рефлекс. Гермиона раздражённо нахмурилась. С каких пор она стала такой впечатлительной? Жалеть Драко Малфоя за то, что он устал на маггловской работе — это уже перебор. Что, если она вообще банально купилась на виртуозную игру?

Малфой вырос в семье, где искусству носить маски обучали с ранних лет. Он слизеринец, привыкший выживать в любых условиях. Вся эта вчерашняя искренность вполне могла оказаться отлично разыгранным спектаклем, который он готовил годами, прекрасно понимая, на какие слабости нужно давить. Жёсткие мозоли, показательная сдержанность, вовремя рассказанная история про простуду в дешёвой квартире. Ровно то, что требовалось для манипуляции её обострённым чувством справедливости.

Проблема заключалась не в сложности выбора. Решение напрямую зависело от фактов, которых Гермионе попросту не хватало. Если вчера в кафетерии перед ней сидел хладнокровный лжец, Эванс заберёт свою витрину, а она со спокойной совестью подпишет бумаги. Но если он был настоящим…

Гермиона решительно отодвинула стопку бланков. Строить догадки в пустом кабинете не имело смысла. Ей нужно было удостовериться лично.

Полчаса спустя она уже вышагивала по узкой улице промышленного района. Сумерки скрадывали очертания однотипных кирпичных зданий, и лишь в редких витринах поблескивал жёлтый свет. За широким окном нужной мастерской тоже горела лампа.

Сомнения нагнали её в паре шагов от двери. Она замерла у входа, переминаясь с ноги на ногу. Заявиться без предупреждения и чёткого плана было откровенной глупостью. Что она скажет? Пришла проверить, не врёт ли он? Но разворачиваться и уходить она не привыкла. Толкнув дверь, Гермиона шагнула внутрь.

Звяканье колокольчика мгновенно потонуло в громком гудении шлифовальной машинки. Малфой стоял спиной ко входу. Он склонился над массивным столом, полностью поглощённый работой. На нём были плотные строительные наушники и защитные очки, а тёмная футболка на спине заметно побелела от мелкой стружки. Кабинетная теория заговора внезапно показалась куда менее убедительной. Он точно не играл на публику — публики здесь не предполагалось.

Гермиона молча замерла у порога, чувствуя себя невероятно глупо. Уличный сквозняк добрался до стола чуть позже. Драко повёл плечами, выключил машинку и обернулся. Шум резко оборвался. Стянув наушники на шею, он непонимающе уставился на незваную гостью.

— Грейнджер, — Малфой сдвинул очки на лоб. — Ты в курсе, что три недели ещё не прошли?

Выпалить сейчас, что она примчалась сюда проверять его на искренность, было немыслимо. Взгляд спасительно метнулся к знакомой шкатулке на столе.

— В курсе. — Она так и осталась стоять у двери.. — Просто шла мимо. Решила посмотреть, на каком она этапе.

— Мимо, значит.

Драко стянул наушники с шеи и бросил их на табурет. Взял кусок ветоши и неспешно стёр с ладоней древесную пыль, и этот жест дал ей понять: её очевидную ложь раскусили, но препарировать не стали.

— Ну, раз уж зашла.

Он кивнул на верстак. Шагнув к столу первым, Драко повернул лампу, выхватывая из полумрака центр столешницы, и придвинул к себе крышку шкатулки. Гермиона неуверенно отлепилась от дверного косяка и встала рядом. Запах скипидара здесь стоял гуще, оседая горечью на языке. Дерево под светом казалось беззащитным — счищенный лак обнажил хрупкую резьбу.

— Дай руку.

Гермиона вытащила кисть из кармана. Драко перехватил её пальцы. Жест был сугубо техническим, лишённым какого-либо подтекста, но Гермиона непроизвольно напряглась. Кожа на его ладони огрубела настолько, что на ощупь напоминала саму древесину, с которой он работал — жёсткая, шершавая, покрытая микроскопическими ссадинами. Эта хватка никак не вязалась с образом парня, который когда-то умудрился сделать шекспировскую драму из обычной царапины Клювокрыла. Совместить того холёного наследника с этими перепачканными ладонями не получалось при всём желании. Казалось, перед ней стоит кто угодно, только не прежний Малфой.

Не обращая внимания на её оцепенение, Драко потянул её ладонь на себя.

— Вот здесь. — Он чуть сильнее прижал её пальцы к дереву. Подушечки пальцев Гермионы послушно заскользили по рельефу, подчиняясь чужому давлению. — Чувствуешь, как меняется структура?

— Да, — Гермиона затаила дыхание, сосредотачиваясь на этом шероховатом скольжении.

— Её когда-то залило водой, — произнёс Драко, не глядя на неё. Его профиль в свете лампы был абсолютно спокоен. — Дерево впитало влагу, разбухло, а потом рассохлось. Волокна повело изнутри.

— Она стояла на подоконнике, — негромко ответила Гермиона. — Мама забыла закрыть окно, когда началась сильная гроза.

Драко не перебивал. Он просто продолжал удерживать её ладонь на дереве, давая ей возможность самой прочитать эту историю через кончики пальцев.

— Эта шкатулка передавалась у нас по женской линии. От бабушки к маме. А она отдала её мне… — Гермиона резко осеклась, гортань предательски свело. Говорить о матери в прошедшем времени было всё ещё слишком тяжело. — Думаю, она была бы рада узнать, что вещью занялись всерьёз.

Необходимость направлять её пальцы давно отпала, но он не торопился разрывать контакт. Гермиона чувствовала тяжёлую хватку поверх своей кисти и думала о том, насколько чутко он сейчас считывает её состояние. Он не задавал вопросов, не лез в душу и, главное, не пытался выдавить из себя дежурное сочувствие, которым её обычно пичкали окружающие.

В конусе света над верстаком лениво кружилась пыль. Тишина не давила — в ней просто не было места министерской фальши и скрытым угрозам, к которым она привыкла. И в этой тишине вся её паранойя, с которой она сюда мчалась, вдруг показалась Гермионе не просто неуместной — она показалась дешёвой.

Задавать свои следовательские вопросы сейчас было равносильно тому, чтобы с размаху ударить по этой беззащитной, обнажённой древесине. Момент для допросов был объективно худшим из возможных.

Но Гермионе необходимо было знать. От его ответа зависел весь масштаб того, что она собиралась сделать. Если Малфой и так планировал вернуться в магический мир, то план Эванса стал бы для него лишь неприятным этапом. Досрочным билетом назад. Но если он решил остаться здесь навсегда — значит, отдав его под министерскую витрину, она собственными руками уничтожит ту самую жизнь, которую он с таким трудом выстроил.

Чтобы пойти против Шорта и поставить себя на кон, ей нужно было точно понимать, кого именно она защищает.

— Ты собираешься возвращаться? — её голос прозвучал тише обычного. — В магический мир. Когда снимут надзор.

Драко разорвал контакт с такой резкостью, словно очищенное дерево под их пальцами внезапно раскалилось. Вся эта мимолётная статика рухнула, оставив после себя лишь гуляющий по помещению сквозняк.

— Какая тебе разница, Грейнджер? — его тон снова стал непроницаемым. — Почему тебя так волнует, что я буду делать со своей жизнью после?

Гермиона убрала озябшую руку в карман пальто и наконец заставила себя посмотреть ему в глаза.

— Мне нужно понимать, с кем я имею дело, — произнесла она, тщательно взвешивая каждое слово. — Прежде чем я приму решение, которое перечеркнёт либо твою жизнь, либо мою.

Малфой прищурился. Тени от лампы резко очертили его скулы. Он явно уловил двойное дно в её ответе и уже открыл рот, чтобы задать следующий вопрос, когда тишину мастерской распорол надрывный звон дверного колокольчика.

— Драко? Ты скоро? Мы на десятичасовой сеанс опоздаем, если ты не поторопишься…

Вместе с голосом в мастерскую ворвался густой парфюм с тяжёлой нотой табака и жжёной ванили. Незнакомка была из тех, кто привык без малейших усилий забирать на себя всё внимание. Графичный срез тёмного каре, смелый макияж, распахнутая кожаная куртка.

Гермиона молча отступила от верстака. Дистанция, ещё минуту назад казавшаяся критически ничтожной, вновь выросла до безопасных пределов.

— Ой. Прости. — Брюнетка перевела взгляд на Малфоя. — Не знала, что у тебя клиенты.

В этой фразе про киносеанс было столько обыденного и простого, что она вдруг остро почувствовала себя лишней. Чужая жизнь обступила Гермиону со всеми своими нормальными маггловскими деталями, разом перечеркнув и министерские отчёты, и повисшие в воздухе вопросы.

— Я зайду через две недели, как мы и договаривались, мистер Малфой.

Малфой не успел ничего ответить — Гермиона уже толкнула входную дверь. Она свернула за угол, машинально ускоряя шаг, лишь бы поскорее уйти из жёлтого пятна света, падавшего от витрины мастерской.

Вместе с прохладным уличным воздухом пришло отрезвляющее понимание: ответ, который она так отчаянно пыталась из него выбить, только что прозвучал сам собой.

Брошенная на ходу фраза про билеты в кино и эффектная незнакомка, так уверенно хозяйничающая на его территории, ставили точку лучше любых протокольных гарантий. Свой выбор Малфой уже сделал.

Идея Эванса рассыпалась. Как бы отчаянно она ни стремилась спасти программу, расплачиваться за это чужой жизнью Гермиона не станет. Им предстоит придумать совершенно иной план.

Скорость, с которой Грейнджер эвакуировалась на улицу, могла бы сделать честь любому мракоборцу на задании. Драко даже не успел сформулировать дежурное прощание. Он так и остался стоять у верстака, глядя на закрывшуюся дверь. Давящее электричество, постоянно искрящее вокруг этой девушки, схлынуло за порог вместе с ней, и помещение окончательно пропиталось едким ароматом табака.

— Я опять распугала тебе клиентуру? — голос Киры заставил его моргнуть, сбрасывая наваждение.

— У неё свои странности, — ровным тоном отозвался Малфой.

Он методично протёр ладони ветошью, возвращая стамески на привычные места.

— Драко, мы реально опаздываем. Сеанс через двадцать минут, а вечером очереди до самой парковки, — напомнила девушка, нетерпеливо постукивая ногтями по стойке. — Давай, сворачивайся.

Он молча кивнул, выдвигая кассовый ящик. Выручка привычно сортировалась по секциям: банкноты отправлялись в ровную стопку, мелочь со звоном падала в пластиковые разделители. Двадцать, сорок, пятьдесят пять...

Фунты упрямо путались под пальцами. Драко остановился, раздражённо выдохнул и уставился на свою правую ладонь. Маггловские деньги казались сейчас абсолютно неважными — память раз за разом подкидывала момент, когда он с нажимом вёл руку Грейнджер по дереву. Под её кожей скрывалось нечто куда более сложное, чем банальное человеческое тепло.

Магический фон, который неизменно тянулся за ней с самой первой встречи, вдруг повёл себя иначе. Как только речь зашла о матери, эта скрытая сила стала колючей, непослушной. Магия внутри неё вздрагивала, откликаясь на каждую паузу в разговоре. Грейнджер изо всех сил пыталась держать лицо, но её собственная сила колебалась вслед за голосом, выдавая всю ту боль, которую она так отчаянно прятала.

Семьдесят, девяносто... Сколько было в прошлой стопке?

Счёт окончательно поплыл. Драко раздражённо сбросил скомканную десятку в общий лоток. Цифры никак не складывались. Он потёр переносицу, пытаясь собрать мысли в кучу, и снова потянулся к банкнотам. Десять, тридцать…

— Ты там каждую купюру в лицо запоминаешь? — Кира нетерпеливо щёлкнула зажигалкой, высекая сноп искр, хотя прекрасно знала правила насчёт открытого огня в мастерской. — Бросай это дело, Драко. Если мы опоздаем, и этот Торетто проедет свои четверть мили без нас, я тебе этого не прощу.

Малфой оставил безнадёжное занятие. Кассовый аппарат закрылся с характерным щелчком, скрывая внутри несведённый баланс. Если Норман заявится завтра утром первым, лекции о финансовой дисциплине избежать не удастся, но сейчас на это не было никаких сил.

Они выскочили наружу, ныряя в вечернюю прохладу. Столица каждый день жила в состоянии контролируемого хаоса. Кира шла напролом, ввинчиваясь в плотный поток людей, и Малфой двигался за ней, охотно позволяя этому шумному немагическому миру забрать всё его внимание.

Внутри кинотеатра стоял непрерывный гомон, а воздух казался липким от приторной смеси жжёного сахара и ароматизаторов. Кира замерла посреди зала, смерив уничтожающим взглядом открывшуюся картину. К билетным окошкам вилась длинная, неповоротливая вереница людей.

— Говорила же, билеты нужно брать заранее! — возмутилась она, пристраиваясь в хвост людской пробки.

Драко засунул руки в карманы куртки, оценивая перспективы простоять здесь до самых титров.

— Лиз уже ходила на выходных, — Кира вытянула шею, пытаясь разглядеть причину затора у касс. — Говорит, они там весь фильм грабят грузовики на ходу. Угадай, что крадут? Ди-ви-ди-плееры и телевизоры! Представляешь, рисковать жизнью на трассе ради партии бытовой электроники.

Малфой хмыкнул, рассматривая пёстрый картонный стенд. Вся эта маггловская криминальная романтика казалась ему весьма специфичной.

— Правда, сама она половину времени пялилась на того блондина-копа, — Кира пихнула его плечом, возвращая внимание к себе. — Говорит, он эпично сжигает двигатель в первом же заезде. Зато гонки отличные. И вообще, тебе полезно. Посмотришь, как люди водят.

— Люди там, судя по афише, водят по встречной, — Драко указал подбородком на плакат, где две неестественно яркие машины летели прямо из-под днища фуры.

— Вот именно! Развивает реакцию, — безапелляционно заявила она.

Очередь двигалась рывками. Когда до заветного окошка оставалось всего два человека, над кассой вспыхнуло красное табло. Уставший парень в униформе кинотеатра включил микрофон и безразлично объявил:

— На десять ноль-ноль мест нет. Следующий сеанс в полночь.

Кира уставилась на табло так, будто собиралась прожечь в нём дыру. Весь её боевой настрой потух моментально.

Перспектива торчать в кинотеатре до полуночи Драко совершенно не улыбалась. Завтрашняя утренняя смена и несведённый баланс в сейфе требовали здорового сна. Но он прекрасно осознавал, что задержка в мастерской — целиком его вина. Он позволил чужой магии выбить себя из колеи, и теперь за это расплачивалась Кира.

— Два на полночь, — невозмутимо произнёс Драко, протягивая кассиру фунты.

— И что мы будем делать тут два часа? Торчать у постеров? — буркнула она, наблюдая, как он забирает билеты.

— Тратить мою зарплату, — Малфой кивнул в сторону выхода. — На соседней улице есть неплохой паб. Будешь до двенадцати рассказывать мне, как я испортил тебе премьеру года, а я буду оплачивать твои коктейли. Идёт?

Наигранное негодование на лице Киры продержалось недолго. Она прищурилась, взвешивая все плюсы его предложения.

— Учти, алкоголь там недешёвый, — заявила она, выуживая свой билет из его пальцев. — К полуночи от твоей зарплаты останутся одни слёзы.

— Как-нибудь переживу, — хмыкнул Драко, направляясь к выходу.

Кира по-хозяйски подхватила его под руку, окончательно сменяя гнев на милость. До соседней улицы они добрались за считаные минуты. Несмотря на вечер четверга, внутри паба оказалось тесно, однако им повезло перехватить свободные места у самой стойки. Едва устроившись на высоком стуле, Кира немедленно завладела коктейльной картой. Она сосредоточенно водила ногтем по списку напитков, с хищным энтузиазмом выискивая самые длинные и дорогие позиции. Её бескомпромиссный вид не оставлял сомнений: стратегия полного финансового разорения Малфоя вступила в активную фазу.

Драко отвернулся к бару, давая спутнице возможность разорять его с чистой совестью. Он поднял глаза на зеркало за спиной бармена. Отражение привычно транслировало ряды бутылок, профиль увлечённой Киры и парня, сидевшего вполоборота за столиком у окна. Профиль показался до раздражения знакомым.

Вероятность случайно пересечься с кем-то из своих в лондонских дебрях всегда стремилась к нулю. Но дело было даже не в скверном совпадении. Контакты с бывшими однокурсниками входили в список строжайших запретов. Министерство приравнивало встречу двух людей с Метками к сговору. На улицах хватало министерских ищеек с колдокамерами, готовых выслужиться перед начальством. Одна паршивая колдография их совместных посиделок гарантировала отзыв условного срока для обоих. Им оставалось перетерпеть эту изоляцию совсем немного, и рисковать сейчас было верхом идиотизма.

Малфой уже собрался отвернуться и увести Киру в другой конец зала, но Нотт в зеркале криво усмехнулся и похлопал ладонью по свободному стулу напротив себя.

— Пока ты планируешь моё банкротство, я отлучусь, — будничным тоном бросил Драко. — Закажи мне пинту стаута. Я отойду. Там бывший одноклассник. Поздороваюсь и вернусь.

Не дожидаясь расспросов, Малфой шагнул в гущу зала. Он лавировал между тесно расставленными столами неспешно, старательно транслируя полную расслабленность. При этом между лопаток неприятно зудело, словно туда упирался невидимый ствол волшебной палочки. Каждый посетитель с пинтой казался теперь потенциальным осведомителем Аврората.

У столика у окна он опустился на стул и демонстративно оставил ладони на виду. Никаких приветствий. Теодор сделал глоток, внимательно изучая его поверх стеклянной кромки. Человек из прошлой жизни оказался всего в паре футов — и от этого становилось неожиданно тяжело. Совсем не так, как во время визитов Грейнджер. Та приходила победителем, инспектором, частью нового порядка. Нотт же делил с ним одно клеймо на двоих. Он выглядел до нелепого органично в потёртой кожаной куртке, но его взгляд оставался прежним: цепким и не сулящим ничего хорошего.

— Ты рискуешь билетом в Азкабан ради того, чтобы поздороваться. Я тронут, — голос Нотта звучал ровно, без капли удивления.

В школьные годы они понимали друг друга с одного взгляда. Тео был тем единственным человеком, которому Малфой доверял безоговорочно. Лучшие друзья, делившие одни амбиции, одни тайны, а затем — одну катастрофу на двоих. Теперь между ними зияла пропасть из трёх лет оглушительного молчания.

Малфой криво усмехнулся, впервые за тысячу дней произнося старое имя:

— Три года, Тео. Ни одного знакомого лица на весь город. И мы сталкиваемся нос к носу за месяц до финиша. Жизнь обладает на редкость больным чувством юмора. Если сейчас сюда завалится патруль, это будет самая нелепая путёвка в камеру из всех возможных.

Нотт тихо хмыкнул, оценив иронию.

— Судьба обожает такие шутки, — согласился он. — Но раз уж мы оба играем в рулетку с Авроратом, я хотя бы понимаю свои мотивы. Мне просто нужно было выпить нормального эля, пока я не свихнулся от скуки. А вот твои риски выглядят куда более... основательными.

Он кивнул на отражение Киры в зеркале за барной стойкой.

— Хорошо устроился, Малфой. Работаешь, обрастаешь связями среди местного населения. Я-то думал, мы оба сидим на чемоданах.

— Сидеть на чемодане тысячу дней — верный способ оказаться в Мунго сразу после снятия надзора.

— Тоже верно. Там нас встретят как прокажённых, это очевидно. Лично я всё равно считаю дни. Торчать здесь, притворяясь обывателем... это утомляет. — Теодор сделал глоток. — К тому же, мне требовалось проветриться после визита нашей общей знакомой. Грейнджер навестила меня.

— Закрывала дело? — Драко понял сразу. — Ко мне она тоже приходила. Всё тот же невыносимый гриффиндорский напор.

— Именно. Размахивает флагом правосудия так, что тошнит от праведности, — голос Нотта стал жёстче. — Золотая девочка совершенно не меняется. Всё так же бросается на амбразуру ради вселенской справедливости. Раскопала в моём досье один старый штраф. Дурацкая история — пришлось вправить мозги местному идиоту на автобусной остановке, чтобы не распускал руки. Грейнджер почему-то решила, что это делает меня мучеником системы, и теперь собирается воевать за мою репутацию.

Драко нахмурился. Перспектива того, что Грейнджер начнёт трясти архивы, совершенно не радовала.

— Её благие намерения всегда обходятся слишком дорого. Нам остался жалкий месяц. Любой шум сейчас сработает против нас, — прагматично оценил ситуацию Малфой. — Ты сказал ей отвалить?

— Прямым текстом. Но когда её останавливали отказы? — Теодор обвёл пальцем кромку бокала. — Она помешалась на своей правильности. И мне интересно, Малфой, она только меня решила облагодетельствовать, или в твоём безупречном деле тоже нашла повод для крестового похода?

— Мой файл кристально чист. Я не бью магглов на остановках.

Но стоило ему это произнести, как всё внезапно встало на свои места. Только картина сложилась крайне неприятная. В памяти всплыла фраза, которая до сих пор скребла по нервам.

«Решение, которое перечеркнёт либо твою жизнь, либо мою».

С какой стати рядовому инспектору ставить на кон собственную жизнь? У чиновников есть бланки, параграфы, инструкции и начальство. У них нет личных ставок. Что вообще происходит там, наверху, если обычная проверка условно осуждённых вдруг требует таких жертв? Если её решение может уничтожить её саму, значит, Грейнджер не просто инспектировала их дела для галочки.

Что бы она там ни задумала, ему это категорически не нравилось. Да, три года назад именно её упрямство породило эту экспериментальную программу адаптации среди магглов — кривую, хромающую на обе ноги, но позволившую несовершеннолетним с Меткой избежать реального срока. Драко наблюдал однажды из клетки зала суда, пока она с тем же упрямым бешенством разносила обвинителей Визенгамота ради людей, всю школу мешавших её имя с грязью. Тогда её самоубийственная логика сработала: именно поэтому он сейчас пил в маггловском пабе, а не гнил на острове.

Но это было тогда. За её спиной стояла свежая победа, и Визенгамот просто не рискнул связываться с символом, на который молился весь магический мир. Сейчас система её переварила. Встроила в механизм, выдала должность и субординацию. И Грейнджер, судя по всему, собиралась ломать эту машину изнутри, вооружившись одной лишь своей чёртовой правотой.

Драко слишком хорошо знал, как Министерство обходится с бунтующими винтиками. Его отец плёл интриги на уровне искусства, играл виртуозно — и где сейчас Люциус? Догнивает в камере. А Грейнджер даже не собиралась интриговать. Она по привычке пойдёт в лоб. И когда эта махина её раздавит, обломками неизбежно накроет всех, чьи архивы она сейчас так активно ворошит.

Азкабан из абстрактной страшилки снова превратился во вполне осязаемую перспективу.

Толстое стекло больно врезалось в кожу. Драко только сейчас понял, с какой силой вцепился в стакан, и заставил себя разжать пальцы. Снова кто-то другой решал, как ему жить. Но больше всего в эту секунду злило иное. Сегодня она пришла к нему за последним фрагментом. Ей была нужна эта переменная, чтобы замкнуть своё больное уравнение. А он не успел ответить. И теперь она сделает ход вслепую. Распорядится его судьбой, просто додумав этот ответ за него.

— А ты скромничал, — звонкий голос Киры ударил по натянутым нервам, заставив Драко резко вынырнуть из мыслей. — Не помню, чтобы ты рассказывал, что в твоём закрытом пансионе учились такие красавчики. Почему ты прятал его от меня?

Теодор поднялся, приветствуя даму.

— У нас был на редкость строгий отбор, — отозвался он. — Но Драко всегда предпочитал держать свои школьные связи в тени. Рад знакомству. Тео.

— Кира, — она плюхнулась на соседний стул, с любопытством переводя взгляд с одного на другого. — Ну, раз ты его одноклассник, просвети: что за школа такая? А то Драко о себе рассказывает так, будто за каждую биографическую подробность его штрафуют. Судя по тому, какие вы оба зажатые, какая-то жуткая дыра, где за неправильно завязанный шнурок били линейкой по пальцам. Я угадала?

Драко мысленно выругался. Пускаться в импровизацию перед Кирой, рискуя собственной свободой, он не собирался. Он уже подбирал резкую фразу, чтобы свернуть этот допрос, пока кто-нибудь из них не сболтнул лишнего. Но Нотт даже бровью не повёл — лишь лениво откинулся на спинку стула, подхватывая игру с непринуждённостью прирождённого лжеца.

— Близко к истине, — усмехнулся Теодор. — Старые камни где-то в шотландской глуши. Нас поселили буквально в подвалах, так что солнца мы почти не видели. Вечные сквозняки, сырость и никакой связи с внешним миром. Идеальная среда, чтобы вырастить параноиков с отличной дисциплиной.

— И бесконечные догмы, от которых хотелось лезть на стену, — Драко отбил подачу на удивление быстро. — Нас с юности дрессировали, с кем можно сидеть за одним столом, а с кем нельзя.

— И постоянная грызня за место под солнцем, — кивнул Теодор, глядя Драко прямо в глаза. — Нас намеренно стравливали с обитателями других корпусов. К выпускному мы усвоили главное: цель всегда оправдывает средства, а победителей никто не судит.

— Жуть какая, — передёрнула плечами Кира, придвигая к себе неоново-розовый коктейль. — Хорошо, что вы вырвались.

Драко медленно выдохнул через нос, пытаясь погасить истеричный смешок. Они с Ноттом плели эту чушь так гладко, словно не было трёх лет глухой изоляции. Привычка лгать в четыре руки никуда не делась. Впервые за долгое время рядом находился тот, кому ничего не нужно было переводить.

Теодор тем временем перевел вежливый взгляд на Киру.

— И как наш Драко справляется в большом городе? — поинтересовался он. Вопрос прозвучал непринуждённо, но Драко отчётливо услышал второе дно. Нотт словно препарировал его новую жизнь. — Он в школе был… довольно специфичен в своих интересах. Не любил марать руки.

Кира фыркнула, чуть не поперхнувшись коктейлем.

— Серьёзно? Руки не марал? — она искренне рассмеялась. — Да он каждый день по локоть в древесной пыли и каком-то лаке. Ковыряется со старой мебелью, которую нормальные люди давно бы на дрова пустили. Его начальник на него буквально молится.

С каждым её словом у Драко всё сильнее сводило челюсти. Хотелось пнуть её под столом, просто чтобы она замолчала. Но злиться на Киру было глупо. Она ведь понятия не имела, перед кем распинается. Для неё это была невинная болтовня, попытка похвастаться его успехами. Кира даже не догадывалась, что прямо сейчас, деталь за деталью, сдаёт его с потрохами. Показывает, насколько глубоко и основательно он врос в этот немагический быт.

Теодор не перебивал. В школьные годы после такого рассказа он бы не упустил случая пройтись по другу отборным сарказмом, но сейчас его лицо оставалось серьёзным. И от этого понимающего взгляда становилось совсем тошно. Тео не был ему врагом. Он просто сидел и молча фиксировал, как мало здесь осталось от прежнего наследника древнего рода.

Дождавшись паузы, Нотт кивнул и обвёл пальцем кромку своего бокала.

— Рад слышать, что его таланты нашли применение. Кстати, — Нотт поднял глаза на Драко. — Домой не думал вернуться? В родные края.

В третий раз. Этот чёртов вопрос настигал его уже в третий раз. Драко прекрасно понял, о каком именно «доме» идёт речь, и только набрал в лёгкие воздух, чтобы ответить, как снова вмешалась Кира.

— Куда ему возвращаться? — искренне возмутилась она. — Здесь у него нормальная работа, мастерская, Норман, я. Он тут нужнее.

