The Blinding Lights (гет)

𝙏𝙝𝙚 𝙘𝙞𝙩𝙮'𝙨 𝙘𝙤𝙡𝙙 𝙖𝙣𝙙 𝙚𝙢𝙥𝙩𝙮,

𝙉𝙤 𝙤𝙣𝙚'𝙨 𝙖𝙧𝙤𝙪𝙣𝙙 𝙩𝙤 𝙟𝙪𝙙𝙜𝙚 𝙢𝙚,

Дорога сюда всегда одна и та же. Сколько бы лет ни прошло — тот же поворот у старой лесопилки, тот же указатель с облупившейся краской, та же темнота, которая начинается сразу за границей округа, будто округ специально её придерживает при себе.

Я включила дальний свет ещё в семь утра, хотя солнце уже поднялось — просто по привычке, оставшейся с города, где свет вообще ничего не значит, потому что там его никогда не бывает по-настоящему темно. Здесь темно. Здесь туман ложится в низины и не спешит уходить, и фары упираются в него, как в стену, вместо того чтобы пробивать себе путь. Я не была в этих горах восемь лет. Восемь лет — достаточный срок, чтобы забыть форму каждого поворота. Недостаточный, чтобы забыть, зачем я отсюда уехала.

Машина ползла вверх по серпантину, и я поймала себя на том, что задерживаю дыхание на одном конкретном отрезке дороги — там, где деревья расступаются и на секунду видно долину целиком. В прошлый раз, когда я проезжала здесь, я поклялась себе, что больше никогда. Клятвы такого рода обычно ничего не стоят, если тебе предлагают перевод с повышением и надбавкой за "особые условия работы в сельской местности" — округа платят за то, что от них все бегут.

Я не бежала. Не в этот раз. Я попросилась сама, и в отделе кадров на меня посмотрели так, будто я попросила перевод на Луну. Ладно. Значит, снова здесь. По дороге я перебирала в голове, кого мне могли дать в напарники. Список был короткий и весь состоял из людей, с которыми я не хотела работать. Гарриган — тот ещё зануда, из тех, кто двадцать лет на одной должности и гордится этим, как медалью; он имел привычку записывать каждую мелочь в блокнот с таким видом, будто уличает тебя в чём-то, а потом зачитывать эти записи вслух на планёрках — не чтобы помочь делу, а чтобы показать, кто здесь дольше работает. Он бы возражал против каждого моего шага просто потому, что "здесь так не делают". Такер — способный, даже слишком способный, и в этом вся беда: он умел с абсолютно спокойным лицом выдвинуть версию и защищать её потом неделями, даже когда факты начинали ей противоречить, — просто потому что признать ошибку для него было хуже, чем упустить настоящего виновного. Такие первым делом решают, что знают лучше тебя, а после уже не слушают вообще ничего, что не подтверждает их собственную версию. Мне не нужен был слишком уверенный в себе напарник. Мне нужен был тот, кто станет слушать.

О таком не говорят вслух в нашей профессии. Просишь тихого, послушного напарника — и тебя же потом обвинят, что тянешь одеяло на себя. Так что я просто надеялась, что мне не дадут никого из этих двоих, и на этом мои амбиции заканчивались.

Участок встретил меня запахом кофе из автомата, который явно не меняли с моего последнего визита, и Мардж за стойкой, которая не изменилась вовсе — разве что оправа очков стала толще. На стене за её спиной теперь висела доска для розыска с магнитными карточками вместо кнопок и булавок — кто-то, видимо, решил, что округу пора шагнуть в современность. У входа появился новый факс, громоздкий и уже потрёпанный, будто им пользовались вдвое больше, чем рассчитывали, покупая. Остальное — те же обшарпанные шкафы, тот же скрипучий пол, та же табличка с расписанием дежурств, криво прибитая ещё при мне.

— Мисс Флэнаган, — произнесла она моё имя так, будто пробовала его на вкус, с той особой интонацией, которую я уже забыла и которая вернулась ко мне с раздражающей мгновенностью узнавания. — Не думала, что доживу до вашего возвращения.

— Я тоже, Мардж.

— Не переживайте так, — она наклонилась через стойку заговорщически, хотя вокруг никого не было, — вам даже помощника выделили. Не абы кого.

Что-то в её тоне мне сразу не понравилось.

— Кого?

— Хоскинса. Молодого.

Перед переводом я запросила через отдел кадров сводку — кто сейчас в штате, кто уволился, кто остался. Ответ пришёл по факсу три дня спустя, на нескольких листах плохо пропечатанного текста: список вакансий, короткая пометка "требуется детектив на постоянной основе", и всё. Личный состав менялся — за восемь лет здесь двое ушли на пенсию, кого-то перевели в соседний округ, появились новые имена патрульных, которых я не знала. Но о напарнике для меня — ни слова. Видимо, тогда ещё даже не решили, кого дадут, а может, посчитали это не той деталью, которую стоит указывать в запросе.

— Не помню такого.

— Немудрено, — она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то, чего я тогда ещё не поняла до конца. — Он у нас недавно.

Шериф Бёрк вышел ко мне минуту спустя — постаревший, с тем же прищуром, каким провожал меня восемь лет назад, только тогда в этом прищуре было сочувствие, а теперь — нечто среднее между извинением и вызовом.

— Флэнаган. — Он пожал мне руку крепче, чем требовалось, будто хотел этим жестом сказать что-то, чего не хотел говорить вслух. — Рад, что вы согласились вернуться.

— Кадровый голод такой серьёзный, что пришлось звать обратно ту, кого отсюда чуть не на руках выносили?

Он не улыбнулся.

— У нас тут, знаете, не Нью-Йорк. Там небось на одно дело по три детектива дают, ресурсы, лаборатории. А у нас — что есть. — Он развёл руками, будто извиняясь за весь округ разом. — Вот с напарником, например. Кадров не хватает, сами понимаете, глубинка. Пришлось дать Вам стажёра.

Слово "стажёр" прозвучало как объяснение и как извинение одновременно, и я почувствовала, как внутри меня что-то сжимается — не от обиды, а от предчувствия.

— Он вообще аттестован?

— Только что. — Бёрк оглянулся через плечо в сторону коридора. — Молодой, но не глупый. Хоскинс! Подойди сюда.

Из дежурки вышел он. Первое, что я подумала — это ошибка, его не должны были ставить на такое дело. Не потому, что он выглядел неспособным — в нём было что-то другое, что-то, чему я не сразу подобрала слово. Не мальчишество, нет — я видела достаточно молодых полицейских, чтобы отличить настоящую зелёность от простой неопытности. В нём была странная смесь: он держался прямо, слишком прямо, будто заранее готовился к тому, что его будут оценивать, и в глазах у него не было того рассеянного самодовольства, которое обычно бывает у новичков, воображающих себя героями телесериалов. Он смотрел на меня внимательно. Слишком внимательно для человека, который меня не знает.

Я скользнула взглядом по нему — форма сидела на нём слишком аккуратно, будто он гладил её сам, вечером, перед первым рабочим днём, который явно значил для него больше, чем он готов был показать. И всё же в том, как он стоял, не было ничего от нервного новичка — только спокойствие, за которым, как мне тогда показалось, скрывалось что-то, чего я пока не могла назвать. Я невольно нахмурилась, хотя пыталась не показывать этого.

— Рэймонд Хоскинс, мэм. — Он протянул руку, и рукопожатие у него было твёрже, чем я ожидала.

— Детектив Флэнаган. Не "мэм".

— Да, мэм. То есть — детектив.

Кто-то из-за соседнего стола хмыкнул — я не обернулась посмотреть, кто именно, но узнала интонацию Гарригана.

— Вот видите, — донеслось оттуда с притворным сочувствием, — у Вас там, в городе выбирайте себе кого хотите. А у нас тут — извините уж, что есть. Стажёр, три месяца как из академии. Больше свободных рук нет.

Я не ответила. Не потому, что мне нечего было сказать, а потому, что в такие моменты лучше промолчать, чем показать, что тебя это задело — а меня, как ни странно, задело не насмешка, а сам Хоскинс. Что-то в том, как он стоял, не отводя взгляда под перекрёстным огнём чужих шуток, будто уже привык быть тем, кого обсуждают в третьем лице.

— Введите меня в курс дела, — сказала я Бёрку, отворачиваясь от Хоскинса чуть резче, чем следовало. — Раз уж у нас тут не экскурсия.

Бёрк заметно посерьёзнел, будто до этой минуты просто тянул время, прежде чем перейти к главному.

— Пропала девушка. Вчера вечером. Её отец звонил в восемь, к полуночи объявили в розыск. — Он замолчал на секунду дольше, чем требовалось для простой сводки, и в этой паузе я уже знала, что дальше будет не просто ещё одно дело о сбежавшей из дома школьнице.

— Возраст?

— Девятнадцать. Ушла с работы, домой не вернулась. Машину нашли на обочине Route 42, ключи в замке зажигания, дверь открыта.

Route 42. Я не сказала вслух то, что немедленно всплыло у меня в голове — название той же дороги восемь лет назад, другая девушка, другая ночь, тот же самый безмолвный, равнодушный туман над асфальтом. Совпадение. В нашей работе совпадений на самом деле почти не бывает, но я давно научилась не произносить это вслух в первый же час — люди вокруг меня уже готовы были списать это на то, что я снова "накручиваю себя", как восемь лет назад, и я не собиралась давать им повод начать заново.

— Есть свидетели? — спросила я вместо этого.

— Пока нет. — Бёрк протянул мне папку — тонкую, слишком тонкую для дела, которое, я уже чувствовала, окажется совсем не лёгким — Занимайтесь. С Хоскинсом.

Я взяла папку, не глядя на неё, и почувствовала, как Хоскинс встал рядом со мной — чуть ближе, чем нужно было бы для простого сослуживца, но не настолько близко, чтобы это выглядело нарушением дистанции. Я поймала себя на мысли, что до сих пор пытаюсь понять, что именно в нём меня насторожило.

— Куда сначала, детектив? — спросил он.

— На место, где нашли машину, — ответила я, уже шагая к двери. — И заодно расскажешь мне, откуда ты, Хоскинс, потому что я в этом округе всех знаю, а тебя — нет.

— Я местный, — сказал он, догоняя меня. — Просто, кажется, Вы уехали отсюда как раз тогда, когда я заканчивал школу.

Я остановилась на секунду дольше, чем следовало, у самой двери. Восемь лет.

— Ну что ж, — сказала я, толкая дверь наружу, в туман, который так и не рассеялся с утра. — Тогда у нас есть, что наверстать.

Route 42 встретила нас туманом такой плотности, что фары выхватывали из него не дорогу, а просто белую взвесь в трёх метрах перед капотом. Хоскинс вёл машину — я села на пассажирское место без объяснений, просто чтобы иметь свободные руки для папки, а на самом деле потому, что хотела посмотреть, как он ведёт себя за рулём в новой обстановке с незнакомым человеком рядом. Он вёл ровно, чуть медленнее, чем я бы сама, — не из неуверенности, а как человек, привыкший, что дорога здесь может преподнести сюрприз из тумана в любую секунду, и лучше сбросить скорость заранее, чем тормозить резко.

Ели по обе стороны стояли так плотно, что казались единой чёрной стеной, и только у самой обочины туман редел ровно настолько, чтобы разглядеть жёлтую ленту, которую патрульные уже натянули между двумя стволами.

— Здесь, — сказал Хоскинс, останавливая машину чуть дальше по обочине, чтобы не затоптать след колёс.

Я вышла первой. Воздух был мокрый и холодный даже для утра — тот особый горный холод, который забирается под воротник быстрее, чем успеваешь застегнуться. Пахло хвоей и почему-то бензином.

Патрульный у ленты — молодой, судя по походке, ещё не успевший заскучать на этой работе — подошёл к нам, придерживая планшет с зажимом.

— Отсняли всё, детектив, — сказал он, протягивая мне листок. — Общий план, машину с четырёх сторон, след у колеса крупным планом. Плёнку сдали, обещали проявить к вечеру.

Я кивнула, пробежав взглядом список кадров — их было немного, но достаточно, чтобы у нас было хоть что-то, если дождь или ветер сотрут то, что мы увидим своими глазами через час.

Машина исчезнувшей девушки — старый бледно-голубой седан — стояла на обочине под небольшим углом, будто её просто аккуратно свернули с дороги и бросили, а не остановили в спешке.Дверь со стороны водителя была открыта. Ключи всё ещё торчали в замке зажигания, и это первое, на что я обратила внимание, присев на корточки у распахнутой двери, — не сумочка на сиденье, не разбросанные вещи, а именно ключи. Кто-то либо не боялся, что машину угонят, либо был слишком напуган, чтобы вспомнить о таких мелочах.

— Осторожно, тут… — начал было Хоскинс, но я уже видела сама: тонкая полоса примятой травы у переднего колеса, слишком аккуратная для случайного следа.

— Вижу, — сказала я, не поднимая головы. — Продолжай.

Он на секунду замолчал, будто удивившись, что его не оборвали и потом всё же закончил мысль:

— След ведёт к обочине, не к лесу. Как будто она не убегала в чащу. Скорее — к другой машине.

Я подняла на него взгляд. Наблюдение было верным — и слишком быстрым для человека без году неделя на службе.

— Или её увели, — сказала я, осматриваясь по сторонам. — Или она сама села в чью-то машину.

— По своей воле?

— Девушка могла думать, что идёт по своей воле.

Хоскинс промолчал, обходя седан со стороны пассажирской двери, и присел рассмотреть что-то у переднего бампера — я не сразу поняла, что именно, пока не подошла ближе.

— Ремень генератора, — сказал он, не глядя на меня, водя пальцем в воздухе над капотом, не касаясь ничего. — Треснутый. Видите этот блеск на асфальте? Не машинное масло — тосол, протекает медленно. Машина, скорее всего, уже барахлила последние пару дней, прежде чем встать здесь окончательно.

Я взглянула на пятно — тёмное, почти незаметное в тумане, я бы прошла мимо.

— Ты специалист по машинам, Хоскинс?

— Немного, — сказал он, вставая и отряхивая колени. — Дело привычки.

Он не стал объяснять, что за привычка, а я не стала спрашивать — отложила это про себя, туда же, куда откладывала все несостыковки в человеке, которого мне выдали в напарники без единого слова объяснения.

— Значит, машина сама могла встать здесь, — сказала я вместо этого, — а не потому, что кто-то её остановил.

— Могла. Или ей просто не повезло — застряла именно там, где кто-то этим воспользовался.

Я обошла машину кругом, приседая у каждого колеса, у каждой вмятины на бампере — привычка, которую я выработала не здесь, а в городе, где на месте преступления в первые двадцать минут решалось, найдут дело или нет. Здесь, судя по всему, привыкли работать медленнее. Патрульный у ленты за всё это время не сдвинулся с места и, кажется, за нами вообще не следил, а курил, глядя в сторону леса.

Туман за деревьями чуть шевельнулся — ветер, наверное, — и на секунду мне показалось, что я стою не здесь, а там, восемь лет назад, на этой же самой обочине, только машина была другая, и рядом со мной стоял не Хоскинс.

"Ты уверена, что это связано? — спросил тогда мой напарник, привалившись к капоту патрульной машины с таким видом, будто ему было решительно всё равно, свяжу я это или нет."

Он имела в виду четыре папки, которые сложила у себя на столе за неделю до этого, выпросив их по одной у соседних округов, звонок за звонком, представляясь то помощником архива, то бог знает кем ещё, лишь бы не получить отказ. Четыре дела, которые никто, кроме меня, не считал одним делом. Общим у них было не место — местами были три разные дороги в трёх разных округах — а то, как выглядели брошенные машины. Аккуратно. Слишком аккуратно для паники.

И один свидетель, в одном из отчётов, вспомнивший тёмный фургон на обочине. Об этом я тогда не сказала напарнику ни слова — ещё не была готова, чтобы это подняли на смех.

"Нет, — ответила я. — Но нужно проверить".

Он тогда усмехнулся — не зло, просто устало, как усмехаются люди, которым осталось три года до пенсии и не хочется тратить их на амбициозную городскую девчонку, свято уверенную, что интуиция что-то значит.

Я моргнула, и туман снова стал просто туманом, а обочина — просто обочиной.

— Детектив? — Хоскинс смотрел на меня, слегка нахмурившись.

— Ничего, — сказала я быстрее, чем следовало. — Осматривай багажник. Я гляну ещё раз след у колеса.

Он не переспросил, хотя явно хотел — я видела это по тому, как он смотрит, внимательно, изучающе, — и просто пошёл к багажнику, доставая из кармана перчатки, которые, судя по их виду, были явно новыми, ещё хрустящими, куплены специально для такой работы.

Я присела снова у переднего колеса, там, где трава была примята слишком ровно для случайного следа ноги. Провела пальцем рядом, не касаясь, просто прикидывая расстояние между отпечатками. Два следа. Не один. Она вышла из машины не одна и, судя по расстоянию между отпечатками, не бежала.

— Хоскинс, — позвала я, не оборачиваясь. — Тут два следа. Она шла рядом с кем-то, не убегала от него.

Он подошёл, и какое-то время мы оба молчали, глядя на примятую траву, которая утром высохнет и не расскажет уже ничего.

— Значит, она его знала, — сказал он наконец.

— Или думала, что знает, — ответила я, поднимаясь и отряхивая колени, как несколько минут назад это делал он. — Что в багажнике?

— Ничего необычного. Сумка со спортивной формой. Тетрадь с конспектами — судя по обложке, вечерние курсы при колледже в Гленвуде.— Он помолчал секунду. — И зонт. Новый, ещё с биркой.

— Забери, — сказала я. — Бумажный пакет есть?

Он молча достал из своей сумки сложенный вчетверо крафтовый пакет — приготовленный заранее, судя по тому, как быстро он его развернул, — и аккуратно, двумя пальцами за самый край, опустил зонт внутрь, не касаясь остального. Затем вытащил из кармана рубашки блокнотик с отрывными бирками и, придерживая его на колене, вывел карандашом дату, место находки, своё имя и моё — размашисто, но разборчиво — и привязал бирку бечёвкой к горловине пакета.

— Твоя первая улика? — спросила я, не сдержавшись.

— Первая, — согласился он, не поднимая головы.

Мелочь, которая ничего не значила бы сама по себе — но в моей голове она легла рядом с ключами, оставленными в замке зажигания, с аккуратно, а не отчаянно свёрнутой на обочину машиной. Кто-то, кто планировал вернуться домой в тот же вечер. Кто-то, кто не собирался никуда исчезать.

Туман над дорогой начал редеть, солнце наконец пробивалось сквозь верхушки елей, но легче от этого не становилось — наоборот, в ярком утреннем свете обочина выглядела ещё более голой и беззащитной, чем в тумане, будто сам пейзаж стеснялся того, что здесь произошло.

— Что дальше, детектив? — спросил Хоскинс, стягивая перчатки.

Я посмотрела на дорогу, уходящую в обе стороны — в одну сторону, к городу, откуда девушка ехала домой; в другую, глубже в горы, туда, где восемь лет назад дорога тоже никуда меня не привела.

— Дальше, — сказала я, — мы узнаем, кого она знала настолько хорошо, чтобы не бояться идти с ним рядом.

I don't know why I run away

I make you cry when I run away...

Первые сорок восемь часов в деле об исчезновении — это не просто инструкция из учебников криминалистики, которую заставляют зубрить в академии. Это неумолимый таймер, отсчитывающий шансы найти человека живым: с каждым часом, с каждой опустившейся на горы минутой линия вероятности падает вниз, как сорвавшийся трос. Мы выжали из этого дня всё, что могли.

После Route 42 мы с Хоскинсом не возвращались в участок до самого вечера. Мы прочесали кампус вечернего колледжа в Гленвуде, подняли списки группы, опросили двух преподавателей и трех сокурсниц пропавшей Карен Миллер. Никто не видел, с кем она выходила с парковки; никто не замечал за ней странных знакомств, тревоги или тайных кавалеров. Обычная девятнадцатилетняя студентка, тихая, аккуратная, мечтавшая через год перевестись на бухгалтерское отделение в Сиракузы. Единственной реальной зацепкой оставался тот самый новый зонт в крафтовом пакете с биркой Хоскинса да пара отпечатков шин на обочине, гипсовые слепки которых Рэй лично отвез технику Биллу в лабораторию округа.

К восьми вечера Бёрк буквально вытолкал нас из кабинета. В полутемном коридоре участка пахло подгоревшим кофе, а за окнами сгустилась та непроглядная горная темень, в которой даже очертания сосен казались монолитной стеной.

— Езжай устраиваться, Флэнаган, — бросил шериф, натягивая пальто. — Завтра в семь утра придут результаты по протектору, и мне нужен детектив с ясной головой. Ковальски ждет тебя у въезда.

Ковальски, местный риелтор — коренастый, грузноватый мужчина с цепким взглядом человека, который тридцать лет продает и сдает дома в округе, где все друг друга знают, — уже переминался с ноги на ногу у своей старой "Импалы". Он явно не любил вечерние показы, но шерифа Бёрка в городе ослушаться никто не рисковал.

Квартиру в центре городка он показал мне первой — просто потому, что это было ближе к участку, буквально в пяти минутах ходьбы, и агент явно рассчитывал управиться за один быстрый заезд.

— Второй этаж, окна на главную улицу, — сказал Ковальски, отпирая дверь с той преувеличенной профессиональной гордостью, с какой обычно пытаются сбыть с рук типовое жилье. — Всё свежее, косметику в прошлом году закончили. Для одного человека — идеальный вариант.

Квартира действительно была вычищена до блеска: новые светлые обои, свежий серый линолеум на кухне, окна без единой щели. Но жизни в ней было не больше, чем в казенном гостиничном номере у шоссе: гулкая пустота, отдающая эхом на каждый шаг, голые крашеные стены и чугунная батарея под подоконником, которая наверняка натужно свистела и гудела по ночам.

Я встала посреди этой стерильной коробки, сунув руки в карманы куртки, и мне хватило ровно тридцати секунд, чтобы почувствовать знакомую до тошноты духоту. За восемь лет в Нью-Йорке я сменила четыре съемные квартиры. Я слишком хорошо помнила это ощущение временности — жизнь на вокзале, когда ты даже не распаковываешь коробки до конца, потому что знаешь: в любой момент поступит вызов, сменится отдел, и ты снова сорвешься с места. Здесь, посреди расследования, которое уже сейчас поднимало со дна памяти слишком много призраков, мне требовалось укрытие, а не очередная перевалочная база.

Ковальски внимательно следил за моим лицом. Его профессиональный опыт брал свое: он не стал расхваливать сантехнику или близость к бакалее, а просто коротко кивнул сам себе, будто заранее предугадал мою реакцию.

— Не то, верно? — хмыкнул он, пряча связку ключей обратно в карман пальто. — Слишком тесно для человека с вашим багажом. Знаете, детектив, у меня есть еще один вариант. Подальше, на любителя. Но мне почему-то кажется, что именно он вам и нужен. Дом, не квартира. Старый, но аккуратный, и там река прямо под окнами.

Мы спустились вниз. На парковке возле участка все еще стоял служебный "Форд", возле которого замешкался Хоскинс. Увидев нас, он подошел ближе, застегивая форменную куртку. В его движениях не было навязчивости — только спокойная, чуть сдержанная вежливость, которая раздражала меня куда меньше, чем снисходительность старших коллег вроде Гарригана.

— Детектив Флэнаган, — окликнул он. — Если Вы сейчас на осмотр, давайте я закину Ваши вещи из дежурки в багажник. Коробка с вашими книгами и машинкой тяжелая, Мардж ворчит, что она перегораживает проход у факса.

— Сама донесу, Хоскинс, — машинально отозвалась я по привычке ни от кого не принимать одолжений.

— Я не предлагаю носить за Вами пистолет, детектив, — спокойно, без тени улыбки парировал он, глядя прямо на меня. — Просто багажник машины Ковальски уже открыт. А нам обоим завтра в семь утра нужно быть на ногах.

Он подхватил тяжелую картонную коробку с моей старой портативной "Ундервуд" и личными архивами, легко закинул ее в багажник риелтора, следом уложил дорожную сумку и отступил на полшага.

— Куда поедете смотреть жильё? — поинтересовался он у Ковальски.

— К старикам Уоллесам, за старую лесопилку, — отозвался агент.

Хоскинс понимающе кивнул, бросив короткий взгляд в сторону темнеющих горных хребтов: — Хорошее место. Глухое, но надежное. Уоллес сам строил дом еще в шестидесятых. Если решите остаться там — проверьте заслонку в печи, у нее иногда заедает пружина.

— Справлюсь, — бросила я, садясь на пассажирское сиденье машины риелтора.

Дорога заняла около пятнадцати минут. Сначала мы миновали городскую заправку с тусклым неоновым знаком и закрытый придорожный магазинчик, а затем свернули на разъезженную грунтовку. Она петляла вдоль берега реки, то спускаясь к самой воде, то снова ныряя в густую еловую чащу. Река была бурной, каменистой; сквозь приоткрытое стекло доносился тот самый тяжелый, перекатывающийся гул воды о валуны, который я не слышала целых восемь лет.

Дом стоял на пологом возвышении. Одноэтажный, срубленный из темных бревен, с широкой верандой вдоль всего фасада и покатой крышей, покрытой замшелой дранкой. Ближайшая жилая усадьба виднелась лишь вдалеке — через два широких поля едва проглядывал темный конек соседской крыши. Здесь царила абсолютная тишина — не мертвая городская пустота, а густая, смолистая тишина леса, прерываемая лишь шумом течения.

— Уоллесы перебрались к младшей дочери в Олбани прошлой осенью, — пояснил Ковальски, проворачивая массивный ключ в замке. — Продавать пока не хотят, а присматривать за домом некому. Так что им спокойнее, если здесь будет жить человек из полиции.

Внутри пахло сухой сосной, старой бумагой и остывшей золой. Здесь было то самое редкое ощущение дома, которое невозможно создать дешевым ремонтом: широкие половицы из цельного бруса, массивная чугунная дровяная печь в углу просторной гостиной, низкие подоконники и кухня, окно которой выходило прямо на речной обрыв. Вся обстановка осталась от прежних владельцев: потертые дубовые кресла, крепкий обеденный стол со следами от ножа и кружек, книжный стеллаж во всю стену. Никакого глянца — всё прочное, пережившее не один десяток зим.

Я подошла к кухонному окну. Внизу, в темноте, переливалась холодная речная гладь, отражая бледный серп луны.

— Я ведь проезжала здесь, — негромко произнесла я, касаясь прохладного стекла. — Восемь лет назад, когда только заступила на службу. Смотрела на этот дом с дороги и думала: вот где можно дышать, а не в каморке над участком, где слышно каждый чих дежурного.

Ковальски снисходительно усмехнулся, словно подтверждая свой первоначальный диагноз: — Я же сказал: он Вам подойдет. У меня на такие вещи глаз наметан за тридцать лет. Людям Вашей профессии иногда нужно место, где можно просто закрыть дверь и знать, что за стеной никого нет.

Я оглядела комнаты: небольшую спальню с узкой кроватью под лоскутным одеялом, крошечный смежный кабинет с массивным письменным столом, на котором без труда поместились бы все материалы дела, папки с протоколами и карта округа.

— Связь, — вспомнила я, оборачиваясь к агенту. — Линия отдельная? Не спаренная с фермой?

— Отдельный прямой провод, — утвердительно кивнул Ковальски. — Уоллес был человеком дотошным, не терпел, когда соседи по полчаса висят на трубке или подслушивают чужие разговоры. Заплатил телефонной компании вдвое, но линию протянули личную.

Это перевесило все сомнения, которые ещё могли возникнуть. В таких глухих, сельских уголках коллективные телефонные линии типа party-line были сущим наказанием: любой любопытный фермер на линии мог тихо снять трубку на параллельном аппарате и слушать детали закрытого расследования.

— По рукам, — сказала я.

— Даже не поторгуетесь за арендную плату?

— Оформляйте.

Цена слегка превышала лимит, выделенный управлением округа на служебный наем, но разницу я без колебаний покрыла из собственного кармана. Ковальски помог занести коробки на веранду, забрал чек и уехал, оставив меня наедине с домом и надвигающейся ночью.

Первым делом я занялась печью. Заслонка действительно поддалась не сразу — пришлось вспомнить совет Хоскинса и с усилием отжать заклинившую пружину. Береста и сухие сосновые поленья занялись с третьей спички, наполнив комнату потрескиванием сухого дерева и мягким смолистым теплом. Я распаковала вещи за полчаса: повесила форменную куртку в шкаф, накрыла старый диван отцовским шерстяным пледом, водрузила пишущую машинку на стол в кабинете. На краю стола легла тонкая картонная папка с материалами по исчезновению Карен Миллер — и одна-единственная фотография в простой деревянной рамке. На черно-белом снимке восьмилетней давности была запечатлена улыбающаяся темноволосая девушка на фоне той самой вывески у въезда на Route 42.

Это первое дело не сломало мою карьеру здесь. Напротив — после него я отработала в округе еще целый год, закрыла добрый десяток сложных краж и грабежей и в конце концов получила долгожданное повышение и перевод в Нью-Йорк, куда стремилась с самого выпуска из академии. С точки зрения начальства и послужного списка всё складывалось идеально.

​Но для меня самой та осень стала чертой. Я столкнулась си о равнодушие архивов, нехватку ресурсов и вежливое: "Брось, Флэнаган, девчонка просто сбежала со своим парнем". Я так и не смогла доказать, что была права. И теперь этот снимок напоминал не о профессиональной неудаче, а о личном поражении — о долге, который я оставила здесь, когда уезжала в город. Я поставила снимок на полку лицом к стене, не в силах смотреть на него сегодня.

Закончив с вещами, я подошла к черному бакелитовому аппарату на стене в коридоре. Я обещала позвонить, как только доберусь и найду угол. Ник из тех людей, которые не станут обрывать дежурную часть вопросами, но его молчаливое ожидание всегда давило сильнее любых прямых расспросов.

Я сняла тяжелую трубку, дождалась длинного непрерывного гудка и набрала через оператора междугородний код Манхэттена. Диск аппарата с глухим механическим стрекотом отсчитывал цифры знакомого номера. Трубку на том конце подняли на третьем гудке.

— О'Коннор, — раздался знакомый, чуть усталый голос.

— Я доехала, Ник, — сказала я, прижимая трубку к уху и глядя, как отблески огня из печи скользят по бревенчатым стенам.

— Ну наконец-то, — сквозь характерные потрескивания и шипение междугородней линии пробился его хрипловатый смешок. — Я уже собирался звонить дежурному и объявлять тебя в розыск. Ты где? В мотеле у трассы, считаешь трещины на потолке?

— Сняла дом, — ответила я, облокачиваясь плечом на дверной косяк. — На берегу реки.

— Дом? — Ник коротко, с сомнением присвистнул на том конце провода. — Романтично. Окружной бюджет расщедрился, или ты снова тратишь свои пенсионные накопления? Смотри, Алекс, не зарастай там мхом в своей глуши. Тебе вредно оставаться одной в четырех стенах надолго.

— У меня здесь новое дело, Ник, — ровно произнесла я. — Девятнадцать лет. Route 42. Машина на обочине.

На линии повисла тяжелая, гулкая пауза. Я почти физически чувствовала, как на другом конце провода в манхэттенском отделе он помрачнел, отставляя чашку с остывшим кофе.

— Тот же почерк? — уже другим, деловым тоном спросил он.

— Пока рано судить. Нужно всё проверить несколько раз.

— Будь осторожна, Алекс, — тихо произнес Ник. — Не пытайся закрыть старый долг ценой собственной шеи. И не забывай: ты все еще обещала мне рождественский ужин в "О'Мэлли", если выберешься оттуда до праздников.

— Помню, — ответила я, глядя в темное кухонное окно, за которым чернела бурлящая река. — Никуда я не денусь.

Повесив трубку, я не пошла спать, а вернулась к столу в кабинете, зажгла настольную лампу с зеленым стеклянным абажуром, подвинула к себе блокнот и открыла первую страницу папки Бёрка.

Часы на стене отмерили ровно полночь. Первые сутки из сорока восьми часов подошли к концу.

Будильник зазвонил в пять утра — дребезжащий, надсадный механический звон, который в чужом, пустом доме показался выстрелом. Нормальный человек в моем положении остался бы под одеялом еще хотя бы на час, но такой роскоши у меня не было: мой старый "Плимут" остался ночевать на гравийной площадке участка.

Накануне вечером, когда мы с Хоскинсом вернулись из колледжа, где проводили опрос, я попыталась завести "Плимут", рассчитывая поехать на просмотр жилья на своей машине. Но старый седан решил иначе. После тяжелой утренней дороги из Нью-Йорка в Катскилл генератор явно не успел нормально зарядить батарею, а от сырости и спешки я слишком резко качнула педаль газа — карбюратор плюнул лишнего, наглухо залив холодные свечи бензином. Стартер пару раз надсадно провернул коленвал и замолк, отозвавшись сухим треском втягивающего реле.

Возиться впотьмах с ключами, лезть под капот выкручивать мокрые свечи и зачищать клеммы на глазах у ждущего Ковальски не было ни сил, ни времени. В багажник риелтора мы тогда перебросили только самое необходимое из моих вещей, а второй чемодан, сменная форма и машина остались ночевать за глухим забором дежурной части.

От моего нового жилья до участка было примерно шесть миль; поэтому ещё накануне вечером, пока мы разгружали багажник "Импалы", я спросила Ковальски, как местные без колес добираются в поселок ни свет ни заря. Ковальски понимающе кивнул: "В шесть двадцать на развилке у старой лесопилки притормозите утренний транзитный автобус из Пайн-Буш. Помашете рукой — Нед, водитель, подберет. Он как раз везет смену на лесопилку и рабочих к утреннему поезду, подбросит прямо к почте у участка."

В пять сорок я уже заперла тяжелую деревянную дверь дома. На улице стоял собачий холод: горный воздух вымерз, пропитался острой хвоей и речной сыростью. Излучина реки внизу тонула в густом белом киселе тумана, который глушил любые звуки, кроме тяжелого рокота воды о камни. Полмили по разбитой грунтовке до асфальтового большака вышибли остатки сна лучше тройной порции кофе.

Те, кто представляет себе США по глянцевым открыткам из кинотеатров, понятия не имеют, как живет горная провинция. Здесь никто не нежился в постелях. В шесть утра на дороге уже урчали тяжелые дизели, дымили трубы лесопилки, а люди в засаленных брезентовых куртках шли зарабатывать свои тяжелые доллары задолго до первых лучей солнца.

Желто-серый старый автобус с облупившейся надписью на борту вынырнул из тумана ровно в шесть двадцать две, тяжело грохоча рессорами на выбоинах. Я подняла руку. Пневматические тормоза взвизгнули, гармошка дверей со скрипом разошлась. Внутри пахло дешевым табаком, опилками, соляркой и остывшим чаем из металлических термосов. Нед — пожилой мужчина с обветренным лицом окинул взглядом мою кожаную куртку и приколотый к поясу служебный жетон, молча кивнул: своих и полицию на этой линии возили без лишних разговоров.

Без двадцати семь автобус высадил меня на перекрестке и поехал дальше, растворившись в белесой мути. До участка оставалось пройти пару сотен ярдов по пустынной Мейн-стрит. Городок только начинал просыпаться: в витрине скобяной лавки тускло тлела дежурная лампа, из пекарни тянуло сырым углем и пресным тестом, а деревянные тротуары поседели от ночного инея и предательски скользили под каблуками. Над крышами низко висели тяжелые свинцовые тучи, цепляясь брюхом за макушки мокрых елей. Ветер с перевала дул прямо в лицо — колючий, пахнущий первым снегом и стылой водой. Я глубже втянула голову в воротник куртки, ускоряя шаг.

​

"Плимут" сиротливо ожидал меня под одиноким фонарем у забора дежурной части. Расчет оказался верным: за ночь излишки топлива в цилиндрах испарились, отдохнувший аккумулятор собрал остаток заряда, и стоило мне повернуть ключ без подгазовки — мотор нехотя, но подхватил с первого же оборота. Я заглушила двигатель, с облегчением выдохнув — до вечера простоит без фокусов, — перегрузила из салона свои рабочие блокноты и толкнула тяжелую дверь дежурки.

Внутри стоял привычный утренний морок: скрип половиц, шуршание ленты в телетайпе, запах застарелого табака и горелого кофе из автомата, который Мардж, казалось, варила сразу на неделю вперёд. За стойкой уже сидел Гарриган — с помятым лицом человека, которому до чертиков обрыдла эта смена, но который ни за что на свете не упустит случая почесать язык.

— Глядите-ка, городская птица уже на жердочке, — буркнул он в пространство, даже не поднимая глаз от газетного кроссворда. — И как спалось в глуши, Флэнаган? Волки под окнами серенады не пели?

— Не громче, чем ты храпел на дежурстве восемь лет назад, Гарриган, — на ходу бросила я, даже не притормаживая у барьера. — Продолжай заполнять клетки, у тебя это получается лучше, чем закрывать дела.

Где-то в глубине коридора кто-то тихо хмыкнул. Хоскинс уже ждал меня у входа в криминалистический кабинет. Форменная рубашка сидела на нем безупречно, тёмно-русые волосы аккуратно зачесаны назад, а в руках он держал синюю служебную папку. В нем не было и следа утренней вялости: он стоял прямо, собранно, словно отдежурил уже добрую половину дня.

— Детектив, — коротко кивнул он, пропуская меня вперед. — Билл закончил с гипсом. Слепки просохли, пакет с зонтом он поднял из сейфа пятнадцать минут назад.

Лаборатория в полуподвале участка больше напоминала пыльную каморку часовщика или старого переплетчика: стойкий едкий запах кислого фиксажа, деревянный верстак под мощной шарнирной лампой и бесконечные ряды стеклянных банок с реактивами на грубых полках.

Билл — сутулый эксперт лет пятидесяти в засаленном клеенчатом фартуке — стоял над столом с беличьей кистью в руке. Зонт, найденный нами вчера в багажнике на Route 42, был бережно закреплен на деревянных подставках через мягкую фланель, чтобы тиски не повредили гладкий пластик рукоятки.

​Ещё вчера, при осмотре на обочине меня зацепил цвет зонта — неестественно яркий, почти ядовито-салатовый, цвета молодой весенней травы. В промозглом осеннем воздухе Кэтскиллс, среди серого тумана, потемневших елей и раскисшей от первых заморозков грязи, он выглядел абсолютно чужим. Слишком живой, слишком вызывающий для здешнего сумрака. От этого контраста мысль о том, что его хозяйка пропала в этой глухой темноте, отзывалась внутри особенно острой, неправильной тревогой.

— Ну что там, Билл? — спросила я, подходя ближе и опираясь ладонью на край стола.

Криминалист посмотрел на меня с той спокойной, чуть усталой приязнью, с какой смотрел и восемь лет назад. Из всех людей в этом участке Билл оказался одним из немногих, кто никогда не зубоскалил по поводу моего возраста или пола. Он помнил меня ещё девчонкой, дневавшей и ночевавшей над отчётами, и поэтому сейчас обращался просто по имени — без казённого чинопочитания, но с тем негласным уважением старшего коллеги, которое не купишь выслугой лет.

Он медленно сдвинул толстые роговые очки на лоб, вытер руки вафельным полотенцем и указал кончиком пинцета на широкий гипсовый брусок, лежавший на вчерашнем номере местной газеты:

— Протектор сложный, Алекс. Широкая беговая дорожка, две глубокие центральные продольные канавки с массивными грунтозацепами в плечевой зоне. Это точно не легковушка и не семейный универсал. Слишком большой вес, след глубоко ушел в сырую глину на обочине. Либо тяжелый утилитарный пикап, либо фургон — что-то из серии "Форд Эконолайн" или "Шевроле Ван" начала семидесятых. Причем машина, судя по осадке, шла либо груженой под завязку, либо у нее сзади стояли усиленные рессоры.

Никто из моих коллег, конечно, сейчас не помнил тех отчетов из соседних округов, которые я выбивала со скандалами. Для Билла это была обычная техническая рутина — резина, на которой по здешним перевалам лесорубы возят бревна, а фермеры таскают корма. Я не стала делиться мыслями. Только молча вытянула из кармана узкий черный блокнот, на первой странице которого уже стояла дата вчерашнего выезда, и твердой рукой зарисовала геометрию протектора. Внизу добавила короткую пометку, понятную мне одной: "Тяжелый фургон. Две центральные борозды. Сверить со старым глухарем в округе Салливан." Я не собиралась выдавать желаемое за действительное, но интуиция — та самая, над которой так любил глумиться Гарриган, — глухо стучала в висках: мы на верном пути.

— А что по отпечаткам на ручке? — спросил Хоскинс, шагнув ближе. Он внимательно смотрел на верстак, не упуская ни одного движения старого техника.

— Вот тут интереснее, — Билл придвинул к себе деревянную планшетку с закрепленными на ней полосками прозрачной пленки на белом картоне. — На куполе и вокруг металлических спиц — мешанина из мелких, узких смазанных пятен. Типичные следы женских пальцев: открывала, закрывала, поправляла ткань. Скорее всего, принадлежат пропавшей девушке. А вот здесь…

Эксперт поднес к лампе круглую лупу:

— У самого основания рукоятки и прямо на круглой кнопке механического выброса — отличный, четкий отпечаток подушечки большого пальца. Линии широкие, рельеф плотный. Мужская рука, крупная. Тот, кто нажимал на кнопку, держал зонт уверенно.

— Можем прогнать по картотеке? — я взглянула на Билла с затаенной надеждой, хотя заранее знала ответ.

Билл развел руками и тихо, с извиняющейся усмешкой покачал головой:

— Чем прогнать, Алекс? У нас тут не штаб-квартира ФБР в Вашингтоне. Никаких электронных картотек в округе отродясь не бывало. Все отпечатки судимых за последние десять лет лежат в пыльных ящиках в архиве — три тысячи картонных формуляров, рассортированных вручную по системе Эдварда Генри. Чтобы сличить один след без подозреваемого, мне нужно сидеть с увеличительным стеклом три недели без перерыва на обед.Привезите мне человека — я сниму у него отпечатки на краску и за десять минут скажу, он это или нет. А пока это просто красивая картинка в отчете.

— Пленки с места когда будут готовы? — уточнил Рэй.

— Через полчаса сниму с сушилки и напечатаю контрольные контакты.

— Хорошо, — я натянула тонкие резиновые перчатки, взяла пинцет и осторожно подцепила край картонной бирки, висевшей на тонком витом шнурке у самого основания спиц. — Давайте вернемся к тому, что можно пощупать прямо сейчас.

Ярлык был новенький, плотный, из лощеного импортного картона, на котором не успела осесть даже придорожная пыль. На лицевой стороне красовался тисненый золотой вензель: крупный торговый центр "Хадсон Вэлли Молл" на окраине Кингстона — в пятидесяти милях к северо-востоку от нашего захолустья, за рекой.

Я перевернула бирку пинцетом. На тыльной стороне фиолетовыми чернилами стоял четкий магазинный штемпель отдела галантереи: инвентарный артикул, цена — приличные для простого зонта двадцать четыре доллара — и дата пробития чека.

Понедельник. Четыре часа дня. Ровно за сутки до того, как брошенную машину Карен нашли на обочине с ключами в замке зажигания.

— В понедельник в шестнадцать ноль-ноль у Карен Миллер шла лекция по экономической статистике в Гленвуде, — ровным, механическим голосом произнес Хоскинс, даже не заглядывая в свои записи. Он держал всё в памяти. — Профессор Вэнс вчера лично расписался в протоколе: Карен сидела прямо перед его кафедрой и сдавала промежуточный тест до пяти вечера. До Кингстона по старой сорок четвертой трассе даже в сухую погоду ехать не меньше полутора часов в один конец.

Я медленно опустила пинцет.

— Она не могла быть в магазине, — подытожила я. — Ей незачем было срываться за сорок миль за зонтом, если она экономила каждый цент на бензине.

— Вывод один: зонт ей привезли, — подхватил мысль Рэй. В его глазах мелькнул тот самый холодный азарт следователя, который невозможно сымитировать. — Человек купил его в понедельник днем в Кингстоне, вечером или во вторник утром встретился с ней и оставил зонт в ее машине.

— Или положил сам, когда пересаживал ее в свой фургон на Route 42, — добавила я. — Билл, упакуй бирку отдельно. Зонт и карточку с мужским пальцем — в сейф вещдоков под твою личную роспись. Хоскинс — за мной к Бёрку. Нам нужен путевой лист за пределы юрисдикции.

Шериф Бёрк встретил нас стоя у распахнутого окна своего кабинета. Он курил дешевую сигарету без фильтра, выпуская дым в сырой туман. Выслушав мой короткий, пятиминутный доклад о бирке, времени лекций и следах протектора, старик даже не стал спорить.

Он молча открыл средний ящик стола, достал зеленую форму командировочного предписания, размашисто черканул свою подпись синей ручкой и припечатал ее круглой печатью управления:

— Сутки вам на Кингстон, Флэнаган. Опросите администратора, поднимите кассовые книги за понедельник. Может, продавщица запомнила, кто брал дорогую женскую модель в разгар рабочего дня. И держите связь через диспетчера штата каждые четыре часа. Не хватало мне еще двух пропавших детективов.

— Поняла, шериф, — я забрала бланк со стола.

Мы вышли на крыльцо. Туман над поселком слегка приподнялся, обнажив темные, мокрые хребты Кэтскиллс. Воздух пах сырой корой, гарью и бензином. "Плимут" молча стоял у забора, ещё не успев до конца остыть. Я уже полезла в карман за ключами от машины, прикидывая в голове маршрут по карте, когда Хоскинс негромко кашлянул сбоку:

— Детектив Флэнаган.

Я повернулась к нему, нахмурившись:

— Что еще, Хоскинс?

Он кивнул на служебный "Форд Кустом" с гербом округа на дверях, стоявший на сухом асфальте под навесом:

— Поедем на служебной. Во-первых, там полицейская рация с выходом на частоту полиции штата — за перевалом обычный телефон не найти на протяжении двадцати миль. Во-вторых, давайте я сяду за руль.

Я замерла, смерив стажера оценивающим взглядом. В Нью-Йорке за подобную инициативу новичок мог бы отправиться обратно в архив перебирать карточки. Но Хоскинс держался открыто, прямо, без тени заискивания.

— Ты считаешь, что я плохо вожу по вашим холмам, стажер? — ровным тоном спросила я.

— Я считаю, что старую окружную дорогу через перевал Мохонк размыло позавчерашним ливнем, — так же спокойно парировал он, глядя мне прямо в глаза. — Там три закрытых поворота над обрывом, где полотно съехало в овраг, и дорожники набросали туда крупного гравия. Я здесь вырос, знаю каждую канаву и каждый выступ скалы, где скапливается лед. Вы на ногах с пяти утра, детектив. Если мы улетим в кювет, Карен Миллер это никак не поможет. А Вам нужно просмотреть личные дела ее однокурсников до того, как мы въедем в город.

