The Blinding Lights (гет)

𝙏𝙝𝙚 𝙘𝙞𝙩𝙮'𝙨 𝙘𝙤𝙡𝙙 𝙖𝙣𝙙 𝙚𝙢𝙥𝙩𝙮,

𝙉𝙤 𝙤𝙣𝙚'𝙨 𝙖𝙧𝙤𝙪𝙣𝙙 𝙩𝙤 𝙟𝙪𝙙𝙜𝙚 𝙢𝙚,

Дорога сюда всегда одна и та же. Сколько бы лет ни прошло — тот же поворот у старой лесопилки, тот же указатель с облупившейся краской, та же темнота, которая начинается сразу за границей округа, будто округ специально её придерживает при себе.

Я включила дальний свет ещё в семь утра, хотя солнце уже поднялось — просто по привычке, оставшейся с города, где свет вообще ничего не значит, потому что там его никогда не бывает по-настоящему темно. Здесь темно. Здесь туман ложится в низины и не спешит уходить, и фары упираются в него, как в стену, вместо того чтобы пробивать себе путь. Я не была в этих горах восемь лет. Восемь лет — достаточный срок, чтобы забыть форму каждого поворота. Недостаточный, чтобы забыть, зачем я отсюда уехала.

Машина ползла вверх по серпантину, и я поймала себя на том, что задерживаю дыхание на одном конкретном отрезке дороги — там, где деревья расступаются и на секунду видно долину целиком. В прошлый раз, когда я проезжала здесь, я поклялась себе, что больше никогда. Клятвы такого рода обычно ничего не стоят, если тебе предлагают перевод с повышением и надбавкой за "особые условия работы в сельской местности" — округа платят за то, что от них все бегут.

Я не бежала. Не в этот раз. Я попросилась сама, и в отделе кадров на меня посмотрели так, будто я попросила перевод на Луну. Ладно. Значит, снова здесь. По дороге я перебирала в голове, кого мне могли дать в напарники. Список был короткий и весь состоял из людей, с которыми я не хотела работать. Гарриган — тот ещё зануда, из тех, кто двадцать лет на одной должности и гордится этим, как медалью; он имел привычку записывать каждую мелочь в блокнот с таким видом, будто уличает тебя в чём-то, а потом зачитывать эти записи вслух на планёрках — не чтобы помочь делу, а чтобы показать, кто здесь дольше работает. Он бы возражал против каждого моего шага просто потому, что "здесь так не делают". Такер — способный, даже слишком способный, и в этом вся беда: он умел с абсолютно спокойным лицом выдвинуть версию и защищать её потом неделями, даже когда факты начинали ей противоречить, — просто потому что признать ошибку для него было хуже, чем упустить настоящего виновного. Такие первым делом решают, что знают лучше тебя, а после уже не слушают вообще ничего, что не подтверждает их собственную версию. Мне не нужен был слишком уверенный в себе напарник. Мне нужен был тот, кто станет слушать.

О таком не говорят вслух в нашей профессии. Просишь тихого, послушного напарника — и тебя же потом обвинят, что тянешь одеяло на себя. Так что я просто надеялась, что мне не дадут никого из этих двоих, и на этом мои амбиции заканчивались.

Участок встретил меня запахом кофе из автомата, который явно не меняли с моего последнего визита, и Мардж за стойкой, которая не изменилась вовсе — разве что оправа очков стала толще. На стене за её спиной теперь висела доска для розыска с магнитными карточками вместо кнопок и булавок — кто-то, видимо, решил, что округу пора шагнуть в современность. У входа появился новый факс, громоздкий и уже потрёпанный, будто им пользовались вдвое больше, чем рассчитывали, покупая. Остальное — те же обшарпанные шкафы, тот же скрипучий пол, та же табличка с расписанием дежурств, криво прибитая ещё при мне.

— Мисс Флэнаган, — произнесла она моё имя так, будто пробовала его на вкус, с той особой интонацией, которую я уже забыла и которая вернулась ко мне с раздражающей мгновенностью узнавания. — Не думала, что доживу до вашего возвращения.