— Как видишь, меня здесь держат мёртвой хваткой, — он позволил себе слабую, чисто светскую полуулыбку. — А если серьёзно, Тео... там слишком скверный климат. Я от него отвык.

Теодор не стал возражать. Он медленно кивнул, принимая этот ответ.

Произнести этот отказ оказалось парадоксально легко — прятаться за удобными формулировками о климате было куда проще, чем говорить прямо. Грейнджер выбивала из него эту правду клещами, а здесь она сорвалась с языка сама собой. Но тяжесть догнала секундой позже. Признаться человеку из прошлой жизни, что ты вычеркнул себя из их общего мира, оказалось невыносимо. Сказанное вслух обжалованию больше не подлежало.

Теодор отодвинул от себя недопитый бокал. Вытащил из кармана смятую десятифунтовую купюру.

— Что ж. Приятно было убедиться, что у тебя всё устроено, — он одёрнул воротник. В его взгляде больше не было вопросов. Затем Нотт перевёл глаза на девушку и вежливо кивнул. — Рад знакомству, Кира. Малфою с тобой крупно повезло. Присматривай за ним.

Теодор развернулся и слился с гудящей толпой у барной стойки. Драко молча смотрел ему вслед, пока знакомый силуэт в потёртой куртке окончательно не растворился у выхода. На столе осталась лежать смятая десятифунтовая купюра. Прямо рядом с бокалом тёмного эля, в котором даже не успела осесть плотная шапка пены. Драко несколько секунд смотрел на недопитый напиток.

— «Присматривай за ним»? — Кира в точности скопировала вежливую интонацию Нотта, чуть изогнув бровь. — Это что вообще было? Выглядело так, словно он передаёт тебя под мою личную ответственность. У вас в пансионе все такие драматичные?

— У Тео всегда было весьма своеобразное чувство юмора. Не обращай внимания.

— Слушай, если бы я не знала, что вы вместе учились, решила бы, что вы бывшие, которые очень плохо расстались, — выдала она. — К твоим заморочкам я привыкла, но вы вдвоём нагнали такой тоски из-за какого-то климата... Ужас. Больше не знакомь меня со своими приятелями, если вы каждый раз расходитесь с такими лицами, словно кто-то из вас завтра умрёт.

Она легкомысленно пожала плечами, отпуская эту мысль, и сделала глоток ядовито-розового коктейля. Никаких допросов. Кира просто перевела увиденное в понятную ей категорию и тут же переключилась на разглядывание толпы в зале. Драко неслышно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Опасный рубеж был пройден.

— Допивай, — он скользнул взглядом к её стакану с коктейлем. — Если мы будем сидеть здесь дальше, то пропустим начало сеанса.

Он бросил на стол несколько банкнот и первым поднялся из-за стола.

Полночный сеанс Драко почти не запомнил. На экране ревели двигатели, магглы угоняли грузовики с телевизорами, Кира вздрагивала на каждом заносе и досыпала попкорн ему в ладонь. Он честно отработал зрителя: смеялся, где смеялся зал. Из всего фильма в голове осело только одно — там все куда-то гнали. Срывались, жгли резину, уходили от погонь. Торопились жить.

А его собственная, с таким трудом выстроенная, размеренная жизнь только что на полной скорости вылетела на встречную полосу. Впервые за три года Драко потерял контроль над ситуацией. За рулём теперь сидела Грейнджер, собирающая свои самоубийственные аргументы против Министерства, а он оказался на пассажирском сиденье, даже не успев сказать ей, на чьей он стороне. И судя по гулу в висках, который не мог заглушить даже рёв басов из колонок, до столкновения оставались считанные дни.

Стрелка часов подбиралась к семи, а Гермиона стягивала через голову уже второе платье. Для человека, умеющего расставлять рабочие приоритеты быстрее закипающего чайника, такая нерешительность воспринималась как личное испытание.

Формально предстоящий ужин свиданием не считался. Во всяком случае, никто не называл его так вслух, а Гермиона слишком уважала точность формулировок, чтобы без достаточных оснований подменять одно понятие другим. Она никогда не делала из собственной внешности культа, но явиться в хорошее заведение в первом попавшемся наряде сочла бы дурным тоном.

Выручила бессмертная классика — чёрное платье, завещанное сомневающимся женщинам ещё Коко Шанель. Оно село как надо. Пара браслетов, тонкая цепочка на шее — и образ сложился. Вполне элегантный для такого вечера и достаточно сдержанный, чтобы никто не заподозрил, будто она придавала ужину особое значение. Или, что ещё хуже, провела перед зеркалом непозволительно много времени.

Себе, впрочем, Гермиона врать не умела: пойти на эту встречу хотелось. Возможно, ей даже хотелось произвести впечатление — мысль досадная, не заслуживающая подробного рассмотрения, но от этого не менее очевидная. За бесконечной министерской гонкой Гермиона с трудом могла вспомнить, когда в последний раз соглашалась встретиться с мужчиной не ради обсуждения работы. К тому же неделя выдалась не просто тяжёлой — выматывающей. Многочасовые разговоры с подопечными вытянули последние силы, а Шорт целенаправленно топил проект, выискивая любой повод надавить.

Но в пятницу всё неожиданно стихло. Начальник перестал дёргать её по пустякам, а его секретарша, завидев Гермиону, старательно отводила глаза. Значит, Лоренс сдержал слово.

Пересечься с ним на работе так и не вышло, поэтому сегодняшний вечер пришёлся как нельзя кстати. Для Гермионы, привыкшей прошибать лбом любые ведомственные преграды, случившееся стало весьма нетипичным опытом. Вся её карьера строилась на контроле: она не делегировала ответственность, не пряталась за чужие спины и не принимала одолжений, цена которых была ей неизвестна. Но какими бы ни были мотивы Эванса, от ежедневных стычек с начальством он её избавил. Нервная система получила долгожданный отдых, и за это действительно стоило сказать спасибо.

Когда до семи остались считаные минуты, Гермиона отложила сомнения. Убрала волшебную палочку на дно магловского клатча и решительно заперла дверь.

Выбранное Эвансом заведение в Сохо оказалось полной противоположностью статусным министерским ресторанам. Здесь не пытались ослепить посетителей показной роскошью. Столы стояли далеко друг от друга, мягкие панели глушили голоса, а узкие светильники выхватывали из полумрака только столешницы. Лица посетителей оставались в тени. Идеальное место, чтобы обсуждать что угодно, не опасаясь лишних ушей.

Хостес проводила её вглубь зала. Лоренс уже ждал.

Гермиона невольно отметила, насколько органично он вписывался в эту обстановку. Никакой ведомственной выправки: плечи расслаблены, верхняя пуговица тёмной рубашки расстёгнута. Без форменной мантии Лоренс выглядел куда естественнее, и привычная министерская дистанция между ними будто стёрлась.

Перехватив её взгляд, Эванс тепло улыбнулся. Он дождался, пока она подойдёт, поднялся навстречу и отодвинул для неё стул.

— Я уже начал думать, что ты сбежала, — произнёс Лоренс, возвращаясь на своё место. — И, признаться, вряд ли стал бы винить. После такой недели я бы точно подался в бега.

— Билеты на ближайший трансатлантический рейс оказались раскуплены, — отозвалась Гермиона, устраиваясь поудобнее. — Так что я решила активировать план «Б» в виде хорошего ужина.

— Моё везение. — Эванс склонил голову, улыбаясь, и придвинул к ней меню. — Значит, будем восстанавливать нервную систему местной гастрономией. Шеф творит чудеса с рыбой и морепродуктами. Предлагаю взять шабли — подойдёт идеально. Что скажешь?

— Не буду спорить. Сегодня я полностью доверяю твоему вкусу.

Гермиона закрыла кожаную папку, и рядом тут же оказался официант. Лоренс быстро продиктовал заказ, обращаясь с ним без тени того высокомерия, которым министерские чиновники так часто грешили за пределами собственных кабинетов.

Когда они снова остались одни, Лоренс откинулся на спинку стула, но заполнять тишину дежурными фразами не спешил. Он смотрел на неё прямо, с явным удовольствием. Гермиона знала, как вести себя во время жарких дебатов и аппаратных игр. Выдай он сейчас любую колкость — она бы сразу нашлась с ответом. Но к неприкрытой симпатии в его глазах инструкций не прилагалось. Под этим взглядом она неожиданно растерялась; к шее и скулам прилил жар.

— Ты очень мило смущаешься, — негромко произнёс Лоренс. Улыбнулся и, не давая неловкости затянуться, сменил тему: — Знаешь, я ведь всю неделю ломал голову над одной загадкой. Пытался понять, как человек, выросший в нормальном мире, умудряется не сойти с ума на втором этаже? Правопорядок — это же отдельный вид изощрённой пытки.

— Практикую сравнительный анализ, — ответила она с показательной серьёзностью. — Открываю Франца Кафку. На фоне его сюжетов я понимаю, что дела в Министерстве обстоят не так уж скверно.

— Кафку? — Лоренс вскинул брови.

— У него есть повесть, где один коммивояжёр просыпается утром и обнаруживает, что превратился в гигантское насекомое, — пояснила она с усмешкой. — Очень отрезвляет. Приходишь на работу и радуешься хотя бы тому, что Шорт пока не отрастил жвала. Хотя временами я жду этого с нетерпением.

Лоренс рассмеялся — громко и заразительно.

— Надеюсь, ты не сидишь на совещаниях, представляя, как я тоже превращаюсь в какого-нибудь жука-переростка?

— Тебе пока ничего не грозит. Тем более после того, как ты виртуозно усмирил моего начальника.

Официант появился весьма кстати и не дал разговору снова скатиться к министерским проблемам. Сначала принесли шабли, затем — тарелки с запечённым сибасом, розмарином и чесночным маслом. Лоренс сам наполнил бокалы и поднял тост.

— За успешный побег от рабочих будней.

Хрусталь мелодично звякнул. Гермиона сделала небольшой глоток. Прохладное вино раскрылось на языке приятными цитрусовыми нотами, которые безупречно оттеняли пряный аромат розмарина.

Рыба оказалась выше всяких похвал. Какое-то время над столиком царила приятная тишина, прерываемая тихим стуком приборов о фарфор. Они отдавали должное великолепной кухне, изредка обмениваясь короткими, ничего не значащими комментариями. Эта неторопливость успокаивала. Гермионе не нужно было держать лицо или искать темы для светской беседы. Расправившись с порцией, она удовлетворённо выдохнула и промокнула губы салфеткой.

— Ты был прав, — призналась она, откладывая вилку. — Шеф здесь не зря получает зарплату. Это невероятно вкусно.

— Рад, что мы активировали правильный план «Б», — отозвался Лоренс.

Прекрасная кухня и компания понемногу снимали накопившееся за неделю напряжение. Разговор больше не требовал усилий; Гермиона смеялась, не проверяя мысленно каждую фразу, и впервые за долгое время позволила вечеру идти своим чередом.

Краем глаза она уловила, как девушка за соседним столиком вновь откровенно прошлась по Эвансу взглядом. Вполне предсказуемая реакция. Лоренс обладал той породой и харизмой, мимо которых сложно пройти, не обернувшись. Наверняка многие дамы в этом зале охотно оказались бы сейчас за их столиком. Но самое интересное заключалось в другом — Эванс чужого внимания демонстративно не принимал. Весь его фокус был прикован к женщине напротив. Он слушал её так, словно в ресторане больше никого не существовало.

Когда их взгляды снова встретились поверх бокала, Гермиона уже не отвела глаз. Она почувствовала, как внутри просыпается забытый азарт. Прежняя растерянность уступила место женскому любопытству. Она выдержала паузу, позволяя ему понять, что заметила интерес — и не имеет ничего против.

Правда, долго удерживать фокус на приятных вещах не получалось. В конце концов, работа имела скверное свойство просачиваться туда, где её совсем не ждали. В этот раз она прокралась за столик почти незаметно: сперва через короткую шутку в адрес руководства, а затем вылилась в ироничную теорию Лоренса о том, что Правопорядок наверняка содержит секретный подотдел по производству бессмысленных согласований. Гермиона от души рассмеялась, но тут же внутренне одёрнула себя: за этой лёгкой болтовней она весь вечер старательно обходила тему, ради которой вообще-то собиралась сказать спасибо.

— И всё же я не понимаю, как тебе удалось его осадить, — призналась она. — Шорт явно не из тех людей, кто сдает позиции после одной вежливой беседы.

— Кто сказал, что она была вежливой?

Гермиона перестала крутить ножку бокала и вскинула голову.

— Лоренс.

Он выдержал её пытливый взгляд. На этот раз Лоренс не стал отшучиваться.

— Я не первый год в Министерстве, Гермиона. Такие, как Шорт, всегда играют наверняка. Они боятся рисковать, боятся ответственности, но больше всего они боятся людей, которые знают, на каких ниточках держится их кресло. — Лоренс подался вперёд, и его голос зазвучал тише, доверительнее. — Я не угрожал ему. Просто перечислил возможные последствия. И дал понять: если он попытается похоронить твою инициативу, ему придётся иметь дело со мной.

Гермионе не требовалось объяснять, что Эванс оставил за кадром. В кулуарах Министерства подобные обтекаемые фразы означали одно: у него был настоящий рычаг давления. Чем именно он надавил на Шорта и во что это ему обошлось, она спрашивать не стала, сознательно позволив себе остаться в неведении.

Всю сознательную жизнь Гермиона презирала теневые интриги. Побеждать следовало открыто, не пачкая рук. Но сейчас, прислушиваясь к себе, Гермиона обнаружила странную вещь: её хвалёный моральный компас молчал. Ей не было стыдно. Более того, стоило представить багровеющее от бессилия лицо Шорта, прижатого к стенке в его собственном кабинете, и Гермиона испытала откровенно мстительное удовольствие.

Когда кто-то другой брал на себя грязную работу ради неё, отвращения почему-то не возникало.

— По всем правилам я должна была бы прочитать тебе лекцию о министерской этике, — негромко произнесла она. Гермиона чуть приподняла бокал: — За твои методы ведения переговоров, Лоренс. Какими бы они ни были.

Хрусталь отозвался чистым звоном.

— В таком случае, раз мораторий на дела официально снят. — Эванс промокнул губы салфеткой и отложил приборы. — Что надумала по нашему плану? Будем делать из Малфоя парадное лицо твоей инициативы?

Только сейчас Гермиона осознала, что за вином и разговором напрочь забыла о первоначальном предложении Эванса. Забыла о Малфое.

С министерской точки зрения Лоренс был кругом прав. Раскаявшийся Пожиратель в роли лица успешной программы — ход сильный и почти безотказный. Но после недавнего визита эта безупречная логика вызывала лишь отторжение. В реальной жизни Малфоя не осталось ничего глянцевого, ничего пригодного для пресс-релиза. Превращать чужую отчаянную попытку выжить в иллюстрацию к отчёту казалось нечестным.

Гермиона поставила бокал на стол. Портить вечер спором не хотелось, но отказа от такого выгодного плана Эванс без веских причин не примет. Она подобралась, готовясь к тяжёлому разговору.

— Прости, Лоренс, но этот вариант отменяется, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Я не буду делать из него выставочный экспонат.

— Я так и думал, — произнёс Лоренс после короткой паузы.

Гермиона даже не сразу поверила своим ушам. Она ждала холодной логики, давления, попытки продавить решение; заранее подбирала доводы — а Лоренс, похоже, даже не собирался спорить.

— Но ты ведь сам это предложил.

— Предложил, — согласился он. — Как чиновник, который привык оценивать доступные инструменты. По бюрократической логике это самый быстрый путь к результату.

— Значит, ты заранее считал меня непрактичной?

— Напротив. Практичные люди умеют учитывать цену решений. Ты просто не готова платить за свои решения чужой жизнью.

Она отвела взгляд. От его слов стало неловко: он слишком точно назвал то, в чём она сама боялась признаться.

— Это не отменяет того, что программа может пойти ко дну.

— Может, — спокойно согласился он. — Но три года назад ты сумела заставить Визенгамот дать шанс людям, которых всем остальным было проще списать. А теперь отказываешься превратить одного из них в красивую иллюстрацию к отчёту, хотя это могло бы спасти тебе карьеру.

Гермиона задумчиво коснулась тонкой цепочки на шее, перебирая пальцами прохладные металлические звенья.

— Ты говоришь так, будто это разумное решение.

— Я говорю, что именно поэтому тебе верят. — Лоренс подался вперёд; голос стал серьёзнее. — Не из-за ордена, не из-за того, кто подписал твой перевод в Правопорядок. Когда ты говоришь «нет», это не похоже на каприз или упрямство. Это заставляет людей остановиться и подумать. Такой политический вес не выдают вместе с должностью, Гермиона.

Он улыбнулся — на этот раз без привычной иронии.

— И да. Меня это восхищает.

Она не сразу нашлась с ответом.

— Очень неосмотрительно с твоей стороны так меня подбадривать, — наконец произнесла она, пряча смущение за лёгкой усмешкой.

— Тогда не буду портить момент бюрократией. — Лоренс легко откинулся на спинку стула. — Проект твой. Раз тебе кажется, что так поступать неправильно — значит, Малфоя не трогаем. Найдём другой способ.

То, что Эванс отступил, приняв её отказ без малейшего ущерба для собственной гордости, было настолько непривычным опытом, что притягивало к нему куда сильнее любых комплиментов.

— Спасибо.

— За что? За то, что не заставляю тебя торговать совестью ради галочки? Это невысокая планка, Гермиона.

Она негромко усмехнулась. За иронией Лоренса не пряталось двойного дна, и тугой узел между лопаток понемногу отпускал. За годы кабинетных войн Гермиона успела забыть, что партнёрство может быть равным — без подвохов, без вечного перетягивания каната, без необходимости каждую секунду держать оборону. Что с ним можно было...

Стоп.

Гермиона мысленно окатила себя ледяной водой. Какое еще партнёрство? О чем она вообще думает? Одно удачное свидание и вовремя проявленный мужской такт — это еще не повод расплываться лужицей и записывать Эванса в идеальные партнёры.

Она сделала глоток прохладного шабли, словно могла смыть им непрошеные выводы, и запретила себе анализировать происходящее.

К счастью, остаток вечера этому способствовал. О Шорте больше не вспоминали. Ведомственные проблемы исчерпали себя, окончательно уступив место нормальному, живому разговору. Лоренс рассказывал про Прагу, куда мотался прошлой весной за какими-то архивными выписками и застрял на неделю из-за забастовки портключей. Гермиона искренне смеялась над его комментариями и ловила себя на том, что впервые за месяц не пытается судорожно планировать завтрашний день.

Лишь десерт и обжигающий эспрессо напомнили, что вечер подходит к концу. Когда официант унёс пустые чашки, за окном уже стояла ночь.

После уютного зала лондонский сентябрь встретил их резкой прохладой. Гермиона застегнула пальто, спасаясь от ветра. Лоренс без лишних слов пошёл с ней до угла — туда, где жёлтый свет фонарей обрывался, оставляя удобный для аппарации полумрак.

— Спасибо за вечер, — сказала Гермиона, когда они остановились у кирпичной стены старого здания. — Он был мне нужнее, чем я думала.

— Значит, повторим. Только в следующий раз предлагаю обойтись без работы. Ни Шорта, ни отчётов, ни поднадзорных. Проверим, о чём мы способны говорить, если вычеркнуть из жизни Министерство.

— Боюсь, выяснится, что не о чем.

— Рискнём.

Лоренс шагнул ближе, заслоняя её от ледяного сквозняка, и взял за руку. Его пальцы были неожиданно горячими. Он склонил голову и коснулся губами её озябших костяшек. Старомодный жест застал Гермиону врасплох — и растрогал сильнее, чем ей хотелось бы признать. То, как Эванс весь вечер безукоризненно соблюдал дистанцию, ни разу не попытавшись перейти черту, вдруг отозвалось внутри абсолютным доверием.

Недолго думая, Гермиона подалась вперёд и коротко поцеловала его.

— Это за Шорта, — произнесла она и отстранилась, прежде чем поцелуй успел стать чем-то большим.

Гермиона опустила голову, но улыбку скрыть не удалось.

— Ради таких премий я готов ставить Шорта на место хоть каждый день.

— Не наглей. — Гермиона отступила на шаг и напустила на себя строгость. — До понедельника, Лоренс.

Он кивнул, сунул руки в карманы пальто и остался у стены, провожая её взглядом.

Гермиона нащупала гладкое дерево волшебной палочки. Проблема с гарантийным письмом никуда не делась, а принципиальный отказ использовать Малфоя оставил в стратегии огромную брешь, которую предстояло срочно закрыть. Срок всё равно истекал. Но мысль о проекте больше не вызывала привычной паники.

Теперь это была просто работа — сложная, но решаемая. И главное: отныне Гермионе не придётся справляться с ней в одиночку.

Ну что, после такого количества зелёных флагов Эванс оправдан?) Или по-прежнему видите в каждом его жесте подвох?

Чашка наполнилась до краёв, но Гермиона продолжала лить. Кипяток перелился через край, заливая столешницу, а она всё стояла, вцепившись в ручку чайника. Стояла и глядела сквозь стену. Очнулась она лишь в ту секунду, когда дымящаяся лужа лизнула край папки «Маркус Флинт».

— Чёрт.

Гермиона резко дёрнула руку, чудом не ошпарив пальцы, и со стуком опустила чайник на подставку. Палочка. Где палочка? Она метнулась в коридор, выудила из кармана мантии знакомое древко и пулей вернулась обратно.

— Эванеско!

Вода исчезла за долю секунды до того, как успела пропитать бумаги. Гермиона шумно выдохнула. Личное дело Флинта осталось невредимым, только самый уголок картона слегка пошёл волнами от влаги.

Это была уже третья дурацкая оплошность за утро. Обычно её понедельники строились по жёсткому, отработанному годами графику. Душ, свежая пресса, завтрак, быстрые сборы — ни одной лишней минуты. Но сегодня этот привычный механизм сбоил раз за разом. Сначала она натянула блузку задом наперёд и долго недоумевала, почему так странно тянет ткань в плечах. Следом чуть не наступила на Живоглота, который с самого рассвета путался под ногами и требовал еду.

А теперь вот устроила потоп на ровном месте.

Гермиона прислонилась бедром к кухонному гарнитуру и рассеянно провела пальцем по спасённой обложке. По-хорошему, прямо сейчас ей стоило сосредоточиться на предстоящей встрече. Вспоминать детали дела, пройтись по вопросам, настроиться на тяжёлый разговор. Но мысли упрямо возвращались ко вчерашнему вечеру.

В конце концов, это было самое настоящее свидание — первое за очень долгое время.

Стоило вспомнить, как Лоренс растерялся после поцелуя, и на губах невольно появлялась улыбка. Гермиона и сама до конца не понимала собственного порыва. Просто ужин оказался настолько безупречным, а Эванс вёл себя так бережно и деликатно, что шаг навстречу случился сам собой.

А ведь Гермиона привыкла мыслить алгоритмами, где каждая переменная учтена, а эмоции строго дозировались, чтобы не снижать рабочую эффективность. Вся её жизнь состояла из преодоления. Она привыкла существовать в состоянии перманентного трения с окружающим миром: спорить, доказывать, продавливать свои инициативы. Любые отношения в прошлом быстро превращались либо в череду компромиссов, либо в попытки отстоять собственную территорию.

Однако вчерашний ужин запустил в её сознании совершенно неконтролируемый фоновый процесс. Вместо того чтобы мысленно готовиться к предстоящей беседе с Флинтом, она снова и снова возвращалась к свету фонарей в Сохо и ощущению чужих горячих пальцев на своих руках. Для женщины, чья независимость держалась на жёстком контроле, внезапная расслабленность казалась непозволительной роскошью.

Ей определённо нравился Эванс, но куда сильнее её дезориентировала готовность собственного сознания сложить оружие в его присутствии. К собственному негодованию, Гермиона обнаружила, что ей катастрофически нравится рядом с ним не контролировать каждый свой шаг.

Сытое чавканье Живоглота заставило её встрепенуться. Гермиона бросила взгляд на настенные часы и тихо охнула.

Время поджимало. Пора было срочно выходить, иначе опоздание в Отдел станет четвёртым пунктом в списке её сегодняшних катастроф. Шорт такого подарка точно не упустит, и тогда даже заступничество Лоренса не спасёт Гермиону от грандиозного выговора.

Суета Атриума обрушилась на неё сразу, заставляя быстро включиться в рабочий ритм. Специфический запах типографской краски и каминная гарь — всё это отрезвляло, надёжно задвигая мысли о вчерашнем вечере на задний план. Прежде чем отправляться к Флинту, предстояло зайти за его куратором. Кабинет Бернарда Олдриджа, рядового сотрудника Отдела адаптации, прятался в лабиринтах административного крыла, вдали от основного ведомственного шума.

В министерских кулуарах Бернард славился тем, что никогда не вступал в открытую конфронтацию. До сих пор со смехом вспоминали историю полуторалетней давности, когда амбициозный аудитор попытался оштрафовать одного из его подопечных за пропуск обязательных проверок. Бернард даже не подумал спорить. Напротив, он встретил парня как родного, горячо поблагодарил за бдительность и тут же предложил оформить нарушение «как того требует регламент». Через месяц аудитор, измотанный сбором перекрёстных справок и согласованием актов в четырёх разных инстанциях, молча отозвал претензию. Олдридж владел удивительным даром: он убивал чужие расследования не отказами, а выматывающей готовностью сотрудничать строго по инструкции.

Хуже всего было то, что Гермиона видела эту тактику насквозь. Она и сама умела виртуозно жонглировать параграфами, когда требовалось обойти глупые ведомственные запреты. Но если она использовала регламенты как инструмент для наведения порядка, то Олдридж лепил из них непроходимую топь. Он брал закон — саму суть того, во что она искренне верила, — и выворачивал его наизнанку, доводя правила до полного маразма. Вступать с Бернардом в затяжную перепалку означало добровольно увязнуть на его территории. Поэтому единственным способом вести диалог оставалось рубить с плеча, не давая куратору даже шанса разложить на столе свои спасительные бланки.

— Мисс Грейнджер! Какая приятная встреча. — Бернард просиял, стоило ей переступить порог кабинета.

Он сидел за столом, заваленным идеально ровными стопками пергаментов. Мягкий, в твидовой мантии песочного цвета, куратор больше напоминал добродушного дядюшку, чем человека, работающего со вчерашними преступниками.

— Проходите, присаживайтесь. Не желаете чая? Мне как раз прислали чудесное миндальное печенье с Диагон-аллеи.

— Спасибо, мистер Олдридж, но я предпочту постоять.

Гермиона не стала тратить время на светские беседы. Раскрыв сумку, она достала тонкую папку и сразу перешла к делу.

— У нас на одиннадцать назначена итоговая беседа с Маркусом Флинтом. Решается вопрос о его полноправном возвращении в магическое общество. И я хотела бы прояснить ситуацию с его документами до того, как мы аппарируем.

Бернард сочувственно вздохнул, аккуратно складывая пухлые руки на столешнице.

— О, я прекрасно понимаю ваше беспокойство. Поверьте, я всецело поддерживаю строгий надзор. Но мы ведь должны учитывать деликатность ситуации. Мистеру Флинту крайне непросто даётся адаптация…

— Деликатность ситуации? — перебила Гермиона, делая шаг к столу. — Олдридж, эта «адаптация» длится уже три года. Программа выходит на финишную прямую, а мы продолжаем закрывать глаза на пустые графы в анкетах, словно подопечные только вчера вышли из зала суда. Маркус меняет работу каждые два месяца. Вчера я связывалась со складом в Бермондси, чтобы подтвердить место встречи. А мне сообщили, что его со скандалом уволили ещё на прошлой неделе. И в вашем пятничном отчёте об этом нет ни единого слова.