Я молчала секунд пять. На языке уже вертелась пара ядовитых острот о стажерах, возомнивших себя автогонщиками, но трезвая логика быстро взяла верх: Хоскинс был абсолютно прав. Упрямство ради упрямства в нашем деле могло стоить времени, а иногда и жизней.

​— Ладно, — сухо бросила я, выдергивая связку из замка и убирая ключи глубоко в карман куртки. — Веди, Хоскинс. Но если поймаешь хоть одну выбоину — пойдешь пешком обратно до участка.

— Договорились, — в уголках его губ на мгновение промелькнула сдержанная улыбка, но он тут же взял себя в руки и распахнул передо мной пассажирскую дверь патрульной машины.

В салоне "Форда" пахло жестким дерматином, оружейной смазкой и холодом. Рэй уверенно повернул ключ зажигания, мягко выжал сцепление и плавно вырулил со стоянки, направляя нос автомобиля на выезд из городка.

Машина шла ровно, мощный двигатель V8 глухо урчал под капотом, проглатывая неровности разбитого полотна. Рэй вел удивительно спокойно и собранно — обе руки на руле в правильном положении, внимание сосредоточено на полосе, передачи переключались без малейшего рывка. Он действительно чувствовал этот тяжелый седан кончиками пальцев.

Я открыла бардачок, достала сложенную вчетверо карту дорог округа Ольстер, развернула ее на коленях и поверх положила список знакомых Карен, переписанный вчера из журнала старосты общежития.

Некоторое время мы ехали в абсолютном молчании. За окнами мелькали бесконечные сосновые леса, сырые серые валуны и редкие съезды на заброшенные лесосеки. Туман здесь, на высоте, становился плотнее, оседая на лобовом стекле мелкими каплями, которые монотонно смахивали щетки стеклоочистителей.

— Ты давно за рулем, Хоскинс? — спросила я, не отрываясь от списка имен.

— С четырнадцати лет, — отозвался он, плавно притормаживая перед крутым поворотом над обрывом. — Отец держал мастерскую по ремонту сельхозтехники и грузовиков на развилке у старого карьера. Так что сначала я научился перебирать карбюраторы у тракторов и гонять на отцовском пикапе по грунтовкам, а потом уже всему остальному.

— Понятно, — хмыкнула я. — Значит, ремень генератора вчера был не случайной догадкой.

— Не случайной, детектив. Я по звуку работы мотора могу сказать, какой клапан стучит. В машинах всё честно: если деталь изношена, она ломается, без всяких скрытых мотивов.

— В отличие от людей, хочешь сказать?

Рэй на секунду скосил глаза в мою сторону, и в его взгляде снова промелькнула та взрослая, не по годам глубокая серьезность, которая зацепила меня при первой встрече в дежурке:

— Люди сложнее тракторов, детектив Флэнаган. Они врут даже тогда, когда им самим от этого хуже.

Я посмотрела в боковое окно. Внизу, в ущелье, сквозь клочья тумана пенилась бурная горная река — та самая, что текла мимо моего нового дома.

— В Кингстоне начнем со старшего кассира, — сказала я, возвращая разговор в рабочее русло и доставая карандаш. — Мне плевать, сколько ведомостей придется перерыть вручную. Если этот зонт пробили в понедельник в четыре дня, мы найдем того, кто держал его в руках у кассы.

Хоскинс лишь крепче сжал пальцы на баранке и плавно прибавил газ, уводя патрульный "Форд" на затяжной подъем к перевалу. До города оставалось сорок миль. Сорок миль и тридцать шесть часов до исхода критического срока.

Горная дорога на перевал Мохонк петляла между крутыми откосами, намертво зажатая в тиски скал и потемневших от сырости сосен. Асфальт то и дело сменялся крупным щебнем — последствия недавнего оползня, о котором предупреждали дорожные службы округа. Внизу, за шаткими деревянными отбойниками, клубился белесый туман, поднимавшийся со дна глубокого ущелья, где ревела невидимая за ветвями река. Лес здесь стоял глухой, первобытный, пропахший прелыми иглами и надвигающимся холодом.

Рэй вел служебный "Форд" с той выверенной, автоматической точностью, которая бывает только у людей, знающих эти перевалы наизусть. Ни одного резкого движения баранкой, плавный сброс газа перед слепыми шпильками серпантина, выверенная дистанция до скального выступа. Дворники монотонно счищали мелкую морось со стекла, а тяжелый двигатель ровно урчал под капотом, проглатывая подъем за подъемом.

Примерно через сорок минут тряски, едва мы миновали гребень перевала, среди мокрого хвойного массива мелькнула покосившаяся неоновая стрела: заправка "Тексако" и притулившийся к ней дайнер в удлиненном жестяном трейлере.

— Пять минут передышки, детектив, — не спрашивая разрешения, а спокойно констатируя факт, произнес Рэй и плавно увел машину на усыпанную гравием площадку перед вагончиком. — Дальше до самого округа Ольстер приличных мест не будет, а на кофе из автомата Мардж до полудня Вы не дотянете.

Он заглушил зажигание, накинул брезентовую куртку и выскочил под морось прежде, чем я успела возразить. В салоне сразу стало зябко и пусто. Я чуть опустила боковое стекло, впуская морозный сквозняк, пахнущий сыростью, хвоей и далеким дымом от дровяной печи.

Хоскинс вернулся быстро, неся в руках два высоких картонных стакана с пластиковыми крышками и промасленный бумажный сверток, от которого исходил аромат поджаренного хлеба.

—Кофе,— он протянул мне стакан, обжигавший ладонь сквозь плотный картон, и бережно опустил сверток на консоль между нашими сиденьями. — И сэндвичи с жареной ветчиной и чеддером. Миссис Гейбл только что сняла их со своей чугунной плиты.

— Спасибо, Хоскинс, — я приняла стакан, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя я оценила практичность Рэя на голодный желудок сложнее состыковать все детали расследования.

Я аккуратно переложила папки с делом и списки однокурсников Карен на заднее сиденье, чтобы ненароком не капнуть жиром на документы, развернула пергамент и сделала большой глоток. Кофе оказался на удивление крепким, смолистым и горьким — настоящим, а не той серой жижей, что капала из пыльного стеклянного колчана в дежурной части поселка.

Пока мы ели под размеренный шум дождя, колотившего по железной крыше седана, в памяти снова всплыли детали дела

— Рэй, — позвала я, глядя в окно на то, как серый пар клубится над капотом. — Вы же были у родителей? Опрашивали их?

Хоскинс допил свой кофе, отставил стаканчик и повернулся ко мне, опершись локтем о руль:

— Да, конечно. Вчера утром, когда мы уже знали, что Вы едете из Нью-Йорка и прибудете к обеду. Шериф решил не терять время зря. Сначала мы заехали на обочину Route 42, где нашли брошенный седан, а потом сразу двинули на ферму Миллеров.

— И что скажешь?

— Миллер, отец, держится. Ветеран Кореи. Мать хуже, на седатиных препаратах, едва связывает слова между рыданиями. Не могут вспомнить ничего подозрительного или необычного в поведении дочери последнее время. Отличные оценки в колледже, никаких парней и гулянок, сразу после занятий — либо на работу, либо домой на ферму. Они искренне уверены, что на Route 42 ее либо сбил пьяный дальнобойщик, либо выкрали ради выкупа.

Я молча кивнула, глядя на то, как капли дождя сливаются в тонкие ручейки на лобовом стекле. Знакомая, до боли предсказуемая картина. За годы службы в Нью-Йорке я видела десятки убитых горем родителей. В первые после исчезновения дни шок блркирует у людей способность трезво мыслить. Включается слепой защитный механизм: даже если их ребенок втайне от всех принимал подозрительные подарки, курил травку за сараем или садился в чужие машины, мать и отец будут уверять полицию, что их дочка или сын знала только колледж и библиотеку. Это редко бывает осознанной ложью — чаще отчаянной попыткой удержать в памяти безупречный образ ребенка. А может, Карен и правда была именно такой: тихой, домашней, наивной провинциалкой, идеальной мишенью для опасного манипулятора. В любом случае, нам придется войти в этот дом.

— А про зонт? Ты спрашивал?

— Спрашивал, — кивнул Рэй. — Мы ведь с шерифом еще на обочине осторожно приоткрыли крышку багажника — нужно было немедленно убедиться, что внутри нет тела или умирающей девушки. Убедились, что пусто: запаска, домкрат, мокрый брезент и этот кислотно-зеленый зонт с ценником прямо на виду. Руками мы ничего трогать не стали, чтобы не смазать потожировые следы, захлопнули замок и оставили вещдок до вашего приезда и криминалиста. Мы спросили родителей Карен покупала ли их дочь новый зонт? Яркий, салатовый.

— И как они отреагировали?

—Искренне удивились. Насколько вообще люди способны удивляться в таком состоянии. Миллеры не то чтобы скупились — они любят дочь, но лишних двадцати долларов на такие вещи в семье просто не было.

— Значит, мы поступили правильно, что не поехали на ферму прямо сейчас, — сказала я, аккуратно складывая бумажный пакет из-под еды. — Прийти к ним с пустыми руками и очередным дежурным "вспомните хоть что-нибудь" — только зря рвать им душу и вызывать раздражение. Сначала снимем всю фактуру здесь, в молле. А завтра утром с конкретными деталями придем на ферму.

Рэй согласно кивнул, повернул ключ зажигания, и тяжелый седан мягко уркнул, выкатываясь обратно на пустынную мокрую трассу. Спустя еще сорок минут горы начали постепенно отступать, сглаживаясь в пологие холмы, а затем впереди распахнулась широкая, подернутая сизой дымкой долина реки Гудзон. Кингстон встретил нас совершенно иным масштабом и ритмом, от которого я успела отвыкнуть за сутки в глуши Кэтскиллс. Это был крупный по местным меркам промышленный и административный узел: старинные кварталы нижнего города из темно-красного колониального кирпича и грубого известняка соседствовали здесь с размашистыми бетонными эстакадами и широкими проспектами. Мимо с глухим ревом проносились тяжелые бензовозы и фуры, на перекрестках мигали светофоры, на глухих стенах складов пестрела яркая реклама сигарет "Мальборо", шин "Гудиер" и новых пикапов "Шевроле". Город жил своей сырой, деловитой жизнью рабочего четверга.

"Хадсон Вэлли Молл" раскинулся на северном выезде из города — типичный модернистский колосс конца семидесятых. Огромная приземистая коробка из светлых бетонных панелей и рифленого стекла тонула в бескрайнем море мокрого серого асфальта парковки, где рабочие в желтых робах как раз заканчивали мыть тротуары из брандспойтов.

Мы оставили служебную машину у бокового сектора и вошли внутрь через тяжелые стеклянные двери. Под высокими сводами пахло кондиционированным воздухом, дорогой кожей, жареным кофе и полиролью для полов. Играла приглушенная инструментальная музыка. На втором ярусе легко отыскался флагманский универмаг сети, а в его глубине — просторный отдел женской галантереи и аксессуаров. На хромированных стойках аккуратными рядами висели плащи, шелковые шарфы, перчатки и зонты — включая точно такие же длинные трости с изогнутыми деревянными ручками, как у нашей улики.

Навстречу нам из-за стеклянного прилавка неторопливо шагнул старший смены — подтянутый мужчина лет пятидесяти в безупречно выглаженном сером костюме-тройке и с золотым зажимом на галстуке.

— Доброе утро. Чем могу помочь? — вежливо, но с ноткой прохладного превосходства поинтересовался он.

Я расстегнула куртку и показала раскрытое удостоверение:

— Детектив Флэнаган, уголовная полиция округа. Это помощник шерифа Хоскинс. Нам нужен управляющий отделом или тот, кто ведет кассовые книги за понедельник.

Мужчина мгновенно подобрался, оценивающе скользнув взглядом по моему жетону, а затем по высокой фигуре Рэя, молча застывшего за моим плечом.

— Я мистер Вуд, старший администратор сектора. Что-то случилось, офицеры? Кража?

— Пропала девушка, ответила

я. —Нам нужно поднять записи о конкретной продаже. Понедельник, двадцать четвертое число, четыре часа дня. Зонт, проданный в вашей секции, артикул Ольстер-42, ядовито-салатовый купол, двадцать четыре доллара ровно. На бирке стоит штемпель именно вашего универмага.

Мистер Вуд поджал тонкие губы, на мгновение задумался, а затем кивнул в сторону застекленной конторки в глубине зала:

— Пройдемте в служебную зону.

В его крошечном кабинете пахло бумажной пылью и табаком. Никаких компьютеров здесь, разумеется, не было: в углу стоял сейф, а вдоль стены тянулись полки с пухлыми гроссбухами в твердых коленкоровых переплетах. Администратор достал тяжелую синюю тетрадь — ведомость учета рабочего времени и сменных графиков, надел роговые очки и принялся аккуратно листать страницы, водя сухим пальцем по разлинованным графам.

— Так… понедельник… вторая смена, с двух дня до десяти вечера, — бормотал он себе под нос. — Сектор кожгалантереи и зонтов. Да, вот она. Касса номер четыре. За стойкой дежурила миссис Клэр Донован.

— Где она сейчас? Нам нужно немедленно с ней поговорить, — сказала я.

Вуд поднял на меня взгляд поверх стекол:

— Сегодня у миссис Донован по графику законный выходной. Она должна выйти на смену только завтра. Но, конечно, я попробую до неё дозвониться, — сказал он, уже потянувшись к телефону. — Дайте мне минуту. Она живет буквально в пяти кварталах отсюда, на Вашингтон-авеню. Если она дома, я попрошу ее подойти как можно скорее.

Ожидание в торговом зале растянулось почти на тридцать пять томительных минут. Мы с Рэем стояли у витрины с зонтами, делая вид, что изучаем товар, пока редкие утренние покупатели оглядывались на полицейскую форму Хоскинса. Рэй несколько раз бросил взгляд на круглые настенные часы над эскалатором, и чуть переступил с ноги на ногу, не вынимая руки из кармана форменной куртки. Я лишь слегка кивнула ему, разделяя это вязкое безмолвие.

Наконец боковая пластиковая дверь конторки тихо скрипнула. Из коридора торопливо вышла невысокая, аккуратная женщина лет сорока пяти в темном шерстяном пальто и наспех повязанном шелковом платке. Ее лицо выражало неподдельную тревогу.

— Мистер Вуд сказал, полиция… — взволнованно зашептала она, комкая в руках ручки сумочки, —Что-то по поводу моей смены в понедельник… — она нервно теребила ручки сумочки. — Я точно ничего не перепутала с кассой? Если была недостача, я готова разобраться, просто не помню такого…

— Успокойтесь, миссис Донован, дело не в недостаче, — я мягко перехватила инициативу, показав жетон. — Детектив Флэнаган. Мы расследуем дело об исчезновении человека и рассчитываем на Вашу память — конкретно об одной покупке в вашу смену.

Женщина удивлённо моргнула, но, кажется, с облегчением выдохнула.

— Чем я могу помочь, детектив?

Я раскрыла папку и протянула ей четкую черно-белую фототаблицу с ярлыком, номером партии и тканью зонта:

— Понедельник. Четыре часа пополудни. Ваша смена на четвертой кассе. Через вас пробили вот эту модель. Двадцать четыре доллара. Вспомните, миссис Донован. Это не пачка жевательной резинки, такие вещи не улетают сотнями за смену.

Клэр Донован достала из сумочки очки, надела их на кончик носа и внимательно впилась взглядом в снимок. Пауза длилась долго; было слышно лишь, как в отдалении катится тележка уборщика. Я намеренно не торопила ее и не повторила вопрос. В такие моменты главное — не сбить человека с мысли: полицейские жетоны, форма Хоскинса и сама обстановка внезапного допроса могла вызвыть у мирного обывателя подсознательный стресс. От растерянности свидетель легко может перепутать дни или замкнуться, поэтому миссис Донован нужно было дать время спокойно размотать этот клубок памяти. Мы с Рэем молчали, сохраняя бесстрастное, ровное спокойствие и давая ей возможность сосредоточиться без малейшего нажима с нашей стороны. ​И вдруг брови женщины медленно поползли вверх, а глаза за стекламиИ вдруг брови женщины поползли вверх, а глаза широко распахнулись:

— Понедельник… четыре дня… Ну конечно! Боже мой, я отлично его помню! Этот зонт висел у нас в центральной стойке почти три недели. Я еще смеялась со старшей кассиршей, что только чудак купит вещь такого яркого цвета!

— Кто его купил? — я подалась чуть вперед, ловя каждую тень на ее лице.

— Мужчина, — уверенно и твердо ответила миссис Донован. — Лет тридцати пяти, может, чуть ближе к сорока, но очень подтянутый, рослый. Лицо чисто выбритое, волосы аккуратно подстрижены. Одет был просто, но добротно: хорошая темно-зеленая куртка из плотного брезента — знаете, в таких ездят на охоту или работают на лесных складах.

Не обратили ли Вы внимание на какие-нибудь особые приметы или детали его внешности? — тихо спросил Рэй, держа карандаш над раскрытым блокнотом. — Шрамы, татуировки, кольца, состояние рук?

​— Руки, молодой человек, я очень хорошо запомнила его руки, — повернулась к нему продавщица, припоминая подробности. — Колец не было, никаких украшений. Руки крупные, с широкими ладонями, загорелые до темного медного оттенка, явно от постоянной работы на воздухе, и мозолистые. Но ногти чистые, ухоженные. Он держался очень вежливо, даже галантно.

— Чем он платил?

— Наличными. Достал из бумажника новенькую, хрустящую пятидесятидолларовую купюру. Мне еще пришлось просить размен у дежурного администратора, поэтому я все и запомнила до мелочей.

— Он что-нибудь говорил? Объяснил, зачем берет такой необычный цвет? — спросила я, чувствуя, как внутри натягивается тонкая струна предчувствия.

— Да! — охотно закивала миссис Донован, словно радуясь, что её воспоминания могут помочь — Я как раз подавала ему сдачу и в шутку сказала: мол, редкий джентльмен решится выйти под дождь с подобным светофором. А он улыбнулся так тепло, по-доброму… Знаете, такое открытое, располагающее лицо. И говорит: "Что Вы, это не для меня. Я покупаю его для своей любимой племянницы. Скоро сезон осенних дождей и туманов, дни становятся короткими. Хочу, чтобы ей было безопасно возвращаться по обочине. Чтобы водители на наших темных дорогах издалека замечали этот купол и случайно не сбили ребенка. Да и девочке будет приятно получить яркую вещь".

В кондиционированном воздухе универмага повисла тяжелая, гулкая пауза. ​Мы с Рэем не сговариваясь переглянулись, и я увидела, как в глазах напарника мелькнуло холодное профессиональное напряжение.Настоящий след? Или ошибка? Тогда зачем он сказал, что покупает зонт племяннице? ​У нас всё еще не было имени, лица или номера машины. Но теперь у пустоты, поглотившей Карен Миллер, появился четкий силуэт.

—Спасибо, миссис Донован, — тихо произнесла я, пряча снимок обратно в папку и чувствуя, как в сознании что-то складывается в элемент картины— Вы нам очень помогли.

Торговый зал уже начинал заполняться дневными зеваками: близился полдень, и со стороны центрального атриума потянуло запахом жареной кукурузы и сдобной выпечки. Наше присутствие у стеклянной стойки галантереи начали привлекать лишние взгляды проходящих мимо клерков. Я взяла у миссис Донован полные данные: домашний адрес на Вашингтон-авеню, номер домашнего телефона и расписание ее дежурств до конца недели.

— Завтра после полудня за Вами заедет патрульная машина из окружного управления полиции Ольстера, — негромко, но предельно четко сказала я, убирая служебное удостоверение во внутренний карман. — Нужно будет составить композиционный портрет по системе Айденти-Кит. Постарайтесь сегодня ни с кем не обсуждать внешность покупателя. Ни с мужем, ни с подругами. Человеческая память пластична, миссис Донован, чужие домыслы легко вытесняют собственные воспоминания.

— Я всё поняла, детектив, — женщина кивнула, плотнее кутаясь в шерстяное пальто. В ее глазах всё ещё отображалась тень тревоги, но беспокойство уже уступило место собраной сосредоточенности.

Управляющему отделом, мистеру Вуду, Рэй лично вручил две визитки — участка в Гленвуде и нашего окружного управления:

— Фотографии у нас пока нет, мистер Вуд, поэтому поднимать на уши всех продавцов не нужно. Но миссис Донован выйдет на работу в пятницу. Предупредите ее сменщиц: если вдруг этот покупатель вернется — попытается обменять чек, спросит гарантию на ткань или фурнитуру — никакой самодеятельности. Никаких вопросов в лоб. Пусть миссис Донован немедленно нажмет кнопку вызова охраны или отойдет в служебку к телефону. Вот прямые номера.Дежурный примет сигнал в любую секунду.

— Я лично проинструктирую смену охраны на входах, — посерьезнел Вуд, пряча карточки в карман серого пиджака. — Если миссис Донован подаст знак, они тихо перекроют стеклянные двери до приезда патруля.

Мы вышли из торговой секции. У массивных стеклянных дверей молла стоял ряд телефонных автоматов. Я достала из кармана пригоршню монет, опустила два дайма в узкую прорезь и набрала прямой номер шерифа в нашем участке.

— Бёрк слушает, — хриплый бас пробился сквозь треск мембраны.

— Это Флэнаган. Мы отработали магазин в Кингстоне, — коротко доложила я, прижимая тяжелую черную трубку к уху плечом. — Зонт куплен в понедельник в четыре дня. Платил наличными, новой пятидесяткой. Мужчина, тридцать пять — тридцать восемь лет, крепкий, на вид рабочий или строитель, манеры вежливые. Сказал продавщице, что берет "для племянницы, чтобы было видно на темной обочине".

В трубке повисла тяжелая, густая пауза, прерываемая лишь сухим кашлем шерифа:

— Свидетели на точке есть? Кто-то из продавцов его опознал?

— Да, завтра криминалист из Ольстера составит со свидетельницей портрет по Айденти-Кит. Мы выдвигаемся назад.

— Добро, Флэнаган. Перехватите по дороге горячего и не гоните по серпантину: дорожники передали, что к вечеру на перевале начнется обледенение. Жду в участке.

Рэй стоял рядом, терпеливо придерживая дверь и изучая витрину закусочной напротив.

— Шериф дал добро на обед, Хоскинс, — сказала я, вешая трубку. — Перекусим здесь.

Мы спустились на первый этаж и за двадцать минут съели по плотному горячему сэндвичу с ростбифом и горчицей за высоким пластиковым столиком придорожного кафе молла, запив все тем же обжигающим фильтр-кофе.

Я машинально бросила взгляд на свои наручные часы: стрелки подбирались к половине первого. Если повезет на перевале и дорога обойдется без сюрпризов, к четырем-пяти вернемся в Кэтскилл. Сэндвич был сытным, но до утра на нем не протянешь, а в арендованном доме ничего из еды не было. Я сделала мысленную засечку: как только закончим в участке, обязательно выкроить полчаса и купить хоть какой-то простой провизии, чтобы забить крошечный гудящий холодильник на кухне.

Обратная дорога через перевал Мохонк казалась еще более угрюмой. Свинцовое небо нависло над гребнями скал так низко, что верхушки вековых елей тонули в сером студне облаков. Дворники "Форда" с монотонным скрипом рассекали водяную пленку на стекле.

Я раскрыла на коленях картонную папку первичного рапорта. К верхнему краю первого листа канцелярской скрепкой была прижата цветная фотография — квадратный снимок "Полароид", который Рэй с Бёрком изъяли у родителей во вторник утром.

С глянцевой фотобумаги на меня смотрела девятнадцатилетняя Карен Миллер.

Снимок был сделан, видимо, этим летом на дощатом крыльце фермы: выцветшее ситцевое платье в мелкий горошек, русые непослушные волосы, прихваченные простой заколкой, россыпь веснушек на переносице. Взгляд открытый, немного смущенный объективом, губы тронуты несмелой полуулыбкой провинциальной девочки, не привыкшей к вниманию.

В рапорте скупыми канцелярскими строками значилось: "Студентка второго курса муниципального колледжа Гленвуда. Специальность — основы бухгалтерского учета. Характеризуется положительно. Занятость вне учебы: вечерние дежурства в архиве библиотеки кампуса, подработка за кассой в аптеке мистера Кларка".

Судя по имеющейся информации, тихая, скромная девушка, загруженная учебой и мелкой работой, чтобы не тянуть лишний цент у родителей. И рядом с ней — уверенный, обходительный мужчина за тридцать в добротной куртке, с хрустящими полусотнями в кошельке и вкрадчивым голосом. Скорее всего, он познакомился с Карен минимум несколько месяцев назад, прикармливал ее терпеливо, шаг за шагом, прикрываясь маской заботливого покровителя, пока не привязал на невидимый поводок. Я медленно закрыла папку и повернулась к напарнику:

— Хоскинс, тебе не кажется странным этот тайминг?

Рэй чуть скосил глаза от дороги:

— В каком смысле, детектив?

— Он покупает зонт в понедельник в четыре дня. Во вторник вечером Карен исчезает на ночной трассе. По сути, она даже толком не успела им воспользоваться — зонт так и остался лежать в заводской упаковке в багажнике. Если он, как я предполагаю, выстраивал с ней доверительные отношения два или три месяца, почему такая дикая спешка? Зачем форсировать события буквально на следующий день после покупки зонта?

— Думаете, что-то пошло не по его графику? — нахмурился Рэй.

— Именно. Люди такого типа методичны. Они наслаждаются процессом осады, им нравится казаться благородными. Либо он почувствовал угрозу разоблачения, либо Карен вдруг попыталась оборвать контакт, либо… на обочине всё случилось спонтанно. Он предложил подвезти ее до дома в дождь, а когда она оказалась в его машине, у него сорвало тормоза.

— Но зонт остался в багажнике, — тихо заметил Хоскинс, притормаживая перед крутым поворотом. —Получается, если это похититель, то он оставил нам прямую нить к универмагу. Осторожный человек не бросает такие следы.

— Значит, его спугнули, — задумчиво произнесла я, негромко постукивая ногтями по шершавому картону папки на коленях. — Фары попутной машины на трассе, случайный свидетель, нервы. Он спешил захлопнуть багажник и втолкнуть ее в салон. И это дает нам шанс: идеальных планов не бывает, даже у самых хладнокровных ублюдков.

Хоскинс сжал руль чуть крепче, не сводя глаз с изгиба серпантина:

— Значит, мы ищем не психа из подворотни, а вполне расчетливого зверя, который допустил первую ошибку.

Когда мы спустились в долину и свернули к участку в Гленвуде, стрелки часов перевалили за пять вечера. Горные сумерки сгустились быстро, наливаясь тяжелой синевой.

В дежурной части царил привычный полумрак, густо пахло табаком и мокрой шерстью. Криминалист Билл как раз выходил из своей лаборатории в конце коридора, держа в руках узкую металлическую планку с отпечатанными дактилоскопическими карточками.

— Детектив, Рэй, как раз вовремя, — Билл поправил сползшие очки. — Закончил с зонтом.

— Что там? — я шагнула к нему.

— С Карен всё сошлось. Образцы, которые вы взяли с ее расчески и флакона на ферме, дали идеальное совпадение на ткани купола и нижней части рукояти. Девочка открывала его и держала в руках, это без сомнений.

— А чужие следы? — подался вперед Рэй.

— Есть фрагменты, — Билл разложил карточки на краю барьера дежурного. — На латунной кнопке автоматического выброса и на металлическом бегунке ремешка. Четких полных «пальчиков» нет — только дуговые смазанные оттиски подушечек большого и указательного пальцев. Но по плотности папиллярных линий и ширине гребней скажу уверенно: рука крупная, мужская. Нажим тяжелый. И вот здесь, — он ткнул кончиком карандаша в микроскопический разрыв узора, — характерная зарубка. Шрам от глубокого старого пореза или след постоянного контакта с острым металлическим краем. Инструмент, жесть, проволока.

— Картотека? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— По нашему округу и архиву Бёрка совпадений ноль, — развел руками Билл. — Человек не проходил по местным приводам. Я упаковал дубликаты, завтра утром уйдет спецпочта в криминалистическое бюро штата в Олбани. Но вы сами знаете нашу систему: пока они там вручную перелопатят картотеку штата, уйдет неделя, если не две.

Мы поблагодарили Билла. Времени у нас не было: Олбани работал медленно, а девушка пропала во вторник. На крыльце участка воздух стал по-зимнему колючим, с реки потянуло настоящим заморозком. На гравийной стоянке одиноко чернел мой "Плимут", простоявший здесь со вчерашнего дня и покрывшийся мелкой сеткой замерзших капель.

Я достала из кармана блокнот, быстро вывела на листке семь цифр, аккуратно оторвала полоску бумаги и протянула ее Рэю:

— Вот прямой номер телефона коттеджа у реки, где я остановилась. У шерифа Бёрка он есть еще со вчерашнего вечера. Если из Олбани вдруг придет срочный телекс или объявится свидетель — звони в любую минуту ночи. Плевать на сон.

Рэй взял листок, бережно спрятал его в нагрудный карман форменной куртки и достал свой огрызок карандаша. На обороте пустого квитанционного бланка он быстро набросал свой номер.

Но протягивая его мне, Хоскинс вдруг на секунду замялся.

В желтом конусе тусклого фонаря над участком я отчетливо увидела, как он чуть отвел взгляд в сторону, и помедлил, словно подбирая безопасные слова:

— Да, конечно. Вот мой номер. Только… аппарат настенный, висит в общем коридоре между кухней и верандой. Если будет поздний звонок, трубку могу снять не я, а мать или отец. Вы… не пугайтесь, детектив. Просто скажите, чтобы позвали меня.

Я устало моргнула, машинально забирая листок. От долгой тряски по перевалам и напряжения голова гудела, и я не сразу сообразила, почему Хоскинс занервничал, словно провинившийся подросток.

— Договорились. Где здесь можно перехватить нормальной еды на вечер?

Восемь лет назад на углу у моста держали бакалею, но вряд ли она уцелела после кризиса. Может, открылось что-то толковое?

​Хоскинс заметно выдохнул, обрадовавшись простому и понятному вопросу. Напряжение в его плечах спало:

​— У моста всё закрылось года три назад, детектив. Зато в начале Главной, на перекрестке с Мельничной, открылась лавка старика Кауфмана. Она работает до семи вечера — у Вас как раз полчаса в запасе. Выбор без изысков, не как в Кингстоне, но ветчина, свежий хлеб, яйца и сыр с местной сыроварни всегда отличные. Дальше по улице уже все закрыто

Мы попрощались. Я наконец села за руль своего старого седана, завела промерзший двигатель и поехала по пустынным, тонущим во мраке улочкам городка. Лавка Кауфмана оказалась типичным сельским магазином: пахло квашеной капустой, керосином, копченым окороком и сосновой стружкой. Пожилой бакалейщик за стойкой лишь мельком взглянул на мою городскую куртку нездешнего кроя, без лишних вопросов завернул ломоть чеддера, буханку серого хлеба, дюжину яиц и жестянку черного чая.

​И тут прямо возле кассового аппарата, между банками с патокой и коробками табака, мой взгляд зацепился за знакомые коричнево-серебристые обертки. К своей искренней радости, я обнаружила аккуратную стопку молочного "Хершис". Горький черный шоколад я терпеть не могла — мне и без того хватало литров смолистого, едкого кофе на дежурствах, от которого сводило челюсти. Мозгу требовался чистый сахар, чтобы не отключиться над отчетами глубокой ночью. Не раздумывая ни секунды, я сгребла сразу четыре увесистые плитки и бросила на прилавок поверх сыра. Старик Кауфман лишь понимающе хмыкнул в седые усы, выбивая чек на скрипучем механическом аппарате.

Через двадцать минут я уже отпирала скрипучую деревянную дверь арендованного дома у реки.

Внутри стоял промозглый, въевшийся в сырые бревна холод. За день без присмотра мой коттедж (так я гордо называла про себя новое жильё) основательно выстудило. Оставлять дрова тлеть в печи перед отъездом в Кингстон я не решилась.

​К счастью, кроме печи, в углу гостиной находился тяжелый электрический конвектор на колесиках. Я не рискнула гонять его целый день впустую в чужом доме со старой проводкой, но сейчас первым делом выкрутила реле на максимум, чтобы хоть немного разогнать сырость, затем поставила на закопченную конфорку плиты эмалированный чайник и только потом присела на край продавленного дивана рядом с черным дисковым аппаратом на тумбочке.

Сняв тяжелую трубку, я набрала код Нью-Йорка. Гудки шли долго, пока на том конце провода не раздался знакомый голос матери:

— Алло? Александра?

— Привет, ма. Это я.

На заднем плане тут же послышался шум работающего телевизора, звон чугунной сковороды и громкий бас отца, требовавшего немедленно передать трубку ему. Следом вклинился бодрый голос Деклана, моего младшего брата — он единственный из троих братьев до сих пор обитал в родительском доме, вечно ввязываясь в ремонты старых драндулетов и забивая кухню гаечными ключами. В трубке поднялся настоящий переполох: Деклан пытался перехватить провод, чтобы выспросить про горные перевалы, отец сердито басил, отпихивая его от аппарата, но мама вела разговор с железной невозмутимостью матриарха, не уступая трубку ни на миллиметр.

​Следующие десять минут прошли в привычной, теплой и слегка бестолковой перекличке большой ирландской семьи. Мать расспрашивала, топят ли в доме, надела ли я шерстяные носки и почему у меня такой уставший голос. Отец, пробиваясь сквозь ее плечо, наставлял проверить тормозные колодки перед горными дорогами, а Деклан на заднем плане настаивал, чтобы я привезла ему из провинции настоящие оленьи рога на бампер. Этот простой, домашний балаган родного Квинса на пару мгновений смыл липкую усталость последних двух суток.

Несмотря на шумную кухонную неразбериху и споры у аппарата, я продержалась на проводе, пока не уделила время каждому. Отца пришлось долго заверять, что горные серпантины не такие уж страшные, Деклану — пообещать поискать списанные карбюраторы в местной мастерской, если выдастся свободный час; маме — трижды поклясться, что я не пропускаю обеды, исправно ем горячее и не забываю закрывать на ночь все щеколды.

— Береги себя, детка. И звони чаще, — сказала мать перед тем, как положить трубку.

В мембране сухо щелкнуло, и тонкий длинный гудок разрезал тишину. Я опустила тяжелую пластмассовую трубку обратно на рычаг и еще несколько секунд не убирала онемевшие пальцы. В полутемной прихожей снова стало оглушительно пусто — только за спиной глухо посвистывал закипающий чайник, напоминая, что тепло родного Квинса осталось за сотни миль к югу, а здесь, за тонкими досками стен, лежали лишь черные горные перевалы.

Я быстро заварила крепкий чай, нарезала толстыми ломтями хлеб с сыром и разложила папки прямо на круглом деревянном столе под тусклым абажуром. И только сейчас, когда я наконец нормально устроилась в кресле и вытянула ноги, я вдруг отчетливо вспомнила лицо Рэя на крыльце участка. "Телефон висит в коридоре… могут снять мать или отец…"

Вот оно что. Вот почему он так стушевался.

Я откинулась на спинку кресла, сделав глоток обжигающего чая, и покачала головой в такт своим мыслям. В памяти всплыли вчерашние обрывки разговоров. Рэй обронил, что я уехала из округа в академию, когда он оканчивал школу. В здешних краях школу оканчивают примерно в восемнадцать лет. Прошло восемь лет.

Значит, Хоскинсу сейчас где-то двадцать шесть. Мне — тридцать четыре. Восемь лет разницы. Он взрослый парень, до сих пор живущий под одной крышей с родителями.

Ну еще бы: жалованье помощника шерифа в депрессивном округе — сущие слезы. Снимать отдельный угол означало спустить ползарплаты. Ему было элементарно неловко перед старшим следователем из большого города за свою неприкрытую бедность.

А где именно они живут? На ферме? Или просто в старом доме с мастерской на заднем дворе? Кажется, в машине Рэй вскользь обронил, что отец держит пару старых грузовиков или помогает в окружном гараже, а Рэй с юности крутил с ним гайки…

​Чёрт. Я на секунду замерла с кружкой в руке, раздраженно поморщившись: я ведь толком о нем ничего не знала. Так не годится. Я мысленно поставила себе жирную галочку: завтра утром обязательно заглянуть в служебный архив Бёрка и просмотреть личное дело Рэя.Непрофессионально идти в глубокую оперативную разработку с напарником, о котором ты знаешь лишь то, что он безупречно держит дорогу на перевале и смущается общего телефона на родительской кухне.

Я пододвинула к себе чистый лист плотной бумаги, достала ручку и вывела по центру крупными буквами: "КАРЕН МИЛЛЕР". От имени потянулись первые стрелки.

* 35-38 лет.

* Темная рабочая куртка, мозолистые руки, шрам на пальце от металла или инструмента.

* Кингстон — покупка зонта за сутки до похищения.

*"Племянница" — версия для продавцов

* Спешка во вторник вечером — почему сорвался график? Почему зонт остался в багажнике?

Я замерла, глядя в темное окно, за которым чернели силуэты вековых сосен и глухо шумела невидимая река. Он был где-то там, среди этих глухих оврагов и дорог. ​Но откуда во мне вообще взялась эта уверенность? Все выводы о взрослом покровителе, тайных ухаживаниях и терпеливой игре держались лишь на паре слов напуганной продавщицы и моем собственном нью-йоркском опыте. Чистая теория. Вполне могло оказаться, что зонт купил совершенно посторонний человек, а бедняжка Карен села в машину к первому встречному попутчику или пьяному дальнобойщику. ​И всё же профессиональное чутье — та самая въедливая интуиция, упрямо твердила обратное.

​Он был здесь. Не за сотни миль, не в другом штате. Он затаился в радиусе двух-трех десятков миль: среди каменистых лесных оврагов, на полузаброшенных фермах или в одном из тех невзрачных из тех невзрачных домишек у трассы, мимо которых мы с Рэем проезжали днем. ​Хищник дышал тем же стылым горным воздухом. И завтра мы начнем выворачивать его мир наизнанку.

Тяжелая железная дверь моего старого пикапа захлопнулась с глухим, привычным лязгом, отрезая стылый горный сквозняк. Я повернул ключ в замке. Стартер натужно кашлянул пару раз, а затем восьмицилиндровый двигатель отозвался низким, ровным рокотом, от которого по рулевой колонке побежала мелкая знакомая дрожь. Салон медленно наполнялся запахом вытертого дерматина, сосновых опилок из кузова и старого машинного масла — этот запах въелся в обшивку еще в те годы, когда грузовик гонял по лесосекам отец.

Я откинулся на спинку сиденья, не включая передачи. Пальцы крепче сжали обод руля, и я пару секунд просто смотрел на темную пустую улицу через ветровое стекло.

"Аппарат настенный… в коридоре… мать или отец могут снять…"

Не то чтобы я стыдился этих слов или нашего дома. Просто, произнося это вслух под фонарем у участка, я вдруг слишком отчетливо услышал, как неловко и по-мальчишески это прозвучало со стороны. Старший детектив из Нью-Йорка протянула мне свой прямой контакт как равному напарнику, по делу, а я насчет обычного домашнего телефона замялся так, будто мне пятнадцать и я отпрашиваюсь у родителей на танцы допоздна.

Флэнаган даже бровью не повела. Просто кивнула с той спокойной, взрослой деликатностью, которая бьет по самолюбию сильнее любой насмешки, и тут же перевела разговор на лавку Кауфмана, давая мне выбраться из этой заминки без потери лица.

Я перевел рычаг коробки, выжал тугую педаль сцепления и выкатил пикап на темную дорогу. В зеркале заднего вида блеснули и растаяли габаритные огни ее темно-синего "Плимута".

Она, естественно, изменилась. Восемь лет назад, когда я оканчивал школу и слонялся по округе, помогая отцу в мастерской, Алекс Флэнаган уже ходила со значком. Она казалась тогда недосягаемой: резкая, красивая той особенной, живой красотой, которая не требует косметики, с вечно прищуренными глазами и быстрыми, порывистыми движениями. Потом она уехала обратно в городские кварталы, оставив за спиной наши туманы.

Теперь она вернулась совсем другой. В ней появилась сдержанная, взрослая основательность, профессиональная цепкость и спокойная уверенность человека, который знает цену каждому слову и умеет ждать. Она слушала свидетелей без суеты, точно отделяя факты от домыслов, и в каждом ее движении чувствовался солидный опыт большой работы.

Дорога к нашему участку вела в гору, петляя вдоль заросшего малинником ручья. Фары выхватывали из темноты замшелые стволы берез и щербатый асфальт. Через двадцать минут за поворотом показался знакомый дощатый забор, силуэт бревенчатой отцовской мастерской и наш низкий дом с высокой покатой крышей. На столбе у въезда горел жестяной фонарь — отец всегда щелкал выключателем на террасе, как только за холмами садилось солнце, чтобы дорога к дому не тонула в темноте.

Я заглушил мотор, поставил пикап на ручник и пару секунд посидел в навалившейся тишине, слушая, как остывает, пощелкивая металлом, радиатор. Дом встретил меня сухим скрипом ступеней крыльца. Я толкнул незапертую дверь, переступил порог и тихо прикрыл за собой защелку.

В прихожей горел неяркий желтый бра. Из гостиной доносился глухой, чуть хриплый голос диктора вечерних новостей по каналу CBS — отец устроился в своем глубоком кресле перед старым экраном, вытянув уставшие за день ноги к жарко натопленной печи.

На крашеной деревянной стене между проходом на кухню и верандой белел циферблат черного телефона. Тот самый аппарат. Я нащупал во внутреннем кармане куртки вырванный лист из ее блокнота. Четкие, узкие цифры, выведенные синей пастой: прямой номер у реки. Я положил листок на деревянную полочку под аппаратом, придавив ключами от пикапа, и медленно расстегнул тяжелую портупею с кобурой тридцать восьмого калибра.

На кухне пахло чабрецом, сушеными яблоками и фасолевой похлебкой. Мать как раз стояла у плиты, помешивая варево деревянной ложкой. На разделочной доске уже лежали нарезанный толстыми ломтями кукурузный хлеб и кружка с травяным отваром — она ждала меня к ужину с минуты на минуту. Она обернулась на скрип половиц, вытирая руки о край ситцевого фартука.

— Рэймонд! — в ее голосе прозвучала та особенная, теплая и искренняя радость, с какой встречают близких после долгой разлуки, будто я вернулся не с дневного дежурства, а из многодневной дальней поездки. — Как раз вовремя, сынок. Садись, пока горячее.

— Привет, мам, — я шагнул к ней и легко обнял за плечи, чувствуя сухое тепло ее вязаной кофты. — Как отец?

— Колени крутит к непогоде, —

она провела теплой ладонью по моему рукаву, смахивая уличную прохладу. — Устал? Лица на тебе нет после этого Кингстона. Садись ешь, пока не остыло.

— Сейчас, мам, две минуты, — отозвался я.

Я вернулся в прихожую, стянул форменные ботинки, аккуратно пристроив их на деревянной подставке у порога, и повесил куртку на железный крюк рядом с отцовским брезентовым дождевиком. Затем прошел к умывальнику в углу кухни, закатал рукава рубашки и тщательно отмыл хозяйственным мылом дорожную пыль. Только вытерев руки жестким вафельным полотенцем, я сел за стол.

Мать к этому моменту уже поставила передо мной глубокую миску, от которой поднимался густой пар, пододвинула хлеб и присела напротив, опершись локтем о край чистой клеенки:

— Ну что там у вас сегодня? Сдвинулось хоть что-то?

— Нащупали кое-какие зацепки в Кингстоне, — сдержанно ответил я, зачерпнув горячую похлебку. — Допрашивали свидетелей. Завтра с утра снова в участок.

Она помолчала, глядя, как я ем, потом негромко поинтересовалась:

— А кто напарник? Ты вчера только вскользь бросил, что тебе прислали кого-то из города. А сегодня у Кауфмана в лавке слышала, судачат, будто детектив этот — женщина, да еще из самого Нью-Йорка.

— Да. Детектив Флэнаган, — сказал я, не поднимая головы от миски.

— Флэнаган… — мать чуть прищурилась, глядя на темное стекло буфета, будто перебирала что-то в памяти. — Это та самая? Которая лет восемь назад к нам перевелась из Нью-Йорка? Отец тогда еще удивлялся: молодая девчонка, в городе уже в патруле отслужила, вроде как на значок сдала — и вдруг попросилась в глубинку. Говорили, там ее на бумажки хотели посадить в канцелярию, а она заупрямилась и подала рапорт в округ, где людей не хватало. В городе жизнь кипит, а она в наши леса приехала…

Я зачерпнул ложкой суп, чувствуя, как по телу наконец расходится сытное тепло:

— Помню ее, мам. Смутно, конечно. Мне тогда восемнадцать было, школа только закончилась, я отцу в мастерской помогал. Но ее в поселке сложно было не заметить.

— Вот и хорошо — мать негромко вздохнула, поправляя край скатерти. —

Ты парень толковый, приглядывайся, как она работает. Лишним не будет.Чего ей сейчас-то в городе не сиделось? Опять к нам в глушь приехала, по этим оврагам мотаться…

— Бёрк попросил помощи у штата, вот ее и направили, — спокойно отозвался я, не вдаваясь в подробности дела. — Семья Миллеров места себе не находит. А Флэнаган — опытный специалист.

— Ну, опыт — дело нужное, — мать мягко улыбнулась и поднялась со стула, запахивая полы халата. — Лишь бы толк был, и девочку Миллеров нашли живой. Доедай и ложись отдыхать, Рэймонд. Не засиживайся.

— Спокойной ночи, мам.

Она тихо ушла к отцу в гостиную, прикрыв за собой дверь. Я не спеша доел похлебку, сполоснул за собой миску под краном и насухо вытер руки. Перед тем как подняться наверх, накинул старую телогрейку, вышел на крыльцо и при свете настенного фонаря перетаскал с поленницы на террасу три большие охапки сухого березового кругляка, аккуратно сложив их у входа. Утром отцу не придется шагать по обледенелым доскам за первыми дровами для растопки — они будут под рукой. Заглянул на минуту в мастерскую: проверил засов на тяжелых воротах, где в полумраке стояли верстаки с отцовским инструментом и пахло каленым железом, и только потом вернулся в дом.

В моей маленькой комнате на втором этаже было свежо, пахло остывшим деревом и бумагой. Я щелкнул выключателем настольной лампы. На полке над узкой кроватью стояли мои школьные кубки по бегу, пара справочников по дизельным моторам и старый учебник по криминалистике, который я время от времени листал по вечерам.

Я достал из нагрудного кармана рубашки ориентировку на Карен Миллер, развернул ее и положил на край стола под свет лампы. Снимок девятнадцатилетней девочки с робкой улыбкой и россыпью веснушек на носу. Ее семью я знал — простые, работящие люди. Мысль о том, что с ней мог сделать неизвестный подонок, отзывалась глухой, тяжелой злостью где-то под ребрами.

