The Blinding Lights (гет)

— Пиши: его зовут… — голос Марва в динамике радиостанции сорвался на сиплый, торопливый фальцет, но договорить старый дежурный не успел.

Тонкие пальцы легли поверх моей ладони и мягко, но уверенно вдавили боковую клавишу микрофона, перехватывая эфир. Алекс среагировала мгновенно:

​— Отставить, Марв. Канал открытый. Никаких имен в эфир, слышишь меня? Запри телетайпную ленту в столе и жди. Мы будем меньше чем через полчаса.

​Она отпустила кнопку передачи и легким движением вернула микрофон на металлический крючок приборной панели. Ладонь у нее оказалась небольшой и прохладной, но в самом этом коротком движении чувствовалась такая выверенная, пружинистая собранность, что я невольно зафиксировал это про себя. Никакой лишней суеты — только четкий, въевшийся в привычку расчет.

— Сканеры, Рэй, — спокойно пояснила она, глядя вперед сквозь мутное от осенней мороси стекло. — Любой зевака с карманным приемником за двадцать баксов, репортер из местной газетенки или сам наш подозреваемый прямо сейчас могут слушать волну шерифа. В городе у нас был прецедент, когда из-за открытого эфира сорвали засаду. Поехали.

— Понял, — коротко отозвался я.

Спорить не имело смысла. Может, для нашей глуши это и выглядело перестраховкой — ребята в патруле запросто могли трепаться по волне о сломанных карбюраторах или ценах на сено, — но сейчас ситуация была серьёзная. Да и бумага из Олбани никуда из участка не денется.

​Я выжал сцепление, включил передачу и плавно вывел "Форд" на асфальт, взяв курс обратно на Кэтскилл.

В участке было тихо. Пахло остывшим кофе, сыростью от мокрых шинелей и машинным маслом от телетайпного аппарата. За конторкой сидел Марв, крутя в руках карандаш. При нашем появлении он поднял глаза, и Алекс сразу, чуть заметно кивнула ему:

— Все нормально, Марв. Спасибо. Ты сработал вовремя.

Старик с облегчением выдохнул.

Шериф Бёрк стоял у приоткрытого окна, выпуская сизый сигаретный дым на улицу. Он повернулся к нам, стряхнул пепел в жестяную банку и положил на край стола свернутую вдвое перфорированную ленту. Алекс на ходу расстегнула пальто, подошла ближе и прижала пальцами край бумаги:

— Что там, шериф?

— Уолтер Крэйн, — негромко произнес Бёрк. — Сорок четвертого года рождения. Тридцать восемь лет. Местный, из поселка за Верхним перевалом, прямо на стыке нашего округа и Салливана.

— Кем числится? — спросила она, вчитываясь в мелкие строчки.

— Старший техник котельно-бойлерных установок высокого давления, — ответил шериф. — Имеет действующие категории на тяжелую коммунальную технику — грейдеры, тракторы, снегоочистители. Семь лет проработал в хозяйственной службе отеля "Блу Скай", пока комплекс окончательно не закрыли в семьдесят девятом.

Шериф бросил на Алекс тяжелый, уважительный взгляд:

​— Похоже, ты была права, Флэнаган Твоя догадка насчет "Борщового пояса" попала в цель.

Я подошел к столу и взглянул на карту за спиной шерифа:

— "Блу Скай". Значит, он отлично знает этот комплекс. Все подземные коммуникации, теплотрассы, котельную, запасные выходы. Там сотни заброшенных помещений, и если он там хозяйничал годами, то ориентируется в них с закрытыми глазами.

— Более чем, — подтвердил Бёрк. — Инженерное мышление, привычка работать в одиночку и тяжелые рабочие руки.

— Откуда дактилоскопия в Олбани? — Алекс подняла на него взгляд.