— Исключительно из-за особенностей их варварского найма! — он мягко улыбнулся, словно призывая её к здравому смыслу. — Видите ли, чистокровному волшебнику невероятно сложно с ходу привыкнуть к тяжёлому физическому труду и этим нелепым графикам. На складе произошло банальное недопонимание с руководством. Мальчик просто вспылил. Я как раз планировал составить подробную докладную записку, как только он подыщет новое место…

— В этом нет необходимости.

Гермиона припечатала пальцем край пергамента, который только что достала из папки.

— Это акт о временной приостановке итогового решения. С вынесением строгого предупреждения и установлением испытательного срока в две недели. Документ уже прошёл визирование.

Она сдвинула лист чуть ближе к Бернарду. В отличие от официального рапорта, эта бумага не ляжет на стол к Шорту — и в этом заключался весь смысл. Оформлять Флинту реальный провал на финальной комиссии было сродни выстрелу себе в ногу. Шорт только и ждал первого сорвавшегося подопечного, чтобы с радостью свернуть весь проект. Гермиона билась за каждого из них, но урезанная Министерством программа оставила ей слишком мало инструментов. Сейчас в её арсенале имелся только один язык, который понимали такие, как Олдридж, — язык жёсткого бюрократического принуждения.

— Давайте начистоту, — тон Гермионы стал суше и холоднее. — Если мы сегодня просто придём, зададим вопросы и зафиксируем, что он безработный маргинал без понятных источников дохода, мне придётся официально поставить статус «Провал программы». И тогда Шорт с удовольствием похоронит мою инициативу, используя вашего подопечного как наглядное пособие. Уверена, излишнее внимание руководства к качеству ваших отчётов сейчас не нужно ни вам, ни мне.

Она выдержала паузу, давая куратору возможность до конца осознать масштаб катастрофы.

— Этот акт — единственная юридическая лазейка, чтобы не хоронить его дело прямо сейчас. Мы даём Флинту две недели на то, чтобы найти работу и закрыть дыры в отчётах. Если сегодня он не сможет внятно объяснить, как собирается это сделать, мы оформляем ему эту бумагу. Вы подписываете её на месте, и мы загоняем мистера Флинта обратно в рамки, пока он не натворил дел, которые вы уже не сможете прикрыть своими формулярами.

В кабинете стало тихо. Добродушная улыбка Олдриджа слегка застыла, а взгляд поверх очков стал трезвым и взвешенным. Образ уютного дядюшки сошёл на нет. По застывшей улыбке было видно: он понял, что бороться с ней излюбленными методами бесполезно. Грейнджер оказалась на редкость предусмотрительной и переиграла его на его же поле. Она не пыталась топить его подопечного — она спасала свой проект от кураторского попустительства, отрезав любую возможность пустить дело на самотёк.

— Какая… похвальная предусмотрительность, — произнёс наконец куратор, неторопливо поднимаясь из-за стола. — Что ж, в таком случае не будем заставлять мистера Флинта ждать.

Не теряя больше ни минуты, они покинули Министерство. Гермиона привычно взяла парную аппарацию на себя, выстроив координаты так, чтобы точка выхода оказалась в безопасной слепой зоне, надёжно скрытой от случайных маггловских глаз кирпичными постройками и переполненными мусорными баками.

Квартира Флинта находилась на третьем этаже типичного лондонского дома, давно требовавшего ремонта. На тесной лестничной клетке стоял спёртый дух дешёвого табака вперемешку с незнакомым, навязчиво-сладковатым запахом, природу которого Гермиона так и не смогла распознать. Олдридж, тяжело задышавший после короткого подъёма по лестнице, первым подошёл к обшарпанной двери и вежливо, почти робко, постучал костяшками пальцев по дереву.

— Маркус? — негромко позвал куратор, придвинувшись к замочной скважине. — Это Бернард. Плановый визит, открой, пожалуйста.

За дверью послышалось тяжёлое шарканье. Щёлкнул один замок, затем второй, и створка нехотя поддалась. На пороге возник Флинт. В школьные годы Гермиона не обращала на него особого внимания, запомнив лишь расплывчатый образ вечно агрессивного капитана слизеринской сборной. То, что стояло перед ней сейчас, на спортсмена походило мало. Он стал ещё крупнее, тяжело раздавшись в плечах, но выглядел не мощным, а одутловатым и нездоровым. Землистый оттенок кожи, глубокие тени под глазами и густая колючая щетина выдавали человека, чей режим дня давно не имел ничего общего с нормальной жизнью. Выцветшая чёрная футболка сидела на его торсе внатяжку, лишь подчёркивая общую запущенность.

Его затуманенный взгляд мазнул по Олдриджу — Флинт явно собирался привычно послать куратора к дьяволу. Но затем он сфокусировался на Гермионе. Он замер, разглядывая её с такой брезгливостью, что любые слова потеряли смысл. Издав короткий, презрительный выдох через нос, он шагнул назад и с силой захлопнул дверь перед ними. От удара старая дверная коробка содрогнулась, и им на плечи посыпалась сухая известковая крошка.

Гермиона подалась вперёд. Пальцы нажали на обшарпанную ручку, но та лишь сухо клацнула — Флинт уже успел провернуть замок. Она с силой забарабанила по двери, намереваясь немедленно призвать его к порядку.

— Флинт, немедленно откройте! — отчеканила она сквозь закрытую створку. — Вы только усугубляете своё положение!

Однако вместо ответа из-за двери ударил тяжёлый гитарный рёв — Флинт выкрутил громкость маггловских колонок на полную. От низких частот угрожающе завибрировали половицы.

«Du hast mich gefragt, und ich hab nichts gesagt…»

Гермиона мрачно отметила про себя: надо же, какое тонкое владение контекстом. Немецкий Гермиона помнила ровно настолько, чтобы оценить издёвку. Это был не просто отказ идти на контакт, а открытый, наглый саботаж. Она стремительно обернулась к куратору, всем своим видом требуя немедленных действий. Олдридж же, напротив, лишь беспомощно вжал голову в плечи, затравленно глядя на содрогающуюся от басов дверь.

— Мисс Грейнджер! — крикнул он, отчаянно пытаясь перекрыть грохот музыки, и нервно развёл руками. — Вы же видите, он абсолютно невменяем! У нас нет ордера, чтобы выламывать маггловскую дверь!

Гермиона смерила его долгим, нечитаемым взглядом. Вся эта возня начинала её утомлять. Тратить время на препирательства с перепуганным чиновником под аккомпанемент немецкой рок-группы не имело никакого смысла — проект это всё равно не спасёт.

— В таком случае применяйте протокол, Бернард, — холодно отозвалась она, доставая из папки тот самый акт с отсрочкой, которым угрожала ему полчаса назад.

Не дожидаясь ответа, Гермиона шагнула вперёд и решительно впечатала плотный лист пергамента прямо в грудь опешившему Олдриджу. Тому пришлось рефлекторно прижать бумагу к себе, чтобы она не упала на грязный пол.

— Раз уж ваш подопечный не в настроении общаться, оформите всё сами, — бросила она, поправляя ремешок сумки на плече. — У мистера Флинта есть ровно две недели. И я очень советую вам потратить их с умом.

Круто развернувшись на каблуках, она направилась вниз по лестнице, оставляя растерянного куратора один на один с запертой дверью, пустой анкетой и надрывным немецким индастриалом.

Свежий уличный ветер после спёртого подъездного духа помог прийти в себя. Гермиона быстро шла к точке аппарации, машинально обходя грязные лужи на разбитом асфальте. Адреналин, державший её в тонусе во время стычки с Олдриджем, начал отступать, на смену ему пришло осознание проблемы: Флинт только что создал опаснейший прецедент.

Приступая к проведению итоговых комиссий, Гермиона морально готовилась к саботажу. Она вполне допускала, что бывшие Пожиратели и им сочувствующие станут скандалить с кураторами, давить на жалость, юлить или откровенно врать в отчётах. Но реальность последних недель стала другой.

Даже самые сложные, неоднозначные фигуры вроде Нотта или того же Малфоя вели с ней взрослый диалог. Они не пытались заискивать. Напротив, каждый из них имел свой взгляд на происходящее, они не стеснялись критиковать саму концепцию надзора и указывать на зияющие дыры в министерских регламентах. Но никто из них не захлопывал перед ней дверь. К удивлению Министерства, эти чистокровные волшебники, лишённые магии и практически брошенные властями на произвол судьбы, сумели найти своё место в маггловском мире. Они устроились на работу, наладили быт и, скрипя зубами, интегрировались в новую реальность при минимальной поддержке государства.

Маркус стал первым, кто буквально оставил комиссию за закрытой дверью.

И самое паршивое заключалось в том, что закон был целиком на его стороне. Беседы носили добровольный характер. Подопечный имел полное право отказаться от контакта, и формально это не являлось нарушением надзорного режима.

Вот только Шорта подобные юридические тонкости никак не волновали. Для него закрытая перед носом Грейнджер дверь означала не реализацию гражданских прав, а пробоину в днище её проекта. Если она спустит этот инцидент на тормозах, Шорт с огромным удовольствием размажет её инициативу на ближайшем заседании комитета. Он просто возьмёт дело Флинта и наглядно докажет, что гуманные методы не работают, а министерские деньги уходят на содержание неконтролируемых маргиналов.

Гермиона остановилась в тупике за переполненными мусорными баками. Пальцы в кармане мантии привычно легли на древко палочки, но аппарировать она не спешила. Перед глазами всё ещё стояло лицо Маркуса. Тот человек, которого она сегодня мельком увидела в дверном проёме, сбивал с толку. Гермиона не могла ставить точные диагнозы по одному лишь внешнему виду, но её не покидало скверное предчувствие.

Ясно было одно: в лоб эту проблему не решить. Олдридж оказался ожидаемо бесполезен, а давить на Флинта официальными угрозами — всё равно что пытаться пробить кирпичную стену голыми руками. Оставить инцидент без внимания тоже нельзя. Значит, требовался обходной манёвр. Ей нужен был совет компетентного специалиста. Кого-то, кто знает внутреннюю кухню адаптации и не побежит с докладом к руководству. И такой человек у неё был.

Гермиона слегка поморщилась, признаваясь себе в собственной нерешительности. Лоренс. Он уже доказал свою надёжность, когда изящно осадил Шорта. Заминка заключалась в другом. Буквально вчера вечером у них состоялось идеальное свидание. Обращаться к нему со сложной рабочей просьбой на следующее же утро казалось откровенно неловким. В этом чудился неприятный потребительский расчёт, словно она решила беззастенчиво воспользоваться его знаками внимания.

Стирать грань между зарождающейся личной симпатией и министерскими проблемами не хотелось. Но, перебирая в уме варианты, Гермиона понимала, что Лоренс оставался единственным союзником, которому она могла без опасений рассказать о Флинте. Отодвинув неловкость на задний план, она приняла решение. Гермиона крепче перехватила палочку и с негромким хлопком исчезла из безлюдного тупика.

К счастью, искать Лоренса по всему Министерству не пришлось — он оказался у себя в кабинете. Стоило Гермионе переступить порог, как он тут же отвлёкся от бумаг. Губы Лоренса тронула знакомая полуулыбка. Вчера за ужином именно она помогла Гермионе расслабиться и выбросить из головы весь министерский хаос.

— Если скажешь, что пришла похитить меня на ранний обед, я немедленно отменю все встречи. — Лоренс поднялся из-за стола, непринуждённо обходя массивный стол.

Гермиона виновато улыбнулась.

— Звучит заманчиво, но, боюсь, я здесь в качестве твоей головной боли, а не прекрасной дамы. Мне нужен совет. И желательно, чтобы наш разговор остался между нами.

Лоренс указал на кресло напротив стола, а сам прислонился к краю столешницы, скрестив руки на груди. Внимательный, собранный, готовый решать её проблемы.

— Выкладывай. Шорт снова копает под проект?

Гермиона без лишних отступлений обрисовала утренний визит к Флинту, сделав главный акцент на том, что юридически подопечный кристально чист. Формально закон находился на его стороне. Лоренс выслушал её молча, ни разу не перебив.

— Ситуация дрянь, — констатировал он наконец. — Шорт не упустит шанса вытащить этот кейс на ближайших слушаниях как доказательство несостоятельности всей программы.

— Именно поэтому я здесь. — Гермиона подалась вперёд. — Как мне разговорить его? Ваш отдел же постоянно сталкивается с подобным саботажем. Должны быть какие-то внутренние инструкции, обходные пути... Мне необходимо выяснить, готов ли он к возвращению.

Лоренс усмехнулся.

— Гермиона, зачем тебе разговор с ним? Тебе нужно спасти программу. А для этого Флинта нужно просто убрать с доски.

Она непонимающе нахмурилась:

— Что значит «убрать»?

— Перевести в другую категорию, — Лоренс говорил об этом так буднично, словно речь шла о сортировке папок. — Беседы добровольные, Гермиона, а вот санитарный контроль и угроза Статуту о секретности — нет. Олдридж ведь кричал на лестнице, что Флинт невменяем? Вот пусть так и напишет.

Он слегка повёл плечами, формулируя план на ходу:

— Олдридж составляет рапорт о резком ухудшении состояния за последние недели. Фиксирует острую паранойю, неконтролируемые вспышки агрессии, отказ от контакта — сегодняшнего инцидента с дверью для этого более чем достаточно. Мы направляем экстренный запрос в Мунго. Потенциально нестабильный волшебник с рунами в маггловском районе — это прямая угроза Статуту. Учитывая его прошлое, целители без лишних вопросов оформят Флинту принудительный карантин на месяц-другой.

— Но Олдридж три года сдавал идеально чистые отчёты, — возразила она, с ходу видя нестыковку. — Он не станет подписываться под тем, что всё это время ничего не замечал.

— Станет, если дать ему спасительную формулировку про «внезапную деградацию». Ретроспективной вины нет, а от проблемы он избавляется чужими руками. Поверь, Олдридж подпишет всё, что угодно. — Лоренс наклонился ближе, заглядывая ей в глаза, явно довольный изяществом своего решения. — Понимаешь? На время лечения статус Флинта в программе замораживается. Для комитета его кейс просто перестаёт быть активным в этом квартале, и Шорт остаётся без своего главного козыря.

Гермиона замерла. Технически план Лоренса был безупречен. Он элегантно решал реальную проблему, защищал её проект от нападок и не нарушал ни одного министерского регламента. Система защищала не человека, а секретность.

Но от этой безупречности вдруг стало зябко.

— То есть мы просто изолируем его в Мунго? — медленно произнесла она. — Даже не попытавшись разобраться, что с ним происходит. А что будет после карантина? Финальные сроки надзора истекают один за другим, в ближайшие недели комиссия вынесет решения по остальным шестерым. Время проекта выйдет.

Лоренс легко пожал плечами:

— Его дело останется на паузе. Продлят надзор в рабочем порядке до полного выздоровления.

До выздоровления, в котором никто не будет заинтересован. Флинт навсегда останется в серой зоне — с рунами, без итоговой комиссии и без малейшего шанса на нормальную жизнь.

Гермиона прикусила губу, понимая, что при всём желании не может винить Лоренса за эту холодную расчётливость. Взрослая жизнь и министерская карьера давно выбили из неё юношеский максимализм. Лоренс не был жестоким — он мыслил как грамотный управленец, спасающий общий результат. Чтобы сохранить работающую структуру и защитить остальных шестерых подопечных от Шорта, нужно было пожертвовать одним, самым нестабильным звеном. Это логично. Регулирование любого крупного процесса неизбежно строится на подобных, не всегда этически безупречных компромиссах.

Разница заключалась лишь в том, что Лоренс легко принимал эти правила игры, а Гермиона всё ещё не могла заставить себя списать со счетов человека ради спасения системы.

Лоренс мягко коснулся её плеча. В его жесте была неподдельная забота, отчего контраст между его тёплыми пальцами и безжалостной прагматичностью плана ощущался ещё острее.

— Мы спасаем твой труд, Гермиона. Ты не можешь вытащить всех. Особенно тех, кто предпочитает идти ко дну. Давай просто купируем эту проблему и пойдём дальше.

Она посмотрела на его красивое лицо. Лоренс искренне хотел ей помочь и предлагал самый надёжный, рабочий вариант из всех возможных.

— Да. — Гермиона заставила себя кивнуть, мягко высвобождаясь из-под его руки, и поднялась с кресла. — Спасибо, Лоренс. Это... очень прагматичный вариант. Я обдумаю его.

Она вышла из кабинета, машинально притворив за собой дверь. Гул министерских коридоров мгновенно поглотил расслабляющую тишину, но для Гермионы он сейчас звучал как белый шум.

Шагая к лифтам, она прокручивала в голове всё, что знала о Маркусе. На самом деле — ничтожно мало. В отличие от того же Гойла, который нашёл твёрдую точку опоры за рулём лондонского кэба и теперь больше думал о своих постоянных пассажирах, чем об отсутствии магии. Или Нотта, педантично и язвительно препарирующего каждую брешь в надзорных инструкциях. На их фоне Флинт оставался чужаком, с которым у неё не было ни единой точки соприкосновения, кроме сухих строчек в отчётах Олдриджа.

Но, несмотря на эту пропасть между ними, Гермиона отчётливо понимала главное: она пока не готова прогибаться под систему. Не готова отправлять человека в принудительную изоляцию просто потому, что так удобнее для квартальной статистики.

Если министерские протоколы не работают, а прагматизм Лоренса требует откровенной сделки с совестью, значит, нужен принципиально иной подход. В лоб эту дверь не выбить. Раз достучаться до Флинта извне невозможно — значит, нужен кто-то «изнутри».

Мысль, внезапно пришедшая в голову, оказалась настолько абсурдной, что Гермиона едва не сбилась с шага прямо посреди тускло освещённого коридора. Это было непрофессионально, рискованно — причём рисковала бы в первую очередь не она — и граничило с откровенным нарушением собственных инструкций. Ей нужен был не чиновник, не куратор и не целитель.

Ей нужен был человек, который говорит с Маркусом на одном, понятном им обоим языке. Тот, кто сам прошёл через те же жернова послевоенного клейма, не растерял врождённого достоинства и каким-то чудом сумел уверенно встроиться в новую реальность. Тот, чей авторитет Флинт считал бы безусловным — и перед чьим носом просто не посмел бы захлопнуть дверь.

Гермиона остановилась у кованой решётки лифта и с нажимом вдавила кнопку вызова. Идея шла вразрез со всеми мыслимыми регламентами Отдела, но сейчас она казалась единственно верной.

На то, чтобы вернуть к жизни шкатулку Грейнджер, ушло меньше времени, чем рассчитывал Драко. Он втирал в крышку последний слой воска, любуясь тем, как под фланелевой салфеткой наконец проступает благородный медовый узор. Заказ можно было сдавать хоть завтра.

Драко отложил пропитанную воском ткань, закрыл крышку и смахнул невидимую пылинку с латунной накладки. Именно замок с самого начала был главной проблемой, но с ним он разобрался ещё в субботу. Личинка неделю отмокала в керосине, а бородку нового ключа выточил Рэй — за пинту тёмного эля и право всласть поиздеваться над «викторианским барахлом с блошиного рынка». Теперь восстановленный механизм проворачивался с безупречно точным щелчком. А чтобы крошечный ключ никуда не затерялся, Драко продел в его ушко суровую нить и повесил на гвоздь прямо над верстаком.

Оценивать такую работу в сорок фунтов было откровенной благотворительностью. Впрочем, Нормана в эти тонкости никто не посвящал.

Мерный шелест фланели прервал дребезжащий звонок старого кассового аппарата.

— Надо же. Пенни в пенни, — проворчал Норман, с подозрением покосившись на итоговую сумму. Денежный ящик с тяжёлым стуком задвинулся на место. — Второй день подряд сходится. Не к добру.

Драко усмехнулся, не отрываясь от полировки. В прошлый четверг он так торопился в кинотеатр, что бросил кассу, не закрыв смену по правилам. Он честно собирался приехать в пятницу пораньше и свести баланс до прихода хозяина, но после затянувшегося вечера еле успел к открытию. Вышло некрасиво. Теперь старик исключительно в воспитательных целях каждое утро пересчитывал выручку с показательной дотошностью.

— Могу сегодня обсчитаться на пару фунтов, чтобы вернуть тебе душевный покой, — отозвался Драко.

— Пошути мне тут. — Норман укоризненно покачал головой, но глаза за стёклами очков улыбались. — Мне для инфаркта рано. Я уже в том возрасте, парень, когда вредно по утрам гадать: это лавку обнесли или у моего подмастерья просто ветер в голове из-за свидания.

Ответить Драко не успел — над входной дверью звякнул колокольчик. Его взгляд метнулся на звук, выхватив на пороге знакомую фигуру Грейнджер.

Внутри всё как-то разом встало на свои места. Её появление в мастерской было внезапным, но логичным. Стоило им встретиться взглядами, как изматывающее напряжение последних дней резко пошло на спад. После разговора с Ноттом в пабе его преследовал один и тот же сценарий: она сделает свой самоубийственный ход вслепую. Распорядится его судьбой, так и не дождавшись ответа на тот самый повисший в воздухе вопрос о возвращении. Но она пришла. Значит, её больное уравнение ещё не замкнулось и она не успела натворить дел.

Норман, моментально узнав щедрую заказчицу, отвлёкся от кассы и расплылся в приветливой улыбке:

— Мисс Грейнджер! Доброе утро.

— Доброе утро, мистер… — Гермиона на секунду запнулась, пытаясь выудить из памяти фамилию хозяина, но старик тут же пришёл на помощь.

— Норман Райт, мисс. Можно просто Норман, — добродушно подсказал он. — А ваша шкатулка как раз почти готова. Драко вон там, наводит на неё последний лоск, можете взглянуть.

Гермиона благодарно улыбнулась старику и, не задерживаясь у кассы, уверенно направилась к Драко. Она остановилась напротив, не отводя взгляда.

— Я не отвлеку вас?

— Зачастили вы к нам, мисс Грейнджер, — с лёгкой усмешкой отозвался Драко. — Смотря от чего.

— У меня появилась… ещё одна вещь, — Гермиона чуть понизила голос. — Сложный случай. Там, где обычная реставрация уже не справляется. Мне нужен взгляд специалиста.

Наблюдать за тем, как Грейнджер старательно играет в конспирацию и подбирает двойные смыслы, было как минимум непривычно. В чём именно заключался её «сложный случай», оставалось только гадать, но эта внезапная шпионская игра определённо его забавляла.

Он решил подыграть.

— Нестандартные методы стоят дороже, мисс Грейнджер.

— О, сложные случаи — это к нам! — бодро отозвался от кассы Норман. Услышав о потенциальном заказе, старик сразу же включился в разговор. — Приносите вашу вещь, мисс! Не сомневайтесь, Драко у нас чудеса творит, буквально из щепок собирает.

Гермиона на долю секунды прикрыла глаза, но тут же плавно обернулась к хозяину лавки, ни на миг не выпадая из роли.

— Я бы с радостью, мистер… Норман. Но в том-то и дело, что предмет нетранспортабелен. И находится в крайне запущенном состоянии. — Она снова перевела взгляд на Драко. — Мне нужно, чтобы ваш мастер выехал на место и оценил масштаб проблемы своими глазами. Вы ведь практикуете выездные оценки?

Норман озадаченно почесал подбородок.

— На дом мы выезжаем нечасто, мисс. Разве что за отдельную плату, если вещь того стоит…

— Я полностью компенсирую потраченное время, — перебила Гермиона. — Если у вашего мастера сейчас обеденный перерыв, я бы угостила его кофе в кафе через дорогу и обрисовала ситуацию. А он решит, есть ли вообще смысл браться за этот объект.

Старик удовлетворённо хлопнул ладонью по прилавку.

— Справедливо! Перерыв у него начался полчаса назад, а он всё над вашей крышкой чахнет. Иди давай, парень, проветрись. Выпей кофе, выслушай леди. Только не засиживайтесь, у нас ещё тот дубовый комод не ошкурен.

Драко молча стянул рабочий фартук и бросил его на табурет. Грейнджер могла сколько угодно прятаться за столярными терминами, но он готов был поставить свою недельную зарплату на то, что её «нетранспортабельный объект» умеет дышать и разговаривать.

— Идёмте, — кивнул он на дверь. — Послушаем про ваш запущенный случай.

Кофе навынос они взяли в крошечном окошке на углу улицы. Два картонных стакана, обжигающих пальцы. Они двинулись по тротуару, не сговариваясь, сохраняя между собой дистанцию, продиктованную то ли правилами надзора, то ли простой осторожностью.

Тратить время на светские беседы Грейнджер не собиралась. Едва они миновали квартал, она сухо, сжато и по существу изложила ситуацию с Маркусом Флинтом. Драко оставалось лишь слушать, не перебивая. Глядя на серый асфальт прямо перед собой, он механически отпивал горький кофе. Когда её отчёт подошёл к концу, паузу нарушал только шум проезжающих машин.

— Драматично, — наконец произнёс Драко. Он остановился у пешеходного перехода и повернулся к ней, глядя сверху вниз. — Только я не понимаю одного, Грейнджер. При чём здесь я?

— Я хочу, чтобы ты с ним поговорил.

Несколько секунд он неотрывно смотрел на неё, ожидая какой-нибудь извращённой гриффиндорской шутки.

— По-го-во-рил? — по слогам повторил он. — То есть ты, официальный инспектор Министерства, просишь одного бывшего Пожирателя пойти на тайную встречу с другим бывшим Пожирателем? Грейнджер, вас там в отделе чем поят?

— Драко, послушай…

— Нет, это ты послушай, — жёстко оборвал он её. О том, что буквально на днях он преспокойно пил с Ноттом в пабе, Грейнджер знать было точно не обязательно. Одно дело — непредвиденная встреча, которая чудом сошла им с рук, и совсем другое — лезть на рожон по прямой просьбе надзора. — Выпей я с Флинтом хоть чашку чая на его кухне, авроры закатают нас в камеры быстрее, чем остынет чайник. Мне запрещено к нему приближаться.

— Я обеспечу тебе полное прикрытие. Ни один аврор даже не посмотрит в сторону его дома, пока ты там. Я не сумасшедшая, Малфой. Я не стала бы просить тебя об этом, если бы не могла гарантировать безопасность.

— Твои гарантии, Грейнджер, обычно заканчиваются масштабными разрушениями или сломанными судьбами.

Он сразу же понял, что перегнул. Фраза вырвалась по инерции — старая дурная привычка жалить в ответ. Злого умысла он в неё не вкладывал. В конце концов, собственную жизнь он сломанной не считал: дышал воздухом, работал с деревом, пил дрянной кофе и был вполне свободен в рамках своего маленького мира. Но для Грейнджер, протащившей эту программу на своих плечах, любая оплошность, видимо, была личной катастрофой.

Грейнджер отправила пустой стаканчик в ближайшую урну.

— Меня перевели в Отдел правопорядка, — заговорила она тише, с трудом сдерживая эмоции, — и я там как кость в горле. Мой начальник только и ждёт повода. Понимаешь? Формально подопечные могут отказаться от контакта со мной, это их право. Но по факту, если Флинт закроется в квартире, Шорт использует это против меня. Начнёт проверку. Меня отстранят — это в лучшем случае. А в худшем свернут всю инициативу. Что тогда Министерство сделает с теми, кто на испытательном сроке, одному Мерлину известно.

Драко молчал, переваривая услышанное. Перспектива вырисовывалась предельно неприятная. Их ведь было не семеро. Семь — это только те, чей испытательный срок подходил к концу этой осенью. Всего по стране таких поднадзорных набралось бы больше полусотни.