— Я тоже, Мардж.

— Не переживайте так, — она наклонилась через стойку заговорщически, хотя вокруг никого не было, — вам даже помощника выделили. Не абы кого.

Что-то в её тоне мне сразу не понравилось.

— Кого?

— Хоскинса. Молодого.

Перед переводом я запросила через отдел кадров сводку — кто сейчас в штате, кто уволился, кто остался. Ответ пришёл по факсу три дня спустя, на нескольких листах плохо пропечатанного текста: список вакансий, короткая пометка "требуется детектив на постоянной основе", и всё. Личный состав менялся — за восемь лет здесь двое ушли на пенсию, кого-то перевели в соседний округ, появились новые имена патрульных, которых я не знала. Но о напарнике для меня — ни слова. Видимо, тогда ещё даже не решили, кого дадут, а может, посчитали это не той деталью, которую стоит указывать в запросе.

— Не помню такого.

— Немудрено, — она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то, чего я тогда ещё не поняла до конца. — Он у нас недавно.

Шериф Бёрк вышел ко мне минуту спустя — постаревший, с тем же прищуром, каким провожал меня восемь лет назад, только тогда в этом прищуре было сочувствие, а теперь — нечто среднее между извинением и вызовом.

— Флэнаган. — Он пожал мне руку крепче, чем требовалось, будто хотел этим жестом сказать что-то, чего не хотел говорить вслух. — Рад, что вы согласились вернуться.

— Кадровый голод такой серьёзный, что пришлось звать обратно ту, кого отсюда чуть не на руках выносили?

Он не улыбнулся.

— У нас тут, знаете, не Нью-Йорк. Там небось на одно дело по три детектива дают, ресурсы, лаборатории. А у нас — что есть. — Он развёл руками, будто извиняясь за весь округ разом. — Вот с напарником, например. Кадров не хватает, сами понимаете, глубинка. Пришлось дать Вам стажёра.

Слово "стажёр" прозвучало как объяснение и как извинение одновременно, и я почувствовала, как внутри меня что-то сжимается — не от обиды, а от предчувствия.

— Он вообще аттестован?

— Только что. — Бёрк оглянулся через плечо в сторону коридора. — Молодой, но не глупый. Хоскинс! Подойди сюда.

Из дежурки вышел он. Первое, что я подумала — это ошибка, его не должны были ставить на такое дело. Не потому, что он выглядел неспособным — в нём было что-то другое, что-то, чему я не сразу подобрала слово. Не мальчишество, нет — я видела достаточно молодых полицейских, чтобы отличить настоящую зелёность от простой неопытности. В нём была странная смесь: он держался прямо, слишком прямо, будто заранее готовился к тому, что его будут оценивать, и в глазах у него не было того рассеянного самодовольства, которое обычно бывает у новичков, воображающих себя героями телесериалов. Он смотрел на меня внимательно. Слишком внимательно для человека, который меня не знает.

Я скользнула взглядом по нему — форма сидела на нём слишком аккуратно, будто он гладил её сам, вечером, перед первым рабочим днём, который явно значил для него больше, чем он готов был показать. И всё же в том, как он стоял, не было ничего от нервного новичка — только спокойствие, за которым, как мне тогда показалось, скрывалось что-то, чего я пока не могла назвать. Я невольно нахмурилась, хотя пыталась не показывать этого.

— Рэймонд Хоскинс, мэм. — Он протянул руку, и рукопожатие у него было твёрже, чем я ожидала.

— Детектив Флэнаган. Не "мэм".

— Да, мэм. То есть — детектив.

Кто-то из-за соседнего стола хмыкнул — я не обернулась посмотреть, кто именно, но узнала интонацию Гарригана.

— Вот видите, — донеслось оттуда с притворным сочувствием, — у Вас там, в городе выбирайте себе кого хотите. А у нас тут — извините уж, что есть. Стажёр, три месяца как из академии. Больше свободных рук нет.