— Ноябрь семьдесят шестого года, — шериф затянулся. — Инцидент в котельной того самого отеля. Сцепился со сменщиком, сломал тому ключицу стальной муфтой, потом сел за руль погрузчика и снес ворота склада. Дело до серьезного суда не дошло — дирекция курорта побоялась шумихи, ущерб Крэйн возместил из зарплаты, отделался месяцем окружной тюрьмы и штрафом. В характеристике участковый тогда отметил: "Замкнутый, немногословный, со стороны руководства жалоб не имел. Инцидент стал полной неожиданностью для окружающих".

Алекс задумчиво покачала головой, размышляя вслух:

— Внешне — тихий, добросовестный рабочий, который никого не трогает и держится особняком. А внутри копится глухая агрессия. Спусковым крючком мог стать алкоголь или ощущение, что нарушили его личные границы. Контроль сорвался — и наружу вылезло настоящее нутро. Типичный профиль скрытого хищника.

Алекс постучала сложенным пополам листом телетайпа по краю стола. Спокойный, машинальный жест человека, который уже просчитывает следующий ход:

— Нам нужно его лицо. И как можно скорее. Есть вариант запросить фототелеграф из Олбани?

Бёрк негромко хмыкнул, качая головой:

— Фототелеграф только в управлении полиции штата за тридцать миль отсюда. Пока окружной дежурный найдет старый негатив семилетней давности, пока провернет барабан аппарата, пока бумага высохнет и ее перехватит попутный экипаж — уйдет часа три, не меньше.

— Времени в обрез, — констатировала Алекс. — Но искать человека вслепую мы не можем.

— Спокойно, лейтенант, — шериф уже подошел к аппарату на стене. — Мы в провинции, здесь свои базы данных. Департамент транспорта округа Салливан. Минут двадцать назад я поднял на уши окружного клерка. Крэйн обновлял права на тяжелую технику, карточка с его снимком лежит в архиве. Я уже отправил Джима на границу округов для перехвата курьера. Должен быть с минуты на минуту.

Напряжение в дежурке не спало, но перешло в то глухое, вязкое ожидание, когда от тебя лично уже ничего не зависит. Я сходил в подсобку, сполоснул пару белых фаянсовых кружек и налил свежего кофе из капельной кофеварки. Марв тем временем выложил на край стойки бумажный пакет из пекарни на углу — там лежали два еще теплых рогалика с корицей и вчерашние сэндвичи с ветчиной.

Алекс кивнула и молча взяла предложенную чашку, отломила половину рогалика, механически жуя и не отрывая взгляда от карты за спиной шерифа. Мы все понимали: силы понадобятся, и пропускать обед в такой день было непозволительной глупостью.

Спустя пятнадцать минут входная дверь хлопнула. На пороге показался запыхавшийся патрульный Джим, держа в руках плотный конверт из серого крафта.

— Успел перехватить у развилки, шериф, — парень перевел дух. — Прямо из архива.

Бёрк отставил чашку, взял конверт и аккуратно надрезал край карманным перочинным ножом. В комнате снова повисла та плотная, давящая тишина, в которой слышно было только мерное гудение старого холодильника в углу.

Шериф вытряхнул на сукно стола прямоугольник ламинированной водительской карточки штата Нью-Йорк.

Я молча шагнул вперед и положил рядом набросок, составленный накануне по системе Identi-Kit со слов миссис Донаван. Мы все одновременно наклонились над столом.

С маленького черно-белого казенного снимка на нас смотрел мужчина. Фотография делалась лет шесть назад, когда Крэйну было около тридцати двух, но тяжелый, застывший рисунок лица с тех пор вряд ли изменился: квадратная нижняя челюсть с глубокой ямкой, жесткий, короткий ежик темных волос, неровная складка у переносицы и прямой плотный нос. Но главное — взгляд. Глубоко посаженные глаза смотрели в объектив с немигающей, глухой пустотой. Портрет, составленный со слов миссис Донаван совпадал почти до штриха — разве что карандашный набросок не передавал этой давящей, приземистой плотности черт.

— Это он, — глухо нарушил тишину я.

— Сомнений нет, — подтвердила Алекс. Она медленно выдохнула, разглядывая карточку. — Теперь адрес. Мы знаем, где он осел? Удалось зацепить его нору?