В каком-то извращённом смысле это было даже забавно. Надо же, для начальника Грейнджер оказалась такой же костью в горле, какой каждый из них был для Министерства. С трудом верилось, что чиновники вот так просто возьмут и пустят под откос всю программу, перечеркнув больше пятидесяти жизней из-за одного запершегося в квартире идиота. Иначе чем нынешняя власть вообще отличалась от методов Тёмного Лорда? Разве что любовью к бюрократии.

Но проверять эти домыслы на практике ему определённо не хотелось. Как и оставлять контроль над собственной судьбой исключительно в её руках. Раз уж она втягивает его в свои министерские дела, он намерен знать, что варится на этой кухне.

— Допустим, — произнёс он, наконец повернувшись к ней. — Я поговорю с ним. Но у меня есть условие.

Гермиона остановилась.

— Мне плевать на Флинта, — отчеканил Драко. — Но раз уж я рискую свободой, выполняя работу за Министерство, мне нужна полная прозрачность. Никаких тайн следствия. Если твоё начальство начнёт сворачивать программу или менять правила, я узнаю об этом от тебя. Это касается моей жизни, Грейнджер, и я устал последним узнавать о решениях, от которых она зависит.

В ответ на этот ультиматум Гермиона выдохнула. Малфой требовал своего, заботился только о себе, и эта знакомая, предсказуемая картина парадоксальным образом приносила ей облегчение. Эгоизм был отличной, надёжной валютой. Иметь дело с человеком, который просто защищает собственную свободу, оказалось куда легче.

— Знаешь, Малфой, — она качнула головой, и в её голосе послышалось что-то похожее на иронию. — А вот сейчас я узнаю тебя прежнего.

Драко приподнял бровь, но ничего не ответил. Вместо этого он посмотрел на часы, всем своим видом показывая, что перерыв окончен.

— Я ничего не обещаю. Но если решу, что риск угодить в Азкабан оправдан твоими гарантиями, дам знать.

Он развернулся и не спеша зашагал обратно к мастерской, оставив свой ответ висеть в холодном воздухе.

* * *

За двое суток Малфой так и не дал о себе знать. Телефон молчал, маггловская почта тоже не принесла вестей — ни в понедельник вечером, ни во вторник утром. Отпущенное на манёвры время стремительно утекало, оставляя после себя стойкое ощущение приближающейся катастрофы.

Тонкая папка с личным делом Маркуса Флинта лежала на самом краю стола. Каждый раз, когда в коридоре раздавались шаги Шорта, Гермиона ждала, что дверь кабинета распахнётся и её вызовут на очередной выговор. Оттягивать момент бесконечно было нельзя.

И с каждым часом молчания расчётливый план Лоренса казался ей всё более оправданным.

Отвергать этот сценарий из-за собственных моральных принципов было легко два дня назад, когда оставалась надежда на альтернативу. Сейчас же в дело вступала простая математика. Сохранять систему ради самой системы Гермиона бы не стала. Но на кону стояли реальные люди.

Пожертвовать одним нестабильным звеном, чтобы защитить шестерых. Классическая управленческая дилемма, от которой в юности она бы отмахнулась с горячим гриффиндорским максимализмом, крича, что важна каждая жизнь. Взрослая реальность больше не оставляла ей роскоши быть всегда правой и носить белое пальто. В министерских кабинетах решения оценивали только по одному критерию — минимизации ущерба.

Ирония заключалась в том, что Флинт ни в чём не был виноват. Он всего лишь воспользовался правом закрыть дверь, даже не подозревая, что его уединение Шорт превратит в оружие массового поражения. Маркус не знал, что тянет остальных на дно. Но незнание не отменяло последствий.

Пододвинув к себе стопку министерских бланков, Гермиона откупорила чернильницу. Первым шагом следовало вызвать куратора Олдриджа. Прощупать почву, предложить ему ту самую спасительную формулировку, о которой говорил Лоренс. Она обмакнула перо в чернила. Чёрная капля сорвалась с металлического кончика, оставив на чистой бумаге крошечную тёмную кляксу.

Написать первую букву она не успела. Тишину кабинета нарушило настойчивое жужжание. В нижнем ящике стола вибрировал мобильный телефон — этот громоздкий аппарат Гермиона держала там исключительно для звонков лондонским подрядчикам.

Она отложила перо и выдвинула ящик. На узком дисплее мигал незнакомый номер.

— Да? — Она прижала трубку к уху.

— Надеюсь, я не сильно отвлекаю вас от перекладывания важных бумаг?

Дешёвый динамик фонил, придавая голосу металлический оттенок, но угадать собеседника труда не составило.

— Зависит от цели вашего звонка. — Она с ходу приняла правила игры.

— Я по поводу вашей вещи. — На заднем плане глухо стукнуло что-то деревянное. — Вы искали специалиста для сложного случая. Я прикинул варианты и готов взяться.

— Отличные новости.

— При условии, что вы помните о нашей договорённости, — перебил Малфой.

Условие было предельно ясным: полная прозрачность в обмен на услугу. Чтобы эта схема сработала, Гермионе предстояло перешагнуть через добрый десяток строжайших регламентов. Прежде всего, любые контакты между поднадзорными жёстко пресекались, а значит, присутствие Малфоя придётся ювелирно вымарывать из всех официальных сводок по Флинту. Засвети она его имя — и Аврорат моментально квалифицирует это как преступный сговор. Но куда опаснее было другое: ей придётся систематически сливать закрытую информацию Отдела человеку извне. Вскройся факт такой утечки, и одним увольнением дело точно не ограничится. За подобные игры Визенгамот давал реальные сроки. И всё же, взвесив риск, она мысленно согласилась на сделку.

— Моя память меня не подводит. Ваше условие принято. Я готова передать вам объект сегодня же. Буду у вас в мастерской через час, чтобы внести предоплату.

Она нажала на кнопку отбоя, не дожидаясь ответа.

Диктовать точный адрес Флинта по открытой телефонной линии было бы безумием. Зато визит клиентки, решившей лично завезти реставратору аванс, звучал вполне естественно для любого, кто мог случайно перехватить разговор.

Задвинув ящик с телефоном, Гермиона накинула мантию и быстрым шагом покинула кабинет. Медлить было нельзя. Согласие Малфоя висело на слишком тонкой нитке, и давать ему время на раздумья означало рисковать всем. Если его слизеринский прагматизм возьмёт верх и он передумает, второго шанса вытащить Флинта уже не представится.

У решёток лифта она едва не сбила с ног Поттера. Гарри, очевидно, только что вернулся с оперативного выезда: форменная мантия распахнута, волосы растрёпаны сильнее обычного, на скуле темнела свежая царапина.

— О, удачно. А я как раз за тобой. — Он невозмутимо стряхнул с рукава какую-то серую пыль. — Идёшь на обед? У меня впервые за неделю не горит ни один рапорт — думал вытащить тебя из бумаг.

— Прости, Гарри, никак не могу. — Гермиона заставила себя улыбнуться, протискиваясь в открывшуюся кабину лифта. Времени выстраивать сложную ложь не оставалось. — Срочный выезд к маггловским подрядчикам. Глупая накладка с бумагами.

— Тогда ужин в пятницу? — успел крикнуть он в сужающуюся щель между створками.

— Обязательно!

Металлические створки с лязгом сомкнулись, отрезая её от растерянного лица друга. Солгать Гарри оказалось пугающе легко, и эта мысль оставила после себя неприятный осадок.

Спустя двадцать минут она уже сворачивала на нужную улицу в маггловском Лондоне. Малфой ждал её снаружи, у кирпичной стены рядом с вывеской мастерской, засунув руки в карманы тёмного пальто.

Она мысленно поблагодарила его за эту предусмотрительность. Встреча на улице избавляла от необходимости заходить внутрь и разыгрывать перед Норманом очередную сцену неловкого спектакля. Вести разговор с двойным дном под добродушным взглядом старика было той ещё задачей, требующей немалой концентрации. Одно неосторожное слово могло разрушить легенду. Драко, судя по всему, рассуждал так же.

Вместо дежурных фраз Гермиона сразу шагнула к проезжей части и подняла руку. Свободное такси вырулило из соседнего ряда и затормозило у тротуара. В просторном салоне они заняли места у противоположных дверей. Никто из них не попытался сократить дистанцию. Водитель опустил флажок счётчика, замки закрылись, и автомобиль тронулся с места, вливаясь в плотный городской поток.

Всю дорогу они молчали. Малфой отвернулся к своему окну, изучая мелькающие лондонские витрины. Гермиона смотрела в своё. Салон заполнял лишь монотонный гул двигателя.

По степени абсурда ситуация превосходила любые министерские стандарты. Руководитель официального проекта ехала в маггловском такси с бывшим Пожирателем смерти, чтобы совершить должностное преступление и спасти третьего поднадзорного от карательной психиатрии. Два дня назад Лоренс предлагал ей законный, пусть и безжалостный по-человечески выход, гарантирующий безопасность всем остальным. Вместо этого она на полной скорости неслась навстречу служебному трибуналу.

Довести эту мысль до конца не вышло. Кэб резко вильнул к обочине, уходя от перестроившегося фургона, и с визгом затормозил. Гермиону бросило вперёд, ремень безопасности жёстко впечатался в ключицу.

За стеклянной перегородкой таксист хрипло обругал лондонское движение и остановил счётчик. Гермиона расстегнула сумку и потянулась за кошельком, прикидывая нужную сумму в фунтах.

Малфой опередил. Он подался вперёд и бросил в пластиковый лоток для денег смятую купюру.

— Сдачи не надо, — бросил он водителю, нажимая на ручку двери.

— Это служебная поездка, Малфой, расходы лежат на мне. — Она нахмурилась, замерев с открытым кошельком в руках.

— Запишите в счёт моей благотворительности, Грейнджер. Пошли.

Они оказались на улице. Гермиона поправила воротник, невольно цепляясь мыслями за эту мелкую нестыковку. Отказ от сдачи выглядел неуместной роскошью. Вряд ли у Малфоя водились лишние деньги на то, чтобы не глядя оставлять чаевые маггловским водителям. После процессов Визенгамота львиную долю счётов их семьи заморозили в счёт послевоенных репараций. Люциус отбывал срок в Азкабане, а Нарцисса жила где-то на юге Франции. От прежнего состояния осталась разве что громкая фамилия, а весь нынешний доход Драко сводился к заработку в столярной мастерской. Едва ли этих сумм хватало на широкие жесты.

Однако воспитание дало о себе знать. Привычка брать расходы на себя сработала сама собой, будто Гринготтс вовсе не закрыл перед ним свои двери.

Отмахнувшись от этих мыслей, Гермиона зашагала вглубь района по знакомому маршруту. В подъезде стоял привычный полумрак. Стоило им подняться на нужную лестничную клетку, как в нос ударил тот же приторно-сладкий запах. Только теперь он стал в разы гуще и агрессивнее, оседая в горле тошнотворным привкусом, от которого хотелось немедленно задержать дыхание.

Остановившись перед квартирой, Гермиона постучала. Никто не отозвался. Она подождала несколько секунд, прислушиваясь к тишине за дверью, а затем вопросительно посмотрела на спутника. Малфой разглядывал обшарпанную дверь с откровенным подозрением. Он молча отодвинул Гермиону плечом и гулко стукнул по створке.

Дверь оказалась не заперта. Она бесшумно приоткрылась, выпуская на лестничную клетку новую порцию удушливого запаха.

Внутренний голос тут же забил тревогу. Незаконное проникновение — верный способ оказаться под следствием. Гермиона быстро прикидывала варианты: вызвать дежурных, послать Патронуса, найти соседей. Нужно было соблюсти хотя бы видимость протокола. Малфой этим протоколом предсказуемо пренебрёг. Не тратя ни секунды на сомнения, он уверенно шагнул внутрь.

— Стой, мы не можем… — зашипела она, протягивая руку, чтобы оттащить его назад.

Её рука зависла в воздухе, так и не коснувшись его пальто. Картина, открывшаяся в глубине комнаты, заставила напрочь забыть про дверь, разрешения и любые правила.

На продавленном диване, запрокинув голову на подлокотник, лежал Флинт. Кожа приобрела серо-восковой оттенок, губы отливали синевой. Глаза закатились, оставляя видимыми только мутные желтоватые белки. Руки безвольно лежали вдоль туловища, одна кисть почти касалась пола. Грудь поднималась редко, с пугающе долгими паузами, и каждый новый вдох сопровождался влажным храпящим звуком, словно воздуху приходилось проталкиваться через заполненное жидкостью горло. На подбородке белела пена. Тёмное пятно расползлось по вороту футболки.

Журнальный столик перед диваном превратился в свалку. Рассыпанные капсулы, мутное зеркало со следами белесой пыли, скрученная бумажка, опрокинутый стакан и несколько пустых пузырьков. Один валялся на ковре совсем рядом с рукой Маркуса.

Гермиона приросла к полу. Тошнота подкатила к горлу. Не от запаха — от осознания. Война была страшнее, но понятнее. Там существовал враг: чужая палочка, вспышка, проклятие, тело на каменном полу. Зло не притворялось помощью и не пряталось за ровными строчками ежеквартальных отчётов. Здесь смерть подбиралась иначе. Маркус Флинт медленно умирал в маггловской квартире, где вот уже три года жил без надлежащего надзора. Гордый чистокровный волшебник, наследник древнего рода, лежал на старом диване, отравленный веществом, названия которого она даже не знала. Ни одна министерская анкета не предусматривала такого исхода. Именно её программа привела его сюда.

Ужас пополам с чувством вины грозил парализовать её окончательно, но Гермиона не имела права проваливаться в панику. Только не сейчас. Она крепко зажмурилась, заставляя себя сделать долгий вдох на четыре счёта. Задержка. Выдох и снова задержка. Этот простой маггловский «квадрат» не раз спасал её от приступов удушья в первые годы после войны, и сейчас он снова вернул ей контроль над телом.

Гермиона навела палочку на Флинта, лихорадочно перебирая в памяти самые сильные целительные заклинания.

— Убери! — Малфой грубо перехватил её запястье, силой опуская её руку.

— Я могу его стабилизировать!

— Включи голову, Грейнджер! — рявкнул он. — Ты понятия не имеешь, что он принял.

Драко в два шага пересёк комнату, опустился перед диваном и с силой сжал плечо Флинта.

— Маркус. Эй, ты слышишь меня?

Никакой реакции. Даже ресницы не дрогнули. Драко запрокинул ему голову, приподнял подбородок и наклонился к лицу, прислушиваясь к дыханию и следя за движением грудной клетки. Несколько бесконечных секунд он оставался неподвижен.

— Дышит, — отрывисто бросил он. — Через раз.

Ухватив Маркуса за плечо и бедро, Малфой рывком повернул его на бок. Флинт обмяк в его руках, тяжело навалившись всем весом. Из приоткрытого рта вытекла вязкая слюна, дыхание сорвалось на влажный хрип.

— Найди полотенце. Тряпку, что угодно!

Спорить было некогда. Гермиона развернулась и кинулась на кухню. Проигнорировав вонь от горы немытых тарелок, она сдёрнула со стула кухонное полотенце и бегом вернулась в гостиную.

Малфой удерживал Маркуса, чтобы тот не перекатился на спину. Он перехватил ткань, быстро вытер пену с подбородка и подсунул ему под щёку полотенце.

— Где телефон?

— Что?

— Телефон, Грейнджер. Звони в скорую.

Гермиона не шелохнулась. Мозг лихорадочно просчитывал варианты, и каждый вёл в тупик. Надзорные руны Маркуса сработают, как только маггловские санитары войдут в квартиру. Сигнал о нештатной ситуации поступит в Министерство. Наряд аппарирует сюда быстрее, чем санитары успеют достать стетоскоп. Обливиэйторы легко подчистят им память, но кто спасёт Малфоя? Никто не станет слушать про первую помощь. Бывший Пожиратель в квартире другого поднадзорного — это Азкабан без суда и следствия. Холодный пот выступил на спине: ведь это она притащила его сюда. Сама затянула петлю на его шее.

— Если мы вызовем скорую, Аврорат будет здесь раньше, чем мы успеем что-либо объяснить.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Только взгляд стал холоднее.

— И что ты предлагаешь? Подождать, пока он перестанет дышать, чтобы не создавать тебе проблем с отчётностью?

— Я не это…

— Ищи грёбаный телефон, Грейнджер!

Флинт вдруг судорожно дёрнулся. Плечи напряглись, пальцы скрючились, а хрип на несколько секунд оборвался. Драко прижал его крепче, не давая перевернуться на спину.

Все регламенты разом потеряли смысл. Гермиона опустилась на пол, путаясь в витом проводе, и сорвала трубку. Руки не слушались. Она с силой вбила палец в отверстие с девяткой и трижды прокрутила тугой пластиковый диск.

— Экстренная служба. Что у вас случилось?

— Нужна скорая. Мужчина без сознания, похоже, передозировка. Дышит редко, с сильным хрипом.

— Назовите адрес.

Гермиона отчеканила улицу, номер дома и квартиру. Голос на другом конце повторил данные без единой ошибки.

— Бригада уже направлена. Мужчина продолжает дышать?

Она опустила руку с трубкой. Драко по-прежнему удерживал Флинта на боку, прижав пальцы к его шее.

— Да. Но между вдохами большие паузы.

— Поверните его на бок, чтобы освободить дыхательные пути.

— Уже, — быстро ответила она.

— Хорошо. Контролируйте пульс. Если он пропадёт, скажите мне, я проинструктирую, как делать массаж сердца. Не прерывайте звонок.

Гермиона опустила трубку на ковёр, не разрывая соединения. Из пластикового динамика ещё доносилось неразборчивое бормотание диспетчера, но оно тонуло в ворсе. Скорая уже была в пути. Флинта теперь хотя бы попытаются спасти. Но если Малфой лишится свободы из-за того, что она сама притащила его в эту ловушку, Гермиона никогда с этим не смирится. Одну жизнь она уже едва не проглядела. Позволить системе сломать вторую она не могла.

Она решительно сжала в пальцах палочку. Малфой краем глаза уловил движение и хищно подался вперёд, готовый выбить древко.

— Какого дьявола, Грейнджер? Я сказал убрать её!

— Это не исцеляющие чары, — быстро проговорила она, отступая на шаг. — Я пытаюсь выиграть нам время и спасти тебя от Азкабана.

Не дав ему возразить, Гермиона вскинула палочку. Вызвать Патронуса под влажные предсмертные хрипы казалось почти невозможно. Страх вымел из головы всё, за что можно было уцепиться. Она зажмурилась, на секунду отсекая грязную комнату, и заставила себя вспомнить хоть что-нибудь светлое.

— Экспекто Патронум.

Заклинание далось тяжело. Серебристый свет вырвался из древка, но оказался тусклым. Сгусток неуверенно замерцал в полумраке, едва не погас, но всё-таки обрёл нужные очертания. Призрачная выдра получилась прозрачнее обычного. Она описала короткий круг над диваном и послушно зависла в воздухе. Не такая ослепительная, как всегда, но главное — она удерживала форму.

— Гарри, это я. Через несколько минут сработает сигнал надзора Маркуса Флинта. Перехвати его до распределения и заблокируй выезд по указанному адресу. Ничего не передавай в Отдел адаптации. Что бы ни показывала система, держи своих людей подальше, пока я не выйду на связь. Это вопрос жизни и смерти. Я всё объясню позже.

След от Патронуса истаял в грязных обоях, и комната снова погрузилась в полумрак. В наступившей тишине Гермиона опустила палочку и встретилась взглядом с Малфоем. Он смотрел на неё снизу вверх, всё ещё прижимая ткань к лицу Флинта, и в его глазах невозможно было ничего прочесть. Бывший Пожиратель только что стал свидетелем того, как непогрешимая Грейнджер хладнокровно совершила должностное преступление, втянув в это ещё и главу Аврората.

Черта была пройдена.

В подъезде грохнула дверь. Почти сразу снизу донеслись торопливые голоса и тяжёлый топот по лестнице. Медики уже вошли в дом. До третьего этажа оставалось меньше минуты.

— Дышит? — тихо спросила Гермиона.

Драко склонился к самому лицу Маркуса, прислушиваясь.

— Пока да.

Время тянулось убийственно медленно. Ещё несколько секунд — и медики поднимутся на этаж, найдут нужную квартиру. Гермиона перевела расфокусированный взгляд на рассыпанный по столу порошок.

— Что мы им скажем? — Она сглотнула. — Полиция… Они увидят наркотики и точно вызовут полицию.

— Не вызовут. Медикам плевать на порошок, если вокруг нет трупов, а мы не бросаемся на них с кулаками. Им нужно просто погрузить его и уехать.

— А кто мы?

— Просто держись в стороне, Грейнджер. Ты выглядишь так, будто сейчас рухнешь в обморок. Оставь их мне.

Двое мужчин в светоотражающих куртках ворвались в гостиную без лишних церемоний. Один тут же оттеснил Малфоя от дивана и тяжело опустил на пол оранжевый пластиковый ящик. Второй вытащил узкий фонарик и поочерёдно посветил Флинту в глаза.

Гермиона сделала несколько шатких шагов назад и тяжело опустилась на старое кресло в углу комнаты. Силы кончились. Ноги перестали её держать. В ушах встал глухой шум. Она осталась в тени, не в силах вымолвить ни слова.

— Сколько времени он в таком состоянии? — отрывисто спросил фельдшер, прижав два пальца к сонной артерии Маркуса.

— Без понятия, — на удивление ровно ответил Малфой. — Мы зашли минут десять назад.

— Кем вы ему приходитесь?

— Знакомые. Договорились встретиться. Дверь оказалась приоткрыта, мы вошли и застали его таким.

Фельдшер осмотрел журнальный столик. По тому, как спокойно он скользнул взглядом по порошку и пустым капсулам, было ясно: увиденное его не удивило. Он задал только те вопросы, которые могли помочь пациенту.

— Что именно он употреблял?

— Не знаю. — Драко пожал плечами.

— Аллергии на препараты, хронические заболевания?

— Понятия не имею.

Медик молча кивнул, на ходу черкнул пару слов в бланке и вернулся к пациенту. На этом расспросы закончились.

До неё доходили лишь отдельные фрагменты происходящего. Прозрачная маска, плотно прижатая к синюшному лицу Флинта. Резиновый мешок в руке фельдшера мерно сжимался, проталкивая воздух в лёгкие. Резкий лязг раскладывающейся каталки. Глухой удар обмякшего тела о жёсткие носилки.

Драко вёл себя пугающе естественно. Он слишком хорошо умел выглядеть непричастным: отвечал без заминок, не оправдывался, не предлагал лишних подробностей. В его голосе и движениях было ровно столько безразличия, сколько ждёшь от человека, случайно оказавшегося рядом с чужой бедой. Этого спектакля медикам хватило. Они перестали обращать на него внимание и полностью проигнорировали съёжившуюся в кресле Гермиону. Подхватив каталку, они покатили её к выходу.

Грохот колёс стих где-то на нижних пролётах. Тяжёлая дверь подъезда хлопнула, а вместе с ней рухнула последняя опора, не дававшая Гермионе рассыпаться.

Она продолжала сидеть в кресле, не в силах даже пошевелиться. Сердце, ещё секунду назад колотившееся в горле, ухнуло куда-то вниз, оставив после себя ледяную пустоту. Тело перепутало собственное устройство: пульс бился в зубах, холод проступал изнутри костей, дыхание застряло высоко под ключицами и отказывалось опускаться ниже.

Её начала бить крупная дрожь. Гермиона прижала ладони к лицу, упёрлась локтями в колени, пытаясь спрятаться, отгородиться от реальности, но это не работало. В голове уже складывалось обвинительное заключение — пункт за пунктом. Сокрытие улик. Злоупотребление служебным положением. Втягивание Гарри в прямое покрывательство.

Воздух закончился. Она судорожно хватала его ртом, но лёгкие отказывались расширяться. Она жрала его клочьями, но кислород не доходил до цели.

— Грейнджер.

Фамилия ударилась о стены и вернулась к ней чужой. Она знала женщину с таким именем. Та умела думать, принимать решения и отвечать за последствия. Та не сидела в пыльном кресле, разинув рот, как выброшенная на берег рыба.

Гермиона с трудом оторвала лицо от ладоней. Очертания грязной комнаты расплылись, теряли границы, превратившись в серое месиво. Прямо перед ней выросло тёмное пятно.

Щёку обожгло хлёстким ударом. Но боли не было.

— Посмотри на меня.

Вторая пощёчина пришлась по другой щеке, но ощущалась так же смазанно. Гермиона смотрела на него — по крайней мере, ей казалось, что смотрела. Губы Малфоя шевелились, складываясь в слова, но те вязли в нарастающем гуле.

Перед глазами, прямо поверх грязных обоев, снова и снова вспыхивало одно и то же: прозрачная маска, вмятина на диване, синюшное лицо Флинта.

Чужие пальцы болезненно впились в её плечи, вырывая её из кресла. Пространство тут же опасно накренилось. Колени подломились, но упасть ей не дали и потащили куда-то вперёд. Она переставляла непослушные ноги, а взгляд слепо скользил по царапинам на паркете. Гермиона не могла понять, идёт ли сама или это квартира медленно тащит её назад, к выходу, к лестнице, к каталке.

Коридор закончился. Рука на талии разжалась. Лишившись поддержки, Гермиона налетела спиной на кафель и съехала по холодной стене в душевой поддон. В нос хлынул затхлый запах мокрого бетона и плесени. Стены будто сомкнулись вокруг, искажая и приглушая любые звуки.

Скрежет старой трубы резанул по ушам. Следом на голову обрушилась ледяная вода. Струя ударила в темя и мгновенно хлынула за ворот, под одежду. Кожа вспыхнула болью, мышцы свело. Гермиона со свистом втянула воздух и тут же захлебнулась: вода забилась в нос, в рот, под плотно зажмуренные веки. Мокрые пряди прилипли к губам. Она дёрнулась, пытаясь уйти из-под струи, но лопатки лишь сильнее впечатались в кафель.

Гермиона заставила себя распахнуть глаза. Сквозь сплошную завесу воды проступило лицо Малфоя. Он сидел у самого края поддона, не пытаясь увернуться от летящих во все стороны брызг.

— Грейнджер?

Его голос прорезался через монотонный шум воды, и реальность вернулась — беспощадная, окончательная. Гермиона вцепилась в его пальто.

— Это я виновата, — прошептала она, и голос сорвался на хрип. — Это моя вина.

На грудь навалилась тяжесть чужих судеб, теперь зависевших от её решений. Под ударом была уже не только программа. Флинт мог умереть. Она втянула Гарри в должностное преступление, заставила лгать Аврорату и привела Малфоя туда, где один сигнал надзора мог отправить его в Азкабан. Осознание того, скольких людей она прямо сейчас тянула за собой на дно, душило сильнее паники. Её неизбежный арест на этом фоне казался самой незначительной из проблем. Она уничтожала всё, за что бралась.

Горло свело. Слёзы наконец хлынули, оставляя обжигающие дорожки на ледяной коже.

Драко потянулся к вентилю. Ржавая резьба натужно скрипнула, напор ослаб, а затем вода прекратилась.

В наступившей тишине было слышно лишь эхо капель и её свистящие вдохи. Малфой проигнорировал этот приступ самобичевания. Он смотрел на неё в упор. Лишь напряжённая линия скул выдавала его состояние.

Его ладони накрыли её руки, всё ещё сжимавшие ткань пальто. Жар его рук оказался неожиданно резким, ошпаривающим. От этого контраста её словно ударило током. Драко с силой надавил на её кисти, заставляя разжать хватку.

— Какое поразительное самомнение, — негромко произнёс он и поднялся на ноги. — Тебе обязательно нужно контролировать всё, даже чужие слабости. Брось эту привычку тянуть одеяло на себя.

— Не смей, — прошипела она. Истерика исчезла, оставив только ярость. — Ты ничего не знаешь о том, за что я отвечаю.