Перед глазами снова встало сосредоточенное лицо Флэнаган в салоне "Плимута", ее точные вопросы свидетельнице, ее спокойный, ровный тон без тени спешки. Я невольно усмехнулся в темноту, вспомнив, как она припечатала Гарригана. Тот привык считать себя пупом земли на округе, а она осадила его буквально парой фраз — сухо, холодно и по делу. Заслужил, чего уж там. ​При этом за эти два дня я не заметил в ней столичной спеси. Да, в ней была дистанция, была профессиональная строгость и привычка сразу отсекать пустопорожний треп, — но ведь она и приехала сюда не на отдых, а делать чертовски тяжелую работу. И мне чертовски не хотелось, чтобы завтра она хоть на секунду пожалела, что Бёрк поставил в пару с ней именно меня.

Я выключил лампу и лег поверх

шерстяного одеяла, заложив руки за голову. Окно было плотно притворено на шпингалет, но сквозь рассохшиеся старые рамы все равно тянуло тонким, колючим сквозняком — густым запахом смолы и сосновой хвои, который за столько лет въелся в эти стены намертво, стал частью дома. За стеклом мерно шумели сосны, и где-то внизу, под склоном холма, глухо ворочала камни горная река. Завтра нам предстоял долгий день.

Лучи утреннего солнца скользнуло прямо по лицу сквозь неровные старые стекла, и я впервые за последние несколько дней проснулась не от сухого металлического щелчка будильника, а просто потому, что выспалась. Ну почти. Вчера вечером, перед тем как разойтись, Бёрк придержал нас на пороге участка: "Завтра не гоните, как сегодня. Мне самому нужно уладить кое-что в мэрии с утра, буду не раньше половины девятого. Собирайтесь к восьми пятнадцати, раньше смысла нет". После вчерашней пятичасовой побудки, автобуса из Пайн-Буш и промерзшего "Плимута" эта лишняя четверть часа показалась мне подарком, о котором я и не просила.

Механические часы на тумбочке показывали без двадцати семь. Лишние сорок минут чистой, ненарушенной тишины. Ни завывания пожарных сирен с Квинс-бульвара, ни дребезжания мусоровозов под окнами, ни вечной ругани у круглосуточного винного за углом. Только мерный шум ветра в сосновых кронах и далекий, приглушенный перестук дятла где-то вверх по склону.

Я потянулась всем телом, с наслаждением уперевшись ступнями в деревянную спинку кровати, и невольно усмехнулась потолку. Промозглая серая хмарь, державшая горы в тисках последние дни, наконец отступила.

Накинув поверх пижамы тяжелый шерстяной кардиган, я вышла на кухню в толстых носках. В доме было прохладно — за ночь остыли даже толстые сосновые бревна, — но воздух был свежим, без малейшего намека на городскую гарь. Чиркнула спичка, зашипел синий венчик газа под старым медным кофейником. Пока темная гуща поднималась тяжелой шапкой, я толкнула тугую остекленную дверь и шагнула на веранду.

Пронзительно чистый воздух мгновенно окутал лицо, забирая последние остатки дремоты. После бесконечных туманов Кэтскиллс накрыло ослепительное, хрустальное утро начала октября. Трава на склоне поседела от первых ночных приморозков, каждый стебель хрустел под тончайшей стеклянной коркой, а клены и березы вдоль дороги вспыхнули медью и золотом под высоким синим небом. На перилах лежал тонкий слой инея, быстро таявший под прямыми солнечными лучами.

Я обхватила горячую кружку обеими ладонями, сделала первый глоток и прищурилась на залитую светом долину. Дом у реки постепенно переставал казаться чужим, хотя я провела здесь всего третью ночь. Да, он был грубоват: крашеные дощатые полы, скрипучие двери, старый потертый диван в гостиной. Но в нем была какая-то особая, редкая основательность. Впереди маячили выходные, и я с неожиданным удовольствием подумала, что в субботу выкрою пару часов, чтобы смотаться в Кингстон или в местную лавку: купить нормальную лампу для чтения, еще один теплый плед, пару пачек нормального чая и окончательно обжить этот угол. В Нью-Йорке съемные квартиры всегда были лишь "камерой хранения" между сменами. Здесь же тишина обволакивала, заставляя дышать глубже.

В половине восьмого я уже застегивала темно-синий форменный блейзер, проверяла револьвер в кобуре и, натянув пальто, вышла к своему "Плимуту". Мотор отозвался низким, чуть хриплым рыком, выплюнув в морозный воздух клуб белого пара, и машина плавно покатила вниз по подсохшей грунтовке.

В участке солнце едва касалось узких окон, кладя тонкие косые полосы света на затертый линолеум дежурки. Хоскинс уже был на месте. Он сидел за своим рабочим столом у стены — в свежей форменной рубашке со сверкающей звездой. Увидев меня, он коротко привстал:

— Детектив.

— Хоскинс, — отозвалась я, вешая пальто на деревянный рог вешалки у входа.

Шериф Бёрк, зажав телефонную трубку между плечом и ухом, быстро чиркал карандашом на обороте бланка, одновременно прихлебывая остывший кофе.

— Да, капитан… Понял. Нет, встретим сами. Спасибо. — Он с глухим стуком опустил трубку на рычаг и поднял на меня тяжелый взгляд: — Утро, Флэнаган. Звонили из Ольстера. Криминалист закончил работу с миссис Донован. Композиционный портрет по Айденти-Кит готов, отпечатали полсотни контрольных копий. Патруль штата везет пакет по семнадцатой трассе.

— Когда будут на посту? — сразу включилась я.

— К половине одиннадцатого. Встречать на развилке у старой "Тексако", — Бёрк перевел взгляд на моего напарника: — Рэй, бери пикап. Дорога сухая, обернешься за час с небольшим. Заберешь пакет лично под роспись у дорожников.

— Сделаю, сэр, — Рэй поднялся из-за стола, одним привычным жестом оправил портупею и снял куртку с крючка.

— Подожди минуту, Рэй, — остановила я его. — Перед тем как ты уедешь: нам нужно будет сразу после твоего возвращения заехать к Миллерам. Родителям Карен.

Хоскинс на секунду замер у двери, вопросительно приподняв бровь:

— Мы не будем на них давить, — спокойно ответила я. — Но нам нужно уточнить пару деталей еще раз, пока память свежая. Мы предупредим их заранее. Шериф, разрешите аппарат?

Бёрк молча пододвинул ко мне телефон. Я набрала номер дома Миллеров. Гудки шли долго, пока на том конце не раздался сдавленный голос отца Карен.

— Мистер Миллер? Доброе утро. Это детектив Флэнаган. Простите за ранний звонок. Мы с помощником шерифа Хоскинсом хотим еще раз перепроверить пару деталей по описи вещей Карен. У нас появились чисто процедурные вопросы. Мы подъедем к вам около половины первого, если вы не против. Буквально на десять минут… Да, сэр. Мы очень ценим ваше терпение. До встречи.

Я аккуратно положила трубку и кивнула Рэю:

— Теперь езжай. Как вернешься — сразу выдвигаемся на ферму к Миллерам.

Рэй коротко коснулся двумя пальцами козырька, звякнул связкой ключей и вышел. За окном мягко заурчал мотор его пикапа, захрустел гравий, и машина скрылась за поворотом.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь мерным стуком настенных ходиков. До прибытия Рэя оставалось часа два — с запасом на то, чтобы наведаться в архив без лишних свидетелей. Время действовать.

Я подошла к общему столу и оперлась ладонью о край деревянной столешницы:

— Шериф?

— А? — Бёрк поднял на меня прищуренные глаза.

— Мне нужно закрыть графу напарника в промежуточном рапорте для штата. Чистая нью-йоркская бюрократия, сами знаете: если в совместной группе работает прикомандированный офицер из другого ведомства, Отдел внутренних расследований и прокуратура требуют полных данных. Номер жетона, дату присяги, стрелковый допуск. Могу я взглянуть на личное дело Хоскинса, пока есть окно?

Бёрк не ответил сразу — снял очки, потер переносицу и коротко кивнул, без особого интереса, как человек, повидавший за свою службу сотни таких бумажных запросов.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь.

— Спасибо, шериф.

Бёрк подошел к зеленому сейфу в углу, дважды щелкнул лимбом и распахнул дверцу. Достав с нижней полки серую картонную папку со штампом "HOSKINS, RAYMOND D. / DEPUTY", он положил рядом потрепанный гроссбух в коленкоровой обложке — журнал выдачи личных дел — и подтолкнул его ко мне вместе с папкой:

— Распишись, где обычно. Дата, время, цель запроса — коротко, "рапорт для штата" сойдет. Закончишь — положи мне на стол и не забудь отметить возврат.

Я быстро черкнула нужные графы, придвинула журнал обратно и взяла папку.

— Пойду проверю, как там у дежурного с радиостанцией, — Бёрк направился к двери.

Дверь за шерифом закрылась.

Я осталась одна под мерный стук настенных ходиков. Достала из кармана блейзера свой черный оперативный блокнот, щелкнула авторучкой и раскрыла папку. Скупые казенные формуляры штата Нью-Йорк и армейские учетные карточки. Я не читала все подряд — выхватывала опорные точки: даты, номера частей, квалификационные разряды, приказы о зачислении. Пальцы с зажатой ручкой двигались быстро. Я выписывала в блокнот лаконичные, понятные только мне одной строчки: даты, сокращения через косую черту, номера приказов. На отдельном листе я на пару секунд задержала взгляд на стандартной матовой фотокарточке три на четыре, приколотой канцелярской скрепкой, затем захлопнула папку, выровняла края о столешницу и аккуратно положила ее на угол стола Бёрка. Блокнот скользнул во внутренний карман блейзера.

Без четверти одиннадцать гравий перед участком зашуршал под тяжелыми скатами: Рэй вернулся. Он вошел в кабинет, неся в руках плотный крафтовый пакет с красным сургучом дорожного патруля. Лицо его после быстрой езды по трассе было сосредоточенным:

— Забрал, шериф. Сержант Уэйт передал лично под роспись.

Бёрк достал перочинный нож, аккуратно взрезал плотную бумагу и извлек пачку свежих оттисков.Композиционный портрет, составленный криминалистом по показаниям миссис Донован, смотрел со страницы сухо и холодно: мужчина тридцати пяти — сорока лет, скуластое лицо, глубоко посаженные глаза, тяжелая нижняя челюсть. Лицо не было примечательным — обычный горожанин средней руки, из тех, кого через минуту забываешь в толпе на вокзале, если бы не цепкий, колючий разрез глаз.

— Ну и рожа, — хмыкнул Бёрк. — Местных таких не припомню.

— В этом и проблема, — сказала я, убирая пять копий в свой планшет. — Ничего цепляющего, ничего, что застряло бы в памяти. Внешность, которую легко забыть — или легко замаскировать. Едем, Хоскинс. Нас ждут.

Дом Миллеров стоял на отшибе, в тени высоких сосен, за аккуратным деревянным штакетником. Едва наш служебный "Форд" затормозил у крыльца, входная дверь отворилась. На пороге стоял отец Карен — осунувшийся, в потертой рабочей рубашке, с темными кругами под глазами. За его спиной в полумраке показалась невысокая фигура матери, нервно комкавшей в руках кухонное полотенце.

— Мистер Миллер, миссис Миллер, — Рэй первым поднялся по ступеням, сняв фуражку и держа ее двумя руками перед собой. Его спокойный, знакомый им голос сразу сбил напряжение, повисшее в воздухе. — Простите за беспокойство. Это детектив Флэнаган.

— Проходите, — глухо сказал хозяин дома.

В гостиной пахло лекарствами, остывшим кофе и холодом. На каминной полке стояли школьные фотографии Карен: улыбчивая девочка с косичками, потом выпускной вечер, диплом в руках.

Я не стала садиться на предложенный диван, чтобы не создавать ощущения официального допроса, а мягко опустилась на край деревянного табурета у журнального столика. Мой голос звучал тихо, сдержанно и очень ровно:

— Миссис Миллер, я знаю, как Вы вымотаны, и знаю, что помощник шерифа Хоскинс и шериф Бёрк уже расспрашивали Вас в среду. Простите, что мы снова поднимаем те же темы — иногда шок вытесняет мелкие бытовые детали, а после первого разговора память успевает немного проясниться. Скажите, передавали ли дождь на тот вечер?

— Да, — всхлипнула мать. — Небо затянуло к четырем часам… Я еще просила ее надеть теплую кофту под ветровку.

— Мы уже спрашивали об этом в прошлый раз, но я хочу уточнить еще раз, теперь уже точнее, — сказала я, глядя женщине в глаза. — Не появлялся ли у Карен незадолго до исчезновения новый зонт? Яркий, салатовый, нейлоновый — такой сложно не заметить.

Отец нахмурился, тяжело вздохнув, и в его взгляде мелькнуло то же раздражение, что и три дня назад, когда об этом спрашивал Рэй:

— Мы ведь уже говорили вашему помощнику. Нет у нас такого. Мой старый, складной, в прихожей на полке валяется — там спица выбита, Карен такой не взяла бы. Она капюшон натягивала, когда моросило, вот и вся защита от дождя.

— Я помню, мистер Миллер, — мягко подтвердила я. — И верю, что Вы сказали правду. Но у нас появилась новая деталь с тех пор, как с Вами говорили в прошлый раз: этот зонт был куплен за день до исчезновения Карен, в магазине в Кингстоне, за двадцать четыре доллара — не самая дешевая вещь. Поэтому мне важно спросить еще раз, теперь с этими подробностями: могла ли она сама втайне от вас купить что-то подобное? Скопить, занять у подруги?

Мать Карен замерла, подняв на меня расширившиеся от слез глаза:

— Двадцать четыре доллара?.. Нет. Что вы. У нее не было лишних денег, каждый цент на учебу откладывали. И цвет… Карен терпеть не могла такие кричащие вещи. Она любила все неброское, синее или темно-бордовое.

— Мы опрашиваем свидетелей на остановках вдоль трассы, — быстро перебила я, не давая женщине сорваться в истерику. — Водители часто запоминают яркие пятна на обочине в сумерках. Если зонта у нее действительно никогда не было — значит, эта улика принадлежит не ей, а кому-то другому, и мы теперь знаем это наверняка.

Я сделала короткую паузу, позволяя матери перевести дух, и аккуратно повернула разговор:

— Миссис Миллер, скажите, последнее время Карен не казалась вам скрытной? Или наоборот, может, делилась какими-то планами?

— Карен нам ничего такого не говорила, — покачал головой отец, сжимая кулаки. — Она была тихой, домашней девочкой.

— А подруги? — я чуть наклонила голову. — В этом возрасте секреты чаще доверяют подругам, чем родителям. С кем она проводила последние недели перед началом учёбы?

Миссис Миллер переглянулась с мужем:

— Да все разъехались… Только с Бетти. С Бетти Кларк они дружили с первого класса. В августе, перед тем как Бетти уехала, они часами на веранде сидели, шептались.

— Где сейчас Бетти Кларк? — негромко спросил Рэй из-за моего плеча.

— В Олбани, — ответил мистер Миллер. — Поступила в педагогический колледж штата. Ее родители живут на соседней улице, через три дома отсюда.

Я поднялась с табурета:

— Спасибо, мистер и миссис Миллер. Вы нам очень помогли. Рэй, нам пора.

Мы вышли на крыльцо, оставив родителей в тяжелой, но уже не безнадежной тишине. Солнце клонилось к верхушкам сосен, заливая дорогу холодным золотом.

Идти пешком, а не подъезжать к самому крыльцу, было моей идеей: соседи наверняка уже видели полицейскую машину у дома Миллеров, и появление того же "Форда" у Кларков за какие-то десять минут превратило бы простой вопрос в предмет для пересудов на весь квартал.

Дверь нам открыла невысокая женщина в переднике, вытирая руки о полотенце. При виде жетона она невольно отступила на полшага назад, и в глазах у нее мелькнула та же тревога, что я видела у половины родителей в этом округе с начала недели.

— Миссис Кларк? Детектив Флэнаган, это помощник шерифа Хоскинс, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал как можно ровнее. — Ничего не случилось. Мы просто пытаемся связаться с вашей дочерью Бетти по делу Карен Миллер. Пара уточняющих вопросов, не более того.

— Мужа нет дома, он на смене до шести, — сказала она, все еще держась за косяк. — А я… я, право, не знаю, чем тут поможет Бетти. Она уже две недели как в Олбани.

— Именно поэтому мы к вам, а не к ней напрямую, — мягко пояснила я. — У нас нет номера, по которому можно застать ее лично. Не могли бы вы дать нам контакт общежития или колледжа?

Женщина ненадолго ушла в дом и вернулась с обрывком бумаги, на котором аккуратным почерком был выведен номер:

— Это вахта общежития. Прямого телефона в комнате у них нет, я сама через оператора дозванивалась на прошлой неделе — минут двадцать ждала, пока Бетти позовут вниз к аппарату. Вы уж лучше днем звоните, к вечеру там не достучишься, все на ужин расходятся.

— Спасибо, миссис Кларк, Вы очень помогли, — я аккуратно сложила листок и убрала его в блокнот.

В машине я повернулась к напарнику:

— Раз родители в один голос твердят, что зонта у нее никогда не было, — значит, наша версия только окрепла. Если у Карен появился взрослый "друг", Бетти может что-то знать. Но говорить об этом по межгороду я не стану — раз линию может слушать кто угодно на любой парной ферме между нами и Олбани, а вопрос слишком деликатный. Едем в участок, для начала — к шерифу.

Бёрк выслушал меня, не перебивая, поглядывая то на меня, то на Рэя.

— Олбани — не наш округ, Флэнаган, — сказал он, побарабанив пальцами по столу. — Даже по телефону соваться с расспросами без уведомления — плохой тон, а уж ехать самой опрашивать свидетеля на чужой территории без прикрытия — тем более. Не хватало мне жалобы от коллег из Ольстера, что детектив из Гленвуда шастает по их студенческому городку без спроса.

— Согласна, шериф. Поэтому и пришла сначала к Вам, а не сразу к телефону, — сказала я.

Бёрк хмыкнул, что-то в этом коротком звуке было похоже на одобрение, и потянулся за бланком телекса:

— Составлю запрос дежурному по управлению округа Олбани. Официально: содействие в опросе свидетеля по делу о похищении, статус — срочно. Отправлю с пометкой на немедленный ответ.

Ответ пришел по телетайпу немногим меньше чем через час — скупые, отпечатанные капслоком строчки: содействие санкционировано, контактное лицо — сержант Дельгадо, участок кампуса СУНИ.

Бёрк протянул мне ленту:

— Держи. Дельгадо в курсе, что вы приедете, поможет с местом для разговора, если понадобится. Но учти, Флэнаган — это их территория, ты там гостья, а не хозяйка.

— Поняла, шериф.

— Личный разговор — совсем другое дело, чем телефонная трубка, — тихо заметил Рэй, когда мы вышли из кабинета. — По голосу многое не разберешь, а девушка явно напугана уже тем, что подруга пропала.

— Именно, — кивнула я. — Никаких расспросов по существу дела заранее. Я позвоню только для того, чтобы предупредить о времени приезда — не более того.

Я снова заняла место у телефона в дежурке и через оператора заказала номер общежития. На этот раз дежурная на вахте ответила быстрее:

— Общежитие Вест-холл.

— Детектив Флэнаган, округ Ольстер, — сказала я. — Мне нужно передать Бетти Кларк короткое сообщение, не более минуты разговора.

Через пару минут в трубке раздался тонкий, встревоженный голос:

—Слушаю...

— Бетти, это детектив Флэнаган, — сказала я мягко, но по-деловому. — Мы получили разрешение приехать в Олбани и поговорить с тобой лично, насчёт Карен — так будет лучше и для тебя, и для дела. Ничего обсуждать по телефону я не стану, но хочу заранее уточнить, когда тебе удобно, чтобы мы не сорвали тебя с занятий.

— Я… хорошо, — растерянно ответила Бетти. — У меня завтра после обеда окно, часа два свободных.

— Договорились. Мы будем завтра, к часу дня, у входа в общежитие, — сказала я. — Если что-то изменится — оставь сообщение через вахту, я перезвоню. Спасибо, Бетти.

Я аккуратно опустила трубку и повернулась к Рэю:

— Завтра. У нас есть время подготовиться и, надеюсь, продвинуться по портрету к тому моменту.

* * *

Вечер опустился на горы стремительно. Вместе с темнотой пришел настоящий горный холод: воздух за окнами буквально звенел. Я плотно притворила за собой тяжелую дубовую дверь дома у реки и повернула массивный ключ в замке. Верхний свет я зажигать не стала. Чиркнула спичка в топке печи — сухое сосновое полено жадно занялось пламенем, весело затрещало, по широким половицам заплясали теплые оранжевые отсветы. Включив лампу с зеленым абажуром на столе, я заварила себе крепкий чай и устроилась на диване, поджав ноги под шерстяной плед.

Дом быстро прогревался. Пахло нагретым деревом, смолой и дымком. В этой тишине за бревенчатыми стенами было непривычно спокойно.

Я достала из кармана блейзера свой черный блокнот, положила его на колени и открыла утреннюю страницу.

Несколько коротких строчек, набросанных днем в кабинете Бёрка: "Хоскинс Р. Д., 1956 г. р. Армия: 1974-1977, легкая пехота, E-5 (сержант). Лесопилка / мех. мастерская: 1977-1982. Окружная школа шерифа: весна 1982. Стажер: с июля 1982".

Для постороннего глаза это была обычная казенная выжимка. Но моя память следователя привыкла восстанавливать живого человека по сухим строчкам протокола. Глядя на пометки ручкой, я мысленно разворачивала листы личного дела, которые листала утром.

Перед глазами снова встала та карточка из досье: Рэй в двадцать один год, только что со службы, с короткой армейской стрижкой-«ежиком», в форменном кителе. В двадцать шесть он мало изменился — разве что стал шире в плечах от физической работы.

Послужной список: три года контрактной службы практически сразу после школы, когда в семьдесят четвертом в этих краях работы не было вовсе. Ни единого взыскания. Стрелковая квалификация высшей пробы — Marksman / Sharpshooter. Сержантские нашивки к двадцати годам.

Я хорошо знала эту породу полицейских по манхэттенским ветеранам. Парень, прошедший армейскую школу и вернувшийся сержантом без единого залета, умеет главное: не дергаться и прикрывать спину напарника.

А затем — пять лет на лесопилке компании и в отцовской мастерской. Самый пик рецессии. Хоскинс не сорвался на легкие заработки во Флориду, а день за днем крутил гайки в холодном боксе и таскал бревна.

И последняя запись: зачислен стажером в июле восемьдесят второго. Три месяца назад. Всего три месяца с момента присяги.

Я сделала глоток обжигающего чая и тихо усмехнулась в темноту комнаты, глядя на огонь в печи. Старый черт Бёрк. Хитрый лис. Он ведь мог спихнуть на меня любого из своих замшелых ветеранов — того же Гарригана, который при первом же дожде ныл бы о суставах и сворачивал в дайнер за пончиками. Но шериф знал, что делал. Он дал мне человека без капли чванства и служебной ржавчины. Парня с армейской выдержкой, руками механика и чутьем следопыта, знающего каждый овраг в этих горах.

Я закрыла блокнот, провела пальцами по шершавой обложке и откинулась на спинку дивана. Завтра предстоял важный день: поездка в Олбани, попытки узнать что-то про Карен, ориентировки по трассе. Впереди было еще много работы — и слишком мало времени.

𝙏𝙝𝙚 𝙘𝙞𝙩𝙮'𝙨 𝙘𝙤𝙡𝙙 𝙖𝙣𝙙 𝙚𝙢𝙥𝙩𝙮,

𝙉𝙤 𝙤𝙣𝙚'𝙨 𝙖𝙧𝙤𝙪𝙣𝙙 𝙩𝙤 𝙟𝙪𝙙𝙜𝙚 𝙢𝙚,

𝙄 𝙘𝙖𝙣'𝙩 𝙨𝙚𝙚 𝙘𝙡𝙚𝙖𝙧𝙡𝙮 𝙬𝙝𝙚𝙣 𝙮𝙤𝙪'𝙧𝙚 𝙜𝙤𝙣𝙚…

Стрелка датчика температуры охлаждающей жидкости дрожала у самой красной черты уже добрых три мили. Карен вцепилась побелевшими пальцами в тонкий обод баранки, чувствуя, как в груди холодной волной поднимается знакомый, липкий страх. В салоне старого седана густо, тошнотворно пахло горелым тосолом и сыростью. Стекла затягивало изнутри мутной испариной, и ей приходилось то и дело вытирать лобовое стекло ребром ладони, оставляя на стекле мутные разводы. Дворники еле шевелились, с трудом разгоняя плотную осеннюю морось.

"Только дотяни до въезда. Пожалуйста, дотяни…" — шептала она пересохшими губами в такт натужному вою четырехцилиндрового мотора.

Если машина встанет посреди перевала, отец не просто разозлится. Он заберет ключи. Он скажет тем самым тяжелым, непогрешимым тоном ветерана: "Ты не готова к колледжу, Карен. Женщине за рулем такой техники делать нечего. Будешь трястись на утреннем автобусе в Пайн-Буш вместе с лесорубами". А автобус означал конец ее маленькой, только начавшей пробиваться свободы: он вез рабочих на лесопилку рано утром и забирал их обратно к пяти вечера, когда заканчивалась смена — но не заходил в сторону колледжа, и уж тем более не ждал до восьми, пока закончится ее вечерняя лекция. Без машины ей оставалось бы либо просить отца о каждой поездке, либо вовсе забыть про вечера: никаких занятий в колледже, дежурств в библиотеке, никакой подработки в аптеке, никакой жизни за пределами их пропахшей кислым силосом кухни.

Под капотом вдруг что-то сухо хрустнуло — звук был похож на хлесткий удар кожаного ремня о металл. Седан мелко, судорожно вздрогнул. Руль в руках Карен мгновенно налился неподъемной, чугунной тяжестью, на приборном щитке тускло и безнадежно вспыхнул красный глазок аккумулятора. Мотор захлебнулся, выплюнул в темнеющий вечер клубы серого пара и смолк. Машина по инерции прокатилась еще пару десятков ярдов по пологому подъему и медленно, послушно скатилась на раскисшую обочину Route 42.

Тишина обрушилась на Карен, как удар. Заглушив зажигание, она сидела не двигаясь, слушая, как остывающий двигатель мерно, гулко щелкает под капотом, а по жестяной крыше шелестит дождь. За окнами уже сгустился тот самый горный сумрак Кэтскиллс — глухой, синий, безжалостный. Стена вековых елей по обе стороны дороги стояла плотно, словно глухой частокол. Ни одного огонька. Ни одной живой души на мили вокруг.

Карен всхлипнула, вытерла нос рукавом своей старой синей ветровки и толкнула дверцу. Воздух снаружи был ледяным. Пахло прелой хвоей и едким паром из-под радиаторной решетки. Она заглянула под капот, едва не обжегшись о металлический упор: ремень генератора висел безжизненной, расслоившейся тряпкой, а снизу, на холодный мокрый асфальт, медленно капала черная маслянистая жижа. Всё. Конец.

Она стояла на пустой обочине, обхватив себя за плечи от пробивающей дрожи. До телефонного автомата у заправки на развилке — мили три в гору. Пешком в темноте, под дождем… Она уже потянулась к замку багажника, чтобы достать теплую кофту и сумку. Ключ повернулся с привычным щелчком.

В глубине багажника, среди старого отцовского хлама и масляных ветошей, ярким неоновым пятном вспыхнул салатовый купол зонта. Он лежал там со вчерашнего вечера. Новенький, длинный, в хрустящем целлофане, с золотистой биркой дорогого магазина из Кингстона, которую она так и не посмела срезать. Вчера, когда он протянул ей этот зонт на темной стоянке у кампуса в Гленвуде, Карен чуть не расплакалась от смущения. Он улыбался так открыто, так надежно, глядя на нее своими внимательными серыми глазами: "Держи, Карен. Осень на перевалах коварная, дожди будут лить неделями. Не хочу, чтобы ты промокла, пока бежишь к машине. А цвет… водители на наших темных дорогах издалека тебя заметят. Я хочу, чтобы ты была в безопасности".

Она не решилась принести зонт в дом. Отец сразу бы устроил допрос: откуда вещь за двадцать четыре доллара у девочки, которая экономит на лентах для пишущей машинки? Пришлось спрятать в багажник. В комнате не спрячешь — мать раз в неделю перетряхивала все ящики под предлогом уборки. Под сиденьем зонт попросту не помещался. Оставался только багажник: отец давно пересел на свой грузовик и в ее седан не заглядывал месяцами, разве что пару раз в год, меняя резину. До того дня было еще время — а там она что-нибудь придумает.

Сзади, в густеющей мгле серпантина, медленно разрезая клочья тумана, зажглись два желтых круга фар.

Карен вздрогнула, замерла у распахнутой крышки багажника, прижимая ладонь к горлу. Неужели попутка? Какой-нибудь фермер на пикапе? Или пьяный дальнобойщик? Сердце заколотилось где-то в гортани.

Тяжелый темный фургон с глухими бортами сбросил скорость, шурша гравием по раскисшей глине, и аккуратно, без спешки припарковался прямо за ее седаном. Хлопнула тяжелая дверь. На мокрую обочину ступили тяжелые ботинки. В свете габаритов показалась высокая, крепкая фигура в знакомой темно-зеленой брезентовой куртке.

— Карен? Господи, девочка, это ты?

Карен выдохнула так шумно, что у нее закружилась голова. Огромная, теплая волна облегчения смыла всё напряжение последних десяти минут. Это был он.

— Дэвид!.. — сорвалось у нее с губ. — Боже мой… Вы здесь?

— Ехал с базы за пиломатериалами, смотрю — знакомый седан на обочине аварийками мигает, — он шагнул к ней, на ходу доставая из кармана чистый носовой платок, чтобы прикрыть лицо от мороси. Лицо его было спокойным, домашним, участливым. — Что стряслось? Опять радиатор?

— Ремень… — чуть не плача, забормотала Карен, указывая рукой на капот. — Он лопнул. И тосол весь вытек. Она совсем заглохла, Дэвид. Намертво.

Мужчина подошел ближе, заглянул под поднятую крышку капота, посветил маленьким карманным фонариком и покачал головой с легкой досадой:

— Да уж. Приехали. Тут работы на пару часов в нормальном боксе. Ремень в клочья, помпа сухая. На таком моторе ты и на десять ярдов не сдвинешься.

— Я… я пойду на развилку, — суетливо заговорила она, отступая к багажнику за сумкой. — Там есть телефон-автомат. Я позвоню отцу, он приедет на тракторе или попросит соседа…

— Зачем, Карен? — он тихо, мягко усмехнулся, подходя к ней почти вплотную. От него пахло дорогим табаком, влажным брезентом и металлическим теплом. — Ты на часы смотрела? Половина девятого. Пока дойдешь по темноте до развилки — вымокнешь до нитки и простудишься. Да и старик твой… ты же сама говорила, он спустит с тебя шкуру за эту колымагу. Зачем устраивать скандал на ночь глядя?

— Но мне нужно домой…

— Конечно нужно, — его голос звучал ровно, убаюкивающе. Он осторожно коснулся ее предплечья. — Садись ко мне в кабину. У меня печка работает на полную мощность, согреешься. Я доброшу тебя прямо до въезда на ферму. Высажу за поворотом, у старого амбара — отец даже не услышит мотора. Скажешь, что оставила машину на парковке у колледжа, потому что побоялась ехать в туман. А завтра с утра я сам подцеплю твой седан на трос и оттащу в мастерскую. Идет?

Карен замерла. Логика была безукоризненой. План идеальным.

Она уже почти видела, как это случится: она доедет до поворота в тепле, быстро добежит домой, тихо проскользнёт в дом через кухню, соврет про туман, а завтра — ее верный, надежный седан снова будет стоять во дворе, будто ничего и не было. Отец ничего не узнает. Дэвид, как всегда, все уладит. Плечи ее сами собой немного расслабились — впервые за последние десять минут паники забрезжило что-то похожее на облегчение. Но в ту самую секунду, когда его широкая мозолистая ладонь соскользнула с её плеча на локоть, что-то внутри девушки оборвалось. Его пальцы сквозь мокрую ткань ветровки сжались слишком крепко. Как тиски. Как капкан.

Она подняла глаза. В тусклом желтом свете задних фонарей его лицо больше не казалось добрым и открытым. Оно было неподвижным. Глаза — глубокие, черные в этой полутьме — смотрели на нее не как на милую девчонку, которой нужна помощь. Они смотрели на нее голодно. Оценивающе.

— Нет… — еле слышно выдохнула Карен, пытаясь дернуть рукой назад. — Нет, спасибо, Дэвид. Правда. Я лучше… я лучше сама. Дойду до заправки.

— Не глупи, Карен, — его тон не изменился, но стал тяжелым, давящим, как гранитная плита. Пальцы сжались на ее руке с чудовищной силой, сжимая до боли. — Полезай в машину. Живо.

— Пустите! — вскрикнула она, рванувшись всем телом к багажнику. — Пустите меня, мне больно!..

Она ударила его свободной рукой по груди, пытаясь дотянуться до открытого багажника, до спасительного железа, до своего салатового зонта, словно он мог защитить ее от этого кошмара. Зонт выпал из ее онемевших пальцев, глухо стукнувшись о дно кузова. И в этот момент из-за крутого скального гребня перевала, прорезая белесый туман, ударила ослепительная стена света.

The blinding lights

Мощные сдвоенные прожекторы встречного лесовоза вынырнули из-за поворота, на долю секунды залив всю лощину, мокрый асфальт, распахнутый багажник и их двоих ослепляющим, мертвенно-белым сиянием.

Мужчина грязно, хрипло выругался сквозь зубы. Слепящий свет фар ожег его глаза, заставив на миг отшатнуться. Он понял: через пять секунд тяжелая махина пролетит мимо. Карен набрала в грудь воздуха, чтобы закричать во весь голос, навстречу реву приближающегося дизеля…

Тяжелая рука намертво зажала ей рот. Второй рукой он подсек ее под колени, с легкостью оторвал от земли и швырнул в распахнутое нутро своего фургона. Багажник ее седана захлопнулся с оглушительным металлическим грохотом. Глухо щелкнула защелка фургона, отрезая свет, воздух и весь остальной мир.

Огромный лесовоз с грохотом пронесся мимо по шоссе, обдав брошенную на обочине машину веером грязных холодных брызг, даже не притормозив.

* * *

Я вздрогнула и открыла глаза.

Служебный "Форд" мягко тряхнуло на стыке дорожного полотна. За окном мелькали уже не глухие сосновые чащи Кэтскиллс, а широкие, залитые ярким, почти полуденным солнцем бетонные развязки межштатной магистрали I-87 North. Я машинально поправила воротник блейзера, прогоняя остатки тяжелого, липкого полусна. В горле першило от сухости. Часы на приборной панели показывали без двадцати двенадцать.

Рэй Хоскинс сидел рядом за рулем — прямой, собранный, в безупречно выглаженной форме. Обе руки лежали на баранке в идеальном армейском захвате "без десяти два". Он даже не повернул головы, но уголок его рта едва заметно дрогнул:

— Добрый день, детектив. Вы спали почти сорок минут.

Я потерла переносицу, проклиная про себя эту минутную слабость. В Нью-Йорке заснуть на пассажирском сиденье рядом со стажером значило бы расписаться в собственной профнепригодности. Но здесь, глядя на его широкие плечи и то, как спокойно и уверенно он ведет тяжелый седан в плотном потоке машин на подъезде к Олбани, я поймала себя на странной мысли: я отключилась не от усталости. Я отключилась, потому что рядом с ним впервые за черт знает сколько месяцев чувствовала себя в безопасности.

— Дорога чистая? — хрипло спросила я, потянувшись к термосу с остатками кофе.

— Вполне. Через пятнадцать минут свернем на Вашингтон-авеню, прямо к университетскому городку СУНИ, — Рэй плавно перестроился в правый ряд, включив поворотник. — Я связался по рации с округом. Сержант Дельгадо ждет нас в административном корпусе Вест-холла. Выделил пустую комнату студенческого совета на первом этаже, чтобы не таскать девочку в полицейский участок кампуса.

— Грамотно, спасибо, Рэй,— я сделала глоток теплого кофе и достала из бардачка синюю папку.

Перед глазами снова возникли записи из моего блокнота. Пять лет на лесопилке и в мастерской. Сержант пехоты.

— Рэй, — позвала я, глядя в боковое окно на проплывающие мимо рекламные щиты автосалонов и мотелей.

— Да, детектив?

— Когда мы осматривали седан Карен на Route 42… Ты сразу обратил внимание на треснувший ремень генератора и потекший тосол.

— Было дело, — он бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида. — На таких машинах это классика. Старый "Додж" на ладан дышал.

— Вот именно, — я повернулась к нему вполоборота. — Твой отец держит мастерскую на развилке. Городок крошечный, Миллеров вы знаете хорошо, насколько я поняла. Почему Карен или ее отец не пригнали машину к вам? Подтянуть ремень, сменить хомуты на радиаторе — для вас это дело получаса. И стоило бы гроши. Почему она тянула до последнего, пока мотор не заклинило на глухом перевале?

Рэй помолчал несколько секунд, плавно притормаживая на съезде с магистрали.

— Потому что мистер Миллер упрям как черт, детектив. Старая фермерская закваска: если колесо крутится — значит, машина на ходу. Он считал каждый цент на ее колледж. Если бы Карен пришла к нему и сказала, что в седане снова стучит клапан или капает помпа, отец отобрал бы ключи в тот же вечер. Сказал бы: "Хватит баловства, будешь ездить на утреннем автобусе".

— А для нее эта машина была единственной возможностью вырваться из дома в соседний Гленвуд, — закончила я его мысль.

— Именно. Поэтому она скрывала поломку до последнего. И искала того, кто поможет ей по-тихому. Не на глазах у отца.

Я медленно кивнула. Пазл сходился с пугающей, математической точностью:

— И нашла. Вернее, он сам нашел её. Только не в округе, где каждая собака донесла бы отцу, а скорее всего в Гленвуде, возле вечернего колледжа. Наш подозреваемый не устраивал сложных диверсий на парковке. Он просто помог испуганной девчонке остудить закипевший радиатор. Проявил взрослую, ненавязчивую заботу. Стал ее тайным покровителем, который "всё понимает".

— А во вторник вечером просто дождался, пока этот драндулет окончательно встанет на безлюдной дороге, — завершил мою мысль Рэй.

Машина вынырнула на широкую улицу университетского городка.Олбани встречал резким ветром и бетонным монументализмом конца семидесятых. Кампус СУНИ напоминал футуристическую крепость: гигантские серые коробки факультетов, стеклянные галереи, толпы студентов в расклешенных джинсах, вельветовых куртках и с тяжелыми сумками через плечо. Здесь кипела совсем другая жизнь — молодая, беззаботная, шумная.

Мы припарковались у Вест-холла ровно без десяти час. Сержант Дельгадо — коренастый пуэрториканец в темно-зеленой форме охраны кампуса — встретил нас на ступенях. Коротко пожав нам руки и мельком взглянув на мой жетон, он молча провел нас через боковой вход в полупустое крыло здания.

— Кабинет номер двенадцать, — бросил он, придерживая дверь. — Девочка внутри. Пришла минут двадцать назад. Трясется как осиновый лист. Я ни о чем не спрашивал, как Вы и просили.

— Спасибо, сержант, — сказала я. — Дайте нам полчаса.

В кабинете было тихо. За длинным полированным столом для заседаний сидела худенькая темноволосая девушка в толстом вязаном свитере не по размеру. Перед ней стояла нетронутая банка колы. Услышав скрип двери, она вскинула голову, и я увидела ее глаза — испуганные и заплаканные.

Бетти Кларк. Лучшая подруга пропавшей Карен. Я не стала садиться во главе стола и не достала служебное удостоверение. Мягко прикрыв за собой дверь, я показала Рэю знак остаться у стены, а сама обошла стол и опустилась на соседний стул, в полуметре от девушки.

— Здравствуй, Бетти, — мой голос звучал спокойно, негромко, без малейшей казенной интонации. — Я Александра Флэнаган. А Рэя ты знаешь.

Бетти бросила короткий, загнанный взгляд на Хоскинса. Рэй лишь тепло, ободряюще кивнул ей:

— Привет, Бет. Твоя мама передавала, что у них всё в порядке.

Плечи девочки чуть опустились, но пальцы продолжали судорожно комкать бумажную салфетку.

— Вы… вы нашли ее? — шепотом спросила она.

— Мы ищем, Бетти. И поэтому мы здесь, — я положила руки на стол, открытыми ладонями вверх. — Я знаю, как тебе страшно. И знаю, как устроена жизнь в таких городках, как наш. Родители часто кажутся судьями, от которых нужно прятать каждый свой секрет, каждую ошибку. Мистер Миллер — строгий человек, и Карен боялась его гнева больше всего на свете. Это нормально, Бетти. Мы все через это проходили.

Бетти шмыгнула носом, глядя в стол:

— Мистер Миллер убьет ее… Если узнает…

— Никто никого не убьет, — твердо сказала я, чуть подавшись вперед. — Бетти, посмотри на меня.

Она робко подняла голову.

— Карен попала в беду. Очень серьезную беду. И сейчас плевать на то, какие секреты она скрывала от отца. Плевать на приличия и правила. Единственное, что имеет значение прямо сейчас — это вернуть ее живой. Любая мелочь, любая деталь, которой она делилась с тобой на веранде перед твоим отъездом, может спасти ей жизнь. Понимаешь меня?

Девочка судорожно вздохнула, по ее щеке покатилась крупная слеза:

— Она… она взяла с меня клятву. Сказала, что если я проболтаюсь, ее запрут на ферме навсегда.

— Ты не нарушаешь клятву, Бетти, — тихо произнес Рэй от двери. — Ты спасаешь подругу.

Бетти закрыла лицо ладонями, ее плечи затряслись от беззвучных рыданий. Я терпеливо ждала, не торопя ее и не перебивая. Наконец она вытерла лицо салфеткой и заговорила хриплым, прерывающимся шепотом:

— Это началось в августе. Перед самым моим отъездом сюда, в Олбани… Карен поехала в Гленвуд на свою вечернюю смену в библиотеке — она и летом подрабатывала там, пока не начался семестр. На выезде со стоянки у нее заглохла машина. Пар повалил из-под капота, она страшно перепугалась. И тут подъехал он. На темном пикапе… или фургоне, я точно не помню, как она рассказывала.

— Она назвала имя? — тихо спросила я.

— Дэвид. Просто Дэвид. Без фамилии. Сказал, что работает на лесных складах и поставках где-то за рекой, часто бывает в Гленвуде по делам. Он помог ей остудить радиатор, что-то там подкрутил проволокой, чтобы она могла доехать до дома. Карен сказала… она сказала, что он был таким вежливым. Не как местные парни, которые только и знают, что лапать за углом клуба. Он разговаривал с ней… как со взрослой. Уважительно.

— Сколько ему лет, по ее словам? Хотя бы приблизительно, — спросила я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал спокойно, без нажима.

— Она говорила — где-то тридцать, тридцать пять. Может, чуть больше, — Бетти на секунду задумалась, вспоминая. — Но точно не старше сорока. Она так и сказала: настоящий джентльмен, обходительный, не мальчишка какой-нибудь.

Я коротко переглянулась с Рэем через плечо. Тридцать пять — тридцать восемь. Слово в слово то, что назвала миссис Донован в Кингстоне. Я сделала пометку в блокноте.

— Они встречались потом?

— Не то чтобы встречались… — Бетти нервно сглотнула. — Карен боялась ходить на свидания. Но он стал появляться в Гленвуде. Будто случайно. То придет в аптеку, где Карен дежурила за кассой — купит аспирин, постоит, поговорит с ней минут десять. То встретит ее после занятий, купит кофе в закусочной. Он дарил ей мелочи… духи недорогие, шарф шелковый. Карен прятала всё это в тайнике под сиденьем седана. Она говорила: "Бетти, он такой одинокий. У него жена погибла в аварии пару лет назад, ему просто нужно с кем-то поговорить".

Я едва заметно нахмурилась. Классическая, безупречная обработка жертвы. Одинокий вдовец, благородный рыцарь, понимающий друг — я видела эту схему десятки раз в делах об исчезновении, и от узнавания внутри разлился холод: методичный, отработанный почерк человека, который знает, что делает.

— А в понедельник? — спросила я, затаив дыхание. — В этот понедельник, перед тем как она пропала… Карен звонила тебе сюда?

Бетти вскинула на меня полные удивления глаза:

— Звонила! В понедельник вечером, в девять часов! На вахту общежития!

— Что она сказала, Бетти? Вспомни каждое слово.

— Она была такая радостная… Смеялась в трубку. Сказала, что Дэвид приехал к ней прямо к колледжу. И привез подарок. Зонт… — Бетти всхлипнула. — Яркий, салатовый зонт. Сказал, что купил его в молле в Кингстоне, специально для нее. Чтобы на дороге ее было видно издалека. Карен еще смеялась: мол, цвет смешной, как у лягушки, но это так трогательно, о ней никто никогда так не заботился…

В комнате повисла напряженная тишина. Я медленно перевела дыхание, чувствуя, как по спине пробегает мороз. Никаких сомнений больше не оставалось. Мужчина из молла, купивший зонт "для племянницы", и похититель с Route 42 были одним и тем же человеком.

— Дэвид, — тихо повторила я, впервые произнося это имя вслух, хотя почти не сомневалась, что оно ненастоящее. — Фамилию она точно никогда не называла? Хоть раз, случайно?

Бетти покачала головой, размазывая слезы по щеке:

— Нет. Только Дэвид. Она еще как-то пошутила, что для такого человека, как он, это имя звучит слишком просто. Слишком обыкновенно.

— А где именно он работает, она не говорила? Название лесосклада, компании?

— Только что за рекой. Она сама толком не знала — говорила, он не любит распространяться о работе, больше расспрашивал о её жизни.

Я коротко кивнула и мягко накрыла ладонью холодную руку девушки:

— Ты сделала для Карен больше, чем можешь представить, Бетти. Больше, чем сделал бы кто угодно на твоем месте.

Мы вышли в коридор несколько минут спустя, оставив Бетти на попечении сержанта Дельгадо, обещавшего проводить ее обратно в комнату. За толстыми стеклянными дверями Вест-холла кампус жил обычной, беспечной послеполуденной жизнью — смех, музыка из чьего-то приемника, хлопанье рюкзаков.

— Значит, у него есть имя, — тихо сказал Рэй, останавливаясь у машины. — Пусть и чужое.

— Имя, лесной промысел за рекой, темный фургон или пикап, — я забралась на пассажирское сиденье и захлопнула дверь, отрезая уличный шум. — Не так много на весь округ Салливан и соседние с ним. Если только это правда.

— Думаете, лесосклад тоже не вымысел? — Рэй сел за руль, но не спешил заводить мотор.