Бёрк повернулся к карте, указав карандашом на глухой лесной тупик на стыке хребтов:

— Старый щитовой дом его покойного деда. Примерно три мили к северу от закрытого комплекса "Блу Скай". Земля ведомственная, принадлежит лесному фонду. Участок заброшен, счета за электричество не оплачивались пару лет.

Алекс оперлась ладонями о край стола, вглядываясь в изолинии рельефа, и сразу обозначила проблему:

— Граница округа. За перевалом начинается чужая юрисдикция.

— В яблочко, лейтенант, — тяжело кивнул Бёрк, скрестив руки на груди. — Земля Салливана. Я уже говорил с шерифом Макгроу. Он в курсе и готов помочь, но на чужую частную территорию мы без ордера окружного судьи войти не имеем права.

— И судья, разумеется, сейчас недоступен, — спокойно, без удивления подытожила Алекс. В ее голосе звучало глубокое знание судебной волокиты.

— Судья Каллахан уехал на выездные слушания в Либерти, — подтвердил Бёрк. — Макгроу отправил рапорт, но без визы окружного прокурора Каллахан ордер не подпишет. А прокурор занят на закрытом процессе до вечера. В лучшем случае бумага будет к девяти часам. Но Макгроу честно предупредил: скорее всего, подпись поставят только завтра утром на открытии суда. И с людьми у них затык — на семнадцатом шоссе авария с цистерной горючего, половину состава бросили на перекрытие трассы.

— То есть официально мы ограничены в действиях, — произнесла Алекс, глядя на карту. Голос ее звучал глухо, без лишних эмоций — только сухое понимание ситуации. — Если мы сунемся на чужую территорию толпой и без ордера, любой адвокат развалит дело в первом же чтении. А если будем сидеть здесь и ждать утра… мы рискуем опоздать. И далеко не факт, что девочка вообще там.

Алекс нахмурилась, убрала со лба выбившуюся темную прядь — резким, коротким движением, — и сделала несколько быстрых шагов к окну и обратно. В её даижениях не было паники, но эта собранная пружинистость выдавала глухое внутреннее напряжение с головой. Она злилась на бессилие перед казенными правилами, и эта злость требовала выхода.

​Замерши у края стола, она посмотрела прямо на Бёрка:

​— Что будем делать, шериф?

Бёрк молчал, тяжело уставившись на планшет. В комнате повисла тяжелая, вязкая пауза — тот самый тупик, когда устав связывает руки, а интуиция требует действовать. Пока они молчали, я смотрел на зеленую полосу хребта и прикидывал расстояния. В пехоте нас натаскивали именно на такие вылазки — подойти вплотную, не оставив следов и не нарвавшись на растяжку. План напросился сам собой.

Я сделал шаг вперед:

— Шериф. Лейтенант. Разрешите обратиться?

Оба одновременно повернули головы в мою сторону.

* * *

В подвале не было холодно. Это, и постоянная, глухая темнота являлось самым страшным, самым противоестественным, сводившим Карен с ума куда сильнее, чем если бы она мерзла на ледяном бетоне.

Воздух был сухим, густым и теплым. Где-то за толстой каменной стеной мерно, монотонно гудел скрытый котел, в металлических трубах под потолком с тихим шипением бежал пар. Этот ровный, нескончаемый гул давил на виски, вытягивая из тела последние силы.

Темнота была абсолютной. Черной, плотной, как смола. Карен не видела собственных пальцев, даже когда подносила их к самым глазам. Она потеряла счет времени: день сейчас или ночь, прошли сутки или трое — мир снаружи перестал существовать. Существовал только этот пятачок матраса на полу, запах машинного масла и скрип тяжелой двери наверху.

Скрип. Карен вжалась в угол, инстинктивно подтянув колени к груди. Пальцы судорожно вцепились в грубую шерсть пледа. Тяжелые, неторопливые шаги по деревянным ступеням. Скрип третьей сверху доски — всегда один и тот же.