— Он взрослый человек, — жёстко перебил Малфой. — Никому из нас не дали инструкций. Но его никто не заставлял принимать эту дрянь. Министерство бросило каждого из нас. Я стою здесь, а он выбрал сдохнуть на диване. Это его личный выбор, Грейнджер. Не отказывай ему в праве на собственные дерьмовые решения.

Драко снял промокшее пальто и молча набросил ей на плечи. От мокрой шерсти тянуло табаком.

— Вот так лучше, — спокойно констатировал он, отступая на шаг. — Злость греет лучше жалости к себе. А теперь поднимайся: нам нужно уходить.

* * *

Керамика обжигала онемевшие ладони. Гермиона сидела на стареньком диване, плотнее кутаясь в колючий шерстяной плед, и не спешила опускать кружку на тумбу. Она стискивала её, заставляя тепло медленно вытеснять из тела въевшийся холод. Сбитое дыхание постепенно выравнивалось. Подсобка Нормана была крошечной, захламлённой инструментами, но именно эта теснота создавала сейчас иллюзию укрытия. Воздух здесь горчил древесной пылью и старым лаком, чуть царапал горло, но после спёртой сырости притона дышать им было удивительно легко — каждый вдох возвращал ей контроль над собственным телом.

Прямо напротив, вытянув длинные ноги, сидел Малфой.

Гермиона снова поймала себя на том, что разглядывает его. Она понимала, что смотрит слишком долго и пристально, но отвести глаза не хватало сил.

Он читал. Устроился под светом рабочей лампы и перелистывал страницы, полностью игнорируя её присутствие. Или только мастерски делал вид? Гермиона разглядывала его опущенные ресницы и не находила ответов. Как он переварил то, что они там увидели? Откуда у него эти отточенные навыки маггловской первой помощи?

Но хуже всего было другое: почему в решающую секунду гриффиндорская выдержка изменила ей, а Малфой не позволил себе ни секунды промедления? Пойди она туда одна, опираясь на регламент, — и Флинт был бы уже мёртв.

Гермиона обвела взглядом подсобку: тяжёлые тиски, полки с едкими растворителями, прислонённые в углу диски для циркулярной пилы. Ну разумеется. Норман ни за что не подпустил бы Малфоя к станкам без инструктажа по технике безопасности. А в мире, где отрезанный палец нельзя прирастить взмахом палочки, люди учатся оказывать первую помощь собственными руками.

Никакого необъяснимого героизма. Малфой всего лишь действовал по заученному алгоритму.

А у неё этого алгоритма не было. Как и у остальных сотрудников Министерства. Они годами зубрили заклинания, но стоило лишить мага палочки или столкнуть с неизвестной химией — и он превращался в беспомощного зрителя. Это колоссальный системный провал. Инспекторы и оперативники должны проходить обязательные маггловские инструктажи для работы в полевых условиях.

Теперь она уже не анализировала случившееся, а мысленно выстраивала структуру будущей инициативы.

— Твой внутренний следователь сейчас задымится, — негромко констатировал Драко. Он перелистнул страницу, по-прежнему не глядя в её сторону. — Хватит сверлить меня взглядом. Ещё немного — и проделаешь сквозную дыру.

Гермиона моргнула, резко вынырнув из планов по реорганизации отдела.

— Что ты читаешь? — хрипло спросила она, ухватившись за самый нейтральный из возможных вопросов.

Молчание затянулось. Она уже решила, что ответа не последует, но Малфой дочитывал абзац. Закончив, он вложил между страницами бумажную закладку и закрыл книгу.

— Ремарка, — отозвался Драко. — «Жизнь взаймы». Крайне познавательное чтение для человека, который привык жить одним днём и прекрасно понимает, что завтрашний день ему не принадлежит.

Гермиона чуть свела брови. В маггловской школе она читала «На Западном фронте без перемен», но этот роман прошёл мимо неё. Осознание того, что чистокровный Малфой за три года освоился в маггловской культуре лучше, чем она сама, неприятно царапнуло по самолюбию.

— О чём она?

— О больной туберкулёзом, которая сбегает из швейцарского санатория с автогонщиком, — сухо обрисовал сюжет Драко, полностью проигнорировав романтическую линию. — Меняет иллюзию лечения на возможность прожить остаток дней так, как ей хочется.

Гермиона фыркнула, прежде чем успела себя остановить.

— Безответственно. Если лечение давало хотя бы минимальный шанс, врачи знали лучше. Она не имела права бросать всё ради…

— Вот видишь. Ты опять это делаешь, Грейнджер, — перебил её Драко.

— Что делаю?

— Принимаешь решения за других. Свято веришь, что знаешь, как им будет лучше.

Она по привычке вскинула подбородок, готовая пустить в ход весь арсенал своих правильных, тысячу раз проверенных доводов, однако Малфой не дал ей перехватить инициативу.

— Врачи знают лучше. Министерство знает лучше. И Гермиона Грейнджер, разумеется, тоже знает лучше, — продолжил он, не повышая голоса. — Ты так отчаянно пытаешься всех починить, что отказываешь людям в базовом праве: сделать собственный выбор, пусть даже неправильный. Будь то девчонка из книжки, Флинт или кто-либо ещё.

Гермиона замолчала. Возражения, готовые сорваться с языка, показались ей жалкими. Малфой был прав. Признать это было неприятно. Ещё неприятнее было услышать напоминание о праве людей на собственный выбор именно от Драко Малфоя и понять, что возразить ему нечем.

Она действительно всю жизнь пыталась всех починить и проконтролировать. В тринадцать лет выпросила Маховик времени, искренне веря, что обязана успеть везде. В четырнадцать — агрессивно спасала домовых эльфов, подбрасывала им вязаные шапки, не желая слышать, что они этого спасения не просят. А в семнадцать… в семнадцать она стёрла память собственным родителям. Ради их же блага. Просто приняла решение за них, вычеркнув себя из их жизней, потому что была уверена — она знает лучше.

Только её хвалёный контроль обернулся катастрофой.

Мама умерла, пока Гермиона скиталась по лесам, выискивая крестражи. Она до сих пор понятия не имела, что именно послужило причиной внезапной болезни. После войны она приехала в Австралию и обнаружила, что спасать больше некого. И этот провал сломал её изнутри. Вина оказалась настолько удушающей, что Гермиона так и не нашла в себе сил вернуть память отцу. Целители из Мунго предлагали помощь, Кингсли обещал лучших специалистов, но она отказалась. Она просто струсила.

Поэтому она с таким отчаянием пряталась за министерскими отчётами. Поэтому так маниакально вцепилась в эту программу. Она пыталась доказать себе, что её решения способны кого-то спасти.

Но как объяснить это Малфою? Как сказать, что сейчас её контроль — это не прихоть? Что в их мире право на ошибку не предусмотрено? Если она позволит Флинту пустить свою жизнь под откос, Шорт не станет философствовать о свободе воли.

Она стиснула кружку так сильно, что пальцы побелели. Малфой требовал права решать самому, Шорт требовал абсолютных гарантий, а она оказалась зажата между ними, всё теснее опутанная ложью и должностными преступлениями. Гермиона остро осознала, что уже сама не понимает, какую цель преследует: спасает жизни, спасает карьеру или просто отчаянно пытается не пойти ко дну вместе с ними.

Гнёт этих размышлений оказался таким сильным, что оставаться с ними наедине стало невыносимо. Чтобы вырваться из них хотя бы на минуту, Гермиона спросила:

— И чем всё заканчивается?

— Первым погибает гонщик, — обыденно ответил Драко. — Абсолютно здоровый. Тот, у кого было полно планов и времени.

Это было сказано так просто, что смысл дошёл до неё не сразу. А когда дошёл, Гермиона словно на полном ходу вдавила педаль тормоза в пол.

Гермиона поставила кружку, потому что руки вдруг перестали слушаться. Она-то думала, что название книги — это злая ирония над статусом Малфоя. Бывший преступник, лишённый магии, перебивающийся от проверки до проверки. Но Малфой давно перестал мчаться наперегонки со временем. Он обжился в этой тесной мастерской, отказался от иллюзий и научился жить сегодняшним днём.

Гонщиком была она.

Она неслась вперёд, выстраивая стратегии и распоряжаясь чужими судьбами, свято веря, что держит руль железной хваткой. Гарантийное письмо, которого так добивался Шорт, было наглой претензией на управление чужой жизнью. Сегодня вся эта бумажная безопасность разбилась о реальность — о хрипящего Флинта на продавленном диване. Она знала, что эта бумага абсурдна, но всё равно ввязалась в игру, упрямо пытаясь доказать, что сумеет удержать всё под контролем.

А хуже всего было то, что, спасая ситуацию, она только что повторила свою ошибку. Снова приняла решение за другого человека. Не спросив согласия Гарри и не оставив ему выбора, она отправила Патронуса и втянула лучшего друга в должностное преступление. Потому что в критический момент в очередной раз решила, будто знает лучше.

И сейчас её выверенный маршрут оборвался. Вся её блестящая карьера, орден Мерлина и грандиозные реформы на полной скорости летели под откос.

Теперь всё держалось на вынужденном соучастии Гарри. На том, что двое маггловских медиков не стали задавать лишних вопросов. На том, что Малфой ни разу не сбился, объясняя фельдшеру, кем они приходятся Флинту. Одно неверное движение — и слепая машина Министерства перемелет её в пыль.

Её правильная, расписанная по минутам жизнь больше ей не принадлежала. Она тоже была взята взаймы.

В голове стало так пусто, что скрип половиц прозвучал оглушительно. Всё это время Малфой молча наблюдавший за тем, как рушится её привычная картина мира, вдруг поднялся со своего места. В тесной подсобке ему хватило одного шага, чтобы оказаться вплотную к дивану. Драко опустился на корточки, оказавшись с ней на одном уровне, и протянул потёртый томик.

— Кажется, тебе она сейчас нужнее.

Гермиона уставилась на книгу, не решаясь её взять. Неужели на её лице всё было написано настолько явно? Она почти не шевелилась, но он каким-то образом разобрался в её внутреннем хаосе так же легко, как только что — в строках романа.

Она медленно высвободила одну руку из-под пледа и взяла роман.

— Спасибо, — она тяжело сглотнула, не отрывая от него взгляда. — За то, что действовал, пока я стояла в оцепенении. Будь я там одна... страшно представить. Ты спас ему жизнь. А мне — рассудок.

— Осторожнее, Грейнджер, — вкрадчиво произнёс он. — Ещё немного, и я решу, что ты меня благодаришь. Или что у тебя сотрясение и нам пора вызывать вторую скорую. А ведь я с самого начала знал, что с тобой лучше не связываться. Сидел бы сейчас тихо, дожидался своих бумаг...

— Я серьёзно, Малфой, — тихо, но непреклонно ответила она, не давая ему спрятаться за издёвками.

Драко замер. На мгновение Гермионе показалось, что эта беззащитная искренность потрясла его сильнее, чем угроза заклятием. Не мигая, он смотрел на неё; лишь напрягшаяся челюсть выдавала, каких усилий ему стоило не закрыться. Малфой резко выпрямился, отвёл глаза и отступил; между ними вновь легло прежнее расстояние.

— Обычный человеческий поступок, — сухо отозвался он, глядя на неё сверху вниз. — Так сделал бы любой. Удивительно, что базовая адекватность кажется тебе актом невероятного героизма. Или дело в твоих предрассудках?

— У меня есть все основания судить о тебе по прошлому, — парировала она. Намёк на её предвзятость задел сильнее, чем хотелось показать. — В школе ты не отличался эмпатией. Значок Инспекционной дружины, проклятия в спину… Извини, если образ спасителя никак не вяжется с моими воспоминаниями.

— В Хогвартсе я был трусом. И мне нет никакого оправдания. Но с тех пор прошло достаточно времени, чтобы усвоить одно правило: если ты не помогаешь вытаскивать других, однажды никто не вытащит тебя.

Его прямолинейность обескураживала. Никаких попыток оправдаться возрастом, плохой компанией или давлением отца. Слышать такую откровенность от Драко Малфоя было до странности неуютно.

Он по-прежнему объяснял свой выбор одной лишь выгодой, наотрез отказываясь считать его правильным или благородным. Спасение не ради спасения, а ради ответной услуги. Эгоистично? Безусловно. Но человек, способный так буднично признать собственную ничтожность в прошлом и всё же не отступить теперь, уже не был трусом.

— Тот трус из Хогвартса никогда бы в этом не признался.

Его грудь едва заметно дрогнула от беззвучного смешка.

— Не торопись пересматривать мою характеристику, Грейнджер. До конца вечера ещё далеко. Я вполне могу совершить что-нибудь отвратительное.

— Если это «отвратительное» поможет нам не оказаться в Азкабане до рассвета, я первая пожму тебе руку, — без тени улыбки ответила она.

— Ты готова поощрять преступления, лишь бы не попасть под удар? Серьёзно, Грейнджер, тебе самое место на Слизерине.

— Шляпа предлагала мне Когтевран, — безучастно ответила она. — Но факультеты здесь ни при чём. Реальность не делится на чёрное и белое. В семнадцать я верила: верное решение существует всегда. Достаточно искать его усердно — и можно победить, ничем не испачкавшись. Но во взрослой жизни правильных выборов больше нет, Малфой. Есть только те, после которых сумеешь заставить себя жить дальше.

Драко ответил не сразу.

— Потрясающая философия, — негромко произнёс он, и оттого слова прозвучали ещё резче. — Очень по-взрослому. Вот только есть одна проблема. Своим взрослым решением ты вслепую втянула в должностное преступление главу Аврората. И если твой святой Поттер вдруг решит, что покрывать бывшего Пожирателя — перебор даже ради вашей дружбы, заставлять себя жить со своим выбором ты будешь в уютном кабинете. А я — в камере Азкабана.

И снова Малфой был прав. Это становилось почти неприличным: сколько раз за один вечер ей уже пришлось признавать его правоту?

Она отправила Гарри срочного Патронуса и, ничего не объяснив, заставила заблокировать выезд оперативной группы. С тех пор от неё не было ни единого сигнала. Гарри наверняка сходил с ума от неизвестности и каждую секунду рисковал карьерой, скрывая от Отдела адаптации срабатывание руны Флинта. Безопасность Малфоя сейчас держалась лишь на безоговорочной преданности её друга.

— Я должна связаться с ним. Прямо сейчас. — Она решительно сбросила колючий плед и поднялась на ноги. Колени ещё дрожали, но необходимость действовать вытесняла страх. — Мне нужно узнать, перехватил ли он сигнал, и объяснить, во что именно я его втянула. Я аппарирую к нему…

— О, нет. И не надейся, — жёстко перебил её Драко.

— Малфой, включи логику! — взмолилась она, потянувшись к карману за палочкой. — Твоя руна надзора не даст мне аппарировать вместе с тобой. К тому же уже поздно: Гарри наверняка дома, а там Джинни. Лишние свидетели нам сейчас совершенно ни к чему. Я поговорю с ним и сразу вернусь с новостями. Я даю тебе слово.

Уголок рта Драко дёрнулся, но взгляд остался холодным.

— Твоё слово сегодня уже привело нас в наркопритон, — отчеканил он, поднимаясь во весь рост. — Мой лимит слепого доверия исчерпан. Наш договор — полная прозрачность. Я свою часть сделки выполнил. Я рисковал шеей и вытаскивал Флинта. Теперь твоя очередь.

Он сделал шаг, сокращая дистанцию, и навис над ней, не оставляя пространства для манёвра.

— Я не собираюсь сидеть в этой каморке и гадать, в какую секунду Поттер решит сдать меня своим подчинённым. Это моя свобода. И я буду лично слушать, что он собирается с ней делать. Никуда мы не пойдём. Лавка в нашем полном распоряжении. Отправляй своего Патронуса. Пусть приходит сюда.

Гермиона подняла на него взгляд. Спорить было бессмысленно, да и нечестно. Малфой имел полное право на этот ультиматум. Она сама пообещала ему прозрачность в обмен на помощь, и сейчас он требовал лишь того, за что уже заплатил, рискуя собственной свободой.

Она кивнула и потянулась к карману пальто, нащупывая гладкое древко.

— Хорошо, — согласилась она.

Гермиона отступила на полшага, освобождая немного места, и удобнее перехватила палочку. Мысли прояснились. Паника, душившая её последний час, окончательно отступила; осталась лишь холодная сосредоточенность.

— Экспекто Патронум.

Серебристый свет мягко разлился по каморке и вспыхнул бликами на стеклянных банках с растворителями и лезвиях инструментов. Магия быстро обрела очертания: призрачная выдра сорвалась с кончика палочки и послушно зависла под тусклой рабочей лампой.

Гермиона невольно задержала на ней взгляд. Выдра выглядела куда ярче, плотнее и стабильнее той прозрачной, дрожащей тени, которую она с таким трудом выдавила из себя в зловонной квартире Флинта. Магия безошибочно откликалась на вернувшийся контроль над разумом. Она снова была в порядке.

— Гарри, это я, — произнесла Гермиона, обращаясь к сияющему зверьку. — Мне нужно с тобой поговорить. Прямо сейчас. Никаких дежурных, никаких отчётов. Приходи один. Реставрационная мастерская Нормана Хейза на Уоппинг-уолл. Мы ждём тебя с заднего двора.

Слово «мы» Гермиона подчеркнула намеренно: Поттер должен был понять, что она не одна и к сюрпризам стоит подготовиться. Выдра шевельнула серебристыми усами, развернулась в воздухе и бесшумно скользнула сквозь кирпичную стену.

Каморка погрузилась в полумрак.

Гермиона опустила палочку и вернулась на диван, машинально натянув шерстяной плед на колени. Драко не проронил ни слова. Он занял прежнее место под рабочей лампой, скрестил руки на груди и не отрывал взгляда от задней двери.

Ждать в тишине оказалось изматывающе тяжело. В дальнем конце мастерской отчётливо тикали настенные часы. Теперь всё зависело от того, как скоро глава Аврората откликнется на её зов.

Сегодня я выложила сразу две главы, потому что сил моих больше не было. Они буквально жгли мне руки, так хотелось скорее показать их вам!

Правда, у такой оперативности есть и обратная сторона. Черновиков у меня пока не осталось, поэтому когда выйдет следующая глава, я и сама не знаю. Но сейчас я в отпуске и постараюсь провести это время с пользой, в том числе для этой истории.

А ещё я подготовила новый видеовизуал, который лично меня просто разрывает. Поэтому обязательно переходите в Телегу, там уже можно его посмотреть. https://t.me/ScarsHog

Ожидание выматывало хуже многочасовой работы с рубанком. Драко сидел в продавленном кресле, сцепив пальцы в замок, и пытался осознать, как именно его выверенная маггловская жизнь сошла с рельсов. Ему оставалось продержаться ещё шесть недель. Молчать, чинить антиквариат и не отсвечивать. Вместо этого он связался с женщиной-катастрофой: добровольно вошёл в квартиру другого поднадзорного, вызвал маггловскую скорую и теперь участвовал в сокрытии запрещённого контакта. Весьма продуктивный четверг. Оставалось дождаться явления главы Аврората.

В школьные годы одного имени Поттера хватало, чтобы во рту появился едкий привкус. После войны всё стало сложнее. Три года назад на слушаниях Визенгамота именно его заступничество уберегло мать от камеры, позволив ей уехать во Францию. Отцу повезло меньше. Зато самому Драко слова Национального героя, вовремя подкрепившие безумный проект Грейнджер, дали реальный шанс не сгнить на острове. Он так и не решил, считать ли это долгом.

Теперь история совершила издевательский виток, и его жизнь снова оказалась в руках Поттера. Только на этот раз тот носил мантию главы Аврората, а Драко оставалось гадать, что сегодня окажется сильнее: верность министерскому значку или привязанность к подруге.

До прихода Поттера они могли лишь ждать. Грейнджер уже минут десять смотрела в одну и ту же страницу Ремарка, словно надеялась спрятаться между строк. Внешне от недавнего душа не осталось и следа. Едва придя в себя, она по привычке прошлась по одежде высушивающим заклинанием, вернув себе обманчивый вид нормальности.

Только этот бытовой фокус никого не мог обмануть. Она выглядела пугающе вымотанной, и профессиональная привычка Драко оценивать состояние вещей сработала против его воли.

Грейнджер, которую он помнил со школы, всегда была цельной до отвращения. Непоколебимая всезнайка, ходячий свод правил. Годами он считал её картонной отличницей, свято молящейся на ведомственный устав. Раздражался её манере вечно лезть на амбразуру, списывая эту жертвенность на классическую потребность стоять на пьедестале.

Теперь от этого образа ничего не осталось.

Выяснилось, что Грейнджер способна вытереть ноги о любые регламенты, если на кону стоит чья-то жизнь. Она не пыталась красоваться, но и бескорыстной мученицей не была. Вместе с Флинтом она спасала собственный проект, карьеру и упрямую веру в то, что три года назад не ошиблась. Где заканчивалась забота о людях и начиналась потребность любой ценой доказать свою правоту, похоже, не понимала даже она.

Какой бы мотив ни перевешивал, итог оставался один: каждый чужой срыв Грейнджер принимала на свой счёт. Флинт едва не умер, а она уже успела назначить виновной себя.

Теперь перед ним сидел надломленный человек. Драко по привычке отмечал повреждения: сгорбленные плечи, застывший взгляд, пальцы, слишком крепко обхватившие горячую чашку. На мгновение чутьё реставратора подсказало, что перед ним вещь, требующая очень бережной сборки, но он тут же себя одёрнул.

Грейнджер не была антикварной шкатулкой. Её нельзя было проклеить, зажать в струбцины и оставить сохнуть. И уж тем более он не собирался её чинить.

Однако в её попытке отгородиться от раскрытой книгой Драко внезапно узнал самого себя. Того растерянного, лишённого привычных опор парня из первого года адаптации, когда магия исчезла, а весь мир сузился до стен чужой съёмной квартиры.

Кто бы мог подумать. Скажи ему кто-нибудь в школе, что однажды они с Грейнджер окажутся так похожи, он бы рассмеялся этому идиоту в лицо.

И всё же между ними оставалась одна существенная разница. Его сделали изгоем насильно. Она же шла на излом добровольно, всё никак не желая признать, что одному живому человеку просто не под силу вытянуть на себе целую систему.

— Вкусный чай.

Голос Грейнджер вклинился в его мысли так внезапно, что Драко вздрогнул. Он моргнул, не сразу сообразив, о чём она говорит.

— Что?

— Чай, — пояснила она. — Очень вкусный.

Драко опустил глаза на свою порцию. Крепкий чёрный настой, бергамот, долька лимона. Нарцисса пила точно такой же на южной террасе из полупрозрачного фарфора. Здесь этот чай наливали в пожелтевший фаянс. Сперва это казалось кощунством, и Драко потребовался не один месяц, чтобы признать очевидное: дешёвая посуда не делает напиток хуже.

— Мамин, — Драко не планировал вдаваться в откровения, но повисшую тишину нужно было чем-то заполнить. — Пожалуй, единственная полезная привычка, которую я забрал с собой в эту жизнь.

Грейнджер перестала пить и посмотрела на него с таким выражением, после которого обычно начинались расспросы. Сейчас она спросит о Нарциссе или, того хуже, решит его пожалеть.

— Не единственная, — вдруг негромко произнесла она.

Драко выгнул бровь.

— Неужели?

Они подбирали слова с такой пугающей осторожностью, словно восстанавливали сложный деревянный орнамент. В этом деле нельзя было просто сдвигать элементы со смещением один за другим, надеясь, что они случайно совпадут. Приходилось вымерять и отрезать строго одинаковые фрагменты, идеально подгоняя их под шаг узора. Одно неосторожное слово — и рисунок диалога безвозвратно разойдётся, обнажив старые обиды.

— Умение не задавать лишних вопросов, — в её голосе не было вызова.

— Жизнь быстро учит экономить слова, Грейнджер. Особенно когда понимаешь, что чужие проблемы — это зачастую тот груз, о котором лучше ничего не знать, пока тебя не попросят его поднять.

Их хрупкий словесный орнамент разлетелся в щепки. Дверь подсобки распахнулась без предупреждения, с силой ударившись о стену.

Очки Поттера съехали на переносице, форменная куртка была расстёгнута. Он с ходу пересёк комнату, даже не посмотрев в угол, где в кресле сидел Драко. Оказавшись у дивана, Гарри тяжело опёрся ладонями о подлокотник. Его глаза быстро пробежались по её лицу, шее и рукам, как у аврора, осматривающего выжившего на месте происшествия. Казалось, он искал свежую кровь или последствия проклятий.

— Гермиона, — голос Поттера почти сорвался. — Мерлин... Что стряслось?

— Я цела, Гарри, — успокоила его Гермиона. — Дело не во мне. Дело во Флинте. Тот сигнал...

— Он мёртв? — резко перебил её Поттер.

Реакция была предсказуемой. За секунду Поттер превратился в того самого упёртого мученика из прошлого, человека, чей мир состоял из потерь и привычки брать вину на себя. Драко сидел в тени, чувствуя себя зрителем в театре абсурда.

Слева Грейнджер, едва дышащая после панической атаки. Справа Поттер, уже готовый взвалить на плечи смерть Флинта.

Эта их вечная гриффиндорская потребность ломаться ради других заполняла тесную подсобку и душила, вызывая лишь одно желание: никогда больше не возвращаться туда, где магия требует таких жертв.

— Нет, — Грейнджер качнула головой. — Он жив. У него передозировка, Гарри. Мы вызвали скорую, его увезли в больницу.

Гарри шумно выдохнул.

— Если он жив и им занимаются врачи, какого чёрта ты заставила меня перехватить сигнал надзорной руны и заблокировать выезд Аврората? Ты хоть понимаешь, под какую статью...

— Под ту же, под которую пойдёт она, если твой Отдел узнает, кто именно вытащил Флинта с того света, — вмешался Драко.

Слова ударили Поттера в спину. Он развернулся раньше, чем успел осознать, кто заговорил. Аврорская выучка сработала сама. До сих пор бледность Грейнджер занимала всё его внимание, заслоняя и комнату, и находившихся в ней людей.

— Малфой? — рука Поттера замерла, так и не выхватив палочку. Он оглядел его, затем Грейнджер, и снова остановился на нём. — Какого дьявола ты здесь делаешь?

— Жду, когда ты решишь, отправишь ли меня в Азкабан, — сухо отозвался Драко. — Моё присутствие рядом с другим поднадзорным считается сговором и прямым нарушением условий освобождения. А без меня Грейнджер позволила бы Флинту умереть, пытаясь вылечить неизвестное отравление заклинаниями.

— Ты был там?

Грейнджер подалась вперёд, едва не расплескав остатки чая. Втиснутая в угол маленького дивана, она попыталась перехватить взгляд Поттера, заставить его смотреть только на неё.

— Это я его попросила, Гарри. Идея была моя. Я знала регламент и гарантировала Малфою прикрытие. Вся ответственность на…

— А я согласился, — вставил Драко, не дав ей закончить.

Защита из уст Грейнджер раздражала. Они только что выяснили отношения на этот счёт, и он не собирался снова становиться безвольным объектом её опеки.

— Она не тащила меня туда под Империусом. Это было моё решение.

— Замечательно, — констатировал Поттер. — А теперь оба заткнитесь. Перестаньте делить вину и расскажите мне по порядку, что именно произошло в квартире Флинта.

Поттер подтащил к себе шаткий табурет и тяжело сел.

Заговорила Грейнджер. Поначалу ровно, укладывая факты один за другим. Но чем ближе её рассказ подбирался к спасению Флинта, тем сильнее рвалась нить повествования. Накатившая тогда паника вырвала из памяти целые отрезки. Она запиналась, перескакивала с одного на другое и никак не могла восстановить, сколько времени прошло между вызовом и приездом бригады.