— Может, и не вымысел. Может, он и правда возит лес, только не за нашей рекой, а где-то на две округи дальше. Ложь легче удержать, если в ней есть кусок правды — тогда не приходится помнить, что именно ты выдумал, а что было на самом деле. И он явно не боится, что его вычислят. Значит, либо хорошо все продумал, либо давно и не в первый раз проворачивает нечто подобное.

Рэй завел двигатель, и "Форд" тронулся прочь от кампуса, а я отвернулась к окну, где мелькали бетонные развязки и рекламные щиты.

Темный фургон. Аккуратно брошенная машина. Мужчина, умеющий быть заботливым ровно настолько, чтобы не спугнуть жертву раньше времени.

Передо мной снова встал один из моих блокнотов, что я исписала восемь лет назад, — четыре папки из четырех разных округов, которые никто, кроме меня, не считал одним делом, и единственный свидетель, вспомнивший темный фургон на обочине. Тогда я отступила, не дожав, не успев, уехала в Нью-Йорк с этим долгом за спиной. Если это тот же почерк — а внутри у меня уже не осталось сомнений, что это он, — значит, восемь лет назад он не остановился. Значит, между тем случаем и Карен Миллер могли быть и другие, в других округах, может, даже в других штатах, о которых я никогда не узнаю, если не подниму архивы заново.

Нужно позвонить Нику. Не потому, что дело манхэттенское, как раз наоборот, а потому что у него есть каналы и связи, которых нет у окружного шерифа с одним факсом на весь участок. Если этот человек действовал не только здесь — где-то должен остаться след

Обратная дорога из Олбани по 87-й трассе заняла чуть меньше двух часов.

К тому моменту, как "Форд" свернул на окружное шоссе и запетлял среди рыжеющих холмов Кэтскиллс, солнце уже начало клониться к верхушкам сосен. Небо над округом затянуло высокой сухой пеленой — то самое хрупкое, прозрачное предвечернее затишье начала октября, когда воздух пахнет остывающей землей, палым листом и близкими заморозками.

Мы почти не разговаривали, но молчание между нами не тяготило и не было напряженным. Оно ощущалось плотным, рабочим, понятным. В полиции быстро учишься его ценить: пустая болтовня только жрет силы, которых и так в обрез на четвертые сутки поисков.

​Рэй уверенно вел автомобиль, лишь изредка бросая короткие цепкие взгляды в зеркала заднего вида и мерно постукивая большим пальцем по ободу в такт глухому рокоту мотора. Я не спрашивала, о чем он молчит, — это и без расспросов читалось в складке у его рта и прищуре глаз, следящих за серой лентой асфальта.

​Мы оба думали об одном и том же: есть ли шанс найти Карен Миллер живой. ​В салоне стоял густой запах остывшего кофе из бумажных стаканчиков и нагретого печкой дерматина. Лист с фотороботом "Дэвида" лежал в моей папке. Лицо с жестким подбородком, холодными серыми глазами и глубокой складкой у рта словно проступало сквозь серый картон, наливаясь тяжелой, осязаемой угрозой.

Когда Рэй припарковался у одноэтажного кирпичного здания участка шерифа, на гравийной площадке уже стояли два патрульных седана с поднятыми антеннами.

Едва хлопнула дверца "Форда", из боковых ворот гаражного бокса, вытирая замасленные пальцы синей хлопковой ветошью, торопливо вышел Билл. На его носу криво сидели очки в роговой оправе, а серый лабораторный халат поверх фланелевой рубашки был расстегнут.

— Слава богу, вернулись, — бросил он вместо приветствия, жестом подзывая нас к боксу. — Заходите, пока здесь тепло. Я как раз упаковываю контрольные планшеты.

Мы шагнули под гулкие своды ангара. Старенький седан Карен Миллер стоял по центру, освещенный двумя мощными переносными лампами на треногах. За сутки в отапливаемом боксе кузов полностью просох, но зрелище все равно было удручающим: потемневшая от времени синяя эмаль, потеки высохшей дорожной глины на порогах и открытый зев капота, зафиксированный на штатной металлической стойке.

— Ну что у тебя, Билл? — спросила я, подходя к верстаку, заваленному банками с магнитным порошком, кистями из беличьего волоса и стеклянными пластинами.

— Сначала по очевидному, чтобы закрыть вопрос, — Билл поправил очки и ткнул пальцем в сторону машины. — Снаружи — ноль. Как я и предполагал на обочине. Дождь во вторник шел стеной добрых пять часов, а потом лесовозы подняли водяную взвесь. Все внешние панели, ручка водительской двери и клавиша замка багажника начисто вымыты. Есть пара мазков на хроме багажника, но это каша, папиллярных линий нет, в картотеку такое не положишь.

— А салон? — уточнил Рэй, заглядывая через открытое окно.

— Внутри всё чисто, — покачал головой криминалист. — Руль, рычаг переключения передач, рукоятка ручника, кнопка радиоприемника — только аккуратные маленькие пальчики Карен. На крышке бардачка пара старых широких отпечатков — скорее всего, ее отца, когда тот искал страховку. Чужих следов в салоне нет. Похититель внутрь не садился и за руль не держался.

— Он и не должен был, — тихо сказала я. — Он заманил ее к себе в фургон снаружи, у багажника.

— Вот именно, — Билл снял очки, близоруко сощурился и указал пинцетом на две стеклянные пластины, между которыми была зажата прозрачная дактилоскопическая пленка. — А теперь самое интересное. Вы уехали в Олбани, машина как раз отстоялась, влага ушла. Я полез под капот. Свежих следов там не был. Но ты, Алекс, перед отъездом обмолвилась про возможный старый ремонт.

Я подобралась, чувствуя, как внутри натянулась струна:

— Нашел?

— Нашел, черт меня дери! — в голосе Билла прорезался профессиональный азарт. — Моторный отсек при закрытом капоте — идеальный природный термос. Ни капли воды, ни ветра. А если металл слегка покрыт тончайшей пленкой минерального масла и сухой графитовой пыли, потожировой след не высыхает месяцами. Он буквально консервируется в смазке.

Билл поднес пластину к свету настольной лампы. Под увеличительным стеклом отчетливо проступил черный отпечаток широкого пальца: плавные гребни папиллярных линий и тонкий, глубокий диагональный разрыв на подушечке — старый шрам от пореза.

—На корпусе термостата и хомуте верхнего патрубка радиатора проявился четкий отпечаток. Не свежий. Старый, плотный, законсервированный в тонкой пленке минерального масла и сухой графитовой пыли. Ему пара месяцев, не меньше.

​У меня внутри словно щелкнул тумблер.

​— Пара месяцев… — повторила я, глядя на эксперта. — Билл, подруга Карен в Олбани вчера рассказала нам, что в конце лета какой-то мужчина вызвался починить протекающий радиатор. Подтянул патрубок и закрепил проволокой.

​— Значит, этот "доброжелатель" и оставил нам автограф, — удовлетворенно кивнул Билл и поднес стеклянную пластину ближе к свету лампы. — Смотри сама. След полный, двенадцать четких точек совпадения и характерный диагональный разрыв на подушечке. Я сравнил его с контрольной пленкой с ручки того салатового зонта… — эксперт сделал паузу и выразительно взглянул на нас с Рэем. — Это один и тот же палец. Без вариантов.

Рэй глухо выдохнул:

— Значит, Бетти не ошиблась. "Дэвид" из Гленвуда и тип с зонтом из Кингстона — это один человек.

— Именно, — я осторожно коснулась края стеклянной пластины. — Что с картотекой, Билл?

— Я уже подготовил три дубликата карты и фототаблицу в пятикратном увеличении, — Билл аккуратно опустил пластину в мягкий картонный конверт с красным штампом окружной криминалистической службы. — Через двадцать минут фельдъегерь заберет пакет и отвезет в криминалистическую лабораторию полиции штата в Олбани. У них там ручной архив по тяжким статьям на весь штат Нью-Йорк, плюс запросят картотеку Нью-Джерси и Пенсильвании. Процесс не быстрый, Алекс. Компьютеров у нас нет, эксперты будут крутить барабаны с карточками вручную с увеличительными стеклами. Но если этот шрам уже светился в картотеках Синг-Синга или Даннеморы, они его вытянут.

— Отлично. Спасибо, Билл. Это колоссальная работа. Ты гений.

Мы вышли из бокса и поднялись по скрипучим деревянным ступеням в дежурную часть. В участке стоял тяжелый гул работающего телетайпа и пахло остывшим кофе. Навстречу нам из своего кабинета вышел шериф Бёрк. Вид у него был помятый: форменная рубашка расстегнута на верхнюю пуговицу, под глазами залегли темные тени. В кулаке он комкал исписанные листки телефонограмм.

— Звонили из редакции Daily Freeman из Кингстона, — вместо приветствия проворчал шериф, с досадой швыряя скомканную бумагу в урну у косяка. — Их репортер уже пронюхал, что машину Миллеров во вторник уволокли с 42-й трассы, и требует официальных комментариев. Спрашивает, правда ли, что у нас новое похищение.

— Никаких комментариев, шериф, — на ходу перебила я, поймав его взгляд. — Надеюсь, Вы им ничего не слили?

— Обижаешь, — хмыкнул Бёрк, тяжело опираясь ладонью о край деревянной стойки. — Я не вчера надел этот значок. Если мы вывалим в печать или на радио, что ищем серийщика на фургоне, он запаникует и с перепугу перережет девчонке горло, лишь бы сбросить живого свидетеля. Я велел дежурному слать газетчиков к черту до официального пресс-релиза. Но долго мы их за нос водить не сможем. Городок маленький, слухи уже ползут.

Он вытащил из ящика стола один из бланков ориентировки с тем самым графическим фотороботом, который мы подготовили еще накануне, и вгляделся в нарисованное лицо с глубокой складкой у рта.

— Что с закрытой рассылкой? — спросил шериф, бросив быстрый взгляд на Рэя. — Всё сделали?

— Еще со вчерашнего вечера всё по протоколу, шериф, — четко, по-военному отозвался Хоскинс. — Лично объехал ключевые точки. Гриф "Law Enforcement Sensitive" — строго для служебного пользования. Двадцать копий у Гарригана и экипажей дорожного патруля вдоль семнадцатой и двадцать восьмой трасс: листы зажаты металлическими клипсами прямо на солнцезащитных козырьках. Любая рутинная остановка за разбитый габарит или проверку фар — козырек вниз, лицо сверяется.

— А заправки? — уточнила я.

— Три круглосуточных трак-стопа на развилках сорок второй и объездной объехал сам, — подтвердил Рэй. — Отдал старшим смен в руки. На стены не вешать, людей не пугать. Ориентировки лежат под кассовыми аппаратами рядом с тревожной кнопкой. Инструктаж жесткий: появится похожий за бензином или сигаретами — не дергаться, молча пробивать чек, но сразу жать вызов.

— Хорошо, — Бёрк постучал ногтем по бланку. — Если этот тип решит высунуть нос за топливом, мы его зацепим. А что дала поездка в Олбани? Подружка что-то подтвердила?

— Самого мужчину Бетти в глаза не видела, — ответила я, застегивая пальто. — Но ее показания сошлись с тем, что только что вытянул Билл в боксе. Карен делилась с ней секретом: мужика зовут "Дэвид", представлялся вдовцом с лесных складов за рекой, втирался в доверие. И самое главное — в августе он действительно возился под ее капотом, чинил радиатор. Тот законсервированный отпечаток со шрамом, который Билл снял с патрубка, принадлежит ему. Пазл сошелся, шериф. У нас есть имя, хоть скорее всего не настоящее, но он мог им называться где-то ещё, есть его повадки и есть железная дактилоскопия, которая уже едет в лабораторию штата.

— Вот и отлично, — Бёрк выдохнул и посмотрел на меня с неприкрытым сочувствием. — Алекс, езжай домой, пока не свалилась прямо здесь. Рэй на связи, патрули на трассе. Если лаборатория из Олбани выплюнет совпадение по картотеке среди ночи — дежурный сразу пришлет за тобой машину. Но прямо сейчас от тебя без толку мало.

— Договорились, — кивнула я, чувствуя, как накатывает тяжелая волна усталости. — Если хоть одна заправка подаст сигнал — поднимайте меня мгновенно.

* * *

Домик у реки встретил меня совсем иначе, чем в первый вечер. Хотя на день я предусмотрительно гасила огонь в печи и щелкала тумблером масляного обогревателя, старые сосновые бревна сруба за эти дни наконец-то напитались теплом. В комнатах стояла свежесть, но это была уже не та стылая сырость покинутого жилья, а легкая, почти уютная октябрьская прохлада. Дом, словно узнав шаги, отозвался на присутствие. Я невольно усмехнулась про себя, стягивая тяжелые ботинки: удивительно, как быстро даже чужие четыре стены привыкают к тому, что в них кто-то начинает обживаться. Первым делом я привычно нагнулась к печке. Пара сухих сосновых чурок, горсть бересты, спичка — огонь жадно загудел в дымоходе, выбрасывая в полумрак кухни первые рыжие отсветы и знакомый, смолистый дух. Щелкнула клавиша калорифера в углу спальни, наполняя комнату ровным, густым теплом.

Скинув надоевший за день форменный блейзер, я переоделась в домашнее — мягкие фланелевые брюки и старый, растянутый шерстяной свитер крупной вязки, пахнущий лавандой. Сразу стало легче дышать. По дороге из участка я успела притормозить у лавки старика Кауфмана: в багажнике лежал бумажный пакет с картошкой, свежей морковью, банкой консервированных томатов и куском хорошей солонины. На чугунной плите быстро заскворчала зажарка. Простой суп, который может вариться сам по себе, пока ты занят мыслями. Рядом засвистел, заходясь паром, медный чайник.

Пододвинув лампу под абажуром ближе к центру широкого дубового стола, я поставила перед собой кружку крепкого черного чая. Слева легли четыре архивные папки, перевязанные тесемками. Я попросила дежурного достать их из архивного сейфа участка в первый же день, когда приехала сюда. Стоило шерифу на ходу бросить первые подробности об исчезновении Карен Миллер — глухая ночная трасса, брошенный у обочины старый седан с ключами в замке и ни единого следа взлома, — как в голове мгновенно щелкнуло. Память упрямо вытащила наружу нераскрытые дела почти девятилетней давности. Я тогда решила, что старые материалы точно не помешают. На правой стороне стола я разместила большая, пахнущая свежей типографской краской топографическая карта округов Ольстер, Грин и Салливан масштабом в два дюйма на милю. Нужно было внимательно изучить местоположение перевалов, плотин, лесовозных просек и водоёмов.

Я прижала верхние углы карты солонкой и тяжелой чугунной ступкой, сделала обжигающий глоток чая и положила ладонь на первую папку.

1973 год. Почти девять лет назад. Я приехала сюда весной по временной девятимесячной командировке — с амбициями молодого следователя и наивной верой в то, что справедливость работает одинаково везде. Командировку на север штата я буквально выгрызла себе сама, обивая пороги начальства. За плечами было три года честной патрульной службы на улицах, новенький золотой значок детектива и… глухая стена. В городском департаменте на молодую девушку-следователя смотрели с вежливой снисходительностью: посадили перебирать карточки в архивном отделе и ясно дали понять — сиди смирно, заполняй формуляры и не путайся под ногами у старших. К бумажной работе я всегда относилась спокойно и добросовестно, но хоронить себя за канцелярским столом не собиралась. Я видела себя в настоящем деле, не боялась полевой грязи и понимала, что без живой земли, без допросов и ночных выездов сыщиком никогда не стану. В провинции людей катастрофически не хватало, и я знала: там меня точно никто не оставит пылиться над отчетами. Там придется работать за троих.

​Но вместе с опытом я получила и все эти три нераскрытых дела. Они легли на мой стол одно за другим в тот самый семьдесят третий: май, август, ноябрь. Мне тогда было двадцать пять. Почти столько, сколько сейчас Рэю Хоскинсу. Столько же амбиций, столько же упрямства и абсолютная, глухая слепота старших коллег.

Я медленно развязала тесемки четвертой папки — самой тонкой.

"Дело Сюзанны Мейер, 19 лет. Исчезла 12 октября 1973года".

Я перелистнула рапорты, дойдя до последнего листа с синим штампом окружного судьи: "Расследование прекращено в связи с установлением местонахождения". Дочка набожного баптистского пастора, которая после очередного семейного скандала тайком собрала чемодан, села на ночной автобус и уехала в Питтсбург к парню-автомеханику. Через неделю она прислала матери открытку, живая и невредимая.

Я вспомнила, как стояла в кабинете тогдашнего окружного прокурора, сжав зубы и положив перед ним сводную схему серии. Прокурор даже не дочитал до конца. Он лишь снисходительно хмыкнул, глядя на меня поверх очков: "Видишь, Флэнаган? Девчонки в этом возрасте просто дурят. Гормоны, строгие отцы, рок-н-ролл. Никакого маньяка на дорогах нет. Ты здесь стажер по межведомственному обмену, твое дело — помогать шерифу с протоколами краж, а не тратить бюджет округа на паранойю. Прекрати строить из себя сыщика из романов".

В Нью-Йорке, когда я туда вернулась, было еще хуже. Шел семьдесят четвертый год; город неумолимо катился к финансовому краху семьдесят пятого, когда городская казна опустела, а полицейским урезали жалованье и заморозили ставки. В Бронксе и Гарлеме гремели перестрелки, героин выкашивал целые кварталы, в каждом участке висело по сорок глухих убийств в месяц. Когда я попыталась заикнуться лейтенанту в детективном бюро в Квинсе о том, что в лесах апстейта орудует серийный хищник и округу нужна помощь экспертов из города, он едва не запустил в меня жестяной пепельницей: "Ты сама выпросила себе эту командировку в глушь, Флэнаган! Тебе же не хотелось сидеть тут, в тепле, в архиве. У меня в подвале три свежих трупа с перерезанным горлом ждут вскрытия, а ты предлагаешь мне отправить людей и бензин, искать фермерских дочек за двести миль отсюда? Это не наша юрисдикция! Срок командировки закрыт. Садись и строчи отчеты по грабежам на Линкольн-авеню. Либо клади значок на стол".

У меня не было связей. Не было веса. Молодая девчонка-детектив в мужском департаменте, едва-едва выбившаяся из патрульной службы.

Система дважды захлопнула передо мной дверь — сначала в округе, потом в метрополии. Пришлось отступить.

Но три остальные папки никуда не исчезли. Я подвинула их к себе и открыла по очереди.

Май 1973 года. Эллен Грей, 19 лет. Студентка педагогического колледжа в Нью-Палце. Ее старенький "Шевроле" нашли на обочине Route 209 в полночь. Водительская дверь открыта, ключи в замке, сумочка на сиденье. Следов борьбы нет. Тело не найдено.

Июль 1973 года. Марта Блэр, 20 лет. Официантка из придорожного дайнера. Исчезла после вечерней смены по дороге в Вудсток. Машина брошена на обочине лесной грунтовки, пробит радиатор. Следов борьбы нет. Тело не найдено.

Ноябрь 1973 года. Кристина Лопес, 18 лет. Закончила школу, помогала матери в цветочной лавке. Пустой "Плимут" с лопнувшим ремнем генератора на трассе сорок два. Тело не найдено.

Юридически эти дела никогда не закрывались. В протоколах штата Нью-Йорк убийство и похищение без трупа не имеют срока давности. Но через девяносто дней безуспешных поисков следствие получило стандартный формуляр: "Lead Exhausted / Inactive Status" — расследование приостановлено до появления новых улик. Папки связали шнурками и засунули на дно металлического сейфа в подвале участка, где они благополучно пылились все эти восемь лет.

Я налила себе вторую кружку чая, чувствуя, как печь постепенно прогревает маленькую кухню. Суп на плите мерно булькал, распространяя сытный пар. Восемь, уже даже почти девять лет назад. Почему преступник остановился в ноябре семьдесят третьего? В криминальной психологии не бывает чудес. Истинные серийные хищники не берут отпуск по доброй воле. Если зверь лег на дно почти на десятилетие, значит, его сдерживала внешняя, непреодолимая сила.

Я взяла огрызок карандаша и на чистом листе блокнота набросала четыре колонки — четыре базовых варианта, которые завтра утром нужно будет пробить по архивам:

1. Тюремный срок за другое преступление. Самый вероятный и частый сценарий. Такие типы редко ведут кристально чистую жизнь вне своих охотничьих ритуалов. Он мог попасться на чем-то сопутствующем: контрабанда неучтенного леса, пьяная драка с поножовщиной в кабаке, угон тягача, незаконное хранение карабина. Суд влепил ему десять лет за решеткой в Даннеморе или Коминге. Он образцово сидел, не лез на рожон, вышел условно-досрочно этим летом и вернулся в родные леса.

2. Тяжелая физическая травма.Чтобы выслеживать, ломать чужое сопротивление и волочить взрослую девятнадцатилетнюю девушку в темноте, требуется крепкое мужское здоровье. Осенью семьдесят третьего на лесопилке ( если он действительно работал там ) на него могло упасть бревно. Перелом позвоночника, раздробленный таз, тяжелая авария на скользкой трассе. Два года в гипсовом корсете, еще четыре года на костылях, хромота. Пока тело было слабым, он сидел тихо, копя ярость внутри. Как только функции восстановились — зверь снова вышел на тропу.

3. Дальняя вахта или военная служба. Конец семидесятых — бум строительства Трансаляскинского нефтепровода, куда со всей Америки вахтовиками вербовались тысячи крепких мужиков с техническими навыками, готовых жить в бараках за длинный доллар. Или дальние лесозаготовительные концессии в штатах Орегон, Вашингтон, в канадских лесах. Он уехал туда, где много тайги и мало полиции. Либо он продолжал там (и тогда у копов на Тихоокеанском побережье есть свои нераскрытые папки), либо просто не имел постоянной базы и ждал возвращения на восток.

4. Временный социальный якорь.Редкий, но возможный случай: в семьдесят четвертом он мог жениться на сильной, доминантной женщине или у него родился ребенок. Семья на несколько лет создала видимость нормальности, заглушив внутренний садизм рутиной. Но этим летом якорь сорвало: развод, измена, смерть жены, крах бизнеса. Психика дала трещину, контроль рухнул, и он вернулся к привычному способу самоутверждения.

Если свидетели дают ему сейчас около сорока, значит, в семьдесят третьем ему было тридцать — тридцать два. Зрелый, физически сильный, хладнокровный волк.

Я отложила карандаш и склонилась над топографической картой. Если за столько лет ни одно тело так и не нашли грибники, охотники или паводковые службы, он не закапывал их наспех в придорожных канавах. И если Карен жива — а интуиция сыщика упрямо твердила мне, что он держит ее взаперти ради своей извращенной ролевой игры, — преступнику нужно место. Глухое, сухое, изолированное от посторонних глаз и ушей.

Мой палец двинулся от Кэтскиллс на юго-запад, к границе округа Салливан. Borscht Belt. Знаменитый "Борщовый пояс". В пятидесятые и шестидесятые годы эти предгорья гудели от роскошной жизни: сотни еврейских загородных клубов, огромные деревянные отели, пансионаты, километры бунгало-колоний, куда семьи среднего класса из Бруклина и Манхэттена сбегали от летней жары. Даже в семьдесят третьем, когда золотой век еврейских курортов уже клонился к закату, пансионаты еще держались на плаву, на базах оставались смотрители, и прятать кого-то на виду у всех было верным самоубийством.

​Но за прошедшие восемь лет этот край окончательно превратился в призрак. ​К восемьдесят второму году дешевые чартеры во Флориду добили курортную империю Кэтскиллс. Десятки огромных деревянных пансионатов и сотни бунгало стояли законсервированными или вовсе брошенными. Октябрь срезал отсюда последних дачников: ни сторожей, ни патрулей, ни случайных фар на раздолбанном асфальте. Идеальный мертвый город среди сосновых распадков. Если преступнику нужно было сухое, глухое место с глубоким подвалом, где крики заглушит миля мокрого леса, лучшего убежища в штате Нью-Йорк было не найти.

Огромная территория превратилась в настоящую мертвую зону: десятки квадратных миль заколоченных коттеджей, пустых административных корпусов, глубоких бетонных подвалов и старых насосных станций, скрытых в густых сосновых урочищах.

От обочины на Route 42, где остался седан Карен, до границы первых заброшенных бунгало-колоний — меньше сорока пяти минут хода по пустым лесовозным просекам. Я взяла красный маркер и медленно, с нажимом обвела на карте широкий сектор в предгорьях Салливана, охватывающий заброшенные курортные земли вокруг Монтиселло и водохранилищ.

В кастрюле на плите с легким стуком подпрыгнула крышка. Суп сварился. Я встала, налила себе полную миску горячего густого варева, отломила кусок серого хлеба и вернулась к столу. Карта лежала перед глазами, расчерченная красным маркером, словно мишень. Где-то там, в кромешной темноте осенней ночи, среди скрипящих от сырости сосен и забитых фанерой окон стоял дом.

И где-то в его глубине сейчас дышала испуганная девятнадцатилетняя девочка, молясь о том, чтобы наступило утро. А завтра утром я положу этот список запросов на стол шерифу Бёрку, и мы начнём методично проверять окрестности.

Первым исчезло спасительное забытье. А следом за ним вернулось оно — ощущение абсолютной, давящей, пустой глухоты. Карен приоткрыла глаза с замиранием сердца, с глупой, детской надеждой: а вдруг сейчас перед взглядом проступит потолок ее комнаты дома или хотя бы бледный серый контур окна? Вдруг всё это было просто затянувшимся лихорадочным сном?

​Но мир не сдвинулся ни на миллиметр. На зрачки снова навалилась она — та же самая плотная, застывшая смоляная чернота, давящая на виски, вокруг оставалось лишь глухое, бездонное ничто. Та же плотная, липкая, застывшая смола. Она моргнула раз, другой, широко распахнула веки — чернота оставалась монолитной. Глаза расширились до предела, отчаянно пытаясь выхватить хотя бы квант света, серый силуэт, щель, искру, но оптический нерв упирался в ничто. Спустя двое суток — или трое? или целую вечность? — мозг начинал бунтовать: в глазах вспыхивали фальшивые радужные кольца, плавали бесформенные серые хлопья, которые исчезали, стоило попытаться задержать на них взгляд. Сенсорный вакуум превращал тишину в физическое давление, словно на барабанные перепонки наложили чугунные ладони.

Она лежала на боку, подтянув колени почти к подбородку и спрятав озябшие пальцы под мышки. Пальцы одеревенели, но не от холода, а от запредельного нервного напряжения, мелкая дрожь периодически пробегала по бедрам и плечам. Под щекой была грубая, колючая ткань шерстяного байкового одеяла, пахнущего старой гарью и слежавшейся пылью. Под одеялом — пружинный каркас койки или дачного матраса: каждая железная спираль неприятно упиралась в ребра сквозь тонкий свитер.

А воздух… воздух не был холодным или сырым, как часто бывает в подвалах. И в этом крылся самый извращенный, леденящий рассудок ужас. В помещении было сухо и тепло. Где-то в стороне мягко, монотонно шипел керосиновый конвектор, наполняя комнату приторно-сладким, тяжелым техническим запахом парафина.

Он не бросил ее в мерзлую лесную канаву, не оставил ее замерзать в луже у трассы. Он методично, расчетливо приволок ее в искусственно созданное, обогреваемое логово, где сам решал, сколько кислорода ей вдохнуть и сколько ударов отмерит ее пульс. Пульс… В этой мертвой тишине собственное сердце казалось чужим механизмом. Оно стучало гулко, медленно, с металлическим отголоском в затылке: тук… тук… тук. Каждый вздох отдавался шуршанием синтетической ткани куртки. Если сглотнуть слюну — в гортани стоял сухой щелчок, похожий на треск сухой ветки. Карен боялась шевельнуться: казалось, если она перестанет дышать, сама комната сожмется и раздавит ее бетонными плитами.

Память упорно, раз за разом, с безжалостной отчетливостью киноленты прокручивала тот вечер вторника. Дождь. Бесконечный, холодный октябрьский ливень на Route 42. Пар из-под капота ее старенькой машины, запах горелой резины от лопнувшего генераторного ремня и меркнущие фары. А потом сквозь водяную пелену вынырнули тусклые желтые подфарники. Тяжелый фургон с глухими бортами мягко притормозил на гравии в десятке футов впереди.

Дверь открылась, и из кабины вышел он. В свете габаритов его лицо казалось надежным, спокойным, до боли знакомым. Голос его звучал ровно, с той успокаивающей, глуховатой уверенностью, за которую цепляется любая девчонка, застрявшая в полночь на безлюдном горном перевале:

— Иди в кабину, там печка уже на полную молотит, отогреешься. Я подброшу тебя до поворота

Она уже сделала шаг навстречу. Он подошел вплотную, перехватил ее локоть, якобы поддерживая на раскисшей глине обочины. И тут что-то в его движении изменилось. Пальцы сжали локоть. Слишком сильно. Слишком быстро.

— Пустите… — растерянно выдохнула Карен, оступаясь назад в грязь. Внутри мгновенно взорвалась сигнальная ракета инстинкта: — Эй, мне больно! Пустите, я сама…

Она дернулась, попыталась вырвать руку, второй рукой ударяя его в грудь. Но Дэвид даже не изменился в лице. Спокойствие на его физиономии сменилось глухой, тяжелой механистичностью. Прежде чем крик успел вырваться из её горла, его широкая ладонь зажаоа ей рот и нос, вдавливая голову в мокрую траву обочины. Свободной рукой он рывком подсек ее под колени, оторвал от земли и в три широких шага дотащил до распахнутых задних дверей фургона.

Он швырнул ее на ребристый железный пол. Железо отозвалось гулким ударом о локти и таз. Карен судорожно втянула воздух, собираясь закричать на всю мощь легких, вложив в этот крик весь первобытный ужас, всё желание выжить.

Но он уже влетел следом, закрыв телом проем. Задние двери захлопнулись с коротким металлическим щелчком, отрезая шум дождя и шорох ветра. В полутьме грузового отсека она успела лишь увидеть блеск его серых, совершенно пустых глаз. Карен рванулась к ручке, ногти соскользнули по заблокированному штырю. Дэвид навалился сверху коленом, вдавливая ее лопатки в холодный лист металла. Ее попытка вскрикнуть оборвалась хрипом: на лицо опустилась тяжелая, колючая мешковина из-под комбикорма. Мешок накрыл голову до самых плеч. Это было страшнее удара. Ткань душила, пахла лежалой пшеницей, плесенью и дизелем. Карен билась под ним, извиваясь, стараясь лягнуть его ногой, но он перехватил ее запястья за спиной одним быстрым, отработанным до автоматизма движением. Пластиковый строительный хомут затянулся на кистях с сухим, мерзким треском храповика: вжик-вжик-вжик. Нейлон впился в кожу до онемения пальцев.

— Тсс-с… — раздался над самым ее ухом его ровный, тяжелый шепот сквозь мешковину.

В его интонациях не слышалось ни злости, ни торжества, ни хрипа маньяка. Интонация плотника, примеряющего доску по уровню. — Тихо, Карен. Лежи смирно. Не дергайся. Всё хорошо. Я позабочусь.

Всю бесконечную дорогу до этого логова она провела на полу кузова, считая каждый толчок рессор и задыхаясь под вонючей тканью. Она не знала, куда они едут. Машина петляла, спускалась в низины, завывала мотором на крутых подъемах, гравий стучал по днищу. Каждый раз, когда фургон сбрасывал скорость, Карен ждала, что сейчас дверца распахнется, ее вытащат в чащу и в темноте блеснет лезвие ножа. Она ждала насилия, а затем петли или пули в затылок.

Но вместо этого были скрипучие ступени куда-то вниз. Он нес ее легко, прижав к своему боку. Потом был запах старого бетона, щелчок навесного замка, скрип рассохшегося дерева. Он опустил ее на этот самый матрас, срезал ножом пластиковую стяжку на руках — лезвие лишь слегка обожгло запястье холодной сталью, не поранив кожу. Затем раздался тяжелый хлопок массивной двери, скрежет наружного засова и удаляющиеся глухие шаги.

Мешок с головы она сорвала дрожащими, кровоточащими пальцами секунду спустя. И поняла, что мешок никуда не делся. Он просто стал больше. Вокруг была та же кромешная, абсолютная тьма. Ни луча. Ни щели под дверью. Ни намека на свет.

В первые часы она кричала. Кричала так, что горло начало драть, словно от битого стекла, а с губ срывался лишь сухой сиплый клекот.Она сползала с матраса на четвереньках, натыкалась на шершавые холодные стены, исцарапала ногти о монолитные шлакоблоки, шарила в поисках выключателя, окна, вентиляционной решетки.

Окон не было. Там, где под самым потолком угадывалась выемка продуха, пальцы нащупали толстый щит из пятислойной фанеры, наглухо притянутый к закладным шпилькам и заглушенный снаружи слоем стекловаты. Дверь была дубовой, обитой листовым железом, без единой защелки изнутри. Ни замочной скважины, ни ручки. Монолит.

На полу рядом с лежанкой она нащупала пластиковую пятилитровую канистру с водой и стопку крекеров, аккуратно обернутых в вощеную бумагу. В углу стояло оцинкованное ведро с крышкой. Значит, он подготовил эту камеру заранее.

А потом время закончилось. В абсолютной темноте человеческий разум теряет ориентиры за считанные часы. Карен ппыталась прочувствовать секунды, отмерять минуты, но сбивалась, проваливаясь в липкий серый бред. Сколько длится эта бесконечная ночь? Вторник? Четверг? Суббота? Прошли сутки или прошла неделя? Что переживают сейчас родители? Ищут ли ее? Или полицейские просто нашли пустую машину на обочине и решили, что она сбежала сама?

Глаза болели от постоянного, слепого вглядывания в никуда. Мозг, лишенный визуальных стимулов, начинал транслировать обрывки бредовых картин: ей чудились лица подруг из кампуса, мокрое шоссе, фары, силуэт матери на кухне. Она тянулась к ним рукой — и ладонь с глухим хлопком ударялась о холодный бетон. От крика не было толку. Ни звука не пробивалось наружу.

И тогда пришла самая страшная, постыдная, выворачивающая душу трансформация. Она стала ждать его шагов. Это было чудовищно, нелепо, противоестественно, но темная комната диктовала свои законы выживания. Дэвид был монстром, сломавшим ее жизнь, утащившим ее в склеп. Но в то же время… он был единственным живым существом во всей вселенной. Он был источником тепла, потому что подливал керосин в печку. Он был источником глотка воды. И самое главное — он был единственным источником света.

Когда снаружи звенел засов, в комнату врывался желтый луч керосинки, и пусть этот свет освещал лицо ее похитителя, это был свет. Глаза жадно впитывали фотоны, легкие наполнялись чужим запахом, комната обретала границы, и на несколько минут она переставала быть заживо погребенным трупом в безымянной братской могиле.

Самым страшным кошмаром для Карен стала мысль: а что, если он не придет? Что, если на перевале его фургон сорвется в ущелье на скользких листьях? Что, если дорожный патруль застрелит его при проверке документов? Если у него просто остановится сердце в баре за сорок миль отсюда?

Тогда никто никогда не узнает, где этот полуподвал. Ни одна поисковая собака не учует ее сквозь метровые стены и гидроизоляцию заброшенного корпуса. Она останется здесь одна. Керосин прогорит, конвектор погаснет, вода закончится, и она будет медленно, мучительно умирать в холоде и темноте, обдирая ногти о стальную обивку двери. Эта мысль сводила с ума сильнее голода. Карен ловила себя на том, что почти молится за его безопасность, и от этой молитвы ее начинало тошнить.

Мысли запутались в вязкий липкий ком, возвращая к одному и тому же: она надеется, что он придет. Что он принесет свет и воду. Заговорит с ней.​От этой постыдной, ломающей изнутри догадки Карен замутило по-настоящему. Желудок свело судорогой, к горлу подступила желчь. Пытаясь заглушить этот невыносимый, предательский страх, заставить себя перестать думать о его возвращении, она судорожно поднесла руку к лицу и вцепилась зубами в собственное запястье, до боли сжимая челюсти, чтобы не завыть в голос. Бороться с собой, со своей слабостью, с этой чертовой зависимостью от собственного палача было больнее, чем сидеть в темноте.

​

Внезапно воздух в помещении дрогнул. Это не было звуком в привычном понимании — сначала пришла вибрация. Глухой, далекий толчок, прошедший по перекрытиям потолка. Карен мгновенно подобралась на койке, затаив дыхание. Горло сдавил спазм. Скрип. Сухой, протяжный, старый стон сосновой доски где-то высоко над головой, на первом этаже заброшенного здания. Пауза. Затем второй скрип. Тяжелые, размеренные шаги в толстых резиновых подошвах армейских или рабочих ботинок. Шаг… пауза… шаг.

Он шел по коридору над ее камерой. Не спеша, по-хозяйски. Где-то наверху глухо стукнула входная дверь, отрезая уличный ветер. Звякнуло жестяное ведро. Затем шаги приблизились к лестничному пролету и начали спускаться. Ступень… скрип… ступень. Сердце Карен заколотилось как сумасшедшее, ударяя в горло горячей волной. Желудок сжался в ледяной комок. Пальцы судорожно вцепились в байковое одеяло, сминая шерсть до хруста в суставах. Тело разрывалось пополам: животный первобытный ужас перед хищником кричал бежать, забиться под койку, вжаться в угол — но в то же самое время дикая, унизительная радость распирала грудь: "Он здесь. Он вернулся. Я не умру одна в темноте".

Шаги замерли прямо за дубовой дверью. Раздался тяжелый, скрежещущий лязг наружного засова. Отодвинулся массивный железный штырь. Карен зажмурилась заранее, зная, что сейчас произойдет.

Дверь со скрипом распахнулась внутрь. В черную пасть подвала ударил плотный, ослепительный, золотисто-желтый сноп света переносной штормовой керосинки. Свет показался Карен раскаленным магнием: даже сквозь плотно сжатые веки он жег глазные яблоки до слез. Она судорожно вскинула руку, закрывая лицо локтем и тихо, беспомощно всхлипнув от рези в зрачках.

На пороге, заслоняя дверной проем широкими плечами, стоял он.

В руке Дэвид держал стеклянный фонарь "Диц" в жестяном каркасе, от которого поднимался тонкий фитильный дымок. В другой руке был бумажный коричневый пакет из супермаркета. Он не выглядел взвинченным, не прятал лицо под маской. На нем была та же теплая фланелевая рубашка в черно-красную клетку и брезентовая куртка, пахнущая свежим осенним воздухом, дождем и сосновой смолой — запахами живого внешнего мира, от которого Карен была оторвана навсегда.

Он переступил порог, аккуратно поставил лампу на старый деревянный ящик у входа и закрыл за собой дверь на внутренний крючок — просто чтобы не сквозило. Свет залил крошечную комнатку. Бетонные серые стены, низкий сводчатый потолок, провода, срезанные под корень, лежанка, на которой жалась исхудавшая, растрепанная девочка с запавшими от ужаса глазами.

Дэвид посмотрел на нее сверху вниз. Взгляд его светло-серых глаз был спокойным, ровным, почти отеческим — без капли садизма, и именно эта чудовищная нормальность пугала больше всего.

— Глазам больно? — негромко, мягко спросил он, доставая из пакета термос и пару сэндвичей, аккуратно упакованных в фольгу. — Ничего, привыкнешь. Потерпи пару минут, сетчатка отойдет.

Он присел на корточки в паре шагов от ее койки, положил пакет на пол и отвинтил крышку термоса. По комнате поплыл густой, сладкий аромат горячего яблочного отвара с корицей.

— На улице холодает, Карен, — продолжил он тем же будничным, размеренным тоном, каким говорят о погоде за воскресным завтраком. — К ночи обещают заморозки в горах. Но ты не бойся, у тебя здесь тепло. Я подкинул мазута в общую котельную.

Карен сидела, не шевелясь, боясь сделать лишний вдох и не опуская руку от лица. Слезы текли по ее грязным, бледным щекам, смывая слой пыли.

Он протянул ей пластиковую чашку, от которой шел белый пар:

— Пей. Тебе нужны силы. Ты ведь умница, правда? Не кричала сегодня. Ведешь себя тихо. А раз ты хорошая девочка — с тобой ничего дурного не случится.

Карен посмотрела на его протянутую ладонь. Сквозь выступившие слезы свет керосинки казался дрожащим желтым пятном, а зрачки, привыкшие к многодневной черноте, отзывались тупой болью. Поднять глаза выше и посмотреть ему в лицо у нее просто не хватило духа: встретиться с его взглядом было невыносимо, словно такое действие могло спровоцировать удар.

​Карен уставилась вниз, на его широкую заскорузлую ладонь, протягивающую пластиковую чашку. В мутных радужных ореолах, плавающих перед глазами, очертания пальцев двоились. Ей показалось — или зрение действительно сыграло с ней злую шутку на свету? — что на подушечке большого пальца белеет тонкая диагональная черта, похожая на след старого глубокого пореза. Она не успела понять, мерещится это ей в лихорадочном бреду или нет:

ладонь протянула чашку ближе.

​— Бери, остынет, — негромко повторил он.

​Стараясь не коснуться его пальцев даже кончиком ногтя, Карен судорожно вцепилась в теплый пластик.

От лица Алекс

В местном участке в пахло так же, как в любом полицейском участке на северо-востоке: горелым кофейным осадком, мокрой шерстью форменных курток, дешевым табаком "Винстон" и старой бумагой. ​Но разница с городом ощущалась буквально физически.

​В двадцать четвертом участке Нью-Йорка утро начиналось с глухого рева: телефоны орали на двенадцати столах сразу, по паркету шлепали подошвы дежурных, а в воздухе стоял несмываемый смог метро. Здесь же, в предгорьях Салливана, всё было приглушенным. Семь человек в комнате с низкими деревянными балками говорили вполголоса, словно боясь разбудить ту беду, что затаилась в лесах за окном. Никто не хлопал папками, никто не строил из себя героя вечерних новостей. Но за этой внешней медлительностью я видела то, чего часто не хватало городским патрулям —

люди искали не абстрактного человека, чтобы закрыть статистику раскрываемости. Они искали дочь соседа, с которым вместе чинили заборы и удили форель на озере.

Шериф Бёрк стоял у пришпиленной к фанерному щиту топографической карты округа. Синий маркер уже исчертил сектор вокруг Route 42 десятками косых линий.

​— Второй квадрат закрыли к шести утра, — докладывал высокий патрульный, грея озябшие ладони о жестяную кружку. — Обочины до лесопилки чистые, шериф. Никаких следов волочения, крови нет. Проверили трейлерный парк у ручья. Местных бродяг и любителей самогона потрясли — у всех железное алиби, в ночь на среду сидели по домам из-за ливня.

Взгляд мой снова скользнул к верхнему краю карты — туда, где за горной грядой лежали старые курорты "Борщового пояса". Сорок миль к северу, сорок минут по извилистому шоссе. В восемьдесят втором году этот край превратился в призрак: десятки обанкротившихся отелей, сотни заколоченных пансионатов, ржавые котельные и пустые корпуса, где годами не ступала нога человека.Идеальное укрытие для зверя.

​Мы с шерифом уже обсудили это перед общим сбором. Отработать такую территорию наскоком, вдвоем с Рэем, было безумием — там требовалась полноценная поисковая группа, люди из лесничества и содействие соседнего округа. Шериф обещал связаться со штатом и запросить людей на утро, но пока нам нужен был точный квадрат. Тратить силы вслепую на сотни гектаров мертвого бетона мы не имели права.

​— С курортами вопрос решается, Алекс, запросы в округ ушли, — негромко бросил мне шериф, заметив, куда я смотрю. — Но пока они собирают людей, нам нужно основание. Зацепка на месте.

Он постучал пальцем по нижней части планшета, прямо в центр отметки города, и повернулся к столу:

​— Поэтому начинаем с ближнего круга. Аптека. Кто в первый день проверял аптеку Уивера на углу Брод-стрит в Гленвуде?

​— Я заезжал во вторник, сразу как поступило заявление от матери, — отозвался молодой офицер у двери. — Уивер подтвердил: Карен работает у него только по выходным и по средам после обеда. Во вторник у нее смены не было, в тот день она уехала на вечерние лекции в колледж. Старик сказал, что на выходных всё прошло абсолютно штатно. Никаких чужаков, скандалов или подозрительных покупателей у касс

—Отличная работа, Джим, спасибо, — спокойно сказала я, шагнув вперед к столу и встретив взгляд молодого патрульного, ​— Для первой ориентировки во вторник всё сделано абсолютно правильно. Но после разговора с Бетти Кларк, подругой Карен, акценты сместились. Теперь мы знаем, что похититель действовал не наскоком. Он втирался в доверие задолго до вечера на шоссе.

​Я раскрыла блокнот, где на свежей странице четким почерком вывела одно имя:

​— Фигурирует мужчина, называвший себя Дэвидом. Возраст примерно тридцать пять-тридцать восемь лет. Выдавал себя за вдовца. И он появлялся в аптеке. Нужно поговорить с Уивером повторно, но теперь с прицелом на скрытое наблюдение.

​Шериф кивнул:

— Забирай Рэя, Алекс. Проверьте старика еще раз.

Из дальнего угла участка поднялся Билл, он держал в руках папку с результатами ночной обработки:

Детектив, по следам на латуни и ручке зонта: как я и говорил вчера, они абсолютно идентичны. Тот же угол среза, тот же рубец поперек папиллярных линий. Но чтобы у окружного прокурора потом не дрожали коленки в суде, моих выкладок мало — нужно заключение лаборатории штата. Утром я отправил радиограмму и четкие оттиски по телетайпу в Олбани. Они подняли дежурных экспертов. Ответ по региональным архивам обещали сбросить ближе к полудню.

​— Отлично, Билл. Если телетайп оживет — сразу на наш борт по рации, — я захлопнула блокнот. — Рэй, пошли.

​Старая аптека мистера Уивера на углу Брод-стрит казалась островком из прошлого века. В помещении тяжело пахло камфорой, сушеной перечной мятой, порошками от кашля и дешевым сигарным табаком, который старик курил украдкой в форточку.

Сам хозяин — крепкий мужчина, с тяжелым, цепким взглядом, в застиранном шерстяном жилете — протирал фланелевой ветошью стеклянную витрину. Когда Рэй придержал для меня массивную дверь со звякнувшим медным колокольчиком, аптекарь лишь тяжело, медленно поднял выцветшие водянистые глаза.

​— Снова полиция? Детектив, Рэй… Я же вашему парню еще во вторник всё сказал.

​— Понимаю, мистер Уивер, — спокойно произнес Рэй, прислонившись плечом к деревянной стойке. — У нас появились новые зацепки. Нам нужно, чтобы Вы очень въедливо вспомнили последние недели перед тем, как Карен пропала.

​— Да что там вспоминать? — Уивер опустил тряпку на прилавок и горько усмехнулся одними уголками губ.