Я не ответила. Не потому, что мне нечего было сказать, а потому, что в такие моменты лучше промолчать, чем показать, что тебя это задело — а меня, как ни странно, задело не насмешка, а сам Хоскинс. Что-то в том, как он стоял, не отводя взгляда под перекрёстным огнём чужих шуток, будто уже привык быть тем, кого обсуждают в третьем лице.

— Введите меня в курс дела, — сказала я Бёрку, отворачиваясь от Хоскинса чуть резче, чем следовало. — Раз уж у нас тут не экскурсия.

Бёрк заметно посерьёзнел, будто до этой минуты просто тянул время, прежде чем перейти к главному.

— Пропала девушка. Вчера вечером. Её отец звонил в восемь, к полуночи объявили в розыск. — Он замолчал на секунду дольше, чем требовалось для простой сводки, и в этой паузе я уже знала, что дальше будет не просто ещё одно дело о сбежавшей из дома школьнице.

— Возраст?

— Девятнадцать. Ушла с работы, домой не вернулась. Машину нашли на обочине Route 42, ключи в замке зажигания, дверь открыта.

Route 42. Я не сказала вслух то, что немедленно всплыло у меня в голове — название той же дороги восемь лет назад, другая девушка, другая ночь, тот же самый безмолвный, равнодушный туман над асфальтом. Совпадение. В нашей работе совпадений на самом деле почти не бывает, но я давно научилась не произносить это вслух в первый же час — люди вокруг меня уже готовы были списать это на то, что я снова "накручиваю себя", как восемь лет назад, и я не собиралась давать им повод начать заново.

— Есть свидетели? — спросила я вместо этого.

— Пока нет. — Бёрк протянул мне папку — тонкую, слишком тонкую для дела, которое, я уже чувствовала, окажется совсем не лёгким — Занимайтесь. С Хоскинсом.

Я взяла папку, не глядя на неё, и почувствовала, как Хоскинс встал рядом со мной — чуть ближе, чем нужно было бы для простого сослуживца, но не настолько близко, чтобы это выглядело нарушением дистанции. Я поймала себя на мысли, что до сих пор пытаюсь понять, что именно в нём меня насторожило.

— Куда сначала, детектив? — спросил он.

— На место, где нашли машину, — ответила я, уже шагая к двери. — И заодно расскажешь мне, откуда ты, Хоскинс, потому что я в этом округе всех знаю, а тебя — нет.

— Я местный, — сказал он, догоняя меня. — Просто, кажется, Вы уехали отсюда как раз тогда, когда я заканчивал школу.

Я остановилась на секунду дольше, чем следовало, у самой двери. Восемь лет.

— Ну что ж, — сказала я, толкая дверь наружу, в туман, который так и не рассеялся с утра. — Тогда у нас есть, что наверстать.

Route 42 встретила нас туманом такой плотности, что фары выхватывали из него не дорогу, а просто белую взвесь в трёх метрах перед капотом. Хоскинс вёл машину — я села на пассажирское место без объяснений, просто чтобы иметь свободные руки для папки, а на самом деле потому, что хотела посмотреть, как он ведёт себя за рулём в новой обстановке с незнакомым человеком рядом. Он вёл ровно, чуть медленнее, чем я бы сама, — не из неуверенности, а как человек, привыкший, что дорога здесь может преподнести сюрприз из тумана в любую секунду, и лучше сбросить скорость заранее, чем тормозить резко.

Ели по обе стороны стояли так плотно, что казались единой чёрной стеной, и только у самой обочины туман редел ровно настолько, чтобы разглядеть жёлтую ленту, которую патрульные уже натянули между двумя стволами.

— Здесь, — сказал Хоскинс, останавливая машину чуть дальше по обочине, чтобы не затоптать след колёс.

Я вышла первой. Воздух был мокрый и холодный даже для утра — тот особый горный холод, который забирается под воротник быстрее, чем успеваешь застегнуться. Пахло хвоей и почему-то бензином.