Тогда вмешивался Драко. Он перехватил разговор, возвращая картине фокус. Шаг за шагом восстанавливал последовательность их действий и дословно пересказывал то, что говорил медикам.

Но самым примечательным в этой импровизированной даче показаний оказалось то, о чём они умолчали. Грейнджер ни словом не обмолвилась о том, что случилось с ней после. Драко тоже оставил этот эпизод за кадром. Они не сговаривались, не обменивались многозначительными взглядами и не заключали тайных пактов. Просто оба вырезали её срыв из хронологии событий.

Гарри слушал молча. Брови сходились всё ближе, большой палец раз за разом проходился по шраму.

— Значит так, — он поднялся с табурета. В голосе зазвучали командные нотки. — В первую очередь нужно подтереть память бригаде медиков. Затем найти диспетчера, который принимал звонок, и обработать его.

Грейнджер открыла было рот, но Поттер остановил её коротким жестом:

— Документы мы не уничтожаем. Только корректируем. Убираем любые упоминания о том, кто именно обнаружил Флинта и вызывал скорую. Внешность, имена, голоса. Но сама медицинская карта должна остаться в системе нетронутой.

— Диспетчера трогать бессмысленно, — сказал Драко из своего угла.

Поттер осёкся и перевёл на него вопросительный взгляд.

— Грейнджер звонила с домашнего телефона Флинта, — пояснил Малфой. За три года без магии он успел изучить механику этого мира куда лучше их обоих. — Женский голос, названный адрес, брошенная трубка. Для экстренных служб это ежедневная рутина: кто-то случайный оказался рядом, испугался последствий и сбежал до приезда врачей. Искать таких анонимов здесь не принято. Полезете в голову диспетчеру, только оставите магический след там, где он точно не нужен.

— Он прав, Гарри, — быстро проговорила Грейнджер, к которой на глазах возвращалась привычная собранность. — Оборванный звонок никого не удивит. А если диспетчер забудет кусок своей смены, это как раз вызовет лишние вопросы. Наша реальная проблема — бригада скорой. Они видели наши лица и разговаривали с нами. Вот с ними действительно придётся повозиться.

В подсобке стало тихо, Поттер обдумывал услышанное.

— Хорошо. Бригада и бумаги, которые они заполняли, на тебе, Гермиона.

Драко заметил, как Грейнджер переменилась в лице. Она разом побледнела, сделавшись почти пепельной, и тяжело сглотнула. В глазах мелькнул неприкрытый ужас, словно Поттер велел ей не стереть память двум магглам, а убить их.

Она заставила себя отрывисто кивнуть, так и не подняв взгляда.

— Но остаётся главная проблема: Флинт и то, что он может наболтать, когда очнётся.

— Значит, Флинт на мне, — Драко подался вперёд.

— Тебе вообще не стоит приближаться к больнице, Малфой. Там полно маггловских камер, а скоро будут и наши, — отрезал Поттер.

— Он мог уже прийти в себя. Если сболтнёт твоим людям или врачам, что его откачивал я, нам конец. Я должен быть там раньше, чем он начнёт говорить.

Малфой заметил, как Поттер ощутимо подобрался. По жёсткой складке у рта Драко мог предположить, насколько аврору претила мысль отпустить его к Флинту одного. Поттер разглядывал Малфоя так придирчиво, словно прикидывал, не надеть ли на него наручники прямо сейчас.

Пауза затягивалась. Гриффиндорец явно искал хоть какой-то повод зарубить этот план, но крыть было объективно нечем. Гарри коротко выдохнул.

— У вас два часа до конца дня, — жёстко отчеканил он. — Флинт сейчас в больнице Святого Томаса. Я заблокировал сигнал его руны в обход Аврората, но вечно держать его вне системы не смогу. Ровно через сто двадцать минут сутки закончатся, и я снимаю блок. Министерство тут же увидит, что Флинт в больнице, и туда заявятся люди Олдриджа.

Больше спорить не стали.

Чтобы успеть перехватить медиков у приёмного покоя, Гермиона сразу аппарировала в ближайшую слепую зону. Драко, лишённый возможности использовать магию, быстрым шагом направился на улицу ловить кэб.

Таймер на сто двадцать минут начал безжалостный обратный отсчёт.

* * *

Гермиона стояла в невидимой нише между стеной приёмного покоя и припаркованной машиной скорой помощи. Вспышки синих маячков резали глаза даже сквозь пелену дезиллюминационных чар. Таймер, негласно запущенный Гарри, отсчитывал минуты, и времени на колебания не оставалось.

Она заставила себя вынырнуть из тревожного оцепенения и перевела взгляд на соседний пандус. У открытых задних дверей микроавтобуса маячили знакомые светоотражающие куртки. Оба медика, забиравшие Флинта, были на месте, а водитель, судя по всему, так и не покидал кабину.

Гермиона крепче сжала древко палочки, готовясь шагнуть вперёд, когда до неё донеслись обрывки приглушённого разговора.

— ...я ей так и сказал: «Слушай, если твоя мать снова приедет на все выходные, я просто наберу ночных смен», — один из медиков неторопливо курил, стряхивая пепел на асфальт.

— И что она? — второй раздражённо чиркал шариковой ручкой по бумаге, закреплённой на жёсткой планшетке.

— Обиделась, конечно. Будто это я виноват, что её пудель в прошлый раз сожрал мои кроссовки. Слушай, мы кофе сегодня вообще выпьем? Одиннадцатый час, я на ногах еле стою.

— Выпьем, если я разберусь с этими новыми бланками, — с тяжёлым вздохом ответил второй, перелистывая страницу под зажимом. — Серьёзно, они опять поменяли форму? Теперь графа «сопутствующие травмы» на обороте, а места для описания с гулькин нос.

— Пиши «неизвестно», — лениво посоветовал курящий. — Вызов мутный, документов при парне не было. Пусть в токсикологии сами голову ломают.

Гермиона замерла. Обычные люди. Живые, уставшие, занятые своей бытовой рутиной. Эта мимолётная, почти комичная в своей обыденности сценка сбивала весь настрой, делая предстоящее вторжение в их умы ещё более неправильным.

Нужно было просто подойти и сделать это.

Но слово жгло язык. Одно короткое заклинание. До войны оно оставалось лишь полезной формулой из учебника, пока не превратилось в персональный кошмар. Стирать память живым людям означало раз за разом возвращаться в ту проклятую гостиную. Снова видеть, как глаза родителей подёргиваются мутной плёнкой, навсегда стирая её из их реальности.

Вырезать себя из истории семьи ради их спасения было правильным решением. Но чувствовать, как магия безжалостно рвёт чужие воспоминания, было невыносимо физически. Это всегда ощущалось как насилие над чужой волей.

Однако сейчас на кону стояла свобода Драко Малфоя. Человека, который за этот бесконечный день по совершенно неведомой причине сделал для неё слишком много.

Он не только привёл её в чувство после того инцидента, но и ничего не рассказал Гарри. Там, в тесной подсобке, под перекрёстным допросом, Малфой просто взял и вырезал из хронологии событий её срыв. Спрятал чужую слабость от чужих глаз.

Гермиона безусловно любила Гарри. Он был её лучшим другом. Они пережили вместе такое, что сломало бы многих, и даже то, что с Роном в итоге не вышло, не оставило трещин в их дружбе. Но при всём этом безграничном доверии она никогда не позволяла никому видеть свои уязвимые места. Права на слабость в её мире не существовало.

Именно поэтому молчание Малфоя сбивало её с толку сильнее всего. Он увидел её слабой и не воспользовался этим, не вынес увиденное на свет. Словно инстинктивно понял, что эта часть случившегося должна остаться там, в тесной ванной, между ними.

И именно это давало ей силы. Прямо сейчас свобода Малфоя висела на волоске и, если смотреть правде в глаза, во многом по её вине. Он не подвёл её там, когда она была наиболее уязвима, и она ни за что не подведёт его здесь. Если для этого придётся перешагнуть через собственные принципы, она сделает это.

Гермиона крепче перехватила волшебную палочку. Шаг. Ещё один. Сократив дистанцию, она коротким взмахом набросила на медиков купол Муфлиато, отсекающий звуки ночной улицы. Фельдшеры не заметили подвоха и продолжили разговор.

— Обливиэйт.

Слово сорвалось с губ едва слышным шёпотом, и магия сразу же отозвалась.

Легилименция не требовалась. Гермиона удержала в памяти нужный отрезок: квартиру Флинта, их с Драко лица и голоса, всё, что могло выдать присутствие посторонних. Палочка дрогнула, подчиняясь её намерению.

Эффект наступил тотчас же. Рука курящего фельдшера замерла на полпути ко рту, сигаретный пепел бесшумно сорвался на асфальт. Второй застыл, не дописав букву. Их лица неестественно разгладились, а глаза подернулись мутной пеленой. Взгляды стали стеклянными, как у манекенов.

Гермиона сглотнула подступивший к горлу ком. Нельзя было просто вырвать кусок времени. Оставив зияющую дыру в памяти, она обрекла бы их на панику после пробуждения. Пустоту следовало заполнить.

Она шагнула вплотную к мужчинам, оставаясь скрытой дезиллюминационными чарами, и заговорила ровным, монотонным голосом:

— Вы приехали по адресу. Дверь в квартиру была не заперта. Внутри находился только пациент без сознания. Никаких посторонних там не было. Обычный вызов, подозрение на интоксикацию.

Она перевела взгляд на медика с планшетом.

— Тот бланк, который вы заполняли, испорчен. Вы ошиблись строкой. Вы скомкаете его и выбросите. Затем заполните новый. Напишете, что обстоятельства происшествия неизвестны, а пациента следует направить в токсикологию.

Взгляд мужчины оставался пустым, но тело механически повиновалось. Сомнамбулическими движениями он вытащил из-под металлического зажима наполовину исписанный лист, скомкал его и бросил в стоящую рядом урну. Гермиона незаметно направила на бумажный комок палочку, и тот осыпался серой пылью.

Затем фельдшер достал чистый бланк. Шариковая ручка послушно заскрипела по бумаге, выписывая безопасную для Драко версию событий. Курящий коллега шевельнул губами, беззвучно принимая чужую реальность.

Закончив, Гермиона сняла Муфлиато и отступила в тень.

Медики синхронно моргнули.

— ...говорю же, вызов мутный, — как ни в чём не бывало продолжил курящий, отправляя окурок в урну. — Хорошо хоть быстро его погрузили. Дверь нараспашку, парень в отключке, никого нет. Классика.

— Да, сейчас допишу и сдадим его в токсикологию. Пусть дежурный врач сам голову ломает, — привычно проворчал второй, быстро заполняя графы в свежем бланке.

Ни паники. Ни сомнений. Магия сработала без сбоев, стянув разорванные края памяти без единого шва. Гермиона выдохнула сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как мелко дрожат пальцы на древке палочки. С фельдшерами было покончено.

Гермиона нервно одёрнула полы пиджака. После всего, что вместил в себя этот вечер, ткань делового костюма казалась чужой и слишком плотной. Оставаясь под скрывающими чарами, она бесшумно скользнула в залитый резким светом холл приёмного отделения. Маршрут был ясен: добраться до нужного блока, где Флинта уже ждал Малфой.

Она миновала зал ожидания и уже сворачивала в коридор отделения интенсивной терапии, когда заметила дежурную сестру за стойкой. Та приняла у знакомого фельдшера заполненный бланк и теперь переносила данные в базу, постукивая по массивной пластиковой клавиатуре.

Гермиона замедлила шаг. Она велела себе идти дальше. Заклинание сработало безупречно, проверять было нечего. И всё же привычка перепроверять каждую мелочь оказалась сильнее. Не потому, что она сомневалась в собственных чарах. Просто Гермиона не умела оставлять незакрытым даже самый незначительный вопрос. Прежде чем войти в палату, ей нужно было самой прочесть последние строки.

Она бесшумно подошла к стойке и остановилась за спиной медсестры. Старый пузатый монитор мерцал, заливая лицо женщины болезненной зеленью. Та как раз закончила вводить сведения с карточки, найденной в кармане Флинта.

На выпуклом экране развернулась электронная карта. Пациент: Маркус Флинт. Страховой полис активен.

Всё как полагается. Министерство снабдило подопечных полным пакетом маггловских документов, и система приняла Флинта за своего. Гермиона пробежала взглядом ниже, ожидая увидеть обычный протокол первичного осмотра. Экран моргнул и открыл историю обращений.

Она перестала дышать.

На экране было не одно обращение, а три: ноябрь прошлого года, февраль и сегодня. В первых двух случаях Флинта доставляли в то же отделение токсикологии с одной и той же формулировкой: тяжёлое отравление синтетическими веществами.

Личное дело Флинта она знала наизусть. За весь последний год в министерских сводках не значилось ни одного происшествия. Адаптация якобы шла без сбоев, а Олдридж исправно подавал рапорты об успешной интеграции и примерном поведении. Сначала Гермиона решила, что он просто проглядел эти случаи. Не сопоставил данные, не свёл концы. Обычная бюрократическая слепота. Но это объяснение не продержалось и секунды.

Сегодняшняя тревога не дошла до Олдриджа лишь потому, что Гарри, по её просьбе, перехватил тревогу до распределения. Но в ноябре и феврале вмешаться было некому. Тогда сигналы прошли обычным порядком. Сначала о срабатывании руны узнавал Правопорядок, отвечавший за выезд авроров, затем сведения уходили куратору Флинта.

Рапорты о подопечных проходили через оба отдела. Куратор Адаптации сообщал, как человек справляется с новой жизнью. Правопорядок подтверждал, были ли срабатывания рун и требовалось ли вмешательство авроров. Только после обеих виз дело считалось чистым и попадало в итоговую сводку.

Значит, Олдридж ничего не проглядел. Оба прежних сигнала прошли через его руки, и в одиночку замять их он всё равно не мог. В его рапортах не было пробелов. Там стояла ложь: примерное поведение, успешная интеграция. Такое не пишут по рассеянности. Каждый раз он сознательно превращал провал в очередной отчёт об успехе. Но и люди Шорта раз за разом ставили под этими отчётами свою визу.

Резкий запах антисептика неожиданно прояснил голову. Страх за Малфоя, тяжесть от того, что она сделала с памятью двух фельдшеров, и отсчёт, запущенный Гарри, отошли на второй план. Мысли наконец выстроились в строгом порядке.

Слабым местом программы были не бывшие Пожиратели. Гойл, Уоррингтон и Нотт сумели зацепиться за новую жизнь и держались. Программу губили люди, которым поручили следить за её исполнением. Вместо того чтобы исправлять провалы, они прятали их.

Но чем дольше Гермиона смотрела на три даты, тем меньше верила, что всё можно свести к одному Олдриджу.

Он не плёл сложных интриг и, скорее всего, не считал себя преступником. Ему предлагали простой выбор. Честный рапорт о срыве означал проверку, выговор и испорченную статистику. Гладкий отчёт об успешной интеграции сохранял премию и покой. Ложь здесь обходилась дешевле правды, и Олдридж быстро это усвоил.

От этой мысли становилось тревожнее, чем от самой подделки. Если три госпитализации можно было бесследно убрать из одного дела, сколько таких же дел лежало в архивах Адаптации? Сколько тревог закрыли, прежде чем они успели обернуться официальным разбирательством? Сколько ещё кураторов обнаружили, что скрыть срыв проще, чем объяснить его начальству?

Возможно, Олдридж был не исключением. Просто он лучше других понял, чего от него ждали.

И всё же каждую его ложь кто-то утверждал со стороны Правопорядка. Либо люди Шорта знали о прежних тревогах Флинта и помогали скрывать их, либо годами заверяли отчёты кураторов, не проверяя ничего. В первом случае речь шла о сознательном покрывательстве. Во втором надзор Шорта существовал лишь на бумаге.

Он возглавлял отдел, который должен был первым замечать нарушения. На комиссиях ссылался на безупречную статистику и требовал ужесточить контроль над подопечными. Теперь выяснялось, что его люди либо помогали прятать срывы, либо позволяли кураторам водить себя за нос.

Гермиона слишком хорошо представляла, что начнётся, едва Гарри перестанет удерживать сигнал.

Поднадзорный оказался в маггловской реанимации через три дня после её визита. Шорт ухватится за это немедленно. Он давно искал повод вышвырнуть её из отдела и теперь получил идеальный. Госпитализацию Флинта можно было связать с её вмешательством, а затем снова объявить доказательством того, что программа не работает.

Подпиши Гермиона гарантийное письмо и возьми на себя личную ответственность за каждый срыв подопечных, эта ночь поставила бы точку в её карьере.

Она не подписала.

И всё же Шорт попытался бы использовать Флинта против неё. До этой минуты сегодняшний случай был для него готовым обвинением. Теперь всё менялось. Чтобы официально связать госпитализацию Флинта с её визитом, Шорту пришлось бы открыть служебную проверку. А проверка потребовала бы медицинских документов. Вместе с сегодняшней записью наружу вышли бы две предыдущие. Тогда вопрос стоял бы уже не о Гермионе. Всем пришлось бы объяснять, почему Олдридж годами писал об успешной интеграции, а Правопорядок подтверждал, что надзор не выявил ничего серьёзного.

Шорт собирался доказать, что программа провалилась. Гермиона могла доказать, что оба отдела скрывали её настоящие результаты.

Но пока вся эта логика держалась на трёх строчках в маггловской базе. Оставлять их здесь было нельзя. Стоило Гарри перестать сдерживать тревогу и Олдриджу узнать, что Флинт находится в этой больнице, как сюда явились бы сотрудники Адаптации.

Гермиона дождалась, пока медсестра отвернётся к стеллажу с папками, и едва шевельнула палочкой. Тонкий лист пергамента скользнул ей в ладонь. На нём проступили три даты и сведения о госпитализациях, в точности повторяя записи на экране. Она убрала копию во внутренний карман.

Пряча пергамент, Гермиона всё же поймала себя на неприятной мысли. Обвиняя Олдриджа в том, что он заметал следы, она не могла забыть о двух фельдшерах с вычищенной памятью и о Малфое, которого сама втянула в историю, способную стоить ему свободы. За сегодняшний день она зашла дальше, чем собиралась. Разбираться, где закончилась необходимость и началось удобное оправдание, Гермиона не стала. Не сегодня.

Она отошла от стойки. Пальцы по-прежнему крепко сжимали палочку, но дрожь исчезла. У неё появилось доказательство того, что программа рушилась не из-за подопечных. Её губили люди, которым поручили следить за её исполнением.

Эти три даты могли защитить и программу, и её саму, когда Шорт попытается сделать сегодняшний срыв последним доводом против неё. Гермионе не понравилось, какое облегчение принесла эта мысль.

Оставалось пойти в палату.

К одиннадцати вечера отделение экстренной помощи превращалось в миниатюрный слепок лондонского дна. Его неприглядность не могли замаскировать ни монотонный гул ламп, ни режущий запах медицинского спирта: всё это казалось отчаянной, но обречённой попыткой отмыть человеческую боль и грязь. В зале ожидания негде было яблоку упасть. На пластиковых стульях какой-то старик в потрёпанном пальто спал, разинув рот. Соседнее кресло занимала измождённая женщина: она ритмично покачивала младенца, тщетно пытаясь его успокоить. У самого входа глухо матерился сквозь зубы парень с прижатым к брови окровавленным полотенцем.

До высокого блондина в тёмной одежде никому из них не было никакого дела.

За три года жизни среди магглов Драко блестяще усвоил одну простую истину — тот самый принцип, который Поттер с его аврорской выучкой и привычкой вышибать двери не осознает никогда. Чтобы стать невидимкой, не нужны ни дезиллюминационные чары, ни зелья. Достаточно стать частью толпы. Если ты жмёшься по тёмным углам или затравленно озираешься, то неизбежно превращаешься в мишень. Но если идёшь размеренным шагом, с лёгким налётом раздражённой усталости на лице, словно отбываешь здесь скучную повинность или ищешь автомат с паршивым кофе, ты растворяешься среди людей без всякой магии.

Малфой буднично прошёл мимо рядов кресел прямо к открытому посту регистрации. Две дежурные медсестры с головой ушли в сортировку бланков и даже не подняли на него глаз.

Прямо за их спинами на стене висела огромная маркерная доска. На белой поверхности синим маркером были небрежно нацарапаны фамилии поступивших пациентов и зоны, куда их распределили. Он быстро нашёл нужную фамилию и направился в четвёртый бокс.

Драко толкнул скрипучую дверь и шагнул во внутренний коридор. Охранник на посту вскинул воспалённые от недосыпа глаза, но промолчал — его ночная смена длилась уже слишком долго, чтобы задавать вопросы.

Внутри всё было разделено на небольшие прямоугольные секции. Вместо привычных стен их отделяли друг от друга плотные зелёные шторы. Отовсюду доносились мерный писк кардиомониторов, приглушённые стоны и шарканье резиновых подошв дежурного персонала. Четвёртый бокс находился в самом конце коридора, вдали от суеты главного входа.

Драко спокойно дошёл до нужной секции, отвёл край занавески и бесшумно скользнул внутрь палаты.

Крошечную палату почти целиком занимала узкая металлическая каталка. Флинт лежал на спине — бледный до синевы, покрытый липким потом. Под носом у него тянулись тонкие прозрачные трубки, а к левому запястью подходила трубка капельницы.

Каким бы способом маггловские целители ни вытащили его с того света, со своей задачей они справились. Флинт был в сознании, хотя и выглядел немногим лучше трупа. Тяжесть собственного истощения будто вдавила его в матрас; дышал он поверхностно и хрипло. Пальцы безвольно покоились на казённой простыне, а стеклянный взгляд упирался в тусклую лампу дневного света.

Драко действовал на автомате. Сначала он подошёл к небольшой раковине в углу бокса и повернул вентиль. Шум воды идеально слился с какофонией приёмного покоя, создавая надёжный акустический барьер. Затем он склонился над каталкой. Расстояние между их лицами сократилось до минимума. Любой случайно заглянувший внутрь человек увидел бы лишь встревоженного родственника, пытающегося успокоить больного.

Флинт моргнул, пытаясь разглядеть нависшее над ним лицо. Его пересохшие губы едва заметно дрогнули.

— А я уж решил… что ты мне померещился, — выговорил он с видимым усилием.

— Считай, что так и есть, — отозвался Малфой, краем глаза продолжая следить за узкой щелью между шторами.

Маркус попытался хмыкнуть, но звук превратился в болезненный кашель. Он сглотнул, поморщившись:

— Для галлюцинации… ты слишком мрачный.

— А ты для без пяти минут покойника слишком разговорчивый, — сказал Драко. Его тон оставался холодным, но в нём отчётливо звенело напряжение. — Какого чёрта ты творишь, Флинт?

На губах Маркуса проступило жалкое подобие ухмылки, но уже в следующую секунду лицо исказила боль.

— Расслабляюсь, Малфой. Ищу… гармонию с новым миром.

— Херово ищешь. Сигнал с твоей руны уже ушёл в Отдел, — невозмутимо солгал Драко. — Авроры в любом случае сюда заявятся. Или ты резко захотел в Азкабан? Там, говорят, потрясающая гармония.

Вместо ответа Флинт попытался отвернуться, но трубка капельницы натянулась, и он со стоном откинулся обратно на влажную подушку. Грудь под больничной рубашкой тяжело вздымалась.

— Пошёл ты, Малфой. Просто… пошёл ты, — просипел он, жмурясь. — Думаешь, ты один такой сильный? Мы оба жрём это дерьмо. Без магии мы здесь просто никто. Маггловский мусор. Я задолбался притворяться, что хочу как-то в этом выжить.

Драко ничего не ответил. Спорить было бессмысленно. Да и незачем. Возразить, что он-то как раз справился, что у него есть работа, старый маггловский «Форд» в гараже Рэя и жизнь, которую он не собирается менять на возвращение в магический мир, — значило бы ударить лежачего.

Драко смотрел на Флинта и чувствовал усталость. Их обоих растили в одинаковой ненависти, вбивая в головы, что люди без магии — никто. Разница заключалась лишь в том, как они распорядились этим наследием. Флинт не принял приговор: он методично уничтожал себя, предпочитая сгнить заживо, лишь бы не учиться жить заново. Травить себя дрянью до остановки сердца ради того, чтобы не мириться с потерей куска дерева — с жилой дракона, пером феникса или чем бы там ни было внутри, — в глазах Драко это не выглядело высокой трагедией. Но и назвать это малодушием было проще всего. Он слишком хорошо помнил свой первый год без магии, чтобы всерьёз верить, будто между ними пролегала бездна. Ему достались Норман, работа и упрямство, однажды оказавшееся сильнее стыда. Флинту, похоже, не досталось ничего — или он не сумел удержать.

Однако списывать собственное выживание на одно лишь везение Драко тоже не собирался. Норман мог дать ему работу, но нынешний покой стоил трёх лет отчаянного труда и стёртых в кровь мозолей. Только читать Флинту мораль сейчас было всё равно что доказывать захлёбывающемуся, что вода, вообще-то, отлично держит на плаву.

Драко молча подцепил ногой хлипкий пластиковый стул, подтянул его вплотную к каталке и грузно сел, оказавшись с Флинтом на одном уровне.

— Тебе оставалось всего ничего, — сказал он. — Одиннадцать дней, ты сам это знаешь лучше меня. А сегодня ты чуть не променял всё это… — Он кивнул на капельницу. — На пару часов беспамятства.

— Тебе-то что?

— Ничего, — согласился Драко. — Мне ничего. Но я тут, и мне это дорого обойдётся, так что ты меня выслушаешь.

Флинт отвернул голову к стене, но не перебил.

— Сюда придёт твой куратор. Утром, если повезёт. И тебе решать, что он услышит.

— И что же… он услышит?

— Что дверь твоей квартиры была не заперта. Что ты был один. Кто вызвал скорую — понятия не имеешь, имён не слышал, лиц не видел. Тебя нашли. На этом всё.

Флинт долго молчал.

— А если я скажу, что видел тебя? — спросил он наконец, кривя сухие, потрескавшиеся губы.

— Тогда это уже не просто передозировка, Маркус. Это контакт двух поднадзорных и сговор. — Драко чеканил слова медленно, вбивая их сквозь наркотическую муть. — Мне впаяют продление надзора. А у тебя дело одиннадцатью оставшимися днями не ограничится. Тебя переведут туда, где содержать таких, как ты, гораздо дешевле, чем откачивать по маггловским реанимациям. И поверь, ты доедешь до острова быстрее меня. Потому что за тобой числится вот это, — Драко кивнул на пластиковый пакет с раствором над его головой, — а за мной — ничего.

— Ты мне угрожаешь?

— Я объясняю тебе базовую арифметику. И в ней твоя жизнь стоит ровно столько, сколько ты сам готов за неё бороться.

Их немой поединок взглядов сопровождался мерным шипением аппаратуры. Из-под полуопущенных век Флинт недоверчиво буравил Драко, будто пытаясь разглядеть за этой маской того заносчивого мальчишку с серебряным значком старосты.

— Всё тот же Малфой, — ядовито выдохнул он. — Ничего не меняется. Своя шкура всегда на первом месте.

Драко промолчал. Они никогда не были друзьями — ни прежде, ни теперь. Не станут и в будущем.

Маркус так и не дал прямого обещания держать язык за зубами. Драко оно и не требовалось. Он точно знал, что Флинт всё понял и скажет куратору ровно то, что нужно. Как бы безжалостно ни прошлась по ним программа адаптации, ломая судьбы и встраивая в маггловскую систему координат, она не могла изменить главного: Азкабан и Министерство могли сломать их гордость, но не слизеринскую расчётливость. Выживание и взаимная выгода — язык, который они оба понимали без лишних слов.

Малфой поднялся со стула и одёрнул куртку, словно стряхивая с себя липкое напряжение этой палаты.