Девчонка ведь редкая была. Чистое золото. Не то что нынешние лоботрясы из округа, у которых только бензин в баке да танцульки в голове. Карен за год ни разу на смену не опоздала. Витрины до блеска вычищены, склянки по рецептам расставлены, в чеках — пенни к пенни. Если меня радикулит прихватит так, что разогнуться не могу — я лавку на нее бросал со спокойным сердцем. Уйду в каморку на диван прилечь на полчаса и знаю: муха без спроса не пролетит.Тихая, совестливая девочка.

​— Мистер Уивер, — мягко перебила я, делая шаг ближе к стойке. Тон нужно было держать ровным, без нажима, чтобы не спугнуть память старика. — Ее подруга сказала, что сюда пару раз наведывался мужчина. Называл себя Дэвидом. Высокий, плотный, возраст примерно тридцать восемь лет. Может, кто-то похожий крутился у входа? Заговаривал с Карен?

Уивер насупил кустистые седые брови:

​— Врать не буду, детектив: в лицо я такого не припомню. Возле Карен никто из мужиков не ошивался. Если б кто вздумал руки распускать или липнуть у стойки — я бы его живо шваброй огрел, у меня не забалуешь. Но… — старик вдруг запнулся и потер небритый подбородок. — Если это к делу относится… Была одна ерунда. Раза три за прошлый месяц.

​Рэй рядом со мной подобрался всем телом, взгляд его стал цепким:

​— Что за ерунда?

​— Да колокольчик этот, — аптекарь ткнул скрюченным пальцем вверх, на тусклую медь над косяком. — Дзинькнет, значит, вошел кто-то. Я в это время на складе во дворе ящики с марлей пересчитывал. Выгляну через занавеску в зал: у стойки никого, Карен одна стоит, а в кассовом аппарате лоток с мелочью щелкает.

Я ее окликаю: "Кто был-то, Карен?" А она мне в ответ: "Да водитель с лесовоза забежал, мистер Уивер. Горло саднит, взял пачку леденцов от кашля, бросил четвертак без сдачи и побежал, машина на холостых стоит". И сама такая… взгляд в сторону прячет. Смутилась будто.

​— И Вы ни разу не видели этого водителя? — спросила я.

​— Куда мне со своими коленями скакать за каждым встречным? — развел руками старик. — Бросил монету, забрал мятные таблетки и ушел. Колокольчик снова звякнет — и тишина на улице. Я только поворчал тогда, что молодежь нынче пошла неотесанная: ни "здрасьте" тебе, ни "до свидания".

​Я посмотрела на Рэя. Взгляд напарника стал острым и сосредоточенным — так смотрят, когда разрозненные куски головоломки со щелчком встают на свои места.

От лица Рэя

Я вышел на крыльцо аптеки первым и свернул за угол, к маленькой пекарне Бауэра. В придорожных забегаловках Гленвуда кофе обычно варили из жженого цикория в несменяемых колбах, но Бауэр держал марку: зерна молол сам, варил крепко и густо. Два плотных картонных стаканчика приятно грели ладони через перчатки. В воздухе городка уже отчетливо пахло предгорьями — влажной прелой листвой и первыми заморозками, который начинали спускаться с перевалов.

​Алекс стояла у переднего крыла нашего "Форда", опершись спиной в металл. Ветер с перевала трепал темные пряди её волос но она даже не обращала на это внимания. Пальцы быстро листали блокнот, плоский карандаш что-то методично вычеркивал и правил прямо на весу.

​На ней было темно-синее шерстяное пальто — вещь качественная, строгого городского кроя.

По невозмутимому виду Алекс нельзя было сказать, что она замерзла: держалась детектив Флэнеган абсолютно прямо, без лишних движений. Но я невольно поймал себя на мысли: а не слишком ли это пальто легкое для здешней сырости? У нас в предгорьях с реки тянуло мелкой ледяной взвесью, которая прошивала шерсть насквозь за полчаса. В такую погоду плевать на лоск — здесь спасает только плотная рабочая куртка из непродуваемого нейлона или штормового брезента на фланели, пусть она и выглядит как спецовка лесоруба. Зато застегнул клапан под горло — и никакой ветер с перевала тебя не достанет. Мысль мелькнула сама собой, глупая и не к месту. Спрашивать такое у женщины-лейтенанта из Нью-Йорка, которая старше меня по званию было бы верхом глупости. Я подошел сбоку, не шурша гравием, и протянул ей стаканчик:

​— Возьмите. У Бауэра нормальный обжар, не местная бурда.

​Алекс вскинула голову, моргнула, выныривая из записей, и посмотрела на меня:

​— Спасибо, Рэй.

Она спрятала блокнот в карман пальто, взяла стакан обеими ладонями, сделала осторожный глоток и шумно выпустила в холодный воздух облачко белого пара.

​В армии — на полигонах в Форт-Брэгге, где из новобранцев выколачивали гонор — сержанты и офицеры делились на две четкие породы. Первые самоутверждались за счет нашивок: орали до сипоты, срывали злость на ребятах, а при малейшем реальном ЧП терялись и прикрывались инструкциями. Но были и вторые. У нас в батальоне служил штаб-сержант Холт— молчаливый, серьезный. Он не повышал голоса, но не терпел расхлябанности, и на марш-броске тащил самый тяжелый пулеметный короб сам.

За те несколько дней, что мы работали с Алекс — хотя по плотности событий казалось, что прошла как минимум пара недель, — делать окончательные выводы о человеке было, пожалуй, рано. Но мне всё отчетливее казалось, что Флэнеган из той же самой породы, что и Холт.

​В ней чувствовалась собранность, армейская четкость и какая-то внутренняя колючесть, словно она привыкла постоянно держать оборону. Но чего в ней не было точно — так это столичного высокомерия. Во всяком случае, за эти дни я его так и не заметил: ни по отношению ко мне, ни к остальным ребятам из участка. Она не пыталась давить званием или поучать провинциалов. Полчаса назад на утренней планерке она не стала осаживать молодого Джима за сухой рапорт, а спокойно поддержала парня и мягко перенаправила поиск. А сейчас у Уивера — говорила со стариком тихо, терпеливо, дала выговориться. Она переключала регистры без нажима, видя людей насквозь.

Я прислонился к крылу рядом с ней, сделал глоток и осторожно взглянул на ее профиль. Лично мы тогда, почти девять лет назад, знакомы не были — городок у нас хоть и небольшой, но наши круги не пересекались. Я заканчивал школу, она уже стажировалась у тогдашнего шерифа. Но в памяти ее образ отложился достаточно чётко: уже в то время в ней не было ничего мягкого или податливого. Резкая, настороженная посадка головы, колючий взгляд , точно она заранее прикидывала, откуда ждать подвоха. Одна из тех, кого замечаешь на улице и потом еще долго не можешь понять, что именно зацепило.

Сейчас, стоя у капота на расстоянии вытянутой руки от неё, я мог рассмотреть Алекс ближе. Ей было тридцать четыре. Большой город и служба оставили свои метки: тонкие тени усталости у глаз от бессонных дежурств, у губ появилась сухая, сосредоточенная складка. Но эта взрослая усталость ничуть ее не портила. Наоборот, она сняла юношескую угловатость, превратив колючую девчонку в красивую, собранную женщину. Я чуть повёл головой, прогоняя эти мысли, и кивнул через улицу — на заросший пыльным сорняком пятачок за пожарным гидрантом:

​— Он стоял там, лейтенант.

​Она мгновенно повернулась ко мне, цепко впившись взглядом в кусты:

​— Почему думаешь, что там?

​— Уверен, — я указал кончиком стакана на примятую сухую траву у кирпичной стены заброшенного пакгауза. — Оттуда фасад лавки Уивера виден насквозь: и прилавок, и занавеска в подсобку. А сам фургон с трассы полностью перекрыт деревом. Дэвид не мельтешил у витрин. Он глушил мотор, сидел за рулем и ждал, пока старик уйдет принимать ящики во двор. Пять минут — зашел, взял леденцы, перекинулся парой слов и уехал. Чистая засада.

​— И ни разу не попался Уиверу на глаза.— медленно произнесла она, прищуриваясь.

​В салоне "Форда" с резким свистом ожила рация. Динамик заплевался треском помех, а затем сквозь шипение пробился напряженный голос дежурного:

​— Борт один-два, ответьте базе! Рэй, прием! Лейтенант Флэнеган с тобой? Срочно на связь!

​Я шагнул к открытому окну, сорвал тяжелую тангенту с фиксатора и зажал кнопку передачи:

​— Борт один-два на связи. Говори, Марв. Мы у аптеки Уивера. Лейтенант здесь.

​Сквозь статику и свист ветра слова дежурного звучали глухо, но достаточно четко:

​— Только что отстучал телетайп из лаборатории штата в Олбани! Заключение Билла по отпечатку со шрамом подтверждено на сто процентов. И есть совпадение по архиву департамента транспорта за семьдесят шестой год! Парень не судим, но карточка учета в базе есть.Его зовут не Дэвид. Записывайте настоящее имя...

— Пиши: его зовут… — голос Марва в динамике радиостанции сорвался на сиплый, торопливый фальцет, но договорить старый дежурный не успел.

Тонкие пальцы легли поверх моей ладони и мягко, но уверенно вдавили боковую клавишу микрофона, перехватывая эфир. Алекс среагировала мгновенно:

​— Отставить, Марв. Канал открытый. Никаких имен в эфир, слышишь меня? Запри телетайпную ленту в столе и жди. Мы будем меньше чем через полчаса.

​Она отпустила кнопку передачи и легким движением вернула микрофон на металлический крючок приборной панели. Ладонь у нее оказалась небольшой и прохладной, но в самом этом коротком движении чувствовалась такая выверенная, пружинистая собранность, что я невольно зафиксировал это про себя. Никакой лишней суеты — только четкий, въевшийся в привычку расчет.

— Сканеры, Рэй, — спокойно пояснила она, глядя вперед сквозь мутное от осенней мороси стекло. — Любой зевака с карманным приемником за двадцать баксов, репортер из местной газетенки или сам наш подозреваемый прямо сейчас могут слушать волну шерифа. В городе у нас был прецедент, когда из-за открытого эфира сорвали засаду. Поехали.

— Понял, — коротко отозвался я.

Спорить не имело смысла. Может, для нашей глуши это и выглядело перестраховкой — ребята в патруле запросто могли трепаться по волне о сломанных карбюраторах или ценах на сено, — но сейчас ситуация была серьёзная. Да и бумага из Олбани никуда из участка не денется.

​Я выжал сцепление, включил передачу и плавно вывел "Форд" на асфальт, взяв курс обратно на Кэтскилл.

В участке было тихо. Пахло остывшим кофе, сыростью от мокрых шинелей и машинным маслом от телетайпного аппарата. За конторкой сидел Марв, крутя в руках карандаш. При нашем появлении он поднял глаза, и Алекс сразу, чуть заметно кивнула ему:

— Все нормально, Марв. Спасибо. Ты сработал вовремя.

Старик с облегчением выдохнул.

Шериф Бёрк стоял у приоткрытого окна, выпуская сизый сигаретный дым на улицу. Он повернулся к нам, стряхнул пепел в жестяную банку и положил на край стола свернутую вдвое перфорированную ленту. Алекс на ходу расстегнула пальто, подошла ближе и прижала пальцами край бумаги:

— Что там, шериф?

— Уолтер Крэйн, — негромко произнес Бёрк. — Сорок четвертого года рождения. Тридцать восемь лет. Местный, из поселка за Верхним перевалом, прямо на стыке нашего округа и Салливана.

— Кем числится? — спросила она, вчитываясь в мелкие строчки.

— Старший техник котельно-бойлерных установок высокого давления, — ответил шериф. — Имеет действующие категории на тяжелую коммунальную технику — грейдеры, тракторы, снегоочистители. Семь лет проработал в хозяйственной службе отеля "Блу Скай", пока комплекс окончательно не закрыли в семьдесят девятом.

Шериф бросил на Алекс тяжелый, уважительный взгляд:

​— Похоже, ты была права, Флэнаган Твоя догадка насчет "Борщового пояса" попала в цель.

Я подошел к столу и взглянул на карту за спиной шерифа:

— "Блу Скай". Значит, он отлично знает этот комплекс. Все подземные коммуникации, теплотрассы, котельную, запасные выходы. Там сотни заброшенных помещений, и если он там хозяйничал годами, то ориентируется в них с закрытыми глазами.

— Более чем, — подтвердил Бёрк. — Инженерное мышление, привычка работать в одиночку и тяжелые рабочие руки.

— Откуда дактилоскопия в Олбани? — Алекс подняла на него взгляд.

— Ноябрь семьдесят шестого года, — шериф затянулся. — Инцидент в котельной того самого отеля. Сцепился со сменщиком, сломал тому ключицу стальной муфтой, потом сел за руль погрузчика и снес ворота склада. Дело до серьезного суда не дошло — дирекция курорта побоялась шумихи, ущерб Крэйн возместил из зарплаты, отделался месяцем окружной тюрьмы и штрафом. В характеристике участковый тогда отметил: "Замкнутый, немногословный, со стороны руководства жалоб не имел. Инцидент стал полной неожиданностью для окружающих".

Алекс задумчиво покачала головой, размышляя вслух:

— Внешне — тихий, добросовестный рабочий, который никого не трогает и держится особняком. А внутри копится глухая агрессия. Спусковым крючком мог стать алкоголь или ощущение, что нарушили его личные границы. Контроль сорвался — и наружу вылезло настоящее нутро. Типичный профиль скрытого хищника.

Алекс постучала сложенным пополам листом телетайпа по краю стола. Спокойный, машинальный жест человека, который уже просчитывает следующий ход:

— Нам нужно его лицо. И как можно скорее. Есть вариант запросить фототелеграф из Олбани?

Бёрк негромко хмыкнул, качая головой:

— Фототелеграф только в управлении полиции штата за тридцать миль отсюда. Пока окружной дежурный найдет старый негатив семилетней давности, пока провернет барабан аппарата, пока бумага высохнет и ее перехватит попутный экипаж — уйдет часа три, не меньше.

— Времени в обрез, — констатировала Алекс. — Но искать человека вслепую мы не можем.

— Спокойно, лейтенант, — шериф уже подошел к аппарату на стене. — Мы в провинции, здесь свои базы данных. Департамент транспорта округа Салливан. Минут двадцать назад я поднял на уши окружного клерка. Крэйн обновлял права на тяжелую технику, карточка с его снимком лежит в архиве. Я уже отправил Джима на границу округов для перехвата курьера. Должен быть с минуты на минуту.

Напряжение в дежурке не спало, но перешло в то глухое, вязкое ожидание, когда от тебя лично уже ничего не зависит. Я сходил в подсобку, сполоснул пару белых фаянсовых кружек и налил свежего кофе из капельной кофеварки. Марв тем временем выложил на край стойки бумажный пакет из пекарни на углу — там лежали два еще теплых рогалика с корицей и вчерашние сэндвичи с ветчиной.

Алекс кивнула и молча взяла предложенную чашку, отломила половину рогалика, механически жуя и не отрывая взгляда от карты за спиной шерифа. Мы все понимали: силы понадобятся, и пропускать обед в такой день было непозволительной глупостью.

Спустя пятнадцать минут входная дверь хлопнула. На пороге показался запыхавшийся патрульный Джим, держа в руках плотный конверт из серого крафта.

— Успел перехватить у развилки, шериф, — парень перевел дух. — Прямо из архива.

Бёрк отставил чашку, взял конверт и аккуратно надрезал край карманным перочинным ножом. В комнате снова повисла та плотная, давящая тишина, в которой слышно было только мерное гудение старого холодильника в углу.

Шериф вытряхнул на сукно стола прямоугольник ламинированной водительской карточки штата Нью-Йорк.

Я молча шагнул вперед и положил рядом набросок, составленный накануне по системе Identi-Kit со слов миссис Донаван. Мы все одновременно наклонились над столом.

С маленького черно-белого казенного снимка на нас смотрел мужчина. Фотография делалась лет шесть назад, когда Крэйну было около тридцати двух, но тяжелый, застывший рисунок лица с тех пор вряд ли изменился: квадратная нижняя челюсть с глубокой ямкой, жесткий, короткий ежик темных волос, неровная складка у переносицы и прямой плотный нос. Но главное — взгляд. Глубоко посаженные глаза смотрели в объектив с немигающей, глухой пустотой. Портрет, составленный со слов миссис Донаван совпадал почти до штриха — разве что карандашный набросок не передавал этой давящей, приземистой плотности черт.

— Это он, — глухо нарушил тишину я.

— Сомнений нет, — подтвердила Алекс. Она медленно выдохнула, разглядывая карточку. — Теперь адрес. Мы знаем, где он осел? Удалось зацепить его нору?

Бёрк повернулся к карте, указав карандашом на глухой лесной тупик на стыке хребтов:

— Старый щитовой дом его покойного деда. Примерно три мили к северу от закрытого комплекса "Блу Скай". Земля ведомственная, принадлежит лесному фонду. Участок заброшен, счета за электричество не оплачивались пару лет.

Алекс оперлась ладонями о край стола, вглядываясь в изолинии рельефа, и сразу обозначила проблему:

— Граница округа. За перевалом начинается чужая юрисдикция.

— В яблочко, лейтенант, — тяжело кивнул Бёрк, скрестив руки на груди. — Земля Салливана. Я уже говорил с шерифом Макгроу. Он в курсе и готов помочь, но на чужую частную территорию мы без ордера окружного судьи войти не имеем права.

— И судья, разумеется, сейчас недоступен, — спокойно, без удивления подытожила Алекс. В ее голосе звучало глубокое знание судебной волокиты.

— Судья Каллахан уехал на выездные слушания в Либерти, — подтвердил Бёрк. — Макгроу отправил рапорт, но без визы окружного прокурора Каллахан ордер не подпишет. А прокурор занят на закрытом процессе до вечера. В лучшем случае бумага будет к девяти часам. Но Макгроу честно предупредил: скорее всего, подпись поставят только завтра утром на открытии суда. И с людьми у них затык — на семнадцатом шоссе авария с цистерной горючего, половину состава бросили на перекрытие трассы.

— То есть официально мы ограничены в действиях, — произнесла Алекс, глядя на карту. Голос ее звучал глухо, без лишних эмоций — только сухое понимание ситуации. — Если мы сунемся на чужую территорию толпой и без ордера, любой адвокат развалит дело в первом же чтении. А если будем сидеть здесь и ждать утра… мы рискуем опоздать. И далеко не факт, что девочка вообще там.

Алекс нахмурилась, убрала со лба выбившуюся темную прядь — резким, коротким движением, — и сделала несколько быстрых шагов к окну и обратно. В её даижениях не было паники, но эта собранная пружинистость выдавала глухое внутреннее напряжение с головой. Она злилась на бессилие перед казенными правилами, и эта злость требовала выхода.

​Замерши у края стола, она посмотрела прямо на Бёрка:

​— Что будем делать, шериф?

Бёрк молчал, тяжело уставившись на планшет. В комнате повисла тяжелая, вязкая пауза — тот самый тупик, когда устав связывает руки, а интуиция требует действовать. Пока они молчали, я смотрел на зеленую полосу хребта и прикидывал расстояния. В пехоте нас натаскивали именно на такие вылазки — подойти вплотную, не оставив следов и не нарвавшись на растяжку. План напросился сам собой.

Я сделал шаг вперед:

— Шериф. Лейтенант. Разрешите обратиться?

Оба одновременно повернули головы в мою сторону.

* * *

В подвале не было холодно. Это, и постоянная, глухая темнота являлось самым страшным, самым противоестественным, сводившим Карен с ума куда сильнее, чем если бы она мерзла на ледяном бетоне.

Воздух был сухим, густым и теплым. Где-то за толстой каменной стеной мерно, монотонно гудел скрытый котел, в металлических трубах под потолком с тихим шипением бежал пар. Этот ровный, нескончаемый гул давил на виски, вытягивая из тела последние силы.

Темнота была абсолютной. Черной, плотной, как смола. Карен не видела собственных пальцев, даже когда подносила их к самым глазам. Она потеряла счет времени: день сейчас или ночь, прошли сутки или трое — мир снаружи перестал существовать. Существовал только этот пятачок матраса на полу, запах машинного масла и скрип тяжелой двери наверху.

Скрип. Карен вжалась в угол, инстинктивно подтянув колени к груди. Пальцы судорожно вцепились в грубую шерсть пледа. Тяжелые, неторопливые шаги по деревянным ступеням. Скрип третьей сверху доски — всегда один и тот же.

В темноту ударил неровный желтый луч переносного фонаря. Свет не слепил яростно — Дэвид, или как там было его настоящее имя, никогда не направлял луч прямо ей в лицо. Он ставил фонарь на деревянный верстак у стены, направляя свет в потолок, так что подвал наполнялся мягкими, обманчиво уютными тенями.

Он подошел ближе. На нем была чистая фланелевая рубашка в сине-серую клетку и рабочий комбинезон. В руках он держал чистую жестяную кружку, от которой поднимался белесый пар, и аккуратно сложенное сухое полотенце.

— Не бойся, Карен, — голос его звучал удивительно мягко, почти ласково. Тот самый ровный, домашний тон, от которого у нее каждый раз сжималось сердце от первобытного ужаса. — Я принес липовый чай. Горячий. Ты почти ничего не пила с утра.

Он опустился на колени рядом с матрасом — не слишком близко, соблюдая дистанцию, словно заботливый доктор у постели больной. Поставил кружку на край бетонного выступа. Его тяжелая, широкая ладонь с шершавыми пальцами и белым шрамом на суставе осторожно легла на ткань пледа, едва касаясь ее плеча. Жест был почти отеческим, но Карен почувствовала, как по коже пробежал ледяной парализующий озноб.

— Ты умница, маленькая, — тихо сказал он, вглядываясь в ее исхудавшее, заплаканное лицо. — Ты уже несколько дней не кричала, ведешь себя очень тихо, очень правильно. Ты начинаешь понимать, да?

Карен судорожно сглотнула. Во рту было сухо, как в печи. Она медленно, едва заметно кивнула, боясь отвести взгляд от его пустых, немигающих глаз.

— Вот и хорошо, — мужчина слабо, ободряюще улыбнулся. Пальцы его слегка сжали ее плечо через плед. — Зачем тебе сидеть здесь, а? В этой темноте, на бетоне. Ты ведь хорошая девочка. Ты помнишь, что ты мне рассказывала про своего отца?

Внутри у Карен все оборвалось.

Господи, ну зачем, зачем она тогда открыла рот? Она ведь даже не жаловалась всерьез. Просто в тот вечер Дэвид слушал ее так участливо, так по-взрослому спокойно, не читая нотаций, что она не выдержала и сболтнула лишнего. Обычные девчоночьи обиды: отец вечно перепроверяет, во сколько она вернулась, злится из-за задержек, хмурится, когда звонят подруги, словно она до сих пор несмышленый ребенок. Она любила отца, но этот удушающий контроль порой так давил на плечи, что хотелось выговориться хоть кому-то чужому. ​И Дэвид вытягивал из нее эти крохи — мягко, сочувственно кивая, поддакивая, создавая иллюзию тепла.

​А теперь эти безобидные, глупые откровения он возвращал ей назад

отравленными и липкими:

​— Он ведь злой человек, Карен, — вкрадчиво, с притворной горечью продолжал он, наклоняясь чуть ближе,— Вечно командует. Шагу ступить не дает, следит, отчитывают по пустякам, никуда тебя не отпускает. Разве так обращаются с дочерью? Разве он тебя берег? Подумай сама: если ты сейчас вернешься домой — что будет? Он ведь станет орать. Будет обвинять тебя, скажет, что ты сама виновата, что шлялась где попало, опозорила дом. Ты ведь знаешь, что так и будет.

Слезы обожгли щеки девушки, но она заставила себя не всхлипнуть, и молчала, боясь дышать.

— А я не такой, — прошептал Дэвид, чуть наклоняясь к ней, и в его голосе слышалась жуткая, непоколебимая уверенность психопата, считающего себя благодетелем. — Я никогда на тебя голос не повышу. Я позабочусь о тебе, как никто никогда не заботился. Пойдем наверх, Карен.

Это слово повисло в сухом воздухе подвала, тяжелое, как могильная плита.

— Наверх? — ее голос прозвучал тонко, сдавленно, почти неслышно.

— Наверх, — кивнул он мягко. Там удобная комната. Окна во двор, сосны… Там чисто, светло. Есть большая, мягкая кровать со свежими простынями. Я набрал горячую ванну, настоящую, с пеной. Я приготовил для тебя красивую чистую одежду. Ты сможешь помыться, согреться, отдохнуть по-человечески. Мы будем жить там. Будем заботиться друг о друге, как настоящая семья. Ты ведь хочешь наверх, милая?

Его пальцы соскользнули с пледа и на долю секунды коснулись ее щеки — сухие, въевшиеся в кожу крупицы машинного масла обожгли кожу.

Карен едва не вывернуло наизнанку. Каждая клетка ее тела, каждый первобытный инстинкт кричал: "Нет! Не смей! Останься здесь, в грязи, в темноте, только не поднимайся туда!" Она прекрасно, до ледяного ужаса понимала, что именно он потребует взамен за горячую ванну и мягкую кровать.

Но одновременно с этим ужасом в глубине ее сознания, сквозь панику и слезы, вдруг пробилась острая, расчетливая мысль. Здесь, в подвале, шансов не было. Только глухая дубовая дверь с тяжелым внешним засовом, железные решетки на вытяжке и голый бетон. Отсюда нельзя было сбежать, даже если бы она выбила себе пальцы о сстены.Конечно, ему ничего не мешало взять ее силой здесь, не тратя слова. Криков из каменного мешка никто бы не услышал. Но раз он до сих пор не тронул ее и пытается играть в эту жуткую заботу — у нее есть крошечный зазор. Надо играть по его правилам. Здесь, за запертым засовом, шансов

А наверху… Наверху были окна, двери, ведущие наружу. Возможно, там кухня — значит, там есть ножи, тяжелые сковороды, вилки, стеклянные пепельницы. Там был выход в темный сосновый бор. Наверху у нее появлялся хотя бы один, пусть даже призрачный, безумный, смертельно опасный шанс ударить, разбить стекло и вырваться в ночь.

Карен опустила ресницы, пряча вспыхнувший в глазах отчаянный огонек, и заставила свои губы дрогнуть в покорном, тихом согласии:

— Да… — прошептала она, давя поднимающийся к горлу ком тошноты.

— Пожалуйста… Я очень хочу наверх.

В его лице что-то неуловимо дрогнуло. Тяжелая маска угрюмого работяги словно размякла, уступая место тихому, жадному торжеству. Никакой пошлой ухмылки — только глубокий, затаенный вздох облегчения и маслянистый, тяжелый блеск в глубине зрачков. Так смотрит хозяин на забитую собаку, которая наконец-то робко лизнула протянутую руку. Он медленно провел шершавым большим пальцем по ее виску, заправляя прядь за ухо — слишком бережно, слишком интимно, так, что у Карен перехватило дыхание от омерзения:

— Вот и умница…

Затем он медленно убрал руку, словно боясь спугнуть дикую птицу, и шумно выдохнул:

— Я знал, что ты всё поймешь. Я сейчас поднимусь и все приготовлю. Через полчаса я вернусь за тобой. Только помни, Карен: никаких криков. Будь послушной девочкой, и всё будет хорошо. Обещаешь?

— Обещаю, — еле слышно выговорила она.

Он поднялся, взял с верстака фонарь. Луч скользнул по стенам, выхватывая на миг серые трубы, и погас в проеме верхней двери, которая захлопнулась через секунду. Засов лязгнул, отрезая свет. Карен снова осталась в абсолютной темноте. Её колотило так сильно, что зубы выбивали мелкую, звонкую дробь. Она прижала ладони ко рту, чтобы заглушить рвущийся наружу крик, и сползла на матрас. Слезы текли по щекам, смывая пыль и сажу, но внутри, за этим животным страхом, больше не было паралича.

Она нащупала в темноте край бетонного выступа и сжала его так, что свело ладонь. Полчаса. У нее было ровно тридцать минут, чтобы собраться с духом, перестать быть жертвой и приготовиться убивать или умереть на бегу.

От лица Рэя

В тишине отчетливо тикали старые круглые часы над дверью. Шериф молчал, уперев тяжелый кулак в край стола. Алекс замерла напротив, и по тому, как жестко застыла линия ее плеч и как привычно сузились глаза, в ней читалось глухое, упрямое напряжение. Я знал ее всего ничего, но готов был поставить месячное жалованье: этот процессуальный тупик выматывал ее куда сильнее, чем если бы ей пришлось вторые сутки без сна мотаться по округе в поисках Крэйна. Бездействие против правил бесило ее больше любой усталости. Они с шерифом уперлись в бюрократическую стену, через которую законным путем до утра было не пробиться.

Я сделал шаг вперед. Карта перед глазами перестала быть просто цветной бумагой с границами округов — в голове сама собой включилась старая сержантская привычка разбирать местность по складкам, секторам и мертвым зонам.

— Шериф. Лейтенант. Разрешите кое-что предложить?

Оба повернули головы ко мне. Взгляд Бёрка был тяжелым, выжидающим; Алекс смотрела остро, цепко.

— Говори, Рэй, — глухо бросил Бёрк.

Я подошел к карте вплотную, уперся костяшкой пальца в изогнутую нитку старой гравийной дороги:

— Если мы сейчас начнем поднимать шум, дергать патрули соседей или ждать, пока к девяти вечера судья соизволит подписать ордер, мы упустим время. Но если мы просто подкатим к "Блу Скай" на патрульной машине — даже без сирен, — это провал. В предгорьях звук мотора в сыром воздухе разносится по распадкам на две мили. Крэйн там каждый камень знает. Услышит шум покрышек по щебню, заглушит котел, сядет в пикап и уйдет через верхнюю лесовозную просеку на другую сторону перевала. И хорошо, если просто уйдет — а не прихватит Карен с собой как живой щит или не прикончит прямо там, чтобы избавиться от балласта.

— Твое предложение? — коротко спросила Алекс. Она подошла ближе, вглядываясь в указанный мной участок.

— Скрытная разведка. Пеший выход, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Без мигалок, без радиообмена в эфире. Я вырос в этих лесах, шериф подтвердит. Каждую охотничью тропу здесь с отцом исходил задолго до армии. А в Форт-Брэгге нас месяцами натаскивали именно на это — скрытный подход к опорному пункту, наблюдение, сбор данных без прямого огневого контакта.

Бёрк прищурился: — Ты предлагаешь вам сунуться на чужую землю вдвоем?

— Не сунуться, шериф, — спокойно возразил я. — Мы не пойдем на штурм, не станем взламывать двери и заходить в помещения без ордера. Мы зайдем на нейтральный рубеж.

Я провел ногтем по зеленому пятну леса, чуть в стороне от основного массива корпусов:

— Оставим крузер здесь, в полутора милях от комплекса, в старом карьере у ручья. Там густой ельник, машина с дороги не просматривается, шум двигателя туда не дойдет. Дальше — пешком. Пойдем по руслу пересохшего дренажного коллектора. Ветер сегодня тянет с севера, от хребта к нам, значит, ни шороха, ни запаха до него не донесет. Поднимемся к старой водозаборной вышке на холме. Она выше уровня крон, заброшена, но каркас железный, крепкий.

Алекс моментально уловила суть:

— С вышки открывается обзор на подъездные пути и котельную?

— На весь нижний сектор, — подтвердил я. — Двенадцатикратный полевой бинокль из багажника — и мы контролируем территорию в радиусе километра. Наша задача простая: зафиксировать, там ли вообще Крэйн. Если видим машину, дым из трубы или движение в окнах — мы получаем то самое прямое основание, "probable cause". Шериф тут же по телефону жмет на прокурора и судью, подтягивает группу из Салливана прямо к рубежу, и они входят законно. А если там пусто — мы не тратим силы на ложный вызов и ищем дальше.

Алекс медленно кивнула. В ее глазах блеснул тот холодный, профессиональный азарт, который бывает у следователей, когда среди глухих тупиков вдруг появляется единственная рабочая тропа:

— Это чистая оперативная проверка. По закону придраться не к чему: мы находимся в нейтральной зоне лесного фонда, визуальный контакт с общественной или нейтральной территории допустим без ордера по доктрине открытых полей. Шериф?

Бёрк перевел дыхание. Он посмотрел на меня так, словно взвешивал на весах не план, а меня самого — пацана, которого он помнил еще школьником, и нынешнего сержанта запаса. Формально я стажировался в нашем участке всего третий месяц после полицейской академии, но в нашей глуши бумажки значили мало. Бёрк хорошо знал мою семью, мою армейскую службу и уже не раз негласно давал понять: среди полудюжины ребят в участке именно на мою трезвую голову он рассчитывает в первую очередь.

— Вы оба ходите по тонкому льду, черт бы вас побрал, — проворчал он, но в голосе уже не было прежней безнадежности. — Никакой самодеятельности, Рэй. Ты меня слышишь? Никаких заходов внутрь строений, даже если покажется, что там кто-то шевельнулся. Дошли до вышки, легли на настил, подняли оптику. Увидели след — один короткий сигнал мне по рации и ждете группу. Если этот псих вас засечет в темноте, он будет стрелять на поражение.

— Понял, шериф, — ровно ответил я. — Глаза и уши. Ничего лишнего.

— Джим! — рявкнул Бёрк в сторону подсобки. — Тащи две "Моторолы" с дальнего стеллажа и проверь аккумуляторы. Рэй, бери ключи от старого "Бронко", у него просвет выше и краска матовая, не так блестит в сумерках. У вас есть сорок минут, пока окончательно не стемнело. Выдвигайтесь.

Настенные часы в дежурке показывали семнадцать двадцать, когда я повернул ключ в замке зажигания "Бронко". В начале октября в Кэтскилле вечер наступает обманчиво быстро. На равнине солнце светило бы еще добрых сорок минут, но здесь, зажатое между высокими хребтами, небо выцветало на глазах, наливаясь холодным свинцовым железом. Тени от сосен у обочины удлинялись, наползая на асфальт темными полосами, а в низинах уже начал собираться плотный, белесый туман от ручьев.

Дорога вильнула в сторону перевала, асфальт сменился плотно укатанным гравием. Подвеска глухо отрабатывала ямы.

В салоне стояла та сосредоточенная тишина, которая бывает перед боевым выходом. Алекс сидела справа, положив руки на колени. Никаких лишних вопросов, никакой нервной возни с перчатками или зеркалом. Она не пыталась казаться смелее, чем была, но и страха в ней не чувствовалось — только собранная, жесткая готовность к любому повороту. Мы работали в паре всего пять дней, но рядом с ней у меня возникало странное чувство: порой казалось, будто я наперед знаю, что она скажет или какой шаг сделает в следующую секунду. Я не удивлялся ее решениям — всё, что делала Алекс, выглядело чертовски логичным, выверенным и правильным. Она была правильным напарником. Из тех, с кем молчание не тяготит, а работает на общую задачу.

— Дальше пойдет старая лесовозная колея, — негромко сказал я, переключаясь на пониженную передачу. — Выключу фары, пойдем на одних подфарниках.

— Валяй, — так же тихо отозвалась Алекс, вглядываясь в надвигающуюся стену сосен. — Ты здесь ведущий, Рэй. Лес твой.

Я лишь коротко кивнул в полумраке салона, ​но внутри от ее слов что-то приятно и глухо отозвалось.

В семнадцать пятьдесят пять я свернул в заросший ольшаником карьер. Колеса бесшумно зарылись в толстый слой прелой хвои. Я заглушил двигатель. Металл мотора пару раз тихо щелкнул, остывая, и мир вокруг мгновенно накрыла тяжелая, звонкая лесная тишина.

Мы вышли из машины, стараясь не хлопать дверцами — просто прижали их до первого щелка замка. Воздух обжег легкие первым настоящим осенним предморозком. Пахло мокрым камнем, папоротником и гниющими листьями.

Я достал из брезентового чехла тяжелый полевой бинокль "Бауш энд Ломб" на широком ремне, повесил на шею. Проверил рацию на поясе: тумблер громкости стоял на минимуме, красный огонек питания тускло тлел под кожаным клапаном кобуры. Алекс поправила воротник куртки, коротко проверила ход рукояти револьвера в кобуре и взглянула на меня:

— Далеко?

— Миля и триста ярдов по прямой, — тихо ответил я, показывая рукой на темнеющий прогал между скалами. — Пойдем по руслу дренажа. Смотрите под ноги, там мокрый плитняк, легко подвернуть лодыжку. Ступайте след в след.

Она молча кивнула. Мы двигались быстро, но без спешки. Пересохшая канава, выложенная полувековым треснувшим бетоном, надежно скрывала нас от возможных наблюдателей со стороны дороги. Я шел первым, машинально отмечая сломанные ветки, примятую траву и старые ориентиры: вот вывороченная весенним паводком коряга, вот гранитный уступ, за которым начинается подъем. Алекс шла следом — шаг в шаг, на удивление легко и неслышно для городского жителя. Ни одной задетой ветки, ни одного сорвавшегося из-под подошвы камня.

Минут через двадцать крутой подъем вывел нас к гребню холма.

Среди корабельных сосен черной громадой выросла старая водонапорная башня. Заклепанный железный резервуар на четырех циклопических стальных опорах, обвитых бурыми плетями дикого винограда. Металлическая лестница с круглыми скобами уходила вверх, теряясь в сумерках. Я проверил первую ступень на прочность, навалившись всем весом: ржавчина держала намертво.

— Я первый, — одними губами шепнул я. — Наверху дощатый настил площадки.

Мы поднялись на высоту четвертого этажа за пару минут. Ветер на открытой площадке рванул сильнее, колючий, пахнущий близким снегом с вершин. Я опустился на колени, лёг на влажные серые доски и подполз к краю. Достал бинокль, прижал холодные резиновые наглазники к глазам и медленно повел оптику по сектору.

Перед нами, как на ладони, лежала огромная чаша урочища, в которой застыл мертвый гигант "Блу Скай»"

В серо-синих сумерках зрелище выглядело почти жутковато.Пятиэтажный главный корпус из бетона и темного стекла напоминал выброшенный на сушу разбитый лайнер. Десятки темных, слепых оконниц. Заколоченные фанерой террасы. Пустые бетонные коробки летних бунгало, разбросанные по склону, словно брошенные детские кубики. Заросшие травой теннисные корты и гигантский пустой бассейн с потрескавшейся голубой плиткой на дне. А дальше, у самой кромки леса — приземистый кирпичный массив автономной котельной с высокой граненой трубой.

Я затаил дыхание, вглядываясь в линзы до рези в глазах: из трубы котельной не поднималось ни дымка — только холодный воздух над кирпичной кладкой. На подъездной аллее и гравийных площадках перед корпусами было пусто. Ни старого темно-синего пикапа, ни колеи свежих шин на раскисшем гравии. В слепых проемах главного здания не мерцало ни единого огонька. Ни луча фонаря, ни отблеска керосинки.

Только бесконечный серый бетон, ржавые железные балки и сосны, глухо шумящие на ветру. Тишина стояла абсолютная, давящая, какая бывает только на кладбищах техники.

Я медленно опустил бинокль, моргнул, прогоняя резь от холода, и повернулся к Алекс. Она лежала рядом, вглядываясь в темноту под прикрытием железного борта.

—Что там? — тихо, почти в самое ухо спросила Алекс. Ее дыхание коснулось моей щеки теплом.

​— Пусто, — так же тихо ответил я. — Ни движения, ни дыма. Пикапа не видно.

​ Я осторожно опустил тяжелый двенадцатикратный бинокль и протянул его ей. На металле и зернистой резине корпуса еще оставалось тепло моих ладоней. Алекс потянулась за ремнем, и ее пальцы на секунду накрыли мои — сухие, тонкие и обжигающе холодные от горного ветра. Мы оба не отдернули рук, просто зафиксировали это случайное короткое касание, пока она перехватывала прибор.

​Она прильнула окулярами к глазам, уперев локти в сырые серые доски настила. Ветер трепал темные пряди у ее виска, бросая их на воротник пальто. Целую минуту она методично вела линзы по сектору: от слепых проемов главного пятиэтажного корпуса к заколоченным бунгало и кирпичной трубе котельной.

​— Похоже, мертвая зона, — наконец выдохнула она, медленно опуская оптику. — Окна заколочены, котел не топится. Ни единого отблеска. Значит… значит, моя догадка насчет "Блу Скай" была неверной.

​— Не факт, лейтенант, — твердо возразил я, забирая у нее бинокль. — Комплекс строился с размахом, здесь сотни акров. Он мог уйти выше по склону, к старой насосной станции или дальним бунгало у лесного озера. Вы правы насчет его связей с этим местом, просто вдвоем, с одной парой глаз, мы физически не перекроем весь массив в темноте. А без ордера лезть внутрь или шарить фонарями по кустам шериф строго запретил.

​— Уходим, — скомандовала Алекс, и в ее тоне снова зазвучала привычная собранность. — Доложим Бёрку. Пусть окружные прокуроры крутят свои шестеренки.

​Спускаться в темноте ожидаемо оказалось втрое сложнее, чем лезть наверх. Внизу, под башней, уже стоял непроглядный мрак, а скобы лестницы заиндевели от ледяного ветра.

​Я пошел первым, чтобы в случае чего подстраховать Алекс . На предпоследнем пролете подошва её ботинок с неприятным скрежетом соскользнула с мокрого прута — я среагировал мгновенно, перехватил ее руку выше запястья, жестко зафиксировав и дав ей нащупать опору. Ее пальцы в перчатке на секунду сжали мое предплечье. Ни звука, ни вскрика — только короткий прерывистый выдох над моим плечом.

​ — Держу. Ступайте левее, там ступень сухая, — негромко бросил я в темноту.

​ — Спасибо, — так же коротко отозвалась она, когда обе ноги снова встали на металл.

На каменистом спуске по дну дренажа я еще пару раз молча придерживал ее за локоть на крутых осыпях, где влажный плитняк уходил из-под ног.

В участке шериф встретил нас за перегруженным бумагами столом. Выслушав мой короткий, по-военному сухой доклад, старик лишь тяжело кивнул, стряхивая пепел в жестяную банку:

— Всё правильно сделали. Лезть впотьмах в чужой лес — верный способ либо нарваться на заряд картечи из засады, либо спугнуть зверя раньше времени.

​Бёрк уже связался с офисом шерифа округа Салливан. Но система работала неспешно: местный судья уехал на уикенд на рыбалку, дежурный клерк обещал передать ходатайство на ордер на обыск заброшенных объектов только к вечеру субботы. Быстрее выбить бумагу на полувековые руины в чужой юрисдикции было невозможно.

​Единственное, что работало без пауз — телетайп. Ориентировки с фотороботом и описанием Уолтера Крэйна уже ушли по всем дорожным патрулям штата, а циркуляр APB на розыск пропавшей Карен Миллер — рост, вес, тёмные волосы, бежевая куртка с — висел на досках объявлений во всех участках и приемных покоях больниц от Кингстона до Олбани.

​— Всё, Флэнеган, — Бёрк поднял на Алекс усталые глаза. — Прямого задержания нет, погони нет. Ночью мы ничего не родим. Поезжай к себе и выспись. Завтра выходной. Если будут новости по трассам — я тебя со дна реки достану. Рэй, закрой оружейку и свободен.

От лица Алекс

В Нью-Йорке выходные всегда имели четкий, въедливый запах: подогретый мазут из подвальных котельных, горячий асфальт, жареный арахис с тележек на углах сороковых улиц и едкие дизельные выхлопы синих автобусов MTA. Здесь, в предгорьях, суббота пахла совсем иначе: сырой прелой хвоей, речной прохладой и тонким, едва уловимым березовым дымком из печной трубы соседей с нижнего конца улицы.

Я открыла глаза, когда настенные часы показывали девять с копейками. Будильник молчал. Я с наслаждением потянулась под тяжелым стеганым одеялом и провалялась еще минут двадцать, глядя, как полосы бледного утреннего света ложатся на дощатый потолок.

Небольшой деревянный сруб на окраине Кэтскилла окутал меня мягким сухим теплом от электрического конвектора и звонкой, непривычной тишиной. Всю свою самостоятельную жизнь в городе я снимала дешевые квартиры: тонкие гипсокартонные перегородки, за которыми в полночь орали и мирились соседи, тяжелые шаги прямо над головой и вечный, непрекращающийся вой сирен с авеню. А здесь за окном лишь сухо шуршала по карнизу ветка клена.

Ник, когда мы созванивались в середине недели, хмыкнул в трубку со своей обычной иронией, когда я рассказывала ему, как устроилась: "Флэнеган, да тебе выделили целый коттедж! Курорт за счет управления, бросай всё к чертям и открывай мотель".

"Мой коттедж", — усмехнулась я про себя, спуская босые ноги на вытертый тканый коврик. Сам домик был скромным — пара комнат да крошечная кухня, — но к нему примыкала широкая дощатая веранда под глубоким покатым навесом. Мне сразу полюбилось выходить туда по утрам с дымящейся кружкой: от перил до первых сосен и замшелых валунов было от силы ярдов десять, и густой, пахнущий смолой лес начинался прямо у крыльца. Места мне хватало с головой, вода из бойлера шла обжигающе горячая, а главное — почти за порогом начинался сосновый лес, а не вонючий лестничный пролет с забитым мусоропроводом.

Внутри по инерции покалывало привычное следовательское нетерпение. Но опыт почти десяти лет службы в полиции — от жестких патрульных смен до убойного отдела — давно выбил из меня пустой юношеский пыл. Мы сделали всё, что могли на этом этапе. Топтаться в участке и гипнотизировать настенный календарь было бессмысленно. Даже на Манхэттене неповоротливые судьи по выходным мариновали запросы на ордера часами, а в провинции бумажная машина двигалась еще медленнее. Законные рамки связывали руки, и с этим приходилось мириться до вечера.

Я не спеша сварила кофе, поджарила тосты и спокойно позавтракала. Затем натянула плотные джинсы, свитер грубой вязки и теплую куртку. Закрыв добротный медный замок на двери, я села в свой "Плимут" и взяла курс на Кингстон. До него было чуть больше двадцати миль по двадцать восьмому шоссе — полчаса спокойной езды вдоль Гудзона.

Дорога петляла через сонные городки, и я невольно ловила себя на мысли о том, как странно здесь ложился затяжной кризис начала восьмидесятых. В Нью-Йорке спад резал по живому: заколоченные досками витрины в Южном Бронксе, горы гниющего мусора во время забастовок, озлобленные мужики у бирж труда и нищие на станциях подземки. Там упадок был агрессивным, липким, пахнущим бензином и гарью.

В долине Гудзона тот же кризис выглядел тихим, замершим и почти меланхоличным. Да, ржавели рельсы заброшенных товарных веток, облупливалась краска на старых фермах, где-то чернели пустые коробки придорожных мотелей и заправок "Тексако", но земля оставалась землей.

Местные сами перебирали карбюраторы старых пикапов, кололи дрова на зиму, чинно здоровались у лавок и жили дальше. Этот спад не скалился зубами — он просто медленно оседал серым налетом на покинутых кирпичных складах.