Патрульный у ленты — молодой, судя по походке, ещё не успевший заскучать на этой работе — подошёл к нам, придерживая планшет с зажимом.

— Отсняли всё, детектив, — сказал он, протягивая мне листок. — Общий план, машину с четырёх сторон, след у колеса крупным планом. Плёнку сдали, обещали проявить к вечеру.

Я кивнула, пробежав взглядом список кадров — их было немного, но достаточно, чтобы у нас было хоть что-то, если дождь или ветер сотрут то, что мы увидим своими глазами через час.

Машина исчезнувшей девушки — старый бледно-голубой седан — стояла на обочине под небольшим углом, будто её просто аккуратно свернули с дороги и бросили, а не остановили в спешке.Дверь со стороны водителя была открыта. Ключи всё ещё торчали в замке зажигания, и это первое, на что я обратила внимание, присев на корточки у распахнутой двери, — не сумочка на сиденье, не разбросанные вещи, а именно ключи. Кто-то либо не боялся, что машину угонят, либо был слишком напуган, чтобы вспомнить о таких мелочах.

— Осторожно, тут… — начал было Хоскинс, но я уже видела сама: тонкая полоса примятой травы у переднего колеса, слишком аккуратная для случайного следа.

— Вижу, — сказала я, не поднимая головы. — Продолжай.

Он на секунду замолчал, будто удивившись, что его не оборвали и потом всё же закончил мысль:

— След ведёт к обочине, не к лесу. Как будто она не убегала в чащу. Скорее — к другой машине.

Я подняла на него взгляд. Наблюдение было верным — и слишком быстрым для человека без году неделя на службе.

— Или её увели, — сказала я, осматриваясь по сторонам. — Или она сама села в чью-то машину.

— По своей воле?

— Девушка могла думать, что идёт по своей воле.

Хоскинс промолчал, обходя седан со стороны пассажирской двери, и присел рассмотреть что-то у переднего бампера — я не сразу поняла, что именно, пока не подошла ближе.

— Ремень генератора, — сказал он, не глядя на меня, водя пальцем в воздухе над капотом, не касаясь ничего. — Треснутый. Видите этот блеск на асфальте? Не машинное масло — тосол, протекает медленно. Машина, скорее всего, уже барахлила последние пару дней, прежде чем встать здесь окончательно.

Я взглянула на пятно — тёмное, почти незаметное в тумане, я бы прошла мимо.

— Ты специалист по машинам, Хоскинс?

— Немного, — сказал он, вставая и отряхивая колени. — Дело привычки.

Он не стал объяснять, что за привычка, а я не стала спрашивать — отложила это про себя, туда же, куда откладывала все несостыковки в человеке, которого мне выдали в напарники без единого слова объяснения.

— Значит, машина сама могла встать здесь, — сказала я вместо этого, — а не потому, что кто-то её остановил.

— Могла. Или ей просто не повезло — застряла именно там, где кто-то этим воспользовался.

Я обошла машину кругом, приседая у каждого колеса, у каждой вмятины на бампере — привычка, которую я выработала не здесь, а в городе, где на месте преступления в первые двадцать минут решалось, найдут дело или нет. Здесь, судя по всему, привыкли работать медленнее. Патрульный у ленты за всё это время не сдвинулся с места и, кажется, за нами вообще не следил, а курил, глядя в сторону леса.

Туман за деревьями чуть шевельнулся — ветер, наверное, — и на секунду мне показалось, что я стою не здесь, а там, восемь лет назад, на этой же самой обочине, только машина была другая, и рядом со мной стоял не Хоскинс.

"Ты уверена, что это связано? — спросил тогда мой напарник, привалившись к капоту патрульной машины с таким видом, будто ему было решительно всё равно, свяжу я это или нет."