— Поправляйся, Маркус, — бросил он, уже повернувшись к выходу. — Постарайся не сдохнуть до утра.

И, не дожидаясь ответа, он бесшумно шагнул за занавеску. Малфой успел сделать всего два шага, прежде чем врезался плечом в пустоту.

Пустота оказалась вполне осязаемой, отшатнулась и приглушённо охнула. По воздуху прошла рябь. Сначала проступили очертания тёмного пиджака, затем спутанные волосы и возмущённое лицо Грейнджер. Дезиллюминационные чары сползли с неё сверху вниз и окончательно рассеялись у самых носков туфель.

— Ты что здесь делаешь? — Драко понизил голос до шёпота, убеждаясь, что нет лишних свидетелей. — Мы же договорились: я беру на себя Флинта, а ты разбираешься с медиками и бумагами.

— Я уже закончила. А теперь мне нужно лично с ним поговорить. Убедиться, что он…

— Лично убедиться, что я не запорол свою часть работы? — хмыкнул Драко, перехватывая её за предплечье и заставляя притормозить.

— Лично удостовериться, что он осознаёт риски, Малфой. Это разные вещи.

Она дёрнула руку на себя, но Драко удержал её. Гермиона резко вскинула голову, напрягшись всем телом, словно готовая ударить.

— Я подняла его историю болезни. Знаешь, что я там нашла? Это у него не первый случай. Третий.

Драко прищурился. Насмешка исчезла с его лица.

— Два предыдущих передоза случились ещё до моего визита. И ни строчки в отчётах, — сказала она, не дожидаясь вопроса. — Понимаешь, что это значит?

— И что ты собираешься делать? Ворвёшься в палату и начнёшь выбивать из него признания? Он едва оклемался. К тому же для него ты — олицетворение того самого Министерства, которое загнало его в эту дыру. Он скорее сплюнет тебе под ноги, чем скажет хоть слово. — Он потянул её на себя, заговорив почти беззвучно: — Главное мы уже уладили: Флинт лишнего не сболтнёт. А то, что ты сейчас раскопала, нужно вываливать твоему начальству на стол, а не наркоману, который кое-как выжил. Оставь его в покое.

— А я и не жду от него откровений…

— Грейнджер. — Драко не позволил ей договорить. — Ты можешь хоть раз просто сделать так, как тебя просят?

Гермиона осеклась. Драко чувствовал под пальцами, как напряглась её рука. Она не пыталась вырваться, но он видел, как сильно она злится — на ситуацию, на Олдриджа, а возможно, и на то, что он оказался абсолютно прав. Малфой уже не сомневался, что она снова пойдёт напролом. Грейнджер всегда поступала по-своему. Но время шло, а она не двигалась. Он молча наблюдал, как её упрямство медленно, но верно сдаёт позиции под тяжестью его доводов.

— Хорошо, Малфой. Твоя взяла. — Она аккуратно убрала его ладонь со своего запястья.

* * *

Гермиона шла по коридорам Министерства, и привычный стук каблуков ничуть не помогал унять внутренний мандраж. Гарри сдержал своё слово: он удерживал магический сигнал по Флинту до самого конца дня, обеспечив им необходимое окно для манёвров. Гермиона с Малфоем успели подчистить все хвосты, не оставив ни единой зацепки или повода для формальных придирок, но ожидаемого облегчения это не принесло. Тревога всё равно плотно осела где-то под рёбрами: весь второй уровень с самого утра стоял на ушах.

Судя по обрывкам разговоров, которые Гермиона перехватила у лифтов, Олдридж уже нанёс утренний визит в больницу. Правота Малфоя становилась дурной привычкой, но сейчас это сыграло им на руку. Флинт держал язык за зубами и не выдал ничего лишнего. По всем правилам ведомственной логики операция была спасена.

Задвинув тревогу подальше, Гермиона толкнула дверь своего Управления, морально готовясь к привычному хаосу рабочего дня, однако стоило ей сделать шаг внутрь, как гул голосов над столами начал стихать, словно по цепочке. Кто-то замолкал сам, кто-то толкал локтём соседа. Клерк у окна вдруг слишком увлёкся сортировкой чистых пергаментов. Двое сотрудников у стеллажей поспешно разошлись по своим местам, лишь бы не встречаться с ней глазами.

Стажёрка, совсем юная пуффендуйка, чьего имени Гермиона всё никак не могла запомнить, посмотрела на неё с таким сочувствием, какое обычно приберегали для тех, чья карьера вот-вот должна была полететь в бездну. Но, в отличие от остальных, она не поспешила скрыться. Девушка замерла, а потом сделала робкий шаг наперерез.

— Мисс Грейнджер, — почти беззвучно выдохнула она, отчаянно пытаясь поправить на мантии перекошенный ведомственный значок. — Шорт вас ищет. И, судя по его тону, он готов скормить вас дементорам.

— Он у себя?

— Да. Велел передать, чтобы вы зашли немедленно, как только появитесь. Говорят, бумаги по вчерашнему инциденту уже лежат у него на столе. Мне правда очень жаль… Если бы мы только могли что-то сказать в вашу защиту…

Будь Гермиона на пару лет младше, эта искренняя тревога могла бы её тронуть. Но сейчас, по горло увязнув в министерских интригах, она уже не обольщалась чужим участием. Сочувствие сочувствием, но стоило половице в коридоре скрипнуть, как стажёрка вжала голову в плечи и скрылась за своим столом. Подставляться под удар никто не собирался.

Гермиона осталась стоять посреди кабинета, пока девушка, торопливо ссутулившись, не скрылась из виду. Мышцы свело от нервного напряжения. Шорт не славился терпением, и каждая минута промедления официально считалась дерзостью и нарушением субординации.

И всё же она не спешила идти к начальству. Проблема была вовсе не в отсутствии аргументов. Наоборот — вчерашняя находка жгла руки. У неё были факты против Олдриджа, способные не просто отвести угрозу, но и в корне переломить ситуацию в её пользу. Однако вывалить эти улики на стол Шорту прямо сейчас, вслепую, означало запустить цепную реакцию. И больше всего Гермиона боялась, кого именно накроет этой взрывной волной.

Она свернула в коридор Отдела адаптации, потому что ей отчаянно нужен был Лоренс. За последние недели он стал для неё кем-то гораздо большим, чем просто полезным контактом в соседнем управлении. Но пергамент с доказательствами министерского подлога в кармане не позволял забыть, что Лоренс принадлежал к той же системе. Он и Олдридж стояли на одной ступени: обычные кураторы, выполнявшие одну и ту же работу и следовавшие одним и тем же инструкциям. Если Олдридж годами прятал срывы подопечных ради чистой статистики, насколько распространённой была эта практика среди остальных?

Она гнала эти подозрения прочь, почти с ненавистью к самой себе за то, как легко министерская паранойя отравляла всё живое. И всё же ноги сами несли её к его кабинету.

Рисковать она не имела права. Показывать Лоренсу маггловскую выписку было бы непростительной глупостью — нельзя отдавать своё единственное преимущество, пока не поймёшь, по каким правилам играет собеседник. Она планировала зайти издалека: упомянуть ночной срыв Флинта, вбросить пару фраз о странностях в старых отчётах Олдриджа и просто слушать.

Лоренс был слишком умён, чтобы выдать себя какой-нибудь банальной нервозностью. Но если он был частью этой круговой поруки, он попытался бы её остановить. Мягко, прикрываясь заботой о её же карьере, он начал бы убеждать её не лезть на рожон и оставить всё как есть. И именно этого Гермиона сейчас боялась больше всего.

Она отчаянно хотела, чтобы он прошёл эту проверку. Ей было необходимо убедиться, что за его теплотой не скрывался расчётливый функционер. Знать, что она подпустила к себе человека, а не очередного безупречного винтика прогнившей системы, и доказать себе, что не ошиблась в нём.

Приближаясь к его кабинету, Гермиона на ходу подбирала правильную интонацию для предстоящего разговора. Но кабинет Эванса оказался пуст. Приоткрытая дверь, задвинутый стул, идеально чистый стол — сегодня здесь явно никто не появлялся.

— Кхм-кхм. — Вежливое покашливание за спиной ясно дало понять, что за ней наблюдают. — Доброе утро, мисс Грейнджер. Ищете кого-то?

Одна из сотрудниц отдела притормозила рядом, прижимая к груди стопку бланков. Девушка скользнула взглядом по пустому кабинету, а затем посмотрела на Гермиону. Во взгляде читалось непрошеное любопытство, а на губах играла улыбка.

Гермиона моргнула. Она настолько увязла в мыслях о маггловских выписках, Олдридже и допросах, что эта странная интонация сбила её с толку. К чему этот взгляд?

— Да, мистера Эванса. Нужно срочно прояснить пару межведомственных вопросов. — Гермиона чуть нахмурилась, пытаясь сориентироваться. — Он ещё не появлялся?

— Сегодня с утра не видела. — Девушка пожала плечами. Её улыбка стала шире, словно дежурный тон Гермионы не достиг цели. — Наверное, задержался или поехал на проверку. Передать ему, когда вернётся, что вы заглядывали? Ну, чтобы обсудить… межведомственные вопросы?

Эта девица с её многозначительными улыбками казалась сейчас до абсурда неуместной. У Гермионы в сумке лежали доказательства масштабного подлога; она пришла проверять подозреваемого на причастность к преступлению, а клерки этого отдела, судя по всему, с упоением лепили из их общения дешёвую служебную интрижку.

Контраст между реальной угрозой и глупыми сплетнями начал действовать на нервы. Напряжение последних часов, помноженное на чужую бестактность, искало выход. Ей захотелось встряхнуть эту девицу за плечи и спросить, будет ли она так же улыбаться, когда узнает, чьи визы стоят на фальшивых отчётах.

— В этом нет необходимости, — прохладно отозвалась Гермиона. — Я зайду позже. И заодно, пожалуй, подниму расписание. Отдел правопорядка слишком давно не запрашивал у Отдела адаптации аудит внутренней дисциплины. Судя по вашему избыточному интересу к чужим визитам, регламент вам пора освежить.

Развернувшись на каблуках, Гермиона оставила растерянную сотрудницу позади и решительным шагом направилась к лестнице. План с предварительной разведкой отменялся. Придётся идти к Шорту без подготовки и выстраивать разговор на ходу, благо документы в сумке давали достаточное пространство для манёвра.

Приёмная пустовала — секретарь, должно быть, вышла всего на минуту, оставив на столе недопитую чашку чая. Гермиона глубоко вдохнула, собираясь с духом, и шагнула к двери. Она уже занесла руку, чтобы постучать, когда заметила, что створка приоткрыта. На ковёр ложилась узкая полоса света, а из кабинета доносились голоса. Разум ещё не успел вычленить из приглушённого гула ни единого слова, но характерная, лишённая малейших колебаний интонация сразу выдала Лоренса.

Рука так и застыла у самой дубовой панели. Порядочность требовала отступить, издать какой-нибудь звук, предупредив о своём присутствии, но внезапная тяжесть в ногах пригвоздила Гермиону к ковру, превратив в невольную слушательницу.

— …очередная самодеятельность, — раздражённо говорил Шорт за приоткрытой дверью; судя по тому, как голос то приближался, то удалялся, он, должно быть, мерил комнату шагами. — Вы знаете её методы. Дай ей повод — и она раздует из этого целое дело. Мне не нужны ни комиссия, ни проверки на ровном месте.

Гермиона затаила дыхание. Воображение, опережая реальность, уже вкладывало в уста Лоренса нужные слова. Сейчас он мягко оттеснит Шорта, развернёт ситуацию в её пользу и скажет, что Грейнджер знает, что делает. Что она профессионал. Что ей можно доверять. Она стояла у приоткрытой двери, ожидая этих слов как чего-то безусловного — единственно возможного подтверждения их негласного союза.

— Нет никаких поводов для беспокойства, — ответил Лоренс. — Я знаю, как её направить. Дайте мне разобраться с этим до того, как она наломает дров, и никакого скандала не будет.

— Вы слишком ей доверяете, Эванс.

— Я её понимаю. Это не одно и то же. — Последовала пауза, затем деловито шелестнул пергамент. — Она под моим наблюдением. Её внимание не выйдет за нужные рамки, я об этом позабочусь.

Ощущение внезапной пустоты там, где секунду назад была твёрдая опора, пришло с каким-то отстранённым запозданием. Гермиона с удивлением обнаружила, что вцепилась в край дверного наличника так сильно, что костяшки пальцев побелели, — лишь бы не потерять равновесие.

Думай. Сначала думай, потом действуй. Она всегда держалась этого правила. В отличие от Гарри, вечно готового не глядя броситься на амбразуру, и Рона, чья импульсивность так часто играла против них, она полагалась на холодный рассудок. Импульс — это уязвимость.

Разум тут же выстроил с десяток логичных объяснений. Она могла ослышаться. Могла неверно понять обрывок разговора, которого не застала. Лоренс мог намеренно прибегнуть к этому дипломатическому ходу — бросить Шорту кость, усыпить его бдительность и выиграть для неё время.

Она возводила одну спасительную конструкцию за другой, но все эти разумные доводы меркли и истончались, расползаясь по швам от одной только холодности его тона. В конце концов не выдержала и Гермиона.

Она сжала руку в кулак и постучала — куда громче и резче, чем позволяли приличия. Не дожидаясь приглашения, она толкнула дверь.

Она переступила порог и на какую-то долю секунды оказалась внутри того неловкого зазора, когда тайная беседа уже оборвалась, а новые роли ещё не были распределены. Они никак не ожидали, что поднадзорный объект материализуется перед ними с такой бесцеремонностью.

Но инстинкты выживания в этой среде у Шорта работали безупречно. Дверь за спиной Гермионы ещё не успела вернуться на место, а он уже справился с замешательством и обратил её внезапное появление в собственное тактическое преимущество.

— Мисс Грейнджер. Какая редкая предусмотрительность. Я уже начал опасаться, что за вами придётся посылать авроров.

— Доброе утро, сэр.

— Не уверен, что могу назвать его добрым.

Он обошёл стол и рывком выдернул из верхней стопки тонкий рапорт, растревожив остальные бумаги.

— Сегодня в ноль часов три минуты надзорная система зарегистрировала Маркуса Флинта в отделении экстренной помощи больницы Святого Томаса. Тяжёлая интоксикация неизвестными синтетическими веществами. Дыхательная недостаточность. Угроза жизни.

Гермиона молчала. После того невидимого крушения, которое она только что оставила по ту сторону двери, этот предсказуемый выпад вызывал лишь отстранённое любопытство. Наблюдать, как Шорт методично плетёт из фактов ловушку, готовясь переложить на неё всю вину, было почти забавно. Требовались немалые усилия, чтобы не швырнуть свои бумаги на стол поверх его безупречного рапорта прямо сейчас, просто чтобы посмотреть, как рассыплется эта старательно выстроенная сцена.

— По крайней мере, надеюсь, теперь вы понимаете, чего стоили ваши отчёты? Один чинит мебель, другой возит магглов, у всех — трогательные истории о новой жизни. Успешная адаптация по всем графам. А теперь ещё один ваш «успешный случай» лежит под капельницей.

— Справедливости ради, я никогда не давала гарантий, что они не сорвутся.

— Вот именно. — Шорт выпрямился, и это признание его словно обрадовало. — Вы отказались поручиться за них, однако продолжаете требовать, чтобы Министерство принимало ваши положительные заключения и снимало ограничения. Ответственность за последствия при этом остаётся на нас. Удобная позиция, не находите?

Гермиона оставила выпад без ответа. Встать сейчас в оборону значило бы принять его правила игры. Она продолжала смотреть на него не мигая, позволяя тишине в кабинете сделаться неловкой. Шорт, расценив отсутствие отпора как свою маленькую победу, охотно заполнил паузу.

— В понедельник, — продолжил Шорт, — вы явились к нему с итоговой комиссией. Получив отказ, оформили предупреждение и двухнедельный испытательный срок. Сегодня он в токсикологии. Вы действительно собираетесь убеждать меня, что между этими событиями нет связи?

— Нет.

Шорт осёкся.

— Нет?

— Связь есть, — сказала Гермиона. — Только не та, которую вы собираетесь предъявить комиссии.

Возникла короткая заминка. Он уставился на неё со смесью подозрения и недоумения — то ли сомневаясь в собственном слухе, то ли просто не веря, что она с такой лёгкостью сама подставляется под удар.

— Флинт в этой больнице не впервые. Он там в третий раз, — она говорила ровно, выстраивая свои аргументы с той же безжалостной методичностью, что и Шорт минутой ранее. — Одна и та же токсикология, один и тот же диагноз. Первые два случая произошли задолго до того, как я переступила его порог.

Вместо того чтобы сдать позиции под тяжестью фактов, как того ожидала Гермиона, Шорт вдруг снисходительно усмехнулся. Его уверенность в собственной правоте даже не пошатнулась.

— И вы полагаете, что три срыва вместо одного — это в вашу пользу? — почти с жалостью уточнил он. — Я предупреждал вас. Ваша программа держится на честном слове и вашей вере в этих людей, и…

— Вы не услышали, что я сказала? — Она не повысила голоса, но что-то в её тоне заставило его остановиться. — Ни один из тех двух случаев не попал в отчёты. Ни в сводки Отдела адаптации. Ни в ваши.

Тишина в кабинете переменилась. Улыбка сходила с лица Шорта медленно, а когда до него наконец дошёл смысл услышанного, исчезла вовсе. Гермиона неотрывно следила за тем, как меняется его взгляд, как в нём проступает неподдельная растерянность. Для него это действительно было новостью. Всю свою карьеру он опирался на цифры своего департамента как на безусловную истину и не допускал мысли, что люди, поставлявшие ему эти цифры, могли его обманывать.

— Это невозможно, — проговорил он, но уже без прежней твёрдости. — Сигнал о срабатывании руны проходит через мой отдел. Если бы Флинта госпитализировали дважды, я бы…

— В том-то и дело: руна срабатывала. Просто ни один сигнал не дошёл до итоговых сводок, — Гермиона достала из сумки сложенный пергамент и положила поверх его рапорта. — Вы можете инициировать служебную проверку, сэр. Но она поднимет все три госпитализации. И комиссии придётся объяснять не то, почему сорвался один подопечный, а то, почему Отдел правопорядка почти целый год был слеп и глух.

— Если позволите. — Голос за спиной застал её врасплох. За те минуты, что длился поединок с Шортом, Гермиона успела забыть, что в кабинете есть кто-то ещё. — Мисс Грейнджер не давала Флинту положительного заключения. Напротив, она приостановила итоговое решение и установила испытательный срок именно потому, что сомневалась в его готовности. Поэтому использовать сегодняшнюю госпитализацию как доказательство ошибочности её оценки по меньшей мере некорректно.

Он выдержал короткую паузу, позволяя Шорту принять этот довод.

— И давайте не будем рубить сплеча. Официальная межведомственная проверка сейчас, вслепую, ударит по всем. Три случая, по две подписи под каждым отчётом — виноватых не найдут, а назначат из тех, кто отвечал за надзор. Пройдутся и по вашему отделу, и по Отделу адаптации, не разбираясь, кто на самом деле проглядел. Кому от этого станет легче? — Он развёл руками. — Давайте я подниму данные, спокойно сверю их, и мы поймём, с чем имеем дело, прежде чем поднимать бурю. Так разумнее.

Шорт молчал, и было видно, как быстро он просчитывает последствия.

— Это моё расследование, мистер Эванс. — Гермиона впервые с начала разговора смотрела не на Шорта. — И данные я подниму сама.

— Гермиона, никто здесь не хочет…

— Для вас — мисс Грейнджер.

Лоренс запнулся на полуслове. Гермиона ждала уязвлённого самолюбия, но на его лице отразилось недоумение.

— Хорошо, — сказал Шорт наконец. — Пока обойдёмся без официальных комиссий. — Он двинулся к двери, на ходу подхватив со стола явно ненужную ему папку. — Разбирайтесь с этим сами. Эванс предложил свести данные, так что займитесь этим вместе. Как только поймёте, с чем мы имеем дело, принесёте мне, а дальше будем решать.

У самого порога он притормозил и обернулся к Лоренсу. Гермиона со своего места безошибочно считала послание в этом прямом взгляде. Шорт просто сбрасывал на него проблему. Ты вызвался, вот ты и контролируй её.

— И чтобы без лишнего шума, — добавил Шорт. — Никаких служебных записок, никаких сплетен в коридорах. Ни один документ не должен уйти наверх без моей визы. Разгребёте это — доложите.

Признаюсь честно, глава далась мне очень нелегко. Я сидела над ней невероятно долго, а последние два дня стали настоящим марафоном.

И знаете, впервые за всё время моего увлечения писательством я почувствовала самое настоящее эмоциональное истощение. Эта глава буквально высосала из меня все эмоции и силы до капли.

Надеюсь, что всё это было не зря, и вы прочувствуете в тексте то, ради чего я так старалась.

Дверь закрылась тихо, но Гермионе этот звук показался оглушительным. Они с Лоренсом остались наедине. Ещё вчера она была бы рада этому обстоятельству, но только не сегодня. Гермиона невольно напряглась, внутренне закрываясь, тогда как Лоренс, напротив, выглядел расслабленным и излучал спокойную уверенность. Перехватив его выжидательный взгляд, она на секунду замерла в растерянности. Чего именно он от неё ждал?

— Ну вот, — произнёс Лоренс. — Комиссии не будет, дело осталось у тебя, а Шорт ушёл без твоей головы. Для начала дня — неплохой результат.

Возможно, Лоренс принял её оцепенение за следствие пережитого стресса. Ободрённый её молчанием, он сделал полшага навстречу, сокращая дистанцию, которую они были вынуждены держать перед начальством.

— Ты хорошо держалась. Не позволила ему загнать тебя в оправдания, — добавил он. — Где ты достала эти маггловские выписки? Шорт явно не ожидал удара с этой стороны.

В его голосе звучала неподдельная гордость, но от неё становилось только хуже: за похвалой Гермиона слышала снисходительность куратора, довольного удачным ходом своего актива. Именно поэтому, когда Лоренс с привычной уверенностью потянулся к её локтю, даже не предполагая, что она может уклониться, Гермиона отстранилась и придвинула к себе кресло, возводя между ними преграду.

— Дело осталось у меня? — процедила Гермиона сквозь зубы.

Улыбка задержалась на его губах чуть дольше, чем диктовал здравый смысл. Лоренс запнулся, пытаясь разобраться в её состоянии. Он явно перестал понимать, по каким правилам идёт игра.

— Насколько я понимаю, именно это сейчас и произошло, — осторожно ответил он. — Мы выиграли время.

Гермиона отступила от кресла на полшага. Всего час назад она искала в Лоренсе союзника, а теперь смотрела на него и пыталась понять, была ли хоть капля искренности в их недавнем сближении.

— Странно. А мне показалось, ты только что пообещал держать всё под личным контролем. И если ты рассчитывал, что слова о том, что будешь за мной наблюдать и направлять в нужное русло, хоть немного улучшат ситуацию, то ты сильно ошибся.

Лоренс склонил голову. Он по-прежнему смотрел на неё мягко, но если раньше это успокаивало Гермиону, то теперь в его взгляде ей чудилась снисходительность, и это только раздражало.

— Ты на взводе, — сказал он, словно этим можно было всё объяснить. — И это нормально. Шорт с порога взялся за тебя, а ты полчаса не давала ему себя прижать. После такого любого будет потряхивать. Просто выдохни, переведи дух. К вечеру всё будет выглядеть совсем иначе.

Он снова протянул к ней руку, на этот раз медленнее, намереваясь положить ладонь ей на плечо. Но и теперь Гермиона не позволила ему коснуться себя.

— Для меня и сейчас всё выглядит предельно ясно.

— Гермиона…

— Да не надо меня успокаивать! Я прекрасно себя контролирую.

— Хорошо. Будем тогда опираться на факты. Ты вообще понимаешь, чем всё это могло закончиться, если бы я не вмешался? — Мягкости в его голосе резко поубавилось. — Шорт пришёл не разбираться в случившемся. Ему нужен был повод закрыть программу и назначить виноватой тебя. В понедельник твой визит, а в четверг передозировка. Он бы закрыл проект за десять минут.

Лоренс качнул головой, искренне поражаясь тому, что она отказывается видеть очевидное.

— Весь разговор я уводил его внимание от тебя. Позволил ему поверить, что ситуация находится под контролем и что у него есть человек, с которого можно спросить. Да, я сказал, что могу на тебя повлиять. Потому что только это он и был готов услышать. Что, по-твоему, мне следовало сделать? Дать ему созвать комиссию?

— Нет, — ответила Гермиона. — Тебе следовало не использовать моё доверие в тот момент, когда оно оказалось тебе выгодно.

Она ожидала, что он начнёт оправдываться, но Лоренс даже не попытался. Напротив, его лицо неуловимо изменилось: черты заострились, а в глазах мелькнуло раздражение, причина которого оставалась для Гермионы загадкой ровно до тех пор, пока он не заговорил.

— Признаться, я считал, что ты и без меня понимаешь, как приходится действовать в таких ситуациях. Именно так выторговывают пространство для манёвра. Неужели ты действительно решила, что я собирался водить тебя на поводке? Я дал Шорту то, что он требовал, и использовал для этого единственный доступный аргумент. Ты правда думаешь, что я стал бы так рисковать своей репутацией, если бы ты была мне безразлична?

Гермиона могла упрекнуть его во многом, но только не во лжи. Она действительно была ему небезразлична — так проявлялась его забота. Но хуже всего было именно то, какую форму принимала эта забота.

В его понимании искренняя симпатия прекрасно уживалась с готовностью использовать её втёмную, если это помогало добиться нужного результата. Унизительной была сама мысль о том, что их долгие разговоры, внимательные взгляды и иллюзия абсолютного равенства могли оказаться лишь частью тщательно выстроенного контроля. Он пытался направлять её незаметно, уверенный, что имеет на это право, раз действует ради её же блага.

— Конечно, никакого поводка. Значит, чем больше я тебе небезразлична, тем меньше ты считаешь нужным со мной считаться, — сказала она. Злость вдруг отступила, и спорить с ним больше не хотелось.

— Гермиона, не передёргивай. Я вовсе не…

— Хорошо, — перебила она, не дав ему закончить. — А как насчёт Олдриджа? Его подложные отчёты — это тоже часть полезной министерской дипломатии? Ты знал, что он скрывал предыдущие передозировки Флинта?

— Разумеется, нет, — отрезал он без малейшей заминки. — Но давай обойдёмся без максимализма.

Гермиона всё меньше понимала, к чему он ведёт.

— Олдридж совершил должностное преступление, и он за него ответит, — продолжил Лоренс. — Давай смотреть на вещи трезво. Кто такой Олдридж? Уважаемый служащий Министерства. У него выслуга лет, стабильный оклад и семья, которую нужно кормить. А Флинт? Взрослый мужчина, бывший Пожиратель Смерти, который за три года так и не соизволил взять себя в руки и предпочёл медленно уничтожать себя дрянью с маггловских улиц. Ты правда ждёшь, что человек вроде Олдриджа сломает себе карьеру и разрушит жизнь собственной семьи ради того, кто сам упорно разрушает свою? Он закрыл глаза на добровольный выбор Флинта. Это незаконно, да. Но по-житейски — вполне оправданно.

Всё, что сейчас озвучил Лоренс, имело смысл, если принять его представление о том, чья жизнь заслуживает спасения. Он не защищал зло — он защищал систему, которой всегда было проще не замечать неудобных людей.

— По-житейски, — повторила она. — Да. Пожалуй, в этом и кроется проблема.

— Да в чём проблема, Гермиона?

— В том, что мы смотрим на одни и те же вещи, а видим их по-разному.