В Кингстоне, где старые каменные дома помнили еще колониальные времена, я позволила себе не спешить. Нашла нормальную бакалею и взяла две банки хорошего колумбийского кофе в зернах — местная растворимая жижа в дежурке годилась только для снятия нагара с дула. Купила брусок твердого чеддера, несколько плиток шоколада, кое-какие свежие продукты на неделю и тяжелую чугунную сковороду в скобяной лавке.

​У витрины текстильной лавки я застряла на добрых десять минут. Из города я привезла грубоватый шерстяной плед, но здесь я просто не удержалась: выбрала большой, пушистый плед в крупную темно-зеленую с серым клетку, пахнущий чистой овечьей шерстью. К нему прибавились еще пара керамических кружек с толстыми стенками и кухонные полотенца — сущие мелочи, от которых на душе почему-то становилось непривычно спокойно.

​Все эти годы в крошечных нью-йоркских студиях я жила как на вокзале: чемоданное настроение, казенные тумбочки, вещи, которые не жалко бросить при очередном переезде. Там не имело смысла особо обустраивать уют. А здесь, в этом деревянном срубе на опушке, я впервые за черт знает сколько лет с удовольствием ловила себя на совершенно женском, почти забытом чувстве: мне хотелось наводить порядок, расставлять баночки на полках, расстилать новый плед на кресле у окна и чувствовать себя настоящей хозяйкой своего дома. Пусть временного, пусть служебного — но своего.

К трем часам дня я вернулась.

Спешить было некуда, и я с тихим, непривычным удовольствием позволила себе растянуть эту возню по дому. Разобрала пакеты. Вымыла горячей водой тяжелую чугунную сковороду и сразу прокапила ее на плите с каплей масла. В спальне расстелила у кровати мягкий пушистый коврик, который прихватила в той же текстильной лавке вместе с пледом. Расставила на кухонных полках керамические банки, аккуратно повесила новые полотенца. Оглядела комнату и невольно усмехнулась: домик понемногу преображался. Чисто загородный коттедж или добротный частный отель, только без назойливой горничной.

​Я зажарила на новой сковороде пару кусков мяса с луком, не спеша пообедала, любуясь через окно темнеющей опушкой, а затем смолола в ручной мельнице порцию свежего колумбийского кофе. ​Пока возилась с обедом, посудой и обустройством, стрелки настенных часов перевалили далеко за четыре, подбираясь к пяти. Тени от крон деревьев вытянулись, наливаясь чернильной синевой, а небо над гребнем подернулось холодным багрянцем. Еще полчаса — и урочище накроет плотная, слепая мгла.

​Кухню залил густой, терпкий аромат кофе. Я щелкнула тумблером настольной лампы: зеленый абажур бросил на дубовый стол ровный, уютный круг света. Я разложила рабочие материалы: блокнот с таймингами, выписки из судебного архива по старым делам Крэйна и копию топографической схемы лесного массива за "Блу Скай".

Мы с шерифом подняли эти бумаги вчера во второй половине дня — сразу после того, как вернулись с Хоскинсом из Гленвуда от мистера Уивера, и дежурный телетайп выдал подтверждение: в конце семидесятых Крэйн действительно числился механиком в службе эксплуатации "Блу Скай".

​Комплекс стоял на границе с соседним округом Салливан, но часть его водозабора, лесных сервитутов и пожарных подъездов цепляла наши земли. Когда курорт с треском обанкротился и пошел под консервацию, окружное земельное управление сбросило Бёрку копии всех технических планов на случай лесных пожаров или прорыва старых плотин.

​Мы не знали, где именно искать Крэйна на этих сотнях заброшенных акров, поэтому гребли из архива шерифа всё подряд: поэтажные чертежи спальных корпусов, акты списания оборудования, схемы

В участке, под стук печатной машинки и сигаретный чад, я лишь бегло пролистала пожелтевшие страницы: времени на въедливый разбор не было, а потом мы и вовсе спешили на выезд к вышке, пока не стемнело. ​Но сейчас, в тишине кухни, когда спешка отступила, глаза выхватили деталь, мимо которой мы вчера проскочили на бегу. Взгляд сам собой зацепился за приложение к регламенту консервации семьдесят девятого года.

​Синька с гидротехнической схемой курорта была вычерчена тушью. Я провела пальцем по мелкой сетке линий: "Насосно-фильтровальная станция № 2, вспомогательный резервуар, верхний створ дамбы".

​ На общей карте у шерифа к дамбе вела только одна жирная линия — тупик со стороны закрытого главного въезда. Но на старом гидротехническом плане я заметила едва заметный пунктир: технологический проезд для тяжелой техники, уходивший не вниз к корпусам, а наверх, прямо к старой лесовозной колее на стыке с границей соседнего округа. Если Крэйн прятался там, он не стал бы соваться через парадные ворота. Он мог спокойно зайти сверху.

Я бросила взгляд на телефонный аппарат у стены. Рядом с ним на полочке лежал листок, где аккуратным почерком сержанта был выведен номер. Рэй протянул его с легкой заминкой, чуть смутившись и заранее предупредив: "Это дом родителей. Если трубку возьмет мать или отец — просто спросите меня".

Парню явно было неловко перед городской коллегой за такие бытовые условия, но мне на это было плевать. В моих глазах это не убавляло ни капли его надежности. Я видела, как уверенно он читал вчерашний ночной лес, словно раскрытую книгу. Вся эта земля была вшита ему под кожу. И если кто-то в округе и мог с лету подтвердить проходимость забытого лесовозного съезда, не глядя в пожелтевшие чертежи, то только Рэй. Именно поэтому я звонила ему в его законный выходной — не от скуки и не ради пустой болтовни, а потому что лучше него этот ребус не распутал бы никто.

​Я сняла тяжелую трубку и набрала номер. Щелчки поворота диска прозвучали в комнате сухо и гулко.

Раздался первый протяжный гудок, затем короткий второй, и на том конце сразу щелкнуло.

— Хоскинс слушает.

Голос Рэя звучал собранно, без домашней расслабленности, будто он стоял рядом с аппаратом в коридоре.

— Рэй, это Флэнеган, — ровно проговорила я, пододвигая карту под свет лампы. — Надеюсь, не помешала.

— Нет, всё в порядке, лейтенант. Что-то по делу?

— По делу, — отозвалась я, чувствуя, как внутри снова включается рабочий азарт. — Я подняла инженерные схемы водосброса за семьдесят девятый год. Помнишь, ты говорил, что Крэйн мог уйти выше? На планах у насосной станции номер два есть старый технологический съезд. Скажи мне как местный: по нему сейчас можно протащить пикап с северной лесовозной дороги в объезд главных постов, или там всё намертво завалено буреломом?

В трубке на пару секунд повисла тишина, но это не было замешательством — я слишком хорошо знала эту паузу. Так молчат люди, которые мысленно прокручивают перед глазами не плоскую бумажную карту, а реальный рельеф с его уклонами, промоинами и поваленными соснами. Рэй думал.

— Вспомогательный резервуар… — негромко, словно самому себе, проговорил он спустя несколько мгновений. Голос звучал глубже, сосредоточеннее. — Станция номер два стоит в ложбине, под самым скальным карнизом. С вышки ее не видно — закрывает хребет.

— А проезд? — я невольно подалась вперед, уперев локоть в стол. — Пунктир на схеме выходит на лесовозную дорогу. Там есть сквозной путь?

— Был, лейтенант. До консервации по нему возили хлор и тяжелые фильтры.

Рэй сделал короткую паузу, выверяя детали с точностью армейского сапера:

— Дорога там дрянь: щебень сошел с оползнями, колея в полколеса, по обочинам густой ольшаник. На обычном крузере или вашем седане туда соваться — только мост оторвать. Но если у Крэйна тяжелый полноприводной фургон со старыми грунтовыми шинами… да. Если знать, где брать брод через ручей у старой лесопилки, проскочить можно. За полчаса он поднимается на гребень и выходит на двадцать третью окружную трассу. В обход всех наших постов и шлагбаумов.

Внутри щелкнуло то самое холодное чувство, когда пазл наконец встает в пазы без зазоров.

— Значит, он мог сидеть там всю эту неделю, — тихо констатировала я.

— Мог, — ровно подтвердил Рэй. — И если он там, к станции не подойти с парадного въезда — снизу всё просматривается, как на ладони. Подбираться нужно только сверху, со стороны лесовозного грейдера. Ногами, по руслу ручья.

Я посмотрела на зеленую настольную лампу, на ровные карандашные пометки вокруг насосной станции.

— Отлично, Рэй. Это чертовски ценная зацепка.

— Проверим? — тут же спросил он,

Коротко. Без тени сомнения, без вздоха об испорченном вечере или законных часах отдыха. Словно вопрос стоял не в том, поедет ли он, а лишь в том, сколько минут ему нужно на сборы. ​Я на секунду замолчала, глядя на темнеющие силуэты сосен за окном. ​Честно говоря, я не ждала такого ответа. Я звонила за информацией — мне нужна была консультация местного проводника, знающего каждую промоину, и я вполне рассчитывала, что на этом наш субботний разговор закончится. А Рэй просто спросил: "Проверим?" ​Спокойно, по-деловому, готовый прямо сейчас завести свою машину и снова лезть в этот чертов холодный массив.

— Не сейчас. В темноту мы снова полезем вслепую, а Бёрк с нас шкуру спустит, если мы сорвем согласование ордера. К тому же дежурный клерк обещал судью к сегодняшнему вечеру. Завтра воскресенье. Если к утру бумага будет на столе у шерифа — на рассвете снимем координаты и пойдем по твоему маршруту. Ты свободен завтра с утра?

— Да, конечно, — без малейшей запинки отозвался он. — Я проверю снаряжение и подготовлю короткие рации. Заеду за вами в шесть?

— В шесть пятнадцать, — мягко скорректировала я, невольно улыбнувшись в пространство кухни. — Кофе с меня. Настоящий, из зерен. Взяла сегодня в Кингстоне.

В трубке повисла тишина. ​На этот раз это не было паузой, взятой доя раздумий. Рэй явно не ожидал ничего подобного. Всю неделю мы держались в рамках субординации: рапорты, ориентировки, протоколы. А здесь я запросто, по-человечески обещала благодарила его за сорванный выходной хорошей, недешевой вещью, какую в этих краях еще нужно было поискать. ​Я буквально почувствовала через провод, как он замялся. Брать подарок было неловко, отказаться — глупо и неуважительно по отношению ко мне.

​— Лейтенант… бросьте, — наконец

негромко выговорил он, и в его обычно ровном голосе промелькнула непривычная шершавость. Он чуть кашлянул в кулак, пытаясь вернуть себе уставной тон, но вышло почти смущенно: — Не стоило. Я не за кофе соглашаюсь на выезд.

​— Я знаю, Рэй, — мягко, но не терпящим возражений тоном пресекла я. — Поэтому и отдаю. Местная жижа в дежурке тебя до язвы доведет. Завтра брошу на заднее сиденье.

​Он помолчал еще секунду, сдаваясь перед моим спокойным напором, и тихо выдохнул:

​— Спасибо. Тогда… в шесть пятнадцать у вашего крыльца.

​ — До утра.

​Щелчок разъединения прозвучал сухо, сменившись ровным гудком зуммера.

Я медленно опустила тяжелую черную трубку на рычаг. В пустом деревянном доме снова воцарилась тишина, пахнущая овечьей шерстью и свежим кофе, но эта тишина уже не казалась глухой. В ней появилось четкое направление.

Он вел ее по деревянной лестнице наверх не грубо, а с той вкрадчивой, тошнотворной бережностью, от которой к горлу подкатывала желчь.Тяжелая теплая ладонь лежала на ее лопатке, мягко подталкивая вперед. После неизвестного количества дней проведённых в полной темноте, мир сузился до гула вентиляционной трубы и звука его шагов. Когда люк откинулся и Дэвид втолкнул ее в прихожую, Карен зажмурилась до белых вспышек в черепе. Подвешенный под потолком стоваттный шар без плафона ударил по глазам, как вспышка магния. Из глаз хлынули едкие, горячие слезы.Девушка зажмурилась, закрывая глаза ладонями. Мир распался на режущее белое марево, запах сухой хвои, дизеля и жареного лука.

— Ну вот, девочка, — его голос звучал совсем рядом, мягко, почти ласково. — Глаза болят? Ничего, отойдут. Сюда давай куртку. И ботинки скидывай, не носи земляную крошку на чистое.

Она послушно стянула грязные ботинки, оставшись в толстых шерстяных носках, джинсах и домашней фланелевой рубашке. Дрожащие пальцы едва слушались. Пока он вешал ее куртку на гвоздь у входа, Карен, открыв глаза, сквозь текущие по щекам слезы и резь, заставила себя вглядеться в мутные пятна. Входная дверь была в трех шагах. Толстое просмоленное дерево, обычная круглая латунная ручка и плоский барашек защелки над ней. Без навесных замков. Без цепей. Он просто повернул вертушок изнутри. Защелка.

— Ты, наверное, голодная, милая? — Он стоял рядом, высокий, коренастый, заслоняя свет. В руках у него было серое махровое полотенце. На губах блуждала спокойная, сытая полуулыбка хозяина. — Хочешь, я разогрею пирог? Или сначала в ванную? Отмойся, приди в себя. А потом сядем, поужинаем по-человечески. Как люди.

От этого "как люди" внутри все сжалось в ледяной комок.

— В… ванную, — выдавила она пересохшими губами, стараясь, чтобы голос звучал покорно и тихо. Дичь должна казаться сломленной.

— Вот и умница, — он одобрительно тронул ее за плечо и толкнул узкую дверь в конце короткого коридора. — Замка там нет, но ты не бойся, я подглядывать не стану. Я не зверь какой. Горячая пойдет через минуту, бойлер раскочегарен. Давай, минут пятнадцать тебе.

Он щелкнул выключателем. Под потолком крошечной коморки с глухим гудением зажглась слабая матовая лампа над зеркалом — не больше двадцати пяти ватт. Тусклый, желтушный свет стал спасением: зрачки перестали бешено пульсировать, резь чуть отпустила.

Карен шагнула внутрь, и дверь за ее спиной глухо прикрылась. Без щелчка. Шариковый фиксатор.Никакого засова. Пальцы судорожно мазнули по гладкой фанере наличника — пусто. Только круглая латунная ручка без единой защелки. ​Она осталась один на один с этой коморкой.

​Окно было — высоко, почти под самым потолком, размером не больше коробки из-под обуви, и снаружи наглухо зашито листом толстой фанеры, сквозь щели которой даже ночное небо не сквозило. Выхода через него не было. Если она попробует дотянуться, загремит корытом, потеряет секунды — и он просто вытащит ее за ноги.

​Карен сделала шаг к раковине и крутанула ржавый вентиль смесителя на полную мощность. Трубы взвыли, заклокотали, и в жестяной слив с оглушительным плеском ударила тугая струя воды. Шум должен был скрыть звук её движений Она судорожно огляделась. Крошечное помещение, обшитое дешевым пластиком под плитку. Скошенная ванна, унитаз. Времени не оставалось. С каждой секундой, пока текла эта вода, таяла ее жизнь. Если она выйдет отсюда — всё. Назад, в цивилизацию, он ее не повезет. Начнется тот самый ад, о котором шептали тени в подвале. Спасение могло быть только здесь. В этих четырех кафельных стенах. Или здесь, или нигде.

​Она опустилась на колени прямо на мокрый линолеум. ​Глаза не слушались. После подземной тьмы даже тусклая сорокаваттная лампа жгла сетчатку, предметы двоились, плавали в маслянистых радужных кругах. Карен снова зажмурилась, смаргивая злые, едкие слезы, начала лихорадочно шарить под раковиной руками.

​Дрожащие пальцы натыкались на пустоту, на липкие хлопья старой побелки, царапали шершавую штукатурку. Ничего. Обрывок шпагата, пустая пластиковая бутылка из-под едкой щелочи, кусок мыла, рассыпающийся в труху. В груди поднялась удушливая волна паники: Господи, пожалуйста... ну хоть что-нибудь...

​Она не была бойцом. Она была обычной девчонкой с молочной фермы, перепуганной до тошноты, слабой, дрожащей от пережитого под землёй кошмара темноты, и страх колотил ее тело крупной, непрерывной дрожью.

​Но эта же простая, рабочая реальность привила ей въедливую крестьянскую сноровку. Жизнь среди коровников, сенокосилок и часто ломающихся тракторов просто не оставляла времени на долгую панику. Если в мороз заклинило заслонку или забился кормораздатчик, ты мог сколько угодно плакать от бессилия, но в итоге все равно шел и искал, чем подцепить соскочивший трос. Нужно было решать проблемы, а не страдать.

Взгляд Карен заметался по тесной коморке, цепляясь за скудные предметы. ​Унитаз. Тяжелый фаянсовый бачок старого образца. ​Крышка. ​Она шагнула к нему, дрожащие пальцы вцепились в гладкий холодный край. Снять ее, поднять и обрушить ему на макушку, когда Дэвид переступит порог... Карен дернула фаянс на себя, приподняла на пару дюймов — и руки мгновенно свело судорогой. Пять фунтов мертвого, скользкого камня. Широкий, громоздкий пласт без единой зазубрины или ручки. В ее слабых, онемевших ладонях он ходил ходуном.

​Она не удержит его над головой, стоя за дверью. Не замахнется в узком дверном проеме, где локтям негде развернуться. Крышка просто выскользнет из вспотевших пальцев, с грохотом расколется об пол, и Дэвид скрутит ее раньше, чем она успеет закричать. ​Нет. Фаянс — верная смерть.

​Нужно было что-то другое. Такое же тяжелое, способное дробить кость, но компактное, с рукоятью, во что можно вцепиться намертво, всей ладонью.

​И тут сквозь липкий туман паники вспыхнуло воспоминание. В их доме ванная комната была крошечной, но отец всегда держал ящик или просто пару ключей прямо у сливных труб: "Оно всегда ломается в самый неподходящий момент, Карен. Зачем каждый раз по темноте бегать в сарай за каждой гайкой?"

А Дэвид, похоже, был таким же. Карен видела его въевшийся в трещины ладоней солидол, его тяжелые, привыкшие к технике руки и мозоли. Такие люди не вызывают сантехников из города. Если у него в коморке гудит бойлер или подкапывает старое колено — инструмент обязан быть здесь, под рукой. ​И эта трезвая мысль, пробившаяся сквозь панику, стала для нее соломинкой.

Карен подалась глубже под раковину, царапая локти о ржавый каркас. В самом углу, за коленом сифона, рука наткнулась на промасленную тряпку. Под ветошью лежало оно. ​Тяжелое, ледяное, чугунное тело трубного ключа "Стилсон". Дюймов четырнадцать в длину. Металл обжег онемевшую ладонь могильным холодом, но этот холод впервые за пять дней вернул ей ясность рассудка. Пальцы едва смыкались вокруг толстой рукояти. Тяжелый, неподъемный для девичьей руки инструмент. Но другого шанса у нее не будет.

​Карен бесшумно поднялась, прижимая железо к бедру. ​Сердце колотилось в зубах, отдаваясь в висках глухими ударами. Она шагнула в слепую зону — встала вплотную за полотно двери, вжавшись затылком и лопатками в холодную стену.

Вода продолжала с грохотом хлестать в раковину, сбивая пар, наполняя воздух сыростью. ​Секунды поползли медленно, как патока. За тонкой перегородкой скрипнула половица. Стук кружки о столешницу. Тишина. Он ждал звука, ждал, пока скрипнут пружины, пока она залезет под струю воды.

​Руки, сжимавшие ключ обеими ладонями, крупно, предательски дрожали. Она прикусила губу до крови, пытаясь удержать вес металла на уровне груди, чтобы не выдать себя стуком о кафель. Мышцы сводило судорогой. "Только не уронить. Только не дышать..."

Вот скрипнули половицы. Тяжелые, неторопливые шаги мужчины, который никуда не спешит, потому что уверен: его добыча заперта в четырех стенах и деться ей некуда. Под его весом мерно, с сухим стоном прогибались старые сосновые доски коридора. Раз. Два. Три. Шаги приближались не шаркая — он шел мягко, по-хозяйски, и эта тихая, крадущаяся поступь казалась в сто раз страшнее открытого топота сапог.

​Вода с ревом хлестала в раковину, но Карен кожей, каждым волоском на затылке чувствовала, как сокращается расстояние между ними. Семь футов. Пять футов. За дверью колыхнулась полоска желтого света, упавшая на порог, и в узкую щель между наличником и полотном втянуло сквозняком тяжелый, удушливый запах табачного перегара и жареного сала. Он встал вплотную. По ту сторону тонкой двери. Его разделял с ней всего несколько дюймов рассохшейся фанеры.

​Карен перестала дышать. Горло сдавило ледяным спазмом, сердце в груди заколотилось так часто и гулко, что ей показалось: он сейчас услышит эту дробь сквозь шум воды.

​— Карен? — голос Крэйна прозвучал прямо за дверью, глухо и обманчиво мягко. — Ты чего там застряла?

А потом его широкая ладонь легла прямо на дверное полотно — фанера едва слышно хрустнула под чужим весом, и ручка начала плавно, неотвратимо ползти вниз. Девушка зажмурилась, вцепившись в чугунную рукоять обеими руками так, что отдало болью в плечи. Легкие свело спазмом. Только не вскрикнуть не выдать себя.

— Карен?

Пальцы толкнули дверь. Полотно мягко пошло внутрь, закрывая ее еще надежнее, и в образовавшийся проем шагнуло его массивное плечо во фланелевой куртке. Он наклонил голову, глядя на пустую ванну и открытый на полную кран:

— Ты что…

Карен не думала. В ней сработал слепой, животный инстинкт загнанного скота. Она с пугающей, первобытной ясностью понимала: если она не вырвется сейчас, он просто разденет ее, подомнет под себя и заставит быть шелковой. А когда наиграется — закопает под корнями в этом лесу.Пощады не будет.

​Она не умела драться, никогда в жизни не сжимала кулаков и боялась вида крови. Но сейчас этот чугунный ключ был ее единственным шансом на свободу. Мысль обожгла рассудок насквозь: "Пусть лучше он зашибет меня прямо здесь, у этой чертовой раковины. Пусть убьет на месте. Но живой я ему в руки больше не дамся."

Вывернувшись из-за двери всем корпусом, вкладывая в движение весь вес своего тела и безумную ярость подземного кошмара, который она пережила, девушка обрушила тяжелый чугунный набалдашник ключа ему прямо в висок. Но неуправляемая дрожь колотила запястья и пальцы, и тяжелый чугунный ключ повело в воздухе прямо в долю секунды до удара, а Крэйн в последнюю долю секунды дернулся на движение воздуха — и это спасло ему жизнь. Чугунная губка ключа не снесла висок, а с мерзким хрустом стесала кожу на скуле, сорвала ухо и со всего маху врубилась ему в ключицу.

Мужчина взвыл — глухо, по-звериному, захлебнувшись воздухом. От дикой боли и неожиданности он потерял равновесие, завалился вбок и со всего маху впечатался лбом в деревянный дверной косяк. Тяжелое тело рухнуло на колени, перегородив проем, ключ со звоном вылетел из сведенных судорогой пальцев Карен.

Дэвид не отключился намертво, но поймал глубокий нокдаун. Одной рукой он слепо зажимал разодранную в кровь щеку, второй упирался в пол, тяжело и хрипло кашляя и пытаясь сфокусировать поплывший взгляд:

— Сука… — прохрипел он, мотая головой, словно контуженный бык.

Она не стала ждать, пока он проморгается. Перепрыгнув через его ноги, Карен пулей вылетела в коридор.

Секунды таяли на глазах. Позади уже тяжело, матерно ворочался Дэвид, шаря ладонью по полу в поисках упавшего ключа. Взгляд метнулся к углу у порога, где она сама только что разулась, но половик был пуст. ​Ее ботинок не было на месте. Он успел убрать их — закинул в чулан, выставил на веранду или спрятал под лавку. В панической спешке, пока за спиной ворочался раненый зверь, обшаривать углы было самоубийством. Каждая секунда стоила жизни.

​Взгляд Карен наткнулся на единственную оставшуюся обувь — у самого косяка стояли его огромные охотничьи калоши на толстой войлочной подкладке. Карен прямо вскочила в них, наугад сорвала с гвоздя брезентовую куртку и крутанула барашек защелки. Дверь распахнулась, впустив сырой морозный воздух. Она скатилась с крыльца и побежала.

Сначала ноги сами несли ее под уклон — туда, где сквозь черные сосны угадывалась гравийная дорога, по которой он привез ее сюда в фургоне. Но уже через двадцать ярдов Карен обожгла ледяная мысль: "Дорога! Он сядет за руль!"

Дорога здесь одна — пустая, прямая грунтовка среди болот и бурелома. Если она побежит по ней в огромных калошах, Дэвид скоро очнется, прыгнет за руль своего тяжелого фургона, врубит дальний свет и настигнет ее через три мили. Ей негде будет спрятаться на голой насыпи. Он просто собьет ее бампером в кювет.Позади, у дома, с грохотом хлопнула дверь, и тишину ночного леса разорвал хриплый, бешеный крик:

— Стоять! А ну назад! Ты сдохнешь в этих оврагах, дрянь! Слышишь?! Ноги переломаю!

​Его голос сорвался на яростный хрип — от удара ключом перехватило дыхание, но в этом крике уже не было человека. Был взбешенный, раненый зверь.

Карен в панике вильнула в сторону, свернула с колеи и рванула прямо вверх — на крутой, дикий скальный склон, куда машина сунуться не сможет. Ветки хлестали по лицу, калоши скользили на мокром мхе, а внизу, у сторожки, уже глухо взревел мощный мотор — фары полоснули по кронам деревьев, начиная слепую охоту.

Склон вздымался почти отвесно.Карен карабкалась вверх на четвереньках, сдирая ногти о мокрый мерзлый дерн, хватаясь за колючие корни ежевики, не чувствуя, как шипы впиваются в ладони. Огромные калоши были чужими, хлябали на ногах, скользили по влажной палой листве. Один раз нога подвернулась, она со всего маху ударилась коленом о скрытый во мху валун, едва сдержав стон, но тут же поползла дальше — слепо, как загнанный барсук, под прикрытие темноты.

Грунтовка внизу не уходила прямо. Старая лесовозная колея, зажатая между скальным гребнем и болотом, делала длинную петлю, огибая подножие холма. Карен срезала этот угол напрямик через чащу, но склон отнимал последние силы — легкие жгло, словно она глотала битое стекло, а рев мотора за спиной нарастал с каждым ударом сердца. Тяжелый фургон Дэвида не ехал — он пер напролом на пониженной передаче, с хрустом подминая бампером мелкий ольшаник.

Внезапно снизу по стволам вековых сосен ударили белые, ослепляющие полосы дальнего света. Тени деревьев взметнулись вверх и закружились, превращая лес в кошмарную черно-белую клетку. Луч мазнул совсем близко — метрах в двадцати, высветив серый гравий на верхнем витке дороги. Дорога снова оказалась прямо под ней. Он нагнал ее за счет скорости машины, перерезая путь на гребень. Карен замерла, вжавшись в склон. Внизу скрипнули тормоза. Влажный гравий захрустел под тяжелыми протекторами.

И вдруг рокот мотора оборвался. Дэвид повернул ключ зажигания.Наступила глухая, неестественная, леденящая тишина.Слышно было только, как с остывающего глушителя с сухим щелканьем капает окалина, да тяжелый стук крови в ее собственных ушах. Карен поняла: он заглушил двигатель, чтобы слушать. Чтобы поймать малейший звук ее бегства. Она не стала бежать — один шаг в этих чертовых калошах разорвал бы тишину треском сухостоя на полмили вокруг.Упав на живот, она по-пластунски вползла в черную промоину под вывороченным пнем старой поваленной сосны. Гнилая древесина, ледяная грязь и прошлогодние иглы вмялись ей в грудь. Хлопнула тяжелая железная дверь фургона. Сквозь сплетение корней Карен увидела, как вспыхнул толстый желтый луч мощного ручного прожектора. Шаги приближались. Он шел не спеша — тяжелой, уверенной поступью хозяина этих мест. Под его армейскими ботинками с мерным сухим треском ломались сучья. Он не звал ее. Молчал. И от этого размеренного, методичного поиска внутри все холодело. До него было не больше пятнадцати шагов.

Карен вжала подбородок в грязь. Схватив себя за лицо обеими руками, она вдавила пальцы в щеки и прикусила шерсть собственного рукава до судороги в челюсти, заглушая рвущееся наружу хриплое дыхание. Сердце молотило так яростно, что, казалось, оно сотрясает мерзлую землю под ребрами.

"Господи, пожалуйста... Господи, ослепи его, отведи... Мамочка, пожалуйста..." — билась в голове единственная беззвучная молитва.

Луч фонаря хлестнул по вывороченному пню. Свет был таким ярким, что Карен сквозь зажмуренные веки увидела багровую сетку собственных капилляров. Прямо над ее головой замер белый круг прожектора, выхватывая паутину, ошметки глины и брезентовую ткань натянутой на ее спине куртки.

Он остановился. Карен слышала его дыхание — тяжелое, сиплое, свистящее сквозь разбитый нос и сплюнутую на землю кровь. Он стоял на краю насыпи, прямо над ее овражком. В воздухе отчетливо потянуло запахом оружейного масла, табака и сырой шерсти.

Одна секунда. Белый, безжалостный круг света прилип к брезентовой спине куртки. Время застыло, превратилось в густую, удушливую смолу. К горлу Карен с мерзкой, кислой судорогой подкатила тяжелая тошнота — желудок сжался в сухой ком, желчь обожгла гортань. Она судорожно сглотнула, боясь даже микроскопического движения кадыка, боясь выдать себя спазмом рвоты.

​Две секунды. ​Кровь в ушах не просто стучала — она выла набатом, оглушая, выбивая рассудок. Мысли схлопнулись в сплошной слепой крик, беззвучный, рвущий грудную клетку изнутри: "Господи, пожалуйста...спаси..."

Тело превратилось в натянутую струну на грани разрыва — казалось, еще миг, и мышцы не выдержат, дернутся сами, сдадут ее с потрохами.Она зажмурилась так, что глазные яблоки пронзила боль; сейчас чужая тяжелая ладонь вцепится в воротник и вздернет ее в воздух.

Три секунды. ​Тишина повисла между ними — густая, давящая, в которой было слышно только тяжелое, свистящее сопение преследователя. ​Удара не последовало.

​Пересиливая парализующий страх, Карен приоткрыла глаза. Сквозь ресницы она увидела, как белый круг на брезенте зашевелился. Луч фонаря дрогнул, пополз в сторону, соскользнул с ее спины на обнаженные скальные выступы выше по склону и рассеялся среди черных верхушек сосен.

Дэвид глухо, с хрипом сплюнул в траву.

— В гору полезла, тварь... — пробормотал он себе под нос с ядовитой, давящей злобой. — Там и сдохнешь. На перевале доберу.

Шаги зазвучали быстрее, удаляясь обратно к машине. Он решил, что она успела проскочить гребень до того, как он заглушил мотор. Хлопнула дверь кабины. Снова взревел стартер, чихнул дизель, и фургон с пробуксовкой, швыряя из-под колес щебень, рванул дальше по серпантину вверх — сторожить выходы с хребта.

Только когда красные габаритные огни окончательно растворились за поворотом, Карен разжала сведенные судорогой зубы и беззвучно зарыдала, утыкаясь лицом в мокрый лесной мох. Путь на перевал был отрезан. Ей оставалось только одно — ползти в другую сторону, в дикую, каменистую пустоту, куда не вела ни одна дорога.

Рассвет воскресенья утонул в плотной, белесой взвеси. Тяжелый, ледяной туман выполз из поймы Гудзона еще затемно и намертво застрял в сосновых кронах предгорий. Воздух пах остывающей хвоей, мокрым асфальтом и тем особенным запахом первого заморозка, от которого перехватывает горло.

Мы договаривались на четверть седьмого, но в шесть десять я уже услышала глухое ворчание мотора. Пикап Рэя — угловатый, повидавший виды темно-синий "Форд" F-150 семьдесят второго года с побитыми гравием крыльями — мягко вынырнул из серого марева и замер у моего крыльца. Рядная "шестерка" мерно гудела на холостых, выталкивая в стылый воздух густые клубы пара.

Я вышла сразу, словно всю ночь простояла у порога. На мне была плотная армейская парка на подкладке, шерстяной свитер под горло и надежные ботинки с жестким рифленым протектором. В левой руке я держала походный термос, а под мышкой — тяжелую жестяную банку настоящего колумбийского зернового кофе.

Распахнув тяжелую створку пассажирской двери, я первым делом перегнулась через спинку дивана и опустила банку на брезент сзади. Жесть глухо звякнула о металлическую канистру. Рэй, сидевший за рулем в парусиновой куртке на стриженой овчине, скользнул взглядом по зеркалу заднего вида. Тонкая струйка пара срывалась у него с губ при каждом выдохе.

— Настоящий колумбийский из Кингстона? — его губы тронула едва заметная усмешка. — Осторожнее, детектив. В нашем округе это потянет на попытку подкупа должностного лица при исполнении.

Я оперлась ладонью в перчатке о край двери, не спеша садиться, и посмотрела на него в упор — не строго, но не принимая этой его легкой иронии:

— Рэй. Давай на секунду отложим устав. У тебя законный выходной. Сегодня воскресенье. Я — чужая для этого городка, лейтенант из штата. Если мы сунемся на насосную без бумаги от судьи Моргана и там всё пойдёт не так, самое худшее, что ждет меня — разнос у комиссара в Олбани и билет на утренний поезд до Гранд-Сентрал. А тебе здесь жить. Бёрк спустит с тебя шкуру.

Я выдержала паузу, давая моим словам осесть в холодном воздухе между нами. — Если ты сейчас включишь заднюю и поедешь домой спать — ни слова упрека. Я возьму у тебя бинокль, поеду на своём "Плимуте", дойду пешком от старой лесовозки и осмотрю периметр сама. Я не хочу тебя подставлять.

Рэй слушал молча. Его тяжелые, привыкшие к железу ладони спокойно лежали на потертом ободе руля. Ни обиды, ни показного мальчишества, ни попытки показать из себя крутого парня. Когда я замолчала, он лишь медленно повернул голову. В его спокойных серых глазах читалась та взрослая уверенность, которую невозможно сыграть специально.

— Садитесь в кабину, детектив. Печка только-только начала оживать, а вы держите дверь настежь.

Я заколебалась, но потом шагнула в салон и с глухим металлическим стуком захлопнула дверь. В салоне пахло бензином, старым сукном и холодным железом.

— Никто никого не подставляет, — негромко произнес Рэй, переключая рычаг на рулевой колонке. — И никто не собирается вышибать двери плечом. Мы едем на воскресную рекогносцировку по колее общего пользования. Обычный визуальный контроль с внешней границы. Если шериф проснется не в духе и решит задать вопросы, я скажу чистую правду: сержант Хоскинс знакомил коллегу из Нью-Йорка с местным ландшафтом и историей освоения горного массива. Никаких нарушений частной собственности. Мы даже за ограду не ступим, если там будет заперто.

Он потянулся к пространству между нашими сиденьями и достал две увесистые портативные рации RadioShack в прочных корпусах из рифленого черного пластика. — Вот. Отцовские. Охотничьи, на девятивольтовых кронах.

Он протянул одну мне. Прибор приятно ожег ладонь сквозь перчатку солидной металлической тяжестью. — Диапазон гражданский, — пояснил он, выруливая со двора в туманную муть пустой улицы. — До дежурки оттуда и близко не пробьет, городские частоты закрыты. В лесу между нами удержит связь максимум ярдов на восемьсот, если не разойдемся за скалу. Тумблер шумоподавителя держите чуть правее центра, иначе будет трещать от генератора. Разговаривать только шепотом и по делу.

— Надеюсь, стрелять не придется, — я невольно коснулась пальцами рукояти своего служебного тридцать восьмого "Смит-энд-Вессона" под полой парки.

— Если придется — значит, мы просчитались с тактикой, — ровно отозвался Рэй.

​Рэй вел машину не спеша, на второй передаче, держа стрелку спидометра едва ли выше двадцати миль. Дорога наверх петляла вслепую, но в это воскресное безлюдное утро в округе не было ни единой живой души — ни лесовозов, ни редких фермерских пикапов, так что риск встретить кого-то лоб в лоб на узкой полосе оставался нулевым. Желтые конусы фар упирались в плотную, словно взбитую из холодного молока стену, растворяясь в ней уже в десяти футах от капота. Казалось, привычный мир за стеклом просто перестал существовать: не было ни обочин, ни неба, ни горизонта — только полоса мерзлого асфальта, уходящая в никуда, и два человека в старой железной коробке кабины.

​Я прижалась плечом к холодному стеклу, завороженно глядя в эту молочную муть. В Нью-Йорке туманы тоже были не редкостью. Их регулярно надувало с Атлантики — соленые, плотные, пахнущие водорослями, сырым бетоном и дизельной гарью доков.Но там, в мегаполисе, они быстро дробились о геометрию каменных колодцев, рассекался неоновыми вывесками баров на Бликер-стрит и исчезал под напором городского тепла.

​Здесь же, в горах Кэтскиллс, туман был совершенно другим. Он казался огромным, древним живым существом, которое лениво выползло из глубоких распадков, перевалило через хребет и теперь дышало прямо в лобовое стекло влажным холодом. Этот туман поглощал звуки, размывал углы, стирал время. Для человека постороннего, случайного туриста он наверняка показался бы зловещим, гипнотическим капканом. Но мне не было страшно. Напротив — внутри разливалось странное, хо

Но мне не было страшно. Напротив — внутри разливалось странное, холодное спокойствие. ​Почти девять лет назад, промозглой осенью семьдесят третьего, когда по этим же склонам вели первые прочесывания, горы стояли точно такими же. Они тонули в такой же непроглядной, призрачной пелене, глуша собачий лай и шорох тяжелых ботинок. За эти годы внизу сменились президенты, начались и продолжались кризисы, ушли одни надежды и пришли другие, но здесь не изменилось ровным счетом ничего. Та же вековая хвоя, тот же терпкий запах прелого папоротника, застывшего под тонкой корочкой льда, и то же белое безмолвие, которое хранило чужие тайны куда надежнее любых архивов штата. И сейчас эта слепота была нам на руку: туман крал нас у окружающего мира, глушил утробный рокот мотора и прятал малейшее движение.

"Форд" мерно покачивался на ухабах, взбираясь по узкому серпантину к брошенному комплексу "Блу Скай". Туман густел с каждой милей: мутный желтый свет фар выхватывал из темноты лишь замшелые стволы сосен и облупившиеся щиты лесничества.

Рэй бросил короткий взгляд в мою сторону, заметив, как пристально я вглядываюсь в молоко за стеклом, но ничего не сказал — лишь плавно вывернул руль, входя в очередной крутой вираж.

— Прямо в лоб к насосной не пойдем, — Рэй сбросил скорость, сворачивая на полузаросшую технологическую просеку. — У Крэйна там отличный сектор: бытовка стоит на возвышении прямо перед скальной грядой, вся гравийка просматривается на добрых полмили. Если он внутри и на взводе, он услышит наш глушитель за пять минут до того, как мы увидим крышу. Оставим машину внизу, у пересохшего ручья, за гребнем холма. Оттуда поднимемся пешком по дренажному коллектору. Каменное русло сухое, морозцем грязь схватило, греметь под ногами не будет. Выйдем ему прямо в слепую зону — за стену старой котельной.

Он плавно заглушил двигатель под навесом вековых лапника. Мгновенно навалилась глухая, плотная тишина осеннего леса, перебиваемая лишь тиканьем остывающего металла под капотом. Мы вышли из кабины, синхронно прикрыв дверцы на один щелчок, чтобы замки не лязгнули на весь распадок. Вокруг стояла абсолютная белизна, в которой сосны растворялись в паре шагов. Я перехватила поудобнее ремень рации, посмотрела на Рэя и поняла: обратной дороги нет. За поворотом пересохшего коллектора нас ждала насосная станция.

Мы оставили пикап в глубокой ложбине, укутанной плотным ельником, где даже в полдень стоял полумрак. Земля здесь звенела от утренника: опавшая хвоя превратилась в ломкий хрустящий настил, но Рэй ступал по нему с кошачьей бесшумностью, безошибочно выбирая пятна мерзлого мха.

Подъем начался сразу. Мы пошли не по тропе, а прямо по руслу пересохшего дренажного коллектора — крутому каменистому желобу, заваленному серыми валунами и переплетенному узловатыми корнями. Приходилось забирать круто вверх, на скальный гребень, огибавший технологическую площадку полукругом. Только оказавшись выше сторожки, на гребне, мы могли получить безопасный угол обзора: туман стекал вниз в котловину, и любой снизу, даже глядя в упор, видел бы лишь белесое марево над кронами.

Дыхание быстро сбивалось, оседая на шерстяном шарфе мокрым инеем. На крутом осыпном выступе под моим ботинком предательски хрустнул намокший сланец, нога поехала по мерзлой глине вниз.

Я не успела даже чертыхнуться — тяжелая ладонь Рэя в грубой кожаной перчатке намертво перехватила меня за предплечье выше локтя. Рывок был коротким, точным и расчетливым, без лишней суеты. Он буквально выдернул меня обратно на твердый скальный карниз, удержав своим весом, и замер, прислушиваясь к лесу. Его пальцы не разжались сразу; какое-то время мы стояли вжавшись в гранитный выступ, почти вплотную, и я слышала тихое, мерное дыхание Рэя возле моего виска. Он медленно повернул ко мне лицо. Серые глаза были предельно сосредоточены, но в самом их дне мелькнуло немое, безмолвное предупреждение: "Осторожнее. Я держу". Я коротко кивнула, благодаря взглядом, и он так же плавно убрал руку, оставив на рукаве фантомное ощущение опоры. Лишних слов не требовалось. Здесь, на гребне, тишина была настолько плотной, что любой шепот разнесся бы по распадку жестяным эхом. Рэй лишь жестом показал: за мной, шаг в шаг.

Напряжение сгустилось так плотно, что казалось осязаемым — будто мы пробирались сквозь холодный студенистый гель. По старым пожелтевшим чертежам курорта, которые я изучала вчера, здесь должен был находиться лишь глубокий каптированный колодец и закрытый насосный распределитель — две бетонные коробки в земле, законсервированные еще в конце семидесятых. Ни о каком полноценном жилье или убежище документы не говорили: обычный технический тупик, забытый богом и округом. Мы шли проверять точку на карте почти вслепую, надеясь разве что на брошенную технику или следы присутствия.

​Каждый шаг требовал колоссальной концентрации. Земля звенела от утренника. Под слоем хвои прятались мокрые, обледенелые голыши, готовые с грохотом сорваться вниз от малейшего неосторожного нажима. Рэй двигался бесшумно, как рысь, выверяя перенос веса до миллиметра, и я старалась в точности копировать его движения: наступать на внешнее ребро подошвы, пригибаться к мокрому вереску, не задевать озябшие ветки сосняка, на которых гроздьями висели тяжелые капли росы. Воздух драл горло ледяной крошкой. Рука под полой парки уже лежала на ребристой рукояти "Смита": большой палец машинально нащупал насечку курка.

​И внезапно скальный гребень оборвался естественной каменной террасой. Мы замерли за широким стволом старой веймутовой сосны, не смея даже перевести дыхание. ​Туман внизу всколыхнулся, на секунду растянулся под внезапным порывом верхового сквозняка — и прямо перед нами из белого марева проступило то, чего на плане не было в принципе.

Никакой служебной будки водосброса здесь не было. Вернее, старый бетонный блок задвижек здесь был, но служил лишь фундаментом для чего-то необъяснимо страшного. На насыпи из черного шлака, врезаясь задней стеной прямо в гранитное тело скалы, стоял полноценный, основательный дом смотрителя — гибрид промышленного бункера и глухой лесной заимки. Нижний ярус строения был отлит из тяжелого, потемневшего от сырости гидротехнического бетона: там угадывались бронированные люки кабельных вводов и заглушенные фланцы полуметровых водоводов. А вот поверх бетонного саркофага в конце семидесятых был на совесть поднят капитальный сруб из толстого, просмоленного креозотом бруса под низко нависающей рубероидной крышей.

Даже на первый, беглый взгляд дом не воспринимался заброшеным. Он не гнил, не разрушался — жил своей затаившейся жизнью прямо на мертвом теле курорта. Окна верхнего яруса не зияли пустотой. Их не просто заколотили — их превратили в глухую броню: изнутри рамы были наглухо, сплошным нахлестом затянуты толстой черной гидроизоляционной пленкой и прижаты штапиками. Ни единого зазора. Ни луча света наружу, ни единого звука изнутри. Ни сизого дыма над жестяной трубой, ни открытых створок. Но над коньком крыши воздух едва заметно струился, плыл оптической рябью: внутри недавно на полную мощность гудела топка, прогревая толстые бревна.

Я медленно повернула голову к Рэю. Наши взгляды встретились — и в этой ледяной утренней тишине нам обоим не понадобилось ни звука. В его глазах читалось то же самое осознание, которое сдавило мне виски: этого не было ни на одной сводной карте округа. Ни шериф Бёрк, ни инспекторы лесничества, ни патрульные штата не знали, что на заброшенной дамбе, всего в трех милях от федерального шоссе, годами существовала абсолютно автономная, невидимая крепость.

Мы шли искать ржавый вентиль в бурьяне. А нашли идеально законсервированное логово.

Рэй нахмурился, и его ладонь на мгновение легла поверх моей перчатки — жестко, с силой вдавив пальцы в рукав куртки. Этот короткий жест говорил сам за себя: "Ты видишь то же, что и я."

* * *

Лес был слепым, ледяным и глухим. Осенняя ночь в предгорьях Кэтскиллса не имела оттенков: черное небо без единой звезды давило на макушки вековых сосен, а туман, оседавший на хвою, превращал каждый вдох в колючий спазм.

Карен не бежала. То, что она делала, невозможно было назвать бегом: она ломилась сквозь лесную чащу, натыкаясь грудью на сухие сучья, оскальзываясь на мерзлом мхе и судорожно хватая ртом стылый воздух. Во рту стоял тяжелый привкус железа — то ли от разбитой губы, то ли от дикого, нечеловеческого напряжения, с которым легкие пытались выкачать хоть каплю кислорода. В ушах стоял сплошной свист, сквозь который с каждым ударом сердца в виски долбила одна и та же картина: глухой, чавкающий звук, с которым тяжелый четырнадцатидюймовый чугунный ключ "Стилсон" врезался в висок её мучителя. Его хрип. Его тяжелое тело, осевшее на пол И ее собственный визг, застрявший в горле, когда она перепрыгнула через него, а потом рванула щеколду наружной двери.