Он имела в виду четыре папки, которые сложила у себя на столе за неделю до этого, выпросив их по одной у соседних округов, звонок за звонком, представляясь то помощником архива, то бог знает кем ещё, лишь бы не получить отказ. Четыре дела, которые никто, кроме меня, не считал одним делом. Общим у них было не место — местами были три разные дороги в трёх разных округах — а то, как выглядели брошенные машины. Аккуратно. Слишком аккуратно для паники.

И один свидетель, в одном из отчётов, вспомнивший тёмный фургон на обочине. Об этом я тогда не сказала напарнику ни слова — ещё не была готова, чтобы это подняли на смех.

"Нет, — ответила я. — Но нужно проверить".

Он тогда усмехнулся — не зло, просто устало, как усмехаются люди, которым осталось три года до пенсии и не хочется тратить их на амбициозную городскую девчонку, свято уверенную, что интуиция что-то значит.

Я моргнула, и туман снова стал просто туманом, а обочина — просто обочиной.

— Детектив? — Хоскинс смотрел на меня, слегка нахмурившись.

— Ничего, — сказала я быстрее, чем следовало. — Осматривай багажник. Я гляну ещё раз след у колеса.

Он не переспросил, хотя явно хотел — я видела это по тому, как он смотрит, внимательно, изучающе, — и просто пошёл к багажнику, доставая из кармана перчатки, которые, судя по их виду, были явно новыми, ещё хрустящими, куплены специально для такой работы.

Я присела снова у переднего колеса, там, где трава была примята слишком ровно для случайного следа ноги. Провела пальцем рядом, не касаясь, просто прикидывая расстояние между отпечатками. Два следа. Не один. Она вышла из машины не одна и, судя по расстоянию между отпечатками, не бежала.

— Хоскинс, — позвала я, не оборачиваясь. — Тут два следа. Она шла рядом с кем-то, не убегала от него.

Он подошёл, и какое-то время мы оба молчали, глядя на примятую траву, которая утром высохнет и не расскажет уже ничего.

— Значит, она его знала, — сказал он наконец.

— Или думала, что знает, — ответила я, поднимаясь и отряхивая колени, как несколько минут назад это делал он. — Что в багажнике?

— Ничего необычного. Сумка со спортивной формой. Тетрадь с конспектами — судя по обложке, вечерние курсы при колледже в Гленвуде.— Он помолчал секунду. — И зонт. Новый, ещё с биркой.

— Забери, — сказала я. — Бумажный пакет есть?

Он молча достал из своей сумки сложенный вчетверо крафтовый пакет — приготовленный заранее, судя по тому, как быстро он его развернул, — и аккуратно, двумя пальцами за самый край, опустил зонт внутрь, не касаясь остального. Затем вытащил из кармана рубашки блокнотик с отрывными бирками и, придерживая его на колене, вывел карандашом дату, место находки, своё имя и моё — размашисто, но разборчиво — и привязал бирку бечёвкой к горловине пакета.

— Твоя первая улика? — спросила я, не сдержавшись.

— Первая, — согласился он, не поднимая головы.

Мелочь, которая ничего не значила бы сама по себе — но в моей голове она легла рядом с ключами, оставленными в замке зажигания, с аккуратно, а не отчаянно свёрнутой на обочину машиной. Кто-то, кто планировал вернуться домой в тот же вечер. Кто-то, кто не собирался никуда исчезать.

Туман над дорогой начал редеть, солнце наконец пробивалось сквозь верхушки елей, но легче от этого не становилось — наоборот, в ярком утреннем свете обочина выглядела ещё более голой и беззащитной, чем в тумане, будто сам пейзаж стеснялся того, что здесь произошло.

— Что дальше, детектив? — спросил Хоскинс, стягивая перчатки.

Я посмотрела на дорогу, уходящую в обе стороны — в одну сторону, к городу, откуда девушка ехала домой; в другую, глубже в горы, туда, где восемь лет назад дорога тоже никуда меня не привела.

— Дальше, — сказала я, — мы узнаем, кого она знала настолько хорошо, чтобы не бояться идти с ним рядом.