Разговор начинал утомлять. Можно было до вечера выяснять, кто из них прав, но делу это не помогло бы. Поэтому Гермиона подвела черту:

— Я тебя поняла. — Она посмотрела на Лоренса без вызова. — Нет, правда, поняла. Давай уже займёмся делом. Журналы срабатываний руны за три года я подниму сама. С тебя — квартальные отчёты Олдриджа и его переписка с кураторством. В понедельник сверим и поговорим с ним.

Она развернулась к двери, но он вдруг перехватил её за запястье.

— Прости, Лоренс. — Она плавно высвободила кисть. — У меня много работы. Как и у тебя.

До журналов рун сегодня она так и не добралась. По пятницам после полудня архив закрывался, да и толку от неё сейчас было бы немного. Гермиона сидела над почтой, которую давно следовало разослать, но вместо этого прокручивала в памяти последние несколько недель, пытаясь нащупать момент, когда всё пошло не так. Она разбирала каждую встречу с Лоренсом, каждую брошенную им фразу. Стоило лишь присмотреться, как всё начинало отдавать фальшью. Дело было даже не в его готовности лгать ради системы — с этим она, сцепив зубы, могла бы примириться. Хуже было то, с какой лёгкостью Лоренс пустил в ход их зарождающуюся близость, предъявив её Шорту как доказательство своего контроля. Он превратил личное в служебный аргумент. И, что раздражало больше всего, сам наверняка до сих пор считал себя правым, искренне не понимая, что именно разрушил.

За обедом Гарри говорил о чём угодно, старательно огибая события вчерашней ночи. Они сидели в шумном пабе у гостевого лифта, где подавали слишком жирную рыбу. Поттер добросовестно взял на себя труд заполнить гнетущее молчание. Он пересказывал министерские сплетни, жаловался на затянувшееся согласование бюджетов в Аврорате и между делом упомянул Рона. Оказалось, возросшие доходы от «Вредилок» вкупе со статусом свободного мужчины подействовали на него своеобразно: сейчас Рон с энтузиазмом выстраивал отношения с очередной случайной девицей, которая никак не вписывалась в их привычный круг.

В любой другой день Гермиона непременно вставила бы язвительный, но точный комментарий. Сегодня же она лишь наблюдала, как остывает еда на её тарелке.

Об утренней сцене в кабинете Шорта она промолчала намеренно. Гарри мгновенно вспыхнул бы, назвал Эванса мразью и, пользуясь статусом её лучшего друга, захотел решить проблему напрямую. Но его безусловная верность, не признававшая полутонов, здесь была бессильна. Защищать её было не от чего. У Гарри просто не нашлось бы методов против Эванса, а его искреннее сочувствие только подтвердило бы, что ею действительно воспользовались.

— И тогда я распорядился назначить старшим следователем Живоглота.

— Разумно, — машинально отозвалась Гермиона.

Звенящая пауза заставила ее вынырнуть из мыслей.

— Ой… прости, Гарри. — Она виновато потёрла переносицу. — О чём ты говорил?

— О том, что последние десять минут я разговариваю сам с собой. — Он невозмутимо отставил эль. — Ты где вообще витаешь?

— Я здесь. — Гермиона торопливо выпрямилась, пытаясь придать лицу заинтересованное выражение. — Я всё слышала. Так что там с Роном?

— Это было десять минут назад, Гермиона.

Он подался вперёд, положив предплечья на поцарапанный деревянный стол, и внимательно заглянул ей в глаза.

— У тебя всё в порядке?

— Да.

— Это из-за вчерашнего? — Его голос стал тише, утратив прежнюю лёгкость.

— Нет, всё хорошо, правда. — Она заставила себя расправить плечи, хотя внутри всё ещё болезненно саднило от утреннего разговора с Эвансом. — Комиссия пока откладывается. Просто прибавилось немного работы с архивами и журналами. В целом ничего страшного. Ничего такого, с чем бы я не справилась.

Гарри смотрел на неё долго и пристально. Гермиона знала: за годы дружбы он научился видеть её насквозь и, конечно, не поверил ни единому слову. Но давить не стал, и она была ему за это безмерно благодарна. Вместо расспросов Гарри потянулся через стол и накрыл тяжёлой ладонью её пальцы, комкавшие край бумажной салфетки.

— Ну, ты же знаешь, — сказал он. — Ты всегда можешь на меня рассчитывать. Что бы ни происходило.

Гермиона перевернула кисть и с признательностью сжала его руку.

— Конечно знаю, Гарри.

Странно было думать об этом сейчас, глядя во встревоженное лицо Гарри, готового ради неё свернуть горы: помощь, которая была ей по-настоящему нужна, выглядела совсем иначе. Гермиона не позволила себе зацепиться за эту мысль. Волевым усилием она переключила всё внимание на друга и следующие полчаса добросовестно кивала и смеялась в нужных местах, поддерживая хрупкую иллюзию нормальности.

Но вечером, когда Министерство наполовину опустело, коридоры погрузились в тишину, а стопка неразосланной почты так и осталась лежать на её столе мёртвым грузом, мысль вернулась.

Она оказалась у дверей мастерской отнюдь не в порыве внезапной слабости — по крайней мере, так она себе сказала. За время пути она успела выстроить безупречную логическую цепочку, оправдывающую этот визит, найдя тысячу и одну причину, почему прийти сюда было необходимо.

Главный довод был прост: Малфой наверняка ждал новостей и закономерно переживал из-за вчерашнего. А она, как ответственный сотрудник Отдела правопорядка, была обязана ввести его в курс дела — хотя после того количества правил и инструкций, которые она нарушила накануне, этот статус звучал откровенной насмешкой. Ему нужно было знать, что пока всё обошлось. Что Шорт отреагировал на удивление сносно, комиссия откладывается, а единственное реальное последствие — внеочередная гора архивной работы, с которой она справится.

Да, Лоренс действительно разочаровал её, но об этом Малфою знать ни к чему. Она определённо не станет с ним этим делиться. Это сугубо рабочий визит. Только сухие факты, оценка их текущего положения и дальнейших шагов.

Гермиона мысленно проговорила эту установку ещё раз, будто закрепляя защитное заклинание, одёрнула пальто и решительно вошла внутрь. За прилавком, сгорбившись над раскрытой амбарной книгой, сидел Норман и что-то вписывал огрызком карандаша. На звук колокольчика он поднял голову, и его лицо разгладилось. Гермиона сама не поняла, с чего вдруг ощутила такой острый укол разочарования. Какая нелепость. В конце концов, Малфой здесь работал, а не сидел у двери, дожидаясь её появления круглые сутки. У него могли быть другие заказы, перерыв, выходной. Всё что угодно.

— О, мисс Грейнджер! А мы вас как раз ждали. — Норман отложил карандаш и тяжело поднялся навстречу. — Готова ваша шкатулка, готова. Драко над ней знатно повозился, доложу я вам.

Потребовалось немалое усилие, чтобы не хлопнуть себя по лбу прямо на глазах у антиквара. Выстраивая по дороге свои безупречные логические схемы, она умудрилась забыть то единственное, что делало её визит легальным. Шкатулка матери. Срок заказа истекал сегодня. Тот самый повод, ради которого она пришла сюда впервые и который не нуждался ни в каких оправданиях.

— Да, конечно, — сказала она, торопливо возвращая лицу деловое выражение, словно Норман мог прочесть её мысли. — Я за ней и пришла.

Норман повернулся к стеллажу и снял шкатулку с полки. Он нёс её обеими руками, очень осторожно, и, когда опустил на сукно прилавка, Гермиона забыла, как дышать.

От прежней рассохшейся коробки, казалось, не осталось ничего, и всё же это была именно она. Ореховое дерево потеплело, ожило: под гладкой поверхностью проступил сложный рисунок. Потемневшая фурнитура была вычищена, а в замке торчал новый крошечный ключ. При этом шкатулка не выглядела новой: Драко будто намеренно сохранил мягкие потёртости на гранях, и это было самым честным, что он мог сделать.

Гермиона смотрела на гладкую ореховую крышку, и к горлу подступал горячий ком. На секунду ей показалось, что она снова маленькая девочка, стоящая на цыпочках у родительского трюмо. Она почти услышала мамин голос, почти увидела, как та бережно укладывает внутрь серебряную цепочку. Это была не просто вещь — овеществлённое доказательство того, что когда-то её родители жили своей прежней жизнью, до того как война и её собственная палочка отняли её у них. И Малфой, сам того не зная, только что вернул ей частицу утраченного.

Она часто заморгала, пытаясь сдержать внезапно подступившие слёзы.

— Она прекрасна. — Гермионе потребовалось немало усилий, чтобы голос не дрогнул. Определение было безнадёжно плоским, до нелепости поверхностным по сравнению с нахлынувшим чувством потери, которое сейчас сдавило рёбра. Но ничего другого в голову не пришло. — Сколько я вам должна? — спросила она, доставая кошелёк.

— Как и сговаривались. — Норман сверился со своими записями. — Сорок фунтов.

Гермиона достала деньги. Пальцы слушались плохо, но она отсчитала нужную сумму и, повинуясь внезапному суетливому порыву, добавила сверху ровно столько же.

— Э, нет. — Антиквар нахмурился и пододвинул лишние купюры по сукну обратно к ней. — Мы так не работаем. Уговор был на одну цену — её и берём.

— Оставьте. — Она непреклонно сдвинула деньги на середину прилавка. — За срочность. И за то, что пришлось изрядно повозиться.

Норман посмотрел на неё исподлобья, потом на купюры, крякнул что-то неопределённое и сгрёб всё в ящик. Весь его вид излучал стариковское недовольство подобным нарушением правил, но спорить дальше он не стал. Гермиона прекрасно понимала: какими бы ни были принципы, такой крошечной мастерской выживать непросто, и лишние деньги им сейчас точно не помешают.

— Ваша правда, попотеть ему пришлось знатно. — Старик снова склонился над амбарной книгой. — Доброй ночи, мисс.

Тишина нарушалась только царапаньем карандаша по бумаге. Ей следовало взять шкатулку и уйти, но Гермиона не сдвинулась с места.

— А… Малфой сегодня здесь? — Вопрос прозвучал чуть тише, чем она рассчитывала.

— Драко? Да нет, он вроде собирался…

— Я здесь, — раздался спокойный голос из глубины задней комнаты.

Малфой вышел из подсобки, на ходу растирая шею серым полотенцем. Волосы были мокрыми, зачёсанными назад. Вместо привычной футболки на нём была простая хлопковая майка, открывавшая ключицы и плечи. Местами ткань потемнела от влаги, прилипнув к телу. На правом предплечье виднелась светлая, не до конца стёртая полоса засохшего лака.

Всякий раз, общаясь с ним в последнее время, Гермиона отмечала, как сильно он изменился внутренне. Но до сих пор ей почему-то не приходило в голову присмотреться к тому, как изменился он внешне.

Угловатый подросток, не упускавший случая ответить колкостью или напомнить всему миру о собственной желчи, куда-то исчез. Его место занял мужчина, сформированный годами другой жизни — той, в которой, очевидно, приходилось много работать руками. На сильных предплечьях рельефно выступали вены. И эта деталь, и влажная ткань майки, небрежно обрисовывавшая рельеф груди, отчего-то заставили Гермиону почувствовать себя неловко. Было в этом что-то интимное. Казалось бы, ничего особенного — обычный рабочий вид. Но она ничего не могла с собой поделать и продолжала пялиться. Влажные волосы делали его черты резче. С одной из прядей сорвалась капля, скользнула по шее и исчезла под тканью.

— Иди домой, Норман. Я сам всё закрою. И кассу сведу.

Гермиона заметно вздрогнула. Она опустила глаза на исцарапанный прилавок и сделала вдох, пытаясь унять предательский жар, заливающий щёки. Оставалось только надеяться, что полумрак мастерской скроет, как сильно она покраснела.

— Смотри у меня. Надеюсь, не как в прошлый раз?

— Ты теперь каждый вечер будешь мне это припоминать? — устало спросил Малфой.

После министерских кабинетов, где любая ошибка подчинённого немедленно становилась рычагом давления или поводом для манипуляций, эта простая человеческая связь казалась чем-то с другой планеты. Формально Норман был здесь главным, но в его недовольстве не чувствовалось ни капли реальной власти: старик отчитывал Малфоя так, как обычно ворчат на младших родственников. И тот принимал эти правила игры, не пытаясь защищаться или огрызаться.

— Имею полное право, — отозвался старик, снимая с гвоздя потёртую куртку. Продолжая добродушно ворчать себе под нос о сквозняках, скляночках с клеем и дырявой памяти некоторых подмастерьев, Норман направился к выходу. — Ещё раз доброй ночи, мисс. — Он кивнул на прощание, и через мгновение над дверью звякнул колокольчик.

— Так и будешь стоять?

Малфой прошёл за прилавок и выдвинул ящик кассы. Внутри звякнули монеты.

Гермиона посмотрела на шкатулку. Несомненно, здравый смысл диктовал, что следует взять её, попрощаться и уйти. Но ноги будто приросли к полу. Возвращаться домой и оставаться наедине с мыслями о сегодняшнем дне казалось почему-то невыносимым.

— Я… хотела сказать спасибо, — произнесла она, заставляя себя звучать ровно. — За то, как ты всё с ней сделал. Это действительно важно для меня.

Малфой не поднял головы, но ответил сразу, без малейшей заминки.

— Брось. Это просто работа. У каждого она своя. — Он задвинул ящик и наконец посмотрел на неё. — Как, кстати, сегодня всё прошло?

— Я думала, будет хуже, — коротко ответила Гермиона.

Вдаваться в подробности она не стала, а Малфой не стал допытываться. Он вытащил ключ из скважины, сунул его в карман и щёлкнул рубильником на стене. Главный зал лавки мгновенно погрузился в темноту. Не проронив больше ни слова, он повернулся спиной и пошёл к единственному источнику света — уже знакомой ей подсобке.

Гермиона растерялась. Было очевидно, что смена закончилась и больше говорить не о чем. Но она подхватила шкатулку и шагнула следом. Когда переступила порог, он как раз натягивал поверх майки рубашку. Услышав шаги, Малфой резко обернулся. На его лице проступило удивление — возможно, он не предполагал, что она решится пойти за ним.

— Я ненавижу это место, — вырвалось у неё. Она не планировала откровенничать, но слова уже нельзя было остановить.

Малфой замер, так и не продев руку в рукав до конца.

— Выход там же, где и вход, Грейнджер. Не мучай себя.

— Нет, я… — Гермиона покачала головой. Вместо того чтобы остаться у порога, она прошла вглубь и опустилась в старое кресло, в котором пыталась прийти в себя прошлым вечером. — Я про Министерство.

На этом следовало остановиться. Вместо этого она заговорила дальше — сперва медленно, с паузами, потом всё быстрее, потому что каждая произнесённая фраза неумолимо вытаскивала за собой следующую.

— Про то, как там всё устроено. Люди, которым ты доверяешь, разыгрывают тебя втёмную. Они лгут, манипулируют, а потом пытаются доказать, что всё это — ради твоего же блага. Потому что они уверены, что имеют право решать за тебя.

Только замолчав, она заметила, как глубоко угол шкатулки впился в ладонь. За несколько секунд Гермиона сказала ему больше, чем собиралась сказать кому бы то ни было.

— Добро пожаловать в реальный мир, Грейнджер, — сказал он. — Тот, у кого есть власть, всегда уверен, что знает лучше. Это основа любой политики. Меня удивляет только то, что ты поняла это лишь на третьем году работы.

— Пожалуй, я не имею права их судить. — Слова дались на удивление легко. — Я не лучше их, а быть может, даже хуже.

Малфой перестал застёгивать пуговицы. Он опустил руки и посмотрел на неё так пристально, будто видел впервые. Гермиона перехватила его взгляд и внезапно увидела себя со стороны: второй вечер подряд она сидела в той же каморке, в том же кресле, продавленная пружина которого упиралась ей под колено, и рассказывала Малфою вещи, которые ещё утром не согласилась бы признать даже перед собой. Почему именно ему? Здравый смысл ехидно интересовался, не пора ли ей проверить голову у целителя.

— О чём ты?

Гермиона опустила глаза на деревянную крышку. Терять было уже нечего. Когда-то давно, в первый год после победы, она пыталась говорить об этом. С Гарри, с Джинни. С Роном — тогда они ещё верили, что у них может быть общее будущее. Но каждый раз наталкивалась на стену полного, пусть и сочувствующего, непонимания. Дело было не в том, что они не знали потерь. Война отняла у них многое. Но их горе было чистым: трагедия, причинённая извне. А Гермиона сама стала архитектором собственной трагедии. Друзья раз за разом бросались её оправдывать, пытались отпустить ей грехи, твердили о необходимости и отсутствии выбора. Они слишком торопились её простить. Почему она решила, что Малфой воспримет это иначе? Она не смогла бы объяснить. Было какое-то интуитивное понимание, что человек, привыкший жить со своим клеймом, не станет предлагать ей дешёвого сочувствия.

— Я стёрла родителям память. Убедила их, что у них никогда не было дочери.

Гермиона взглянула Малфою в глаза. Он молчал, вероятно, ожидая продолжения. И она продолжила:

— Перед тем как податься в бега с Гарри и Роном, — произнесла она, аккуратно огибая истинную цель их побега, — я применила Обливиэйт к своим родителям. Я полностью переписала их личности. Внушила им, что у них никогда не было дочери и что их единственная мечта — уехать на другой континент. Собрала их вещи и отправила их на другой конец света. Разумеется, я оправдывала себя тем, что защищаю их. Что так они будут в полной безопасности. Что никто из ваших… — Гермиона запнулась. — Из Пожирателей Смерти, — поправилась она. — до моих родителей не доберётся, если они сами не будут знать, кто они такие. Я убедила себя, что делаю это ради их же блага.

Малфой, кажется, не обратил никакого внимания на её оговорку.

— Ради их же блага, — повторил Малфой. — Ты пугаешь меня куда больше, чем половина тех, с кем я сидел за одним столом в Мэноре.

По идее, эти слова должны были её задеть. Сравнение с палачами Мэнора — не то, что можно было просто проглотить. Но Гермиона прислушалась к себе и обнаружила, что ей не больно.

Реакция Малфоя была единственной нормальной. Здоровая реакция на объективно чудовищный поступок. Он не стал искать для неё оправданий, не твердил о вынужденных мерах и отсутствии выбора. Он назвал жестокость жестокостью.

— Я собиралась всё вернуть, как только война закончится, — добавила она. Это могло показаться попыткой оправдаться. Но нет, Гермиона лишь продолжала рассказ, уже готовая к новой порции его отрезвляющей правды. — Таков был план: найти их, снять чары, объяснить… всё объяснить.

— Но ты этого не сделала.

— Было неподходящее время.

От собственного ответа её затошнило. Сколько раз она произносила эти слова про себя, заставляя их звучать разумно?

— После победы многие Пожиратели оставались на свободе. Аресты продолжались месяцами. Исчезали свидетели, находили тайники, всплывали имена людей, которых никто не подозревал. Я говорила себе, что ещё рано. Что, если я верну родителям память, они снова окажутся в опасности. Потом прошёл месяц. Потом ещё один. Я всё ждала момента, когда смогу уверенно сказать: теперь всё безопасно. Но такого момента не было. Наверное, его вообще не существует.

Малфой молчал. Гермиона поймала себя на том, что ждёт от него хотя бы гримасы, короткого смешка — чего угодно, что дало бы ей повод остановиться. Но он продолжал неотрывно смотреть на неё, и недосказанное становилось всё тяжелее. Она могла сейчас встать, взять шкатулку и уйти. Самое страшное осталось бы при ней. Эта мысль почти принесла облегчение, но ненадолго. Завтра или через неделю она снова окажется здесь, в том же кресле, и всё равно начнёт с того места, на котором остановилась.

— Я отправилась в Австралию почти через год после окончания войны. Нашла дом, в котором они жили. Нашла отца. — Она запнулась. — Только его.

Пока Гермиона собиралась с духом, часы отсчитали десять секунд. Она успела сосчитать каждую.

— Мама уже умерла. — Она перевела дыхание. — За несколько месяцев до моего приезда.

Деревянная крышка расплылась перед глазами. Гермиона моргнула, заставляя её снова обрести чёткие очертания.

— Я подняла все документы. Историю болезни, заключения врачей, результаты обследований. Сначала она забывала мелочи. Куда положила ключи. Зачем вошла в комнату. Потом начала теряться на знакомых улицах. Перестала узнавать людей. Маггловские врачи писали о стремительно развивающейся деменции, о вероятной болезни Альцгеймера. Редкий случай. Необычно раннее начало. — Она наконец подняла голову. — Но они не знали о заклинании. Не знали, что незадолго до появления первых симптомов её дочь полностью перекроила ей память. Обливиэйт — грубая магия, Драко. А я применила его к разуму мамы и оставила действовать почти на год.

— Ты уверена, что причиной было заклинание?

— Нет, — сказала Гермиона. — Доказать не могу. Никто уже не сможет. Но я знаю: это я сделала с её разумом.

— Нет.

Она подняла голову.

— Что — нет?

— Ты знаешь, что сделала с её памятью. От чего она умерла, ты не знаешь.

— Не пытайся меня оправдать.

— Я и не пытаюсь. Ты лишила их выбора, переписала им жизнь и отправила на другой конец света, потому что решила, будто знаешь лучше. Это было чудовищно. Но тебе этого мало, — продолжил Малфой. — Ты присвоила себе ещё и её смерть.

Гермиона уставилась на него.

— Что?

— Так проще, правда? Если виновато заклинание, значит, у случившегося есть понятная причина — ты. А если она просто заболела, если её смерть никак от тебя не зависела, тогда придётся признать, что некоторые вещи вообще никому не подчиняются.

— Ты отвратительный человек.

— Поэтому ты и пришла ко мне, а не к Поттеру.

В подсобке сделалось невыносимо тихо. Гермиона слышала, как Малфой дышит. Он был прав, и именно за это она сейчас его ненавидела. Первым желанием было ударить его проклятием. Хотя нет — это было бы слишком просто. Хотелось вскочить с кресла и наброситься на него с кулаками. Оставить синяки, бить до тех пор, пока не удастся вытрясти из него всю душу, а вместе с ней — эту нестерпимую уверенность в собственной правоте.

Малфой выдержал её взгляд с таким спокойствием, что Гермионе на мгновение почудилось, будто он проник ей в голову и наблюдает за воображаемой расправой над собой.

— А твой отец? — спросил он.

Вопрос застал её врасплох. Кому-то могло бы показаться, что продолжать этот разговор глупо. Ведь Малфой уже доказал, что не собирается её щадить, и каждая новая подробность давала ему ещё один способ причинить ей боль. Любой человек, сохранивший хотя бы крупицу здравого смысла, на этом бы остановился.

Гермиона никогда не считала себя глупой. И всё же ответила:

— Отец до сих пор живёт под чужим именем. — Слёзы уже стояли в глазах, но Гермиона не стала их вытирать. — В чужой стране, в доме, который выбрала для него я. Он думает, что у него никогда не было дочери. Когда я пришла, он открыл мне дверь и спросил, кто я такая.

Малфой проследил взглядом за слезой, скользнувшей по её щеке.

— Я не попыталась снять заклинание. Не смогла. Если я снова полезу ему в голову и сделаю хуже… если уничтожу и его разум…

— Не знал, что трусость — это про тебя.

Гермиона зло уставилась на него.

— Да, я та ещё трусиха. И знаешь что? Я предпочту, чтобы он считал меня незнакомкой с улицы, а не пускал слюни в инвалидном кресле из-за моей храбрости.

— Ты боишься не этого, а того, что он вспомнит тебя. Свою дочь, войну, отъезд. Вспомнит жену такой, какой она была до Австралии. Тебе придётся выслушать, что он думает о твоём решении. О том, что ты отняла у них имена, прошлое и право выбрать.

— Замолчи.

— Наверняка твои друзья говорили, что у тебя не было выбора. Но выбор был, Грейнджер. Дрянной, несправедливый — называй как хочешь, но был. И принадлежал он не только тебе.

Ненавидеть его было легче, чем признать, насколько сильно она нуждалась именно в этих словах. Все остальные поспешно уверяли её, что она поступила правильно, что иного выбора не было. Малфой же сказал то, чего никто другой не решился сказать. Без торжества и без жалости он назвал вещи своими именами. Гермиона долго ждала этой правды, но теперь, когда та наконец прозвучала, оказалось: вынести её невозможно. Поэтому она злилась на Малфоя почти так же, как на тех, кто годами убеждал её, что сомневаться в собственной правоте незачем.

Она резко поднялась. С неё хватит. Она уже рассказала ему больше, чем когда-либо собиралась кому-нибудь рассказать, а он выворачивал каждое признание изнанкой наружу и возвращал ей в ещё более уродливом виде.

Она подхватила шкатулку и направилась к двери, но Малфой оказался там раньше, перегородив узкий проход собой. Гермиона остановилась, заранее приготовившись к боли. Сейчас он непременно скажет что-нибудь ещё. Последнее, особенно точное замечание, после которого от неё уже ничего не останется.

Вместо этого Малфой поднял руку. Гермиона успела напрячься, прежде чем его большой палец коснулся её щеки. Он провёл им по влажной дорожке, стирая слезу. Прикосновение было таким осторожным, что она не сразу поняла, что он сделал.

— Ты пришла сюда за жалостью? — спросил он.

— Нет. — Ответ прозвучал хрипло.

— И не за приговором. Его ты себе уже вынесла. — На этот раз это был не вопрос. Гермиона сглотнула. — Тогда зачем ты здесь, Грейнджер?

У неё не было ответа. Вернее, их было так много, и все казались одинаково невозможными. Как объяснить, что она пришла именно за его безжалостностью? За уверенностью, что он не станет торопливо отпускать ей грехи или лгать. Малфой был единственным, кто мог спокойно смотреть на всё самое отвратительное в ней — и при этом не притворяться, что ничего не заметил. Но облечь это в слова у неё не получалось.

Малфой ждал, по-прежнему касаясь пальцами её виска. Эта близость вытеснила все сложные мысли из её головы. Гермиона видела тень от его ресниц, тонкую складку на переносице, пуговицу, продетую не в ту петлю. Всё, кроме того, что происходило на самом деле.

Она так старательно пряталась за этими бессмысленными мелочами, что полностью выпала из реальности, не заметив, в какой момент он наклонился. Его дыхание вдруг коснулось её лица, а следом Малфой накрыл её губы своими.

На несколько секунд Гермиона перестала понимать даже самые простые вещи: почему всё ещё держит шкатулку, куда деть руки, следует ли оттолкнуть его. Она знала лишь то, что он целует её. Что теперь делать с этим фактом, она не имела ни малейшего представления. Судя по тому, как неуверенно он коснулся её губ, Малфой понимал не больше неё. Гермиона и сама не могла бы сказать, ответила ли ему или просто застыла, позволяя этому случиться.

Поцелуй длился всего несколько ударов сердца. Малфой отстранился первым. Его взгляд задержался на её лице, напряжённый и непривычно открытый. Он молча опустил руку и сделал шаг назад, освобождая проход.

Теперь она могла уйти.

Гермиона посмотрела на открытую дверь, потом на него. Сердце уже выбрало бегство и торопливо гнало кровь по телу, хотя ноги по-прежнему не двигались. Следовало потребовать объяснений. Ударить его. По крайней мере спросить, какого чёрта он себе позволяет.

Малфой проследил за её взглядом.

— Грейнджер…

Она схватила его за рубашку и потянула к себе. Второй поцелуй уже нельзя было принять за случайность или минутное помешательство одного из них. На этот раз Гермиона ответила сразу и сердито, всё ещё не понимая, почему делает это, но впервые за весь вечер не пытаясь заранее вынести себе приговор.