Она вырвалась. Но свобода оказалась не избавлением, а новым кругом ада. Хуже всего было с ногами. На Карен были надеты огромные, грубые резиновые калоши — тяжелые, негнущиеся, рассчитанные на мужской сорок четвертый размер. Они держались на ее ступнях только благодаря двум парам толстых шерстяных носков, но при каждом шаге предательски хлопали о мерзлую землю, соскальзывали с пятки и выворачивали щиколотки на скрытых под папоротником валунах.

В какой-то момент, когда подъем стал совсем крутым, левая нога застряла в расщелине между корнями. Резина заскрипела, носок выскользнул, и Карен едва не рухнула лицом в каменную осыпь. На секунду на нее накатила слепая, детская ярость. Захотелось сдернуть эти проклятые чудовищные калоши, швырнуть их в темноту, в овраг, и бежать легко, быстро, не чувствуя этой сковывающей тяжести на ногах. Она уже наклонилась, пальцы вцепились в холодную грязную резину задника — и замерли. Внутри словно щелкнул тугой тумблер. Лес не прощает глупости. Земля уже звенела от утренника, тонкий лед на лесных лужах резал как бритва, а под палыми листьями прятались острые осколки сланца и обломанные буреломом еловые пики. Окажись она в одних шерстяных носках — через триста ярдов ступни превратятся в кровавое месиво. Холод доберется до надкостницы за двадцать минут, начнется онемение, и она просто ляжет под выворотнем, не в силах сделать даже полшага.

И была вторая мысль — липкая, заставляющая волосы на затылке шевелиться от ужаса. Дэвид. Если он идет по следу... Брошенные на склоне калоши станут для него прямым указателем: она побежала на гребень.

Стиснув зубы, Карен натянула резину обратно на онемевшую пятку. Нужно терпеть. Нужно тащить эту тяжесть, даже если кажется, что ноги налиты свинцом.

Она полезла выше, хватаясь закоченевшими руками за обледенелые стволы молодых берез. Кора сдирала кожу, холод жег ладони, но физическая боль странным образом помогала не провалиться в обморок. И тут за ее спиной раздался звук. Это был не шелест ветра. В десяти шагах позади, в густом сплетении орешника, отчетливо и сухо треснула толстая валежина. Затем послышался глухой, тяжелый шорох — будто кто-то грузный, обутый в тяжелые сапоги, резко перенес вес с ноги на ногу, выслеживая добычу.

Сердце Карен оборвалось и ухнуло куда-то в пустоту желудка. В глазах потемнело. Он. Он взял ружье или монтировку и бесшумно шел за ней по склону, позволяя ей выбиться из сил, чтобы настигнуть здесь, в кромешной тьме. Паника затопила сознание ледяной волной. Карен дернулась вперед, нога в нелепой калоше поехала по намокшему склону, подошва сорвала пласт мерзлого дерна — и она кубарем покатилась вниз по крутому каменистому откосу.

Удар о замшелый валун вышиб из груди остатки воздуха. Острая ветка хлестнула по лицу, оставив горящую полосу от виска до подбородка. Карен рухнула на бок, в густую яму с прелыми сосновыми иглами, и инстинктивно вжалась в землю, зажимая рот обеими ладонями до хруста в пальцах. Из горла рвался животный, визгливый стон, но она вбила его обратно внутрь, прикусив ладонь зубами до соленой влаги.

Она замерла, боясь сделать даже вдох. Глаза, широко распахнутые в темноту, пытались пробить черную стену подлеска. Тело сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь — челюсти стучали так громко, что казалось, этот звук слышен далеко вокруг. Шорох наверху повторился. Что-то массивное двинулось сквозь ветви...

И вдруг над самым ее ухом раздался резкий, хриплый крик, от которого кровь застыла в жилах. Огромная ночная птица — тяжелая неясыть, потревоженная ее падением — с глухим хлопком широких крыльев сорвалась с нижней ветки сосны и растворилась в тумане. Следом в зарослях мелькнул светлый круп испуганного оленя: ветки затрещали, послышался частый, удаляющийся перестук копыт по каменистой осыпи, и все снова стихло. Не он. Животные. Обычные лесные звери.

Карен уткнулась лбом в холодную, пахнущую снегом землю. Слезы хлынули сами собой — горячие, злые, смывающие налипшую на щеки хвою и грязь. Это был приступ слепого, немого бессилия. Ей хотелось остаться здесь. Закрыть глаза, свернуться калачиком на этих прелых листьях и больше никуда не идти. Пусть мороз заберет ее, пусть туман укроет с головой, лишь бы прекратился этот бесконечный, давящий ужас сырого подвала и скрип железной двери.

Но мороз не усыплял — он начинал пытать. Ледяная сырость земли мгновенно пробила тонкую ткань штанов. Холод подбирался под одежду, вгрызался в ребра, сковывал пальцы судорогой. Сидеть на месте означало большую вероятность уснуть и не проснуться еще до первых лучей солнца.

Карен глубоко, со всхлипом втянула носом ледяной воздух и заставила себя сесть. Слезы застывали на щеках коркой. Она начала методично, с какой-то механической упрямостью приводить себя в порядок. Чужая мужская куртка из грубой парусины, которую она сорвала с крючка перед побегом, была слишком велика, но держала тепло. Дрожащими, почти потерявшими чувствительность пальцами Карен пересчитала пуговицы — застегнула каждую, снизу доверху, до самого ворота. Затем туго заправила края свитера за ппояс джинсов, перехватила ремень. Капюшон куртки она натянула глубоко на лоб, затянув тесемки так туго, что осталась лишь узкая смотровая щель для глаз и носа. Руки втянула глубоко в рукава, сжав кулаки внутри шерстяной подкладки. Стало чуть теплее. Дрожь не ушла, но превратилась в собранную, пружинящую готовность двигаться дальше.

Она поднялась на ноги, опираясь о ствол сосны. Где она? Куда идти? В голове мелькнули обрывки воспоминаний. Два года назад отец брал ее с собой на старый лесопильный склад за хребтом. Они ехали на старом пикапе, и отец показывал рукой на темнеющие вдали скалы: "Там, за старой дамбой курорта, дорог почти нет, Карен. Только технологический объезд лесничества и грунтовка, которая срезает петлю на шоссе округа Грин".

Она не знала, где именно в этой черной глуши ее держали. Но если то жуткое место стояло в низине у старого русла лицом к склону, значит, нужно было карабкаться только вверх. Ломиться в гору, огибая скальный гребень, пока ноги не нащупают укатанную колею лесовозов. Главное — не спуститься обратно в овраг, прямо в ловушку зверя.

Если она правильно помнила направление, насосная станция стояла в котловине лицом на восток. Значит, если подниматься по этому склону и забирать левее, огибая скальный гребень, она должна рано или поздно пересечь технологическую лесовозную полосу. Главное — не спуститься обратно в долину, прямо в ловушку зверя.

Она снова пошла вперед. Шаг. Еще шаг. Калоши хлюпали, но Карен уже приноровилась: ставила ногу на полную стопу, балансировала корпусом, цепляясь свободной рукой за ветки. Лес вокруг казался бесконечным лабиринтом из одинаковых серых колонн, туман вяз на ресницах белыми каплями. Время потеряло всякий смысл. Прошло полчаса? Два часа? Вся жизнь?

Карен карабкалась на очередной крутой пригорок, когда воздух внезапно изменился. Среди запахов мокрой древесины и инея появился новый, резкий акцент. Запах остывшего битума, влажного гравия и тяжелой технической пыли. Дорога.

Сердце заколотилось с новой силой. Карен сделала еще несколько судорожных шагов, раздвинула колючие сосновые лапы и замерла на гребне насыпи. Впереди деревья резко расступались. Внизу, в узком рукотворном прорубе среди скал, серой лентой вилась старая двухполосная технологическая трасса. Туман висел над ней сплошным покрывалом, но это была настоящая, укатанная машинами дорога.

Карен уже готова была броситься в

низ с насыпи, когда тишину предутреннего распадка разорвал низкий, утробный звук. Где-то далеко за поворотом тяжело взревел форсированный автомобильный мотор.

Карен застыла, вжавшись в ствол дерева. Звук нарастал, приближаясь со стороны горных тупиков. Сквозь плотную молочную взвесь тумана пробились два мутных, желтых конуса света.

Машина двигалась странно — не на обычной крейсерской скорости, а медленно, тяжело переваливаясь на ухабах, почти крадучись. Мотор гудел на низких оборотах, словно водитель не спешил ехать, а методично высматривал что-то на темных лесных обочинах. Луч фар скользнул по верхушкам мокрых кустов, мазнул по стволам берез у самого подножия ее насыпи...

В тумане проступили очертания высокого, угловатого кузова.

Карен прижалась к шершавой коре сосны так сильно, что смола впилась в ткань куртки. Дыхание перехватило.

Кто сидел за этим рулем? Ранний фермер, выехавший на рассвете в сторону молокозавода? Случайный путник, способный спасти ее и увезти прочь от этого кошмара?

Или это Дэвид рыскал вдоль единственной дороги, выслеживая сбежавшую добычу? Один неверный шаг — и она либо спасется, либо сама шагнет под колеса своего палача. Желтый свет фар приближался, разрезая туман метрах в пятидесяти под ней, а Карен стояла на обрыве, не зная, кричать ли ей изо всех сил или зарыться глубже в мерзлую землю.

𝙈𝙖𝙢𝙖, 𝙩𝙖𝙠𝙚 𝙩𝙝𝙞𝙨 𝙗𝙖𝙙𝙜𝙚 𝙛𝙧𝙤𝙢 𝙢𝙚

𝙄 𝙘𝙖𝙣'𝙩 𝙪𝙨𝙚 𝙞𝙩 𝙖𝙣𝙮𝙢𝙤𝙧𝙚

𝙄𝙩'𝙨 𝙜𝙚𝙩𝙩𝙞𝙣𝙜 𝙙𝙖𝙧𝙠, 𝙩𝙤𝙤 𝙙𝙖𝙧𝙠 𝙩𝙤 𝙨𝙚𝙚

𝙁𝙚𝙚𝙡𝙨 𝙡𝙞𝙠𝙚 𝙄'𝙢 𝙠𝙣𝙤𝙘𝙠𝙞𝙣' 𝙤𝙣 𝙃𝙚𝙖𝙫𝙚𝙣'𝙨 𝙙𝙤𝙤𝙧

𝙈𝙖𝙢𝙖 𝙥𝙪𝙩 𝙢𝙮 𝙜𝙪𝙣𝙨 𝙞𝙣 𝙩𝙝𝙚 𝙜𝙧𝙤𝙪𝙣𝙙

𝙄 𝙘𝙖𝙣'𝙩 𝙨𝙝𝙤𝙤𝙩 𝙩𝙝𝙚𝙢 𝙖𝙣𝙮𝙢𝙤𝙧𝙚

𝙏𝙝𝙖𝙩 𝙘𝙤𝙡𝙙 𝙗𝙡𝙖𝙘𝙠 𝙘𝙡𝙤𝙪𝙙 𝙞𝙨 𝙘𝙤𝙢𝙞𝙣' 𝙙𝙤𝙬𝙣

𝙁𝙚𝙚𝙡𝙨 𝙡𝙞𝙠𝙚 𝙄'𝙢 𝙠𝙣𝙤𝙘𝙠𝙞𝙣' 𝙤𝙣 𝙃𝙚𝙖𝙫𝙚𝙣'𝙨 𝙙𝙤𝙤𝙧

𝘽𝙤𝙗 𝘿𝙮𝙡𝙖𝙣

"Knockin' on Heaven's door"

От лица Рэя

Наш "выход на разведку", безобидная проверка внешнего периметра, в которой мы убеждали сами себя, кончились прямо здесь. Мы стояли на самом краю чужого логова. Никаких карт, никаких гражданских схем — этой бетонной пасти в скале просто не должно было существовать.

Я не стал оборачиваться. Лишь качнул корпусом вниз, и мы одновременно, единым механическим движением опустились на колени, а затем плавно легли на живот, сползая к кромке обрыва. Гранитный карниз холодил даже сквозь плотную парусину куртки. Мы лежали вжавшись в мерзлый пласт мха, плечом к плечу, так близко, что пар от нашего дыхания смешивался в воздухе и тут же таял в тяжелой, молочной сырости Кэтскиллса.

Туман здесь, на гребне, не стоял на месте. Он медленно ворочался в котловине, словно огромное слепое животное, накрывая бурелом и обнажая лишь отдельные рваные куски пространства. Звуков не было совсем.Та вязкая, стеклянная тишина предзимья, когда каждый шорох хвои кажется выстрелом, а собственный пульс в висках глушит мысли.

Внизу, на насыпи из черного шлака, стоял дом. Я прожил в этом округе всю жизнь, знал каждую лесопилку, каждый заросший волок и каждую браконьерскую тропу, но эта бетонная пасть, врезанная в скалу под прикрытием просмоленного сруба, заставила затылок онеметь. Это было идеальное логово. Мертвое, глухое, чужое для этих гор. Оно пряталось в складке рельефа так расчетливо, что с воздуха или с нижней дороги его не нащупал бы ни один патруль. А над короткой жестянкой трубы на покатом скате крыши воздух едва заметно дрожал: печь топили недавно, внутри еще держалось чужое, не лесное тепло.

Осознание давило на виски свинцовой тяжестью: мы нашли его. Но эта находка не принесла облегчения — она связала нас по рукам и ногам. У нас не было ордера. Не было группы захвата. Мы были здесь незаконно, вдвоем, без прикрытия и без связи с участком. Я чуть сместился на локтях, стараясь не зашуршать брезентом, сбросил с шеи лямку бинокля и скосил глаза на Алекс. Ее профиль казался высеченным из того же серого сланца: заострившиеся скулы, темная прядь, выбившаяся из-под шерстяной шапки и прилипшая к виску от сырости, пальцы, впившиеся в мокрый камень. Она смотрела вниз не просто как следователь. В ее оцепенении было что-то личное, выстраданное, заставлявшее ее дышать мелко и рвано.

Оставаться на открытом скальном карнизе дольше десяти минут было чистым безумием. Рассвет съедал остатки темноты, туман в любой миг мог просесть, открыв нас как на ладони.

— Я обойду по кромке осыпи, — выдохнул я ей прямо в ухо, понизив голос до едва уловимого шороха. — Сниму куртку. Свитер серый, армейский, сольется со сланцем. Со стороны старой котельной глухая стена, там слепая зона. Сползу по дренажному желобу к углу, загляну в щель у притвора.

Я уже подобрал под себя колено, упираясь носком ботинка в трещину породы, чтобы уйти перекатом в распадок, но Алекс среагировала быстрее. Ее рука метнулась наперерез и вцепилась в брезент моей куртки. Пальцы сжали ткань с неожиданной, сухой силой, буквально вдавливая меня обратно в мерзлый мох.

— Отставить, сержант, — ее шепот хлестнул ледяной крошкой. Она пыталась удержать командную строгость старшего по званию, но этот офицерский тон мгновенно дрогнул, пошел трещинами. — Ты туда не пойдешь. Лежать.

— Лейтенант, Вы не понимаете, — процедил я сквозь зубы, глядя прямо в ее темные, лихорадочно расширенные зрачки.

Мое собственное мужское упрямство, замешанное на армейской выучке, встало на дыбы. Какого дьявола мы теряем время?!

— Я знаю этот чертов рельеф лучше любого человека в штате. Если Крэйн там, он не достанет меня из-за котельной. Я просто подползу и проверю замок.

— Рэй, я не смогу тебя прикрыть! — оборвала она меня приглушенным, яростным шепотом, и ее лицо оказалось так близко, что теплый пар от ее губ обжег мне щеку. В глазах стояла злая, отчаянная темнота. — Если он засел за той чертовой пленкой со стволом — он снимет тебя раньше, чем ты спрыгнешь на насыпь. А я отсюда даже вспышки не разгляжу сквозь молоко! Из тридцать восьмого я не достану его через просмоленные бревна!

— А если девочка у него и жива?! — выдохнул я в ответ, и этот вопрос повис между нашими лицами тяжелее могильной плиты. — У нее может просто не остаться этого чертового времени!

Алекс замерла. Какую-то долю секунды она смотрела на меня в упор — тяжело, страшно, не произнося ни звука, словно мои слова ударили ее наотмашь. И тут у нее болезненно, мелко дернулся угол рта. С лица разом слетело всё офицерское: сухой уставной прищур, расчет, дисциплина. На секунду осталась только темная, неприкрытая мука, от которой у меня внутри всё сжалось.

Это не был страх за собственную шкуру. Нет. В ее глазах стояло что-то другое — глухое, пережитое лично, выжженное внутри задолго до этой осени. Она уже видела и знала, каково это — выбивать двери и находить за ними только холодную пустоту. И самое жуткое — не было одного правильного решения. Алекс разрывалась между кричащей женской болью за Карен и безжалостным профессиональным опытом, вбитым чужой кровью. Она знала, что я прав: девочке нужна помощь прямо сейчас. И знала, что права она: этот шаг может стать последним для нас обоих.

Ее пальцы въелись в брезент куртки на моих плечах еще сильнее, до боли сжимая ткань, подтягивая меня к себе так, словно она инстинктивно пыталась заслонить меня от того, что могло прилететь снизу. Голос окончательно сломался, превратившись в надорванный, сухой шепот:

— Он убьет и нас, и ее... — Ее губы мелко дрожали, а взгляд стал почти невидящим. — Нас здесь нет, Рэй. Понимаешь ты это или нет?! Никто не знает про этот проклятый пунктир на гидротехнической схеме. Если мы ляжем на этом шлаке с пробитыми головами — Карен сгниет в бетоне, и ее никто никогда не найдет. Пожалуйста, Рэй...

Это "пожалуйста" не имело никакого отношения к субординации. Оно вырвалось из самой глубины, тихое, оголенное, почти беспомощное. Старший лейтенант полиции штата Нью-Йорк просила меня не лезть под пулю, и в этом ее тихом слове было столько отчаянного, неприкрытого доверия, что у меня обожгло сердце.Всё раздражение, все армейское упрямство выгорели разом. Я больше не злился на ее приказ. Я вдруг слишком отчетливо понял: если я сейчас перемахну через этот край и получу заряд картечи в грудь, я не просто сдохну на шлаке, а оставлю ее здесь одну, в этой белесой сырости, лицом к лицу с кошмаром.

​Мы лежали так близко, что я физически ощущал, как часто и тяжело колотится ее сердце под слоями шерсти и плотной парки. Я медленно перевел дух, чувствуя, как отступает слепой запал, и опустил плечи глубже в мох.

— Отставить так отставить, — выдохнул я, не отводя глаз от ее лица. — Оружие не достаем. Работаем только глазами.

Она судорожно сглотнула застрявший в горле ком и лишь через пару секунд, очень медленно, разжала оцепеневшие пальцы на моей куртке. На брезенте остались глубокие замятые складки. Я поднял тяжелый армейский бинокль, подкрутил резкость, ловя в мутное стекло контуры строения, и протянул окуляры Алекс:

— Видите борозды у штабеля бревен? Это колея его фургона. Он не крутился на пятачке, не пятился — встал носом к лесовозке и дал газ в пол. Дерн сорван до жирной глины. Обратного следа нет.

Она прильнула к оптике, ее плечо плотно прижалось к моему.

— Дверь, — шепнула она через пару секунд, передавая мне бинокль, — Рэй, посмотри на дверь.

Там отчетливо чернела вертикальная полоса шириной дюйма в два. Ни навесного замка, ни накинутого снаружи кованого крючка.

— Если он внутри, он бы не держал дверь открытой, — прошептала Алекс, — Дом натоплен, на улице минус два. Зачем запускать сырость и холод? Приманка? Ловушка?

— Не сходится, — покачал я головой, глядя на темный зев щели. — Заметить нас он никак не мог. Мы шли по руслу дренажа, со стороны глухой стены, под прикрытием ветра и тумана. А если бы Крэйн нас каким-то чудом срисовал еще на подходе — он бы не устраивал театр с дверью. Он опытный охотник. Либо снял бы нас из карабина через прорезь в пленке прямо на открытом гребне, либо наглухо заперся изнутри и сидел как мышь, чтобы мы прошли мимо заброшенного сруба. Оставлять дверь притворенной на сквозняке — для засады глупо и нелепо.

— И мотора мы не слышали, — тихо добавила Алекс, опуская бинокль на дюйм и глядя на меня. — В такой тишине тяжелый фургон разнесся бы по ущельям на мили вокруг. Значит, он сорвался отсюда не пять минут назад. До того, как мы вышли к карнизу.

— Вылетал в спешке, — подытожил я. — Бросил все, рванул с пробуксовкой, а незапертая створка просто захлопнулась от сквозняка, но не вошла в паз замка.

Мы не стали больше испытывать удачу на карнизе. Пока туман скрывал нас, мы перекатились назад за гребень, укрылись за плотной стеной вековых сосен и почти бегом, пригибаясь к валежнику, спустились по дальнему оврагу. На нижнюю технологическую лесовозку мы вышли ярдов на сто пятьдесят ниже станции — за поворотом скалы, где дом полностью скрылся из виду за сосновыми лапами.

Здесь туман стелился тонкими длинными лентами прямо над мерзлым гравием. Следы тяжелых колес фургона читались отчетливо — две вывороченные канавы, уходившие вниз по склону к объездному тракту. Я прошел чуть вперед, опустив взгляд к размытой обочине, и резко остановился:

— Детектив. Сюда. Смотрите под ноги.

В полуметре от колесного следа, прямо на рыхлой песчаной осыпи канавы, темнел след. Широкий, бесформенный отпечаток тяжелой резиновой калоши. Мужской размер, достаточно большой. Я опустился на одно колено, вглядываясь в мерзлую кромку грунта и едва не касаясь ее перчаткой:

— Нажим слабый, — указал я на детали. — Смотрите, как рвануло дерн с внешней стороны, а вот здесь, у пятки, грунт почти не прожат. Обувь велика размера на три-четыре, нога в ней гуляет и соскальзывает. Тот, кто в ней бежал, весит фунтов на восемьдесят меньше Крэйна.

Алекс молчала несколько секунд, вглядываясь в серую глину с тем же острым, въедливым прищуром, с каким она изучала архивные чертежи.

— Или он специально путает след, — тихо возразила она. — Надел чужую обувь, перенес вес на ребро подошвы. Крэйн знает лес. Если он готовил отход, он мог разыграть спектакль.

— Нет, — я покачал головой и поднялся, указывая рукой дальше по кромке подлеска. — Смотрите сами, лейтенант. Если ты путаешь след — ты идешь вдоль колеи, чтобы казалось, будто кто-то бежал за машиной. А здесь?

Я сделал три шага по гравию, осторожно раздвигая ветви дикого орешника.

— Вот второй отпечаток. Носок вывернут наружу. Человек споткнулся, упал на колено — вон вмятина на мерзлом мхе и сломанный прут. А дальше следы вообще уходят от дороги.

Мы пошли по этой цепочке рваных, отчаянных ямок в грунте. Они не имели ничего общего с холодным расчетом Крэйна: следы петляли, тяжело забирали в гору, скользили по мокрому сланцу. Тот, кто был в этих калошах, не путал преследователей — он в слепой панике ломился прочь от колеи, цепляясь руками за мерзлые стволы.

Я прошел еще десяток ярдов вверх по осыпи, раздвинул колючие сосновые лапы — и замер перед обрывистым краем заросшего дренажного желоба.

— Всё, — глухо сказал я, оборачиваясь к Алекс. — Здесь след обрывается.

Земля на краю промоины была содрана, тонкий лед на застывшей воде внизу пробит и раскрошен. Тот, кто бежал, либо сорвался в темноте кубарем вниз по камням, либо скинул мешающую резину и ушел босиком в глухой лесной массив хребта. А туман внизу, в овраге, стоял такой плотной, непроницаемой стеной, что там не удалось бы разглядеть и человека в двух шагах.

Дальше шёл сплошной камень и скальный сброс. Мы замерли над обрывом. Внизу ворочался туман — плотный, серый, скрывающий дно распадка до самого подножия. Воздух между нами словно наэлектризовался. Осознание ударило под дых: Карен скорее всего была жива еще пару часов назад. Она выбралась из бетонного склепа, в чужих резиновых калошах, и сейчас, прямо в эту минуту, где-то среди этих непролазных сосновых крепей боролась за каждый вдох против надвигающегося заморозка. А Крэйн был на колесах. Он рыскал по округе, срезая ей выходы к дороге.

— К машине, — скомандовала Алекс, и в ее голосе не осталось ничего, кроме оголенного, страшного нерва, — Быстро.

Мы не побежали напролом — на мокром сланце можно было запросто вывернуть лодыжку. Но темп был взят на пределе человеческих возможностей. Я вел Алекс вниз по глухому желобу распадка, пригнувшись, почти не касаясь земли, безошибочно выбирая пятна мерзлого мха между торчащими корнями. Алекс не отставала ни на шаг. Ветки дикого орешника хлестали по плечам, морозный воздух рвал легкие колючим пламенем, подошвы срывались в жижу, но мы не останавливались ни на секунду. Я лишь изредка выбрасывал назад руку, жестко подхватывая ее за локоть на крутых осыпях, удерживая от падения.

Ни звука. Ни слова. Только два тяжелых, сбитых дыхания в белесой мути тумана. Через семь минут бешеного спуска сквозь ольшаник показались матовые борта пикапа, укрытого в старом карьере.

Я сдернул с пояса ключи, на лету отпер водительскую дверь и буквально впечатал тело в салон. Алекс влетела на пассажирское сиденье следом, с глухим металлическим ударом захлопнув дверь и разом отсекая ледяной сквозняк леса.

В замкнутом пространстве кабины повисла оглушительная тишина, нарушаемая только нашим хриплым, рваным дыханием. Пахло холодным дерматином, железом и сухими сосновыми опилками.

Алекс повернула ко мне лицо. Ее щеки горели от бега и ледяного ветра, шапка сбилась, а темные глаза смотрели в упор — тяжело, въедливо. В этой экстремальной точке она больше не была старшим следователем, отдающим приказы. Она передавала мне контроль над ситуацией — потому что это была моя земля.

— Сколько? — выдохнула она, облокотившись о приборную панель и глядя на меня. — Сколько мы ехали сюда из Кэтскилла? Миль сорок?

—Да, сорок миль по хребту, — подтвердил я, сжимая в руке ключ зажигания.

Несмотря на то что мои пальцы были в перчатках, все равно они сейчас плохо слушались от въевшейся сырости и перенапряжения. — По сухой трассе мы долетели бы минут за сорок. Но сейчас ударил утренний приморозок. На перевале асфальт затянет тонким стеклом, плюс этот проклятый туман в низинах. Даже если я выжму из этого мотора всё, на что он способен, и пойду на пределе сцепления — меньше сорока пяти минут не выйдет. Улетим в овраг раньше, чем доберемся до границ округа.

— Сорок пять минут... — повторила она глухо, и я увидел, как ее губы сжались в белую полосу. — Слишком долго. Слишком много времени. Если Крэйн найдёт девочку...

Она бегло скользнула взглядом по металлу торпеды, задержавшись на пустом месте, где в служебных машинах крепились рации.

— А твои портативки? — Алекс метнула лихорадочный взгляд на оттопыренную парусину моей куртки, под которой тяжелыми кирпичами угадывались отцовские RadioShack. — Рэй, до участка точно не добьют?

​ Она ведь сама всё прекрасно знала. Я еще на выезде со двора сказал ей прямым текстом: это охотничьи гражданские коротковолновки на девятивольтовых батарейках, городские полицейские частоты закрыты, а предел мощности в этих ущельях — пара сотен ярдов до первой скалы. Но сейчас, когда земля уходила из-под ног, она цеплялась за любую, даже самую нелепую техническую надежду.

​ — Не добьют, — покачал я головой, с усилием направляя замерзший ключ в замок зажигания. — С этих низин сигнал не пробьет гранитный хребет. Они коротковолновые, гражданские. А даже если бы и брали: выходить на открытой частоте сейчас нельзя. Если Крэйн ведет фургон с включенным полицейским сканером — он перехватит координаты первой же секундой. Поймет, что мы нашли нору, и поймет, что Карен в лесу.

— Тогда мы слепы, — констатировала она, не отводя от меня темных, лихорадочно горящих глаз. — В участок долго. Связи нет. Что делать, Рэй?

Этот вопрос, заданный тихим шепотом прямо мне в лицо, весил больше любого приказа по уставу. Она ждала решения от меня. Не от помощника шерифа, обязанного козырять и ждать распоряжений старшего следователя. Не от стажера, которому дают носить папки. Алекс смотрела на меня без тени дистанции — как на напарника, которому сейчас вверяет не только свою карьеру и исход охоты, но и саму жизнь Карен Миллер. На ее виске пульсировала тонкая жилка, в темных глазах стояло чистое, ничем не прикрытое доверие, и от этой внезапной тишины между нами внутри у меня словно щелкнул тугой взведенный курок. Вся растерянность отступила. Горы вокруг перестали быть слепым туманом — они снова стали моим домом, где каждая тропа, каждый мост и каждый съезд были заучены наизусть еще с отцовского пикапа.

— Есть место ближе, — твердо сказал я, глядя ей прямо в глаза. — На развилке сорок второй и старого объездного тракта. Трак-стоп "У Джима". Там круглосуточный дайнер, заправка для лесовозов и телефон-автомат. Линия прямая, не спаренная с фермами. И если повезет — на выезде перехватим кого-то из дорожного патруля штата. Здесь чужой округ, но у нас чрезвычайные обстоятельства. У Вас жетон штата, у меня значок, а парней из Салливана я знаю через одного. Если поймаем борт на трассе — они перекроют съезд по первому слову и дадут свою рацию, плевать на протокол.

— Сколько туда? — выдохнула она.

— Шесть миль вниз по склону. Десять минут на пределе подвески.

— Гони.

Я повернул ключ. Стартер надсадно кашлянул, схватил, и восьмицилиндровый мотор взревел в полумраке карьера, наполняя кабину тяжелой дрожью. Пикап рванул с места, взрезая мокрый гравий колесами.

Одной рукой выкручивая руль на выезде из карьера, второй я рванул молнию на своей куртке, выдернул тяжелый рифленый брусок RadioShack из глубокого внутреннего кармана и сунул его Алекс на колени. Машину ощутимо тряхнуло на мерзлой колее:

​— Рации! Врубайте обе на девятнадцатый канал!

​ Алекс зубами стянула перчатку, на лету перещелкнула тумблеры, с треском выдвинула тонкое металлическое колено антенны и уперла его в стекло. Динамик захрипел, заплевался белой статической пеной, пока мы петляли по дну теснины. Но стоило тяжелому пикапу выскочить на открытый гребень перед спуском к трассе, как сквозь треск помех в салон хлынули живые голоса.

Гражданский диапазон СВ жил своей утренней рабочей жизнью. Дальнобойщики, путейцы, водители лесовозов — все, кто был на колесах в этих предгорьях, держали связь:

"...семьдесят седьмая миля, парни, у моста наморозило, сбавляйте до тридцати..."

"...тягач с прицепом ползет на подъем, пустите в полосу..."

Алекс прижала динамик к самому уху, вслушиваясь в каждое матерное слово и каждый шорох мембраны.

— Они на сорок второй, — быстро бросила она, не отрывая взгляда от дороги, где сквозь редеющие сосны внизу уже чернела лента асфальта. — Если Крэйн ползет по обочине на аварийках или если Карен вывалится из чащи к шоссе — лесовозы заметят первыми.

— Слушайте эфир, — процедил я сквозь зубы, выворачивая баранку и пуская машину в затяжной скользкий спуск над самым краем осыпи. — Слушайте каждое слово. Мы выходим на большак.

От лица Рэя

Камни и промерзший гравий молотили по днищу пикапа частой дробью. Я с силой сжимал баранку, удерживая машину на узкой кромке осыпи. Корму водило на сырой глине, но я знал каждый ухаб этой старой лесовозки и держал газ ровно на той грани, за которой начинался неуправляемый полет в пропасть.

В кабине стояло тяжелое, глухое молчание. Тот сорт тишины, когда воздух становится густым, как свинец, и в нем отчетливо слышен каждый удар крови в висках.

​Первые минуты мы просто пытались отдышаться. После бешеного спуска по промоинам, когда мы почти бегом ломали ноги на мерзлых корнях и осыпях, легкие жгло от ледяного воздуха, а в пересохшем горле стоял привкус железа. Мы тяжело, рвано хватали ртами воздух, борясь с одышкой, пока печка пикапа безуспешно пыталась отогреть замерзшие стекла. ​Но стоило дыханию выровняться, как на смену физической усталости пришла другая тяжесть — невысказанная, липкая, терзающая изнутри.

Я знал, о чем думает Алекс, потому что сам неотрывно крутил в голове ту же мысль: не ошиблись ли мы? Не приняла ли наша воспаленная надежда чужой след за нитку спасения? Но такие совпадения в глухих отрогах Кэтскиллса случались раз в столетие. Теплая печь брошенного сруба, вырванная с корнем колея тяжелых колес, огромная мужская калоша, слетевшая с маленькой ноги у промоины... Это была Карен. Не могло быть никого другого.

Вопрос был в другом — и этот вопрос выжигал нутро: жива ли она еще? Минус два на почве. Влажный молочный туман, пробирающий до костей даже сквозь овчину и брезент. Босиком, без теплой одежды, в ледяных сосновых крепях. Если она потеряла сознание в овраге, то могла уже не поднятся. ​При минус двух и такой влажности смерть наступает тихо. Истощенный организм, в котором не осталось ни калории тепла, на мерзлой земле остывает за считаные десятки минут. Сначала накатывает тупая, обманчивая сонливость, потом затихает дрожь, сердце сбивается на редкие, вялые толчки — и человек просто засыпает в мокром мхе, навсегда уходя в серый туман.

​А если она еще двигалась, то еле ползла, сбивая ноги в кровь, слепая от ужаса и боли. Легкая добыча. Крэйну на колесах даже не нужно было лезть в чащу — достаточно было методично резать сектора по обочинам дорог, ожидая, пока полуживой, шатающийся силуэт сам не вывалится из подлеска под свет его фар. Ослабевшая до предела, она бы даже не успела крикнуть, прежде чем тяжелая рука снова сомкнулась бы на её горле.

Мы даже не знали, способна ли она вообще держаться на ногах. ​Я гнал эту мысль прочь — с того душного, мутного полудня, когда обычное заявление об исчезновении девчонки вдруг переломилось пополам. С той минуты, когда в описании Клэр Донован всплыли первые очертания "заботливого дядюшки", якобы купившего зонт племяннице. ​С каждым новым днем, пока мы раскручивали цепочку, пока расплывчатая тень обретала имя Уолтера Крэйна, этот страх только набухал, как нарыв. А брошенный в лесу сруб с запертым подвалом просто содрал с него кожу.

​Это осознание неотступно сверлило виски тупой, ноющей болью. Карен провела в руках этого выродка не один день, отрезанная от внешнего мира, в абсолютной власти зверя. Никто из нас не произносил этого вслух, но мы оба понимали, через какой ад ее протащили. После того, что творят такие ублюдки, люди часто ломаются не только физически — у них выгорает сама воля к жизни.

​Сломанные ребра, разорванные связки, потеря крови, тяжелый шок... Даже если ей удалось выбить засов и вырваться наружу, на сколько ярдов могло хватить изувеченного, истерзанного тела? ​Карен могла сделать сотню шагов на чистом адреналине, а потом просто рухнуть в первый же овраг, не в силах пошевелить онемевшими пальцами, и остаться лежать там, глядя в мертвое серое небо.

Алекс сидела ровно, вцепившись пальцами в ручку над дверью, чтобы не биться плечом о стекло на колдобинах. Ее профиль казался серым, окаменевшим. В какой-то момент она повернула ко мне лицо, и ее голос прозвучал сухо, сдавленно, с царапающей хрипотцой:

— Сколько еще, Рэй?

— Мили три до выхода на асфальт. Там еще пара по прямой, — отозвался я, не сводя глаз с узкого тоннеля света фар.

— Диктуй номер шерифа.

Она вытащила из внутреннего кармана маленький блокнот с огрызком карандаша:

— Четыре-два-один, восемь-восемь-ноль-два. Домашний Бёрка. Не дежурка. В воскресенье в участке только сонный стажер, Бёрк быстрее поднимет округ.

Алекс быстро записала цифры, убрала листок и карандаш обратно в карман парки и обеими руками перехватила портативку у себя на коленях. Пока мы петляли по дну теснины, девятнадцатый канал почти захлебывался в треске помех — гранитные отроги намертво глушили эфир, из динамика прорывалось лишь сипение статики и наводки от нашего собственного генератора. Алекс чуть скорректировала наклон длинной антенны, уперев ее наконечник ближе к верхнему углу бокового стекла, и едва заметно, на полмиллиметра тронула колесико шумоподавителя, ловя ускользающий сигнал.

​Стоило пикапу перевалить через хребет и выйти на прямую линию к долине, как радиоволна расправилась.

​Шум резко отступил, и салон снова заполнил плотный, усталый эфир проснувшейся трассы. Дорога жила своим обычным, серым ранним утром: мужики на тяжелых тягачах лениво переговаривались сквозь треск статики, гоняя сон:

"...Пятый, ты к карьерам свернул? Дорогу подмораживает, осторожнее на мостах..."

"...Да ползу потихоньку. Тут другое. На шестьдесят седьмой миле, у развилки старого тракта, осторожнее притормаживайте. Снесли там ограждение начисто..."

В эфире повисла короткая пауза, зашуршал другой голос, недовольный и сиплый:

"...Какое ограждение? Я там в полночь шел порожний, чисто все было..."

"...Значит, под утро кто-то влетел. Два пролета со столбиками вывернуты с мясом, на обочине щебень раскидан, след торможения тяжелый в самый кювет. Машины нет, никого нет. Но судя по колее, что-то глухое и тяжелое, вроде фургона или пикапа с кунгом, боком пропахало откос, выкарабкалось обратно на асфальт и ушло в сторону перевала. В тумане не видно ни черта, не поймайте кусок железа в скат..."

Мы с Алекс одновременно повернули головы друг к другу. Наши взгляды встретились в полумраке кабины. Никаких доказательств, никаких номеров, но в этой ночной аварии без свидетелей читался загнанный зверь. Крэйн уходил в темноте, не разбирая дороги, на разбитой машине?

Но был вопрос страшнее, от которого перехватило горло. ​Он уходил один? ​Или он все-таки настиг Карен на обочине? Загнал в тупик на гравийном откосе, оглушил ударом монтировки и швырнул в железное чрево фургона? Если она была внутри, когда многотонная махина на полном ходу снесла стальные столбы и рухнула в кювет... Даже думать об этом было тошно. В глухом грузовом отсеке без ремней и кресел, среди ящиков и инструмента, живой человек превращается в тряпичную куклу. Он мог везти ее прямо сейчас — изувеченную, истекающую кровью в кромешной тьме запертого кузова, увозя за сотни миль, где ее уже никогда не найдут.

—На шестьдесят седьмой миле, — тихо, сквозь зубы произнесла Алекс.

​Она не повысила голоса, но ее пальцы судорожно стиснули корпус рации на коленях. В этом слепом, бессильном жесте было всё — глухая ярость на проклятые мили, на туман, на чертов закон, связывавший руки. Мы и так переступили черту, сунувшись в чужой округ без ордера, но всё равно это давящее, мерзкое чувство опоздания уже въедалось под ребра.

​Она продолжала неотрывно смотреть на меня. Глаза были темными, обожженными изнутри одной и той же невысказанной мыслью.

​— Если она была в кузове при таком ударе... — сорвалось у нее шепотом. — Надо закрывать трассу. Если только мы уже не опоздали к чертовой матери.

​— Часа два форы у него есть, — глухо отозвался я, вжимая педаль газа в пол и ловя рулём вздрагивающий на наледи передок пикапа. — Мы были у сруба, в лощине стояла тишина. Значит, он влетел в ограждение задолго до рассвета. За два часа на разбитой машине он мог успеть выскочить на семнадцатую и раствориться в потоке. А мог с пробитым картером бросить всё в овраге.Он всё правильно рассчитал, сволочь. Ночью сорок вторая мертвая. Ни патрулей на перекрестках, ни случайных фар на хвосте. Если бы проскочил эти горы до шести утра, к рассвету уже смешался бы с фурами на семнадцатой трассе, и ищи его хоть в Джерси, хоть в самом Сити.

​Алекс медленно разжала кулак, уперев ладонь в холодный металл двери, и замерла, глядя в мутный, ползущий навстречу туман:

​— Если он ушел один, Карен прямо сейчас замерзает насмерть где-то в скалах. А если она у него...

Она осеклась и тяжело сглотнула вставший в горле ком. В полумраке кабины было видно, как ее лицо заострилось, эмоции практически не отображались, осталась только сухая, расчетливая собранность. Ей нужен был четкий план — прямо сейчас, посекундно, против худшего расклада.

​— Если она у него, — Алекс заговорила ровно, чеканя каждое слово, — Бёрк по протоколу похищения обязан немедленно запрашивать содействие штата: перекрывать все выезды на скоростные магистрали и задействовать патрули трех округов. Как только рассветет — требовать винтокрылы из Олбани.

Её пальцы жестко уперлись в край приборной панели:

—Сначала я свяжусь с Бёрком, обрисую обстановку на месте, а следом наберу свое управление в Нью-Йорке. Подниму наших ребят и капитана — пусть подключаются по межведомственной линии и надавят на штаб полиции штата с нашей стороны. В таких делах лишних рычагов не бывает, времени на бюрократический пинг-понг нет. Если этот ублюдок прорвется на магистраль — мы потеряем след. До трак-стопа сколько осталось?

​— Две мили за перевалом, — я еще плотнее вжал педаль в пол, чувствуя, как задний мост тяжело ловит ледяную крошку на асфальте. — Держитесь за ручку.

Одна рука Алекс намертво сомкнулась на черном кожзаменителе над дверью, второй рукой она прижала к бедру тяжелые рации. Мой "Форд" с глухим, костедробительным ударом колес вылетел с гравийного волока на мокрый черный асфальт сорок второй трассы. Подвеску пробило до упоров, в раме жалобно взвизгнул металл. Машину повело боком, зад забросило на обочину, но я вывернул руль навстречу заносу, гася рывок, и тут же втоптал газ в дощатый пол кабины. Восьмицилиндровый мотор взревел, захлебываясь сырым воздухом, карбюратор глухо закашлялся, а потом тяжелый пикап присел на задние рессоры и рванул вперед, распарывая капотом плотные пласты тумана.

Это была изнурительная, слепая схватка за время. Каждая оставшаяся миля горного серпантина отмерялась не расстоянием, а каплями чужого тепла. Я видел перед собой только мокрый рубец дороги, пляшущие в белой мути фары и стрелку спидометра, дрожащую на отметке, опасной для этих промерзших поворотов. Если Крэйн летел здесь так же — в панике, на слепых рефлексах, — то отбойник на шестьдесят седьмой миле не был случайностью.

Мы шли по той же кромке. На дугах поворотов шины срывались в мелкую ледяную гребенку, машина угрожающе кренилась, но я не сбрасывал. За спиной был мертвый холод распадка. Впереди — единственный телефон на тридцать миль вокруг.

Огни трак-стопа показались через три минуты. Обычная придорожная точка для лесовозов: две ржавые дизельные колонки под жестяным навесом, пустая стоянка с лужами застывшей жижи и длинное деревянное здание закусочной с тусклой неоновой вывеской. Внутри сквозь запотевшие, мутные витрины пробивался слабый желтый свет.

Я затормозил у самого крыльца так, что гравий брызнул в бревенчатую стену. Мотор даже не глушил — пикап остался тяжело вздрагивать на холостых оборотах. Алекс рванула дверь на себя, взметнув полы расстегнутой парки, и первой взлетела по скользким доскам ступеней. Я бросился следом. Дверь дайнера распахнулась с протяжным металлическим звоном колокольчика. Внутри было душно, пахло горелым маслом, кислым заваренным с ночи кофе и мокрой шерстью. За стойкой, подперев щеку кулаком, дремал пожилой заправщик в засаленном стеганом жилете; за дальним столиком сидел одинокий водитель в фланелевой рубашке, грея ладони о толстую кружку.Оба вздрогнули и уставились на нас. Алекс быстро шагнула к стойке, доставая из кармана тяжелое кожаное портмоне с золотым жетоном штата:

— Полиция. Где телефон?

Заправщик опешил, моргнул и машинально ткнул узловатым пальцем в угол у входной двери:

— В... вон там, мисс. На стене.

Черный бакелитовый аппарат висел прямо у притолоки. Алекс рванула трубку с рычага, вбила монету, пальцы в с сухим, нервным треском прокрутили наборный диск. Я остался стоять в паре метров от нее, у самых входных дверей. Плечи гудели от напряжения, я тяжело, шумно дышал через нос, не снимая руки с шершавого дерева наличника. За стеклом не было видно ничего — только белая, вязкая каша тумана над пустой трассой.

В трубке пошли длинные, гулкие гудки. Один. Второй. Третий. На четвертом в мембране раздался низкий, хриплый от недавнего сна, но мгновенно натянувшийся служебный голос:

​— Бёрк слушает. Говорите.

​— Шериф, это Флэнаган, — отчеканила Алекс, не теряя ни доли секунды.

Ее тон звучал на удивление ровно, с той вымороженной, смертельной собранностью, которая появляется в такие моменты,—Слушайте меня и не перебивайте. Мы с Хоскинсом только что с внешнего периметра старого гидроузла. Замаскированный сруб на бетонном каркасе. Печь еще теплая, но логово брошено.

​Трубка на секунду онемела — было слышно, как Бёрк тяжело втянул воздух, собирая мысли в кулак, а затем спросил жестко, без крика, но с давящим металлом в голосе:

​— Вы сунулись в Салливан без ордера?! Какого черта, Флэнаган?! Ты понимаешь, что ты наделала?! И Хоскинс с тобой?!

​— Сержант Хоскинс действовал исключительно по моему прямому распоряжению как ведущего следователя, шериф, — отчеканила Алекс, не дав Бёрку даже набрать воздуха для окрика. Голос ее звучал монолитно, словно она уже зачитывала официальный рапорт перед комиссией.

— Всю ответственность перед прокуратурой округа и штатом я беру полностью на себя. Официальный рапорт ляжет вам на стол как только мы вернемся в Кэтскилл. Сейчас это не имеет значения.

В трубке повисла короткая, давящая пауза. Бёрк шумно, тяжело втянул носом воздух, проглатывая готовую сорваться резкость. Когда он заговорил снова, в его голосе осталась только сухая, жесткая хватка:

​— Вы вошли в дом?

— Нет, шериф, — ответила она, глядя в стену перед собой невидящим взглядом. — Дверь брошена приоткрытой на сквозняке. Крэйн — промысловик. Слишком высок риск растяжек на притворе или самострела под порогом. В дом заходить только саперной группе с щупами и экспертам штата.

— А девочка?! Вы прочесали распадок?!

— В лесу мы одни искать не стали, — голос Алекс резанул воздух, гася гнев шерифа на корню. — Свежий след тяжелой обуви уходит от сруба к осыпи, Карен, похоже, ушла в лес. Но у нас тридцать квадратных миль мертвого бурелома, туман и минус два на грунте. Вдвоем, без собак и поисковых групп, мы бы только затоптали промоины и потеряли время.