В темноту ударил неровный желтый луч переносного фонаря. Свет не слепил яростно — Дэвид, или как там было его настоящее имя, никогда не направлял луч прямо ей в лицо. Он ставил фонарь на деревянный верстак у стены, направляя свет в потолок, так что подвал наполнялся мягкими, обманчиво уютными тенями.

Он подошел ближе. На нем была чистая фланелевая рубашка в сине-серую клетку и рабочий комбинезон. В руках он держал чистую жестяную кружку, от которой поднимался белесый пар, и аккуратно сложенное сухое полотенце.

— Не бойся, Карен, — голос его звучал удивительно мягко, почти ласково. Тот самый ровный, домашний тон, от которого у нее каждый раз сжималось сердце от первобытного ужаса. — Я принес липовый чай. Горячий. Ты почти ничего не пила с утра.

Он опустился на колени рядом с матрасом — не слишком близко, соблюдая дистанцию, словно заботливый доктор у постели больной. Поставил кружку на край бетонного выступа. Его тяжелая, широкая ладонь с шершавыми пальцами и белым шрамом на суставе осторожно легла на ткань пледа, едва касаясь ее плеча. Жест был почти отеческим, но Карен почувствовала, как по коже пробежал ледяной парализующий озноб.

— Ты умница, маленькая, — тихо сказал он, вглядываясь в ее исхудавшее, заплаканное лицо. — Ты уже несколько дней не кричала, ведешь себя очень тихо, очень правильно. Ты начинаешь понимать, да?

Карен судорожно сглотнула. Во рту было сухо, как в печи. Она медленно, едва заметно кивнула, боясь отвести взгляд от его пустых, немигающих глаз.

— Вот и хорошо, — мужчина слабо, ободряюще улыбнулся. Пальцы его слегка сжали ее плечо через плед. — Зачем тебе сидеть здесь, а? В этой темноте, на бетоне. Ты ведь хорошая девочка. Ты помнишь, что ты мне рассказывала про своего отца?

Внутри у Карен все оборвалось.

Господи, ну зачем, зачем она тогда открыла рот? Она ведь даже не жаловалась всерьез. Просто в тот вечер Дэвид слушал ее так участливо, так по-взрослому спокойно, не читая нотаций, что она не выдержала и сболтнула лишнего. Обычные девчоночьи обиды: отец вечно перепроверяет, во сколько она вернулась, злится из-за задержек, хмурится, когда звонят подруги, словно она до сих пор несмышленый ребенок. Она любила отца, но этот удушающий контроль порой так давил на плечи, что хотелось выговориться хоть кому-то чужому. ​И Дэвид вытягивал из нее эти крохи — мягко, сочувственно кивая, поддакивая, создавая иллюзию тепла.

​А теперь эти безобидные, глупые откровения он возвращал ей назад

отравленными и липкими:

​— Он ведь злой человек, Карен, — вкрадчиво, с притворной горечью продолжал он, наклоняясь чуть ближе,— Вечно командует. Шагу ступить не дает, следит, отчитывают по пустякам, никуда тебя не отпускает. Разве так обращаются с дочерью? Разве он тебя берег? Подумай сама: если ты сейчас вернешься домой — что будет? Он ведь станет орать. Будет обвинять тебя, скажет, что ты сама виновата, что шлялась где попало, опозорила дом. Ты ведь знаешь, что так и будет.

Слезы обожгли щеки девушки, но она заставила себя не всхлипнуть, и молчала, боясь дышать.

— А я не такой, — прошептал Дэвид, чуть наклоняясь к ней, и в его голосе слышалась жуткая, непоколебимая уверенность психопата, считающего себя благодетелем. — Я никогда на тебя голос не повышу. Я позабочусь о тебе, как никто никогда не заботился. Пойдем наверх, Карен.

Это слово повисло в сухом воздухе подвала, тяжелое, как могильная плита.

— Наверх? — ее голос прозвучал тонко, сдавленно, почти неслышно.

— Наверх, — кивнул он мягко. Там удобная комната. Окна во двор, сосны… Там чисто, светло. Есть большая, мягкая кровать со свежими простынями. Я набрал горячую ванну, настоящую, с пеной. Я приготовил для тебя красивую чистую одежду. Ты сможешь помыться, согреться, отдохнуть по-человечески. Мы будем жить там. Будем заботиться друг о друге, как настоящая семья. Ты ведь хочешь наверх, милая?

Его пальцы соскользнули с пледа и на долю секунды коснулись ее щеки — сухие, въевшиеся в кожу крупицы машинного масла обожгли кожу.

Карен едва не вывернуло наизнанку. Каждая клетка ее тела, каждый первобытный инстинкт кричал: "Нет! Не смей! Останься здесь, в грязи, в темноте, только не поднимайся туда!" Она прекрасно, до ледяного ужаса понимала, что именно он потребует взамен за горячую ванну и мягкую кровать.

Но одновременно с этим ужасом в глубине ее сознания, сквозь панику и слезы, вдруг пробилась острая, расчетливая мысль. Здесь, в подвале, шансов не было. Только глухая дубовая дверь с тяжелым внешним засовом, железные решетки на вытяжке и голый бетон. Отсюда нельзя было сбежать, даже если бы она выбила себе пальцы о сстены.Конечно, ему ничего не мешало взять ее силой здесь, не тратя слова. Криков из каменного мешка никто бы не услышал. Но раз он до сих пор не тронул ее и пытается играть в эту жуткую заботу — у нее есть крошечный зазор. Надо играть по его правилам. Здесь, за запертым засовом, шансов

А наверху… Наверху были окна, двери, ведущие наружу. Возможно, там кухня — значит, там есть ножи, тяжелые сковороды, вилки, стеклянные пепельницы. Там был выход в темный сосновый бор. Наверху у нее появлялся хотя бы один, пусть даже призрачный, безумный, смертельно опасный шанс ударить, разбить стекло и вырваться в ночь.

Карен опустила ресницы, пряча вспыхнувший в глазах отчаянный огонек, и заставила свои губы дрогнуть в покорном, тихом согласии:

— Да… — прошептала она, давя поднимающийся к горлу ком тошноты.

— Пожалуйста… Я очень хочу наверх.

В его лице что-то неуловимо дрогнуло. Тяжелая маска угрюмого работяги словно размякла, уступая место тихому, жадному торжеству. Никакой пошлой ухмылки — только глубокий, затаенный вздох облегчения и маслянистый, тяжелый блеск в глубине зрачков. Так смотрит хозяин на забитую собаку, которая наконец-то робко лизнула протянутую руку. Он медленно провел шершавым большим пальцем по ее виску, заправляя прядь за ухо — слишком бережно, слишком интимно, так, что у Карен перехватило дыхание от омерзения:

— Вот и умница…

Затем он медленно убрал руку, словно боясь спугнуть дикую птицу, и шумно выдохнул:

— Я знал, что ты всё поймешь. Я сейчас поднимусь и все приготовлю. Через полчаса я вернусь за тобой. Только помни, Карен: никаких криков. Будь послушной девочкой, и всё будет хорошо. Обещаешь?

— Обещаю, — еле слышно выговорила она.

Он поднялся, взял с верстака фонарь. Луч скользнул по стенам, выхватывая на миг серые трубы, и погас в проеме верхней двери, которая захлопнулась через секунду. Засов лязгнул, отрезая свет. Карен снова осталась в абсолютной темноте. Её колотило так сильно, что зубы выбивали мелкую, звонкую дробь. Она прижала ладони ко рту, чтобы заглушить рвущийся наружу крик, и сползла на матрас. Слезы текли по щекам, смывая пыль и сажу, но внутри, за этим животным страхом, больше не было паралича.

Она нащупала в темноте край бетонного выступа и сжала его так, что свело ладонь. Полчаса. У нее было ровно тридцать минут, чтобы собраться с духом, перестать быть жертвой и приготовиться убивать или умереть на бегу.