— Где вы сейчас?! — тон Бёрка переломился мгновенно, превратившись в голос офицера, понявшего, что округ горит.

— Развилка сорок второй и старого тракта, трак-стоп "У Джима".

Немедленно выходите на диспетчера Салливана — пусть их дорожные патрули кроют выезды на юг!

Запрашивайте дорожную полицию штата, блокируйте семнадцатую трассу. Как рассеется туман — требуйте авиацию из Олбани, фургон ушел битый, его заметят с воздуха. Поднимайте людей, объявляйте...

​Алекс не договорила. Фраза застряла у нее в горле, потому что прямо за моей спиной, на внешнем дощатом крыльце, раздался звук. Не шаги. Глухой, мягкий удар — словно тяжелый тюк мокрой ткани соскользнул со ступеней и осел на помост. А затем массивная входная дверь дрогнула. Снаружи звякнула тяжелая железная скоба ручки.

Створка с сухим визгом натянула тугую пружину, сдвинулась наружу всего на пару дюймов — словно тот, кто был на крыльце, попытался из последних сил потянуть ее на себя, — но тут же застряла. Сил распахнуть тяжелое дерево не хватило. Пружина потянула дверь обратно в притвор, но что-то снизу не дало ей захлопнуться до конца. ​В образовавшуюся внизу узкую щель хлестнул сырой, промерзший сквозняк, пахнущий прелой хвоей и горным холодом.

Я медленно повернул голову. Взгляд опустился вниз. В узкой щели над порогом показались пальцы. Они судорожно, слепо скребли по крашеному дереву косяка. Кожа была синей, покрытой коркой мерзлой глины, ногти содраны под корень, в трещинах чернела грязь. Пальцы соскальзывали, оставляя на белой краске мутные кровавые мазки...

От лица Алекс

Фраза оборвалась на полуслове, так и не сорвавшись с губ. Воздух в помещении закусочной в одну секунду стал густым, тяжелым, как холодный кисель. Звуки не исчезли — они просто растянулись, теряя привычный темп. Я стояла у облупленной фанерной стены с тяжелой бакелитовой трубкой возле уха, упершись взглядом в пыльное стекло витрины, но всё моё внимание ушло в сторону двери.

Снаружи раздался влажный, глухой удар о дощатый настил крыльца, следом сухо лязгнула железная скоба, и тяжелая входная дверь стронулась с места против тугой скрипучей пружины.

Время замерло в тягучем стоп-кадре.

Заправщик за стойкой так и оцепенел с засаленной ветошью в руках, застыв с полуоткрытым ртом. Водитель лесовоза за ближним столиком замер, держа массивную белую кружку на весу у самого подбородка, не донеся ее до рта на пару дюймов; он неотрывно смотрел на входную дверь, которая отжалась наружу всего на три дюйма и бессильно встала. Тот, кто был по ту сторону, пытался вытянуть тяжелое сырое дерево на себя, но сил удержать натянутую пружину не хватило. Створка с коротким металлическим визгом дернулась обратно в притвор — и застряла. Что-то мягкое и неподвижное легло прямо в зазор у порога.

Я стояла у таксофона в глубине зала и не могла видеть, что там внизу, но видела Рэя, видела, как он весь подобрался, как вглядывался вниз, в узкую щель над порогом.

— О, Боже… — выдохнул он.

Это не был вскрик или испуг. Низкий, глухой, выбитый из самой груди звук, в котором за долю секунды сошлись изумление, неверие и мгновенное осознание. В два бесшумных, пружинистых шага его высокая фигура перекрыла проем. Он не стал рвать полотно на себя рывком, чтобы не ударить того, кто лежал за порогом. Перехватив ребро двери плечом, сминая сопротивление железной пружины, Рэй плавно и мощно толкнул дерево наружу, распахивая промозглую тьму раннего утра, и тут же опустился на одно колено.

В ту же секунду сквозь приоткрытую створку в клубах сырого пара на него буквально соскользнуло тело.

Оно валилось вперед, безвольно, как куль из мокрой парусины. Рэй мягко принял падающий вес на свои предплечья, прижимая к груди, страхуя голову и не давая со всего маха удариться о деревянные доски пола.

Из глубины зала я видела только спутанную, смерзшуюся копну темных волос, облепленную сосновой хвоей, и плечо в изодранной мокрой куртке.

Рука бессильно соскользнула с предплечья Рэя, задев доски пола бледными, исцарапанными пальцами.

Карен. Это могла быть только она. Внутри всё сжалось в ледяной, тугой узел.

— Флэнаган?! — голос Бёрка в трубке хлестнул резко, жесть завибрировала у самого виска. — Какого черта?! Флэнаган, ответьте! Что там у вас происходит?!

Моя рука с телефонной трубкой чуть опустилась к ключице. Я не могла отвести взгляда от порога.

Рэй действовал молча, с хирургической, пугающей точностью опытного полевого копа. Он не стал поднимать девочку на руки — при падении в лесу, на скальных осыпях, при скрытых травмах шеи или позвоночника любой резкий подъем мог перебить спинной мозг или сместить сломанные ребра. Он зафиксировал ее затылок своим предплечьем, мягко опустил на спину и, не меняя положения ее корпуса, волоком по настилу затянул внутрь помещения, подальше от ледяного сквозняка. Дверь за его спиной с глухим стуком захлопнулась.

Он на секунду прижал два пальца к ее шее под челюстью, склонившись к самым губам, ловя дыхание. Затем поднял на меня лицо. Его глаза были темными, расширенными от хлестнувшего в кровь адреналина, но в них не было паники — только предельная, давящая концентрация человека, который держит на руках ускользающую жизнь.

— Алекс, это Карен. Пульс нитевидный. Сюда, быстро — пледы, куртки, всё, что есть, не дайте ей остыть!

Оцепенение в дайнере лопнуло, как перетянутая струна. Водитель швырнул кружку на стол — недопитый кофе выплеснулся на пластик — и рванул к выходу со служебного двора в машину за спальником, заправщик метнулся к каморке за чистой ветошью. Я судорожно прижала трубку обратно к губам, перебивая требовательный гул в линии:

— Шериф, слушайте, — мой голос прозвучал на удивление ровно, с той сухой полицейской интонацией, которая обычно включается сама собой, когда отключаются лишние чувства. — Карен Миллер здесь. Только что сама вышла на заправку на сорок второй. Живая.

На том конце провода на секунду повисла абсолютно глухая, ошарашенная тишина, сквозь которую пробивалось только тяжелое дыхание Бёрка.

— Что?.. — его выдержка дала короткую трещину, в трубке послышался сухой звук, будто он сжал зубы. — Повтори, Флэнаган. Карен? Сама?!

— Сама. Дошла до дверей и потеряла сознание. Пульс нитевидный, глубокий шок и скорее всего сильное переохлаждение. Поднимайте скорую из Кингстона по прямой радиолинии — код один. Сюда нужна нормальная реанимационная бригада, жесткий щит, шейный воротник и кислород. В чащу людей больше не гнать, все свободные машины переводите на перехват Крэйна!

Я сделала короткий вдох, глядя, как Рэй аккуратно придерживает голову Карен, и выпалила:

​— И слушайте ориентировку. По дороге сюда мы перехватили эфир дальнобойщиков по гражданской рации. Предположительно в диапазоне четырёх-пяти утра на шестьдесят седьмой миле сорок второй сбит отбойник. Вечером там было чисто, аварии никто не оформлял. Скорее всего, Крэйн не справился с управлением перед рассветом. Машина повреждена, возможно, течет радиатор. Бросайте патрули туда — искать осколки и масляный след, а остальные машины стягивайте на южные развязки!

​— Понял тебя, шестьдесят седьмая миля, — голос Бёрка мгновенно приобрёл привычную собранность. — Скорая выходит немедленно. Я связываюсь с постом в Либерти и округом Салливан, поднимаю вертушку из Олбани. Сам прыгаю в машину, буду координировать кордоны. Родителям не звонить — я сам наберу их с коммутатора. Скажу только, что дочь найдена и жива. Пусть сразу едут в приемный покой окружной в Кингстоне и ждут там.

— Да, шериф. Всё верно, — быстро подтвердила я и, выдержав короткую паузу, добавила ровно, по-деловому: — И ещё одно. Я прямо отсюда свяжусь с Главным управлением на Манхэттене. Выставим ориентировку на фургон по нижним хайвеям и запросим перехват на въездах в Джерси, чтобы зажать Крэйна навстречу вашим постам.

— Разумно, Флэнаган. Делай, — без тени ревности к юрисдикции бросил Бёрк. — Главное — заприте эту тварь. Бригада выйдет из Либерти, будет у вас минут через двадцать. Держите девочку!

— Держим. Мы никуда отсюда не уедем, пока не передадим её врачам прямо в руки. Если будут новости по фургону — передайте на коммутатор, пусть диспетчер участка вызванивает этот таксофон. Номер на диске аппарата, трак-стоп Джима.

— Принял. Конец связи.

В трубке зазвучали короткие гудки. Я опустила ее на рычаг и в три быстрых шага оказалась на коленях рядом с Рэем прямо на холодном дощатом полу.

Карен казалась пугающе маленькой. Её лицо осунулось от дикого, нечеловеческого стресса последних суток — скулы заострились, под закрытыми веками залегли глубокие темные тени, а кожа приобрела ту неприятную пепельную серость, какая бывает у людей после многочасового шока и побега на голом адреналине. На виске и щеке запеклись бурые царапины от хлеставших сосновых лап, в спутанные темные волосы вбились мелкая хвоя и дорожная грязь.

— Дышит? — тихо спросила я, сдерживая волнение.

— Редко. Дыхание неглубокое, но сбоев нет, — Рэй не шевелился, его ладонь бережно фиксировала затылок девочки на весу, не позволяя голове запрокинуться назад.

Пальцами второй руки он непрерывно вел по ее шее, считая нитевидный пульс. Я быстро, едва касаясь, прошлась ладонями по ее одежде. На ней была надета чужая, явно мужская брезентовая роба сорок восьмого или пятидесятого размера — плотная, пропахшая старым табаком, машинным маслом и сыростью. Плечи у куртки свисали чуть не до локтей, рукава были грубо подвернуты в несколько слоев. Ткань на груди была влажной от тумана, но внутри держала остатки собственного тепла.

А вот пальцы рук были закоченевшими, потерявшими чувствительность, с въевшейся под ногти темной жижей. Колени джинсов промокли насквозь и превратились в грязные лохмотья — последние ярды по обледенелой насыпи у дороги девочка ползла буквально на четвереньках.

Взгляд скользнул к ногам. Галош или ботинок не было вовсе. Карен бежала в толстых деревенских носках из серой грубой шерсти. На пятках и подушечках пальцев вязка перетерлась о скальную осыпь, сквозь дыры виднелась сбитая в кровь, багровая от сырого холода кожа. Но плотная шерсть сделала главное — приняла на себя удары гранита и сучьев, не дав разбить ступни в крошево, когда слетела обувь.

— Обувь сорвало где-то на осыпи или в болотине, — вполголоса бросил Рэй, не отводя взгляда от ее лица. — Носки спасли. И куртка. Иначе она бы не выдержала эту ночь в лесу.

Я чуть отвела в сторону жесткую полу чужой брезентовой робы, бросив беглый, цепкий взгляд на одежду под ней. ​Фланелевая рубашка и плотные джинсы. Ткань на коленях и локтях была изодрана в лоскуты о гранитную крошку и сучья, но швы на поясе и пуговицы на вороте держались крепко. Не было того, чего я больше всего боялась увидеть: следов яростной борьбы за саму одежду, вырванного с мясом пояса или характерных кровавых разводов на ткани внизу. В лесу Карен падала, сдирала кожу о мерзлую землю, продиралась сквозь ельник, но здесь, прямо сейчас, не читалось следов грубого животного насилия.

​Рэй поймал направление моего взгляда. На долю секунды наши глаза встретились поверх неподвижного тела девочки. Мы ничего не сказали вслух. Но в его потемневших глазах промелькнула та же осторожная, едва теплящаяся надежда, которую я почувствовала.

Окончательный вердикт вынесут врачи окружного госпиталя при полном осмотре, но первичный осмотр оставлял крошечный шанс на то, что самое страшное с Карен всё-таки не произошло.

Дверь со служебного двора распахнулась, впуская водителя тягача. Мужчина тяжело дышал, неся в охапке огромный армейский спальник на ватине и пару чистых байковых одеял. Следом поспешал заправщик с двумя стеклянными бутылками из-под содовой, от которых поднимался легкий пар.

— Не крутой кипяток, дочка, градусов сорок пять, ладонь терпит, — торопливо произнес он , протягивая бутылки, аккуратно запеленатые в сухие кухонные полотенца. — На замерзшую кожу кипяток нельзя, сожжет мигом.

— Сюда, — тихо скомандовала я, перехватывая край спальника. — Рэй, корпус не гнем. Только спину от пола приподнять.

Мы сработали слитно, без лишней суеты. Рэй лишь чуть подал ее плечи вперед, удерживая шею неподвижной, пока водитель ровно расправлял под телом Карен спальник, наглухо отсекая сквозняк, тянувший по щелям в досках.

Теплые бутылки в полотенцах мы положили по бокам, ближе к подмышкам — согревать кровь у крупных магистральных артерий, не трогая затекшие онемевшие руки. Сверху натянули одеяла до самого подбородка, укутывая ее в плотный сухой кокон.

Карен судорожно, сквозь сомкнутые зубы втянула в себя воздух, веки ее мелко дрогнули, но сознание не вернулось — организм просто провалился в глухую защитную кому истощения.

— Держится, — тихо выдохнул Рэй. В его широкой ладони пальцы девочки казались хрупкими, как сухие ветки. — Всё, Карен. Ты дошла. Теперь всё.

Я медленно поднялась на ноги, отряхивая ткань на коленях. Дрожь от схлынувшего первоначального ступора постепенно уходила, уступая место холодной рабочей собранности.

Первый рубеж остался позади: Карен жива, укрыта от сквозняка, бригада с кислородом идет по сорок второй трассе. Теперь нужно было перекрыть кислород Крэйну, пока тот не растворился на автострадах штата.

Я повернулась к висевшему на стене черному аппарату и нащупала в кармане последний четвертак. Пора было поднимать Нью-Йорк. Монета с глухим металлическим звоном провалилась в щель таксофона, я прокрутила тяжелый диск аппарата. Ноль. Запрос междугородного оператора.

— Соедините с Главным управлением полиции Нью-Йорка на Уан-Полис-Плаза. Коммутатор Детективного бюро, добавочный отдела по расследованию особо важных дел. Детектив первого класса О’Коннор.

Щелчки реле в трубке казались бесконечными. Два коротких зуммера, сухой голос телефонистки со штабного пульта: "Линия детектива О’Коннора свободна, перевожу".

Трубку на том конце сняли почти мгновенно, на втором гудке. На заднем плане привычно шелестел бумагами и стучал машинками огромный зал Главка — звук, в котором я прожила столько лет.

— О’Коннор, — раздался в мембране низкий, бархатный баритон с едва уловимой хрипотцой.

Спокойный, уверенный тон старшего детектива, за плечами которого стояли и авторитет Главка и годы жесткой убойной практики на улицах Манхэттена. Ник вообще не имел привычки повышать голос или давить статусом — он брал безупречной логикой, хладнокровием и обезоруживающей уверенностью профессионала, знающего силу своего веса.

— Ник, это я, — выдохнула я, чувствуя, как от сухости перехватывает горло.

В трубке повисла крошечная пауза. Фоновый шум Манхэттена словно отступил — Ник явно переложил трубку в другую руку и откинулся на спинку тяжелого дубового кресла.

— Флэнаган, — в его голосе проступила знакомая, ленивая теплая усмешка. — Надо же. В Ольстере вспомнили про внешнюю цивилизацию? Я уже начал думать, что рождественский ужин мне придется выбивать через официальный розыск. Решила узнать, как мы тут без тебя?

— Ник, притормози, — мой голос прозвучал сухо, жестко, как щелчок взведенного затвора. — Шутить будем потом. У меня экстренная ситуация на сорок второй трассе, и мне нужны твои полномочия прямо сейчас.

Пауза на том конце длилась ровно секунду. Никаких встречных расспросов — мгновенный, профессиональный щелчок внутреннего тумблера. Скрипнула кожа кресла: Ник подобрался и подался вперед к столу.

— Я слушаю, Алекс, — произнес он уже совершенно другим голосом: низким, собранным, предельно деловым. — Выкладывай.

— Десять минут назад на заправку на сорок второй трассе в Ольстере вышла Карен Миллер. Живая.

В трубке глухо щелкнул колпачок ручки.

Ник помнил имя. Я звонила ему пару раз за эту неделю — без протоколов, чисто профессионально прогнать по деталям версии. Я не грузила его местной рутиной, но мне нужен был его холодный, въедливый взгляд со стороны: слишком явной казалась мне тень тех глухих висяков почти девятилетней давности.

— Та самая девочка?.. — его голос мгновенно потерял всякую вальяжность.

— Она говорит? Состояние?

— Без сознания. Сильное переохлаждение, глубокий шок. Скорая из Либерти уже в пути, с ней мой напарник. Но сейчас главное другое, Ник, — я перевела дыхание, глядя сквозь стекло на туманное шоссе. — У нас есть подозреваемый. Местный, Уолтер Крэйн. Мы вышли на его след пару часов назад, но не успели взять. По оперативным данным от дальнобойщиков, около пяти утра на шестьдесят седьмой миле сорок второй тяжелый вэн снес отбойник. Вечером там было чисто. Слишком много совпадений по времени и направлению.Думаю, он уходит по шоссе на юг.

— К выходам на Джерси или вниз, к мегаполису, — мгновенно подхватил Ник, просчитывая узлы дорожной сети так, словно перед ним висела штабная карта. — Шериф выставил посты?

— Бёрк поднимает округ и запросил воздух из Олбани, но их людей не хватит перекрыть все развязки у границы штата. Ник, нужно официально задействовать полицию штата — казармы «Труп Эф», закрыть выезды с семнадцатой на автострады и мосты. Если он просочится мимо местных заслонов и уйдет в плотный трафик нижних округов, мы его потеряем. Зажмите его снизу навстречу шерифу.

— Сделаю, — четко, без лишних слов бросил он. — Прямо сейчас связываюсь с оперативным дежурным полиции штата и выдаю ориентировку на битый фургон по казармам Монро и Мидлтауна. Встретим его жестко.

В трубке послышался шелест передвигаемых папок, и Ник коротко добавил:

— Сама как, Алекс? В порядке?

— В порядке, — выдохнула я, глядя через полутемный зал дайнера на Рэя.

Тот не шевелился, неподвижно сидя на полу и бережно удерживая край спальника у подбородка девочки. — Держим Карен до приезда медиков.

— Ждите скорую и оставайтесь на месте, — отчеканил Ник. — Я свяжусь с местными постами. Дальше действуйте по протоколу. Буду на связи.

Короткие гудки оборвали линию. Ник опустил рычаг первым, уже отдавая распоряжения дежурным на Уан-Полис-Плаза. Я положила бакелитовую трубку на место. Заслон на южных дорогах был выставлен. Теперь оставалось дождаться сирен из Либерти.

От лица Рэя

Дизельный рокот санитарной машины разорвал серую тишину ущелья раньше, чем сквозь пелену пробились проблесковые маяки. Тяжелый бело-оранжевый "Кадиллак" окружной скорой помощи влетел на гравийную площадку у колонок, резко припав на передок. Задние створки распахнулись. Двое парамедиков в темно-синих куртках с ходу вкатили в зал складные носилки, неся с собой сырой холод и запах спирта.

Карен так и лежала прямо на полу у стены, на брезентовой подстилке, укрытая спальным одеялом дальнобойщика Джо. Никто из нас не рискнул перетаскивать ее на диван — девочка была ледяной, словно из гипса, и мы боялись сделать хуже. Джо и пожилой заправщик стояли чуть поодаль, наготове, но не мешая медикам.

— Очень плавно, мужики, — бросил старший фельдшер, опускаясь на колени и касаясь ее шеи пальцами в тонких латексных перчатках. — Она вымерзла насквозь. Сердце сейчас бьется еле-еле, от любого резкого толчка может просто встать. Мы не знаем, сколько раз она падала в темноте: если есть скрытые переломы или внутреннее кровотечение в брюшной полости, любая встряска добьет ее раньше, чем доедем до шоссе. Никакой спешки.

Мы поднимали ее вчетвером. Я бережно держал затылок и плечи, Джо с санитаром страховали корпус. На Карен не было обуви.

Пока носилки фиксировали ремнями, фельдшер вытащил из санитарного металлического чемодана плотный бумажный пакет для описи личных вещей и протянул мне. Я аккуратно стянул шерстяной носок с ее ступни и опустил внутрь.

— Это для собак,— тихо сказал я Алекс, запечатывая край пакета мета. — Карен бежала вслепую, даже если она скоро придёт в себя, то не вспомнит дорогу. Ищейка возьмет обратный след от заправки вверх к скалам: найдет потерянную калошу и покажет, где ее пытался перехватить фургон Крэйна.

В этот момент зазвонил телефон заправки. Заправщик снял трубку и тут же крикнул мне через зал:

— Хоскинс! Шериф Бёрк на проводе!

Я шагнул к стойке и перехватил тяжелую трубку.

— Помощник Хоскинс.

— Рэй, — хриплый бас шерифа пробился сквозь треск мембраны. — Мы на подъезде с людьми и собаками. Дорожники перекрыли шестьдесят седьмую милю, но на хребте дыра. На старый пожарный грейдер дорожники свои седаны загнать не могут — там сплошная раскисшая глина и оползни. Если Крэйн пойдет верхом через перевал, он уйдет в округ Салливан! Скорая на месте?

— Карен только что забрали, — ответил я. — Детектив Флэнаган садится к ним в машину и уходит в госпиталь в Кингстон. Я остаюсь встречать вас у заправки.

— Добро, — коротко бросил Бёрк. — Ты нужен мне на земле. Твой пикап пройдет там, где наши крузеры сядут на брюхо. Жди у колонок.

Я повесил трубку. Мы с Алекс даже не обсуждали, кто куда едет — всё было предельно ясно без лишних слов. Карен была единственной нитью. Если по дороге или в приемном покое она придет в себя хотя бы на минуту, рядом должен быть следователь: женщина, старший офицер, которая примет первые показания, опечатает вещи и не позволит санитарам уничтожить следы в спешке. А здесь, в раскисшей глине и буреломе, нужен был следопыт — тот, кто знает каждую тропу, и "Форд", готовый месить лесную грязь.

— Я еду с ними в Кингстон, — произнесла Алекс, расправляя шарф. — Буду прямо в салоне у носилок. Если появится окно — сбрось сводку Марву в дежурку. Если рации не добьют — работай по обстановке.

— Понял, детектив, — отозвался я.

Санитары уже вкатили каталку внутрь "Кадиллака". Фельдшер придержал заднюю створку, кивнув Алекс:

— Садитесь внутрь, мэм, мы трогаемся!

Алекс уже взялась за хромированный поручень у подножки санитарной машины, но вдруг замерла. Обернулась. Она смотрела на меня в упор — прямо, внимательно.

— Рэй.

Я моргнул, сбитый с мысли.

— Что?..

— Ты когда уезжал сегодня в шесть утра, что дома сказал? — негромко спросила она.

— Сказал... что вызвали на пару часов. По служебным делам.

— А вернуться когда обещал?

— Часам к десяти. К обеду самое позднее.

Она смотрела прямо на меня, сосредоточенно, цепко, затем назвала цифры ровным, сухим голосом:

​— Пять-пять-пять, сорок восемь, двенадцать. Верно? Такой номер?

​Я замер, окончательно сбитый с толку. В голове крутились обрывы, собаки, Крэйн на пожарном грейдере, а тут — семь цифр нашего домашнего аппарата, висящего на крашеной деревянной стене в коридоре между кухней и верандой.

​— Ну... да, — опешив, пробормотал я. — Верно. А... зачем?

— Через час у Кауфмана в лавке будут судачить, что на перевале бойня. Ты же знаешь, народ всегда додумывает то, чего нет. К десяти тебя дома не будет. К обеду тоже. Ты уходишь на хребет, рации там глухие, телефонов в лесу нет. Твоя мать с ума сойдет от этих слухов.

Она говорила это так просто, словно речь шла о самых обыденных вещах.

— Я наберу твоих из приемного покоя в Кингстоне. Скажу, что шериф поднял тебя на срочный выезд по району.

Я смотрел на нее под этой ледяной осенней моросью, и в горле стоял колючий ком.

— Спасибо... Алекс...

Имя сорвалось само. Я тут же дернулся выправить оплошность:

— То есть... детектив...

​Она не стала одергивать меня. Лишь на мгновение задержала взгляд — глубокий, строгий и одновременно неожиданно теплый.

— Будь там осторожен, Рэй.

Затем легко поднялась на подножку, створка "Кадиллака" захлопнулась за ней с глухим ударом, отрезая свет. Скорая взревела, сорвалась с места и покатила по мокрому асфальту, исчезая в белом киселе дороги на Кингстон.

Я остался стоять посреди пустой гравийной площадки, глядя туда, где только что растаяли габаритные огни.

​Холодный ветер с перевала жёг лицо, с козырька заправки мерно капала вода, а перед глазами всё ещё стояло её лицо. Тёмные мокрые пряди у висков и этот взгляд — прямой, строгий, вывернувший меня наизнанку. ​ "Будь там осторожен, Рэй".

От лица Алекс

Дверь санитарного "Кадиллака" захлопнулась с глухим металлическим ударом, отсекая серую сырость заправки. Тяжелая машина плавно, без рывков набрала ход, выкатываясь на мокрый асфальт двадцать восьмого шоссе. Водитель вел предельно аккуратно — ни резких торможений, ни заносов на виражах: опытный дорожный экипаж знал цену каждому толчку подвески.

В салоне пахло хлоркой, спиртом, резиной и въевшимся холодом. Я сидела на откидном дерматиновом сиденье у изголовья носилок, упираясь коленями в ящик с медикаментами. Воздух вокруг оставался прохладным — дежурная печка едва шелестела на малых оборотах, обдувая лишь лобовое стекло.

Медики не форсировали обогрев салона. И они были абсолютно правы.

За десять лет службы я насмотрелась на жертв переохлаждения: и бродяг, вытащенных январскими ночами из заброшенных депо Южного Бронкса, и утопленников, которых речная полиция поднимала из ледяных вод Ист-Ривер. Инструкции судмедэкспертизы вдалбливали в нас это намертво: агрессивное внешнее тепло при глубокой гипотермии смертельно. Если сейчас врубить салонный отопитель на максимум или начать растирать задеревеневшую кожу, спазмированные периферические сосуды резко расширятся. Застоявшаяся, ледяная и насыщенная молочной кислотой кровь из мышц и конечностей хлынет прямиком к жизненно важным органам. Температура "ядра" тела рухнет еще на пару критических делений вниз — начнется неотвратимый afterdrop. А холодный миокард в таком состоянии хрупок, как промороженное стекло: малейший перепад давления или всплеск токсинов сорвет угасающий ритм в хаотичную, смертельную фибрилляцию желудочков. Только плавное, бережное согревание изнутри.

Над носилками мерно покачивался пластиковый флакон с подогретым физраствором — тонкая трубка уходила в вену на тыльной стороне ладони девушки. Из-под кислородной маски доносилось прерывистое, свистящее дыхание. Карен лежала неподвижно, зажатая между валиками носилок и укутанная шуршащим слоем металлизированного майларового термоодеяла. Лицо цвета мокрого мела. Синюшный, пепельный оттенок вокруг сомкнутых губ. Темные ресницы, слипшиеся от инея и засохшей грязи.

Портативный кардиограф на металлическом кронштейне работал, как метроном чужой судьбы: Пип... долгая, леденящая пауза... пип... Сорок два удара в минуту. Глубокая брадикардия. Сердце боролось, цепляясь за жизнь на самом краю пропасти. Каждая секунда этой паузы между ударами зудела в висках физической болью. Мысль о том, что эта девятнадцатилетняя девочка нашла в себе силы вырваться в ледяную мглу и пройти мили по мерзлому сланцу в темноте — и может угаснуть здесь, на дерматине казенных носилок, от внезапного спазма замерзших желудочков, выворачивала душу наизнанку. Карен сделала невозможное. Теперь система обязана была удержать ее на этом свете.

Пожилой фельдшер с суровым, сосредоточенным лицом снял с кронштейна микрофон бортовой радиостанции на витом шнуре, нажал тангенту и заговорил в эфир — сухо, чеканя каждое слово по военному протоколу:

— Кингстон, приемному покою. Борт семьдесят два с двадцать восьмого шоссе. Доставка через девять минут. Белая женщина, девятнадцать лет. Длительная экспозиция к низким температурам, тяжелая гипотермия ядра, шкала Глазго восемь. Пульс сорок два, артериальное давление восемьдесят на сорок пять. Подозрение на тупую травму брюшной полости, закрытую ЧМТ и внутреннее кровотечение. Потерпевшая — жертва насильственного удержания. Высокая вероятность сексуализированной травмы. Разверните дежурный комплект Rape Kit, обеспечьте присутствие судебного гинеколога отделения в травмбоксе. Готовьте красную палату и тепловые лампы.

Динамик зашипел, пробиваясь сквозь радиопомехи горного распадка, и отозвался трескучим голосом диспетчера госпиталя: — Борт семьдесят два, вас приняли. Красный бокс свободен, реанимационная бригада и эксперт наготове, встречаем у пандуса.

Фельдшер повесил тангенту на приборный щиток, вытер ладонью лоб и повернулся ко мне:

​— Детектив, в приемном девочку сразу раздевать? Одежда на ней сырая, ледяная — тянет холод к телу. Резать прямо на каталке?

​Я покачала головой — спокойно, без нажима, но так, чтобы у него не осталось сомнений:

​— Сами ничего не срезайте. Одежду снимем только в палате и строго в присутствии судебного эксперта. Каждая эта вещь — прямое доказательство для суда. Если ткань не пойдет свободно через суставы, разрешите резать только по внешним боковым швам. Ворот, манжеты и пуговицы ножницами не трогать ни в коем случае: если похититель хватал ее руками, на них остался его эпителий, волокна и микрочастицы. И главное — никакого мытья кожи и спирта на бедра до того, как эксперт снимет смывы под Rape Kit.

Я буду стоять рядом со столом и лично принимать каждую вещь под опись.

​Фельдшер понимающе кивнул:

​— Понял Вас, детектив. Сделаем чисто.

За узким матовым стеклом задней двери туман начал медленно оседать, обнажая свинцовую гладь Гудзона и вытянувшиеся вдоль берега кирпичные корпуса старых фабрик. Санитарная машина влетела в черту Кингстона, свернула на больничный пандус и мягко затормозила у освещенного входа с рубиновой вывеской "EMERGENCY".

Створки распахнулись наружу. Внутрь ворвался сырой воздух и резкий запах больничной белизны. Носилки подхватили четверо санитаров, выкатили на пандус и на колесах понеслись сквозь широкие автоматические двери прямо по коридору, выложенному серым линолеумом.

— В травмбокс два! Подогрев инфузий на сорок градусов, кислород через увлажнитель! Лучевые лампы только на малый фоновый прогрев, не перегревать периферию! — раздался резкий голос дежурного хирурга.

Я шла след в след за каталкой, на ходу доставая жетон. В широком холле ожидания, прямо у застекленной конторки регистратуры, стояли двое. Мужчина в поношенной замшевой куртке и женщина, судорожно сжимавшая ладони у рта. Я узнала их мгновенно. Родители Карен. Бёрк, как и сказал, позвонил им, и родители примчались в госпиталь раньше скорой. Увидев каталку, мистер Миллер судорожно рванулся вперед: — Карен!..

— Стоять, сэр! Не входить! — санитар жестко выставил локоть, преграждая путь в реанимационный отсек. — Не мешайте бригаде!

Отец Карен замер, судорожно хватая ртом воздух, его плечи мелко затряслись от душащих слез. Мать покачнулась, готовая осесть прямо на кафель.

Я сделала два быстрых шага, вставая между ними и закрывающимися створками бокса, и положила ладони на плечи отца Карен:

— Мистер Миллер. Посмотрите на меня.

Он поднял на меня невидящий, ошалелый взгляд, в котором билась слепая паника.

​— Вы помните меня? Я детектив Флэнаган, мы с Рэем Хоскинсом были у вас на днях.

​Его зрачки дрогнули, сознание уцепилось за знакомое лицо, и в глазах сквозь пелену ужаса наконец пробилось смутное узнавание:

— Детектив... Вы?..

​— Да, это я. Слушайте меня внимательно: Карен жива. Она дышит сама. Сердце держит ритм. Сейчас врачам нужно медленно согреть ее, поднять давление и стабилизировать сосуды. Любая спешка или лишний человек в палате сейчас могут сорвать работу реаниматологов. Вы должны остаться здесь и дать им сделать свое дело.

Миссис Миллер вцепилась пальцами в рукав моей парки, ее губы беззвучно дрожали:

—Карен?... она ?..Господи... она же живая, правда?..

— Здесь лучшая реанимационная бригада округа, они делают все необходимое. Сейчас Карен нужно только время и работа врачей, — ​Я чуть сжала ее ладонь, заставляя её опереться на этот жест.

— Я нахожусь здесь, процедура под моим надзором. Садитесь на скамью. Как только врачи закончат первичную стабилизацию — я лично выйду и всё вам расскажу.

Мистер Миллер тяжело сглотнул, кивнул и медленно, бережно усадил жену на деревянный ряд кресел у стены.

Я перевела дух. Огляделась. У поста дежурной сестры, рядом со служебным входом в ординаторскую, на стене висел тяжелый металлический телефон-автомат. Я сунула руку в карман джинсов, нащупала холодный кругляш дайма и опустила в прорезь. Монета с жестяным звяканьем провалилась внутрь, и в трубке отозвался монотонный гудок коммутатора. Пальцы набрали номер: 555-48-12. Один длинный гудок. Второй. На третьем трубку на том конце сняли

— Слушаю! — женский голос отозвался с вопросительным ожиданием. — Рэймонд?..

​

Я глубоко вздохнула и заговорила мягко, снимая любой след служебного тона:

— Здравствуйте, миссис Хоскинс. Это детектив Александра Флэнаган, напарница Рэя.

—Детектив?.. Доброе утро. Что-то случилось? Рэй заезжал в участок? У него же сегодня выходной, он с утра только на пару часов отлучился по делам...

​Она говорила сдержанно, без явного испуга, но в голосе проскользнуло легкое недоумение пополам с вопросом.

— Нет-нет, миссис Хоскинс, успокойтесь, — быстро произнесла я, выдерживая спокойный, домашний ритм. — Рэй прямо сейчас работает с шерифом Бёрком на срочном выезде по округу. Они ушли в горный массив, связь там не ловит совсем, поэтому Рэй специально попросил меня набрать вас, как только я доберусь до городского аппарата в Кингстоне. Он задержится до темноты. Просил передать, чтобы Вы не волновались.

На том конце провода послышался негромкий вздох.

​— Да уж... новости, — помедлив, отозвалась миссис Хоскинс. — Минут двадцать назад по нашему шоссе пролетели три машины с сиренами, потом еще санитарная. Соседка со станции успела брякнуть, что шериф сорвался наверх, к перевалу. Рэй ничего толком не сказал, когда уезжал, а тут такое...

​— Понимаю. Поэтому Рэй и попросил меня набрать Вас, как только я доберусь до аппарата. Шериф Бёрк перехватил его по дороге и подключил к операции. В горах объявлено оцепление, связи там нет. Рэй сейчас с шерифом на верхнем участке. Если все сложится удачно, он освободится пораньше, но лучше рассчитывать, что он вернется только к вечеру. Если появятся новости или что-то изменится, я обязательно наберу Вас снова.

​Миссис Хоскинс помолчала мгновение. Напряжение в ее голосе окончательно растаяло, сменившись теплой, искренней признательностью:

​— Спасибо Вам, детектив.Теперь хоть на душе спокойно. Берегите себя там.

​— И Вы берегите себя, миссис Хоскинс. Всего доброго.

​Я аккуратно опустила трубку на рычаг. Металл тихо щелкнул, возвращая меня к тишине больничного коридора, нарушаемая лишь редкими шагами персонала и приглушенным плачем миссис Миллер.

Я прислонилась затылком к прохладному кафелю стены и на секунду прикрыла глаза. В висках мерно стучало, а в памяти сами собой, всплывали последние полтора часа. Рэй за рулем своего старого тяжелого "Форда". Машину заносило над самым обрывом, колеса с хрустом перемалывали щебень и выбивали камни из-под днища, а он держал колею на чистых рефлексах и какой-то невероятной уверенности.

"Будь там осторожен, Рэй", — глухим эхом отозвались в памяти мои собственные слова.

Щелкнул замок. Створка операционного бокса приоткрылась, наружу пахнуло стерильным жаром и спиртом. Из палаты выглянула доктор в маске, держа в руках стопку подписанных бланков:

​— Детектив ? Мы закончили температурную сстабилизацию.Эксперт на месте. Начинаем снятие первого слоя под протокол. Прошу Вас.

​Я распахнула глаза, выпрямилась, стряхивая минутную слабость, и шагнула в залитый резким белым светом бокс.

Why Worry? 𝙏𝙝𝙚𝙧𝙚 𝙨𝙝𝙤𝙪𝙡𝙙 𝙗𝙚 𝙡𝙖𝙪𝙜𝙝𝙩𝙚𝙧 𝙖𝙛𝙩𝙚𝙧 𝙥𝙖𝙞𝙣

𝙏𝙝𝙚𝙧𝙚 𝙨𝙝𝙤𝙪𝙡𝙙 𝙗𝙚 𝙨𝙪𝙣𝙨𝙝𝙞𝙣𝙚 𝙖𝙛𝙩𝙚𝙧 𝙧𝙖𝙞𝙣

𝙏𝙝𝙚𝙨𝙚 𝙩𝙝𝙞𝙣𝙜𝙨 𝙝𝙖𝙫𝙚 𝙖𝙡𝙬𝙖𝙮𝙨 𝙗𝙚𝙚𝙣 𝙩𝙝𝙚 𝙨𝙖𝙢𝙚...

Dire Straights " Why Worry "

От лица Рэя

Санитарный "Кадиллак" с рёвом сорвался с гравийной площадки, растворяясь в белесой мути. На заправке разом стало тихо — только капало с жестяного козырька да мерно гудел на малых оборотах мой остывающий пикап.

Бёрк подъехал минут через семь — не рванул с сиреной, а подкатил спокойно, деловито, как человек, у которого впереди ещё длинный день и не время тратить силы на суету. Вышел, коротко кивнул мне вместо приветствия.

— Карен у медиков? — спросил он, застёгивая плотную куртку с окружной звездой.

— Да, шериф. Флэнаган пошла бортом в Кингстон.

Он на секунду прикрыл глаза, и я увидел, как что-то тяжёлое отпустило его плечи — без единого лишнего слова, без надрыва. Просто человек, донёсший наконец неподъемный груз до места.

— Хорошо, произнё он, — Судья Морган дал добро по телефону, бумагу подпишет в понедельник. У нас есть основания, и терять время нельзя. Показывай, Хоскинс, куда ехать.

Из машин выбрались Джим и Боб, следом Уайли с чепрачной овчаркой на коротком поводке. Мы быстро прикинули маршрут — я предложил сперва проверить дыру на грейдере, благо это было по пути и заняло бы не больше часа. Бёрк согласился без лишних споров: раз есть время до приезда сапёров из Мидлтауна, лучше исключить один вариант побега, чем гадать.

Пролом в ограждении на шестьдесят седьмой миле действительно был — сбитые деревянные вешки и развороченный дёрн на обочине, о которых трещали по рации дальнобойщики. Но сама старая пожарная просека за ним оказалась мёртвой: ярдов через сорок дорогу намертво перерезал свежий глиняный оползень, сошедший с гребня. Земля под ним оставалась гладкой и нетронутой — ни следа шин, ни единого зацепа протектора со вчерашнего ливня. Сюда Крэйн не совался и прорваться не пытался. Значит, вниз.

Мы вернулись к точке встречи, дождались седанов из Мидлтауна с сапёром Ковачем и его собакой на подрыв, пересадили их в наши пикапы — их машины дальше техпросеки всё равно бы не прошли, — и я повёл колонну наверх, тем же путём, что и на рассвете с Алекс.

Оставили машины в знакомой ложбине. Дальше — пешком, след в след, держа дистанцию в пять шагов и оружие наготове. Лес здесь стоял глухой, древний, словно застывший во времени. Вековые веймутовы сосны уходили кронами в серый студенистый туман, начисто гасивший дневной свет. Земля звенела от утренника: папоротник под ногами остекленел, каждая хвоинка была закована в ломкий ледяной панцирь. В этой вязкой предзимней тишине казалось, что горы не просто наблюдают за нами, а нарочно придерживают воздух в распадках, не давая рассеяться запаху беды. Мы шли по руслу пересохшего дренажа, пригибаясь к мокрым валунам. Каждый шорох брезента, каждый щелчок кремня под подошвой отдавался в затылке сухим щелчком взводимого курка.

На шлаковой насыпи перед насосной темнела та самая свежая колея — фургон рванул с места так резко, что дёрн содрало до жирной глины на добрый десяток ярдов. Ковач методично проверил дверь и оконные притворы щупом, потом кивнул: чисто, никаких растяжек. Ловушек Крэйн не оставил — только спешку, дикую, паническую спешку человека, которого спугнули раньше срока.

Внутри царил разгром. На маленькой чугунной печи-плите стояла сковородка с недоеденной тушёнкой, рядом — опрокинутая жестяная кружка с натёкшей лужицей кофе. В топке, набитой наполовину истлевшей тканью, угадывались остатки чего-то более определённого: обгоревший резиновый рант подошвы, оплавленная металлическая застёжка-«молния».

— Ботинки и куртка девочки, — тихо сказал я, не касаясь золы. — Пытался сжечь, торопился, не успел толком.

— Не трогать, — коротко бросил Бёрк. — Пусть криминалисты просеют всё до последней нитки.

Дальше, в тёмном углу между кухней и сенями, обнаружилась низкая дверь, обшитая войлоком. Засов был сдвинут. Лестница уходила вниз, в бетонное чрево старой насосной станции. Мы включили тяжёлые шестивольтовые фонари и спустились. Воздух здесь стоял плотный, сухой и неестественно тёплый, с тяжелым запахом парафина от керосинового конвектора и машинного масла. Ни сырости, ни ледяного холода. В углу — низкий деревянный топчан с продавленным матрасом, рядом пятилитровая канистра с водой, оцинкованное ведро. Логово. Обжитое, рассчитанное на недели глухой, методичной изоляции.

— Рэй, — голос Бёрка за спиной прозвучал тише обычного. — Свети наверх.

Я поднял шестивольтовый луч к потолочной балке. Белый кругляш света мазнул по грубому, растрескавшемуся дубу, скользнул к центру — и споткнулся о черную, тяжелую тень. Крюк. Массивный, кованый, из толстого прута — мясницкий, на каких разделывают туши оленей на фермах. Ни капли свежей крови, тусклый, серый от времени металл. Он был вбит в плотный дуб с чудовищной, практичной основательностью — до упора резьбы. Но страшнее всего было само дерево вокруг него: балка была вытерта канатами до маслянистого блеска, древесину прорезали глубокие, потемневшие от пыли пазы. Их оставила не одна веревка. И нарезались они не за один год.

Никто из нас не произнёс ни слова. Я стоял, глядя на этот крюк над изголовьем постели, и чувствовал, как по спине ползёт что-то холоднее любого мороза снаружи. Не выстрел из засады, не внезапная драка на ножах — а вот это размеренное, жуткое хозяйство, годами устроенное в тишине леса, выворачивало наизнанку сильнее любой бойни.

Бёрк снял шляпу, медленно провёл ладонью по взмокшему лбу.

— Не три дня это здесь висит, — наконец глухо сказал он. — И не для одной Карен сделано.

Я медленно опустил фонарь к полу. Стены насосной станции были сложены из серого гидротехнического бетона конца шестидесятых — на нем виднелись старые усадочные трещины и высохшие белесые разводы извести. Но в дальнем отсеке, под заглушенными фланцами полуметровых труб, уровень пола был ощутимо приподнят. Я опустился на корточки, посветил встык.

— Шериф, гляньте сюда.

Бёрк наклонился рядом.

— Раствор другой, — я провел пальцем в перчатке по границе. — Базовый монолит заливали вибратором, он мелкий, заводской. А эта плита — кустарная. Речной гравий, песок крупной фракции. Замешивали вручную в корыте. И уложена она не за один раз: вон шов, толщиной в два пальца. Он доливал стяжку сверху, перекрывал старый слой новым бетоном.

— Зачем? — негромко спросил подошедший Ковач. — Плиту выравнивал?

— Чтобы не пошла вонь, — пояснил я, поднимаясь на ноги. — И чтобы камень не дал трещин от влаги. Он гидротехник, знает, как ведет себя цемент. Если в монолит замуровать органику, со временем плиту начинает пучить, если слой слишком тонкий. Он поднимал уровень пола намеренно.

— Тут лопатой не копнешь, — глухо отозвался Ковач, присев рядом на колено и проведя лучом вдоль стыка. — Это армированная гидротехническая стяжка. Нужны тяжелые пневматические отбойные молотки, компрессорная станция на колесной базе и люди из дорожного управления. А лесовозную просеку на подъеме вы видели? Тяжелый грузовик сюда по раскисшей глине вообще не вскарабкается — придется бросать дизель-генератор внизу, в карьере у ручья, и тягать рукава высокого давления через бурелом ярдов на триста.

Бёрк медленно выпрямился, потирая ноющую поясницу:

— Сегодня они не успеют: пока согласуют ордер у окружного судьи и развернут инженерную линию — ночь ляжет на перевал. Выставляем круглосуточный пост до утра. Джим, Боб — остаетесь на часах с дробовиками, никого не подпускать на выстрел. Из Олбани уже вышла передвижная лаборатория штата с экспертами, а завтра на рассвете пригонят бригаду дорожников с отбойниками. Будем вскрывать этот монолит слой за слоем, даже если на это уйдет целая неделя. Наверх.

Спускались мы вчетвером, потом у ложбины разделились: Дельгадо и Ковач пересели обратно в свои седаны — им нужно было гнать в округ, оформлять первичный протокол осмотра и выбивать у диспетчеров штата компрессоры с отбойниками.

Мы с Бёрком остались вдвоём в кабине моего "Форда". Он долго молчал, уставившись в ветровое стекло на темные, уходящие вверх гребни Кэтскиллса. Мотор мерно покачивал кабину на холостых оборотах. Затем чиркнул колесиком зажигалки, пустил струю сизого сигаретного дыма в ветровое стекло и глухо бросил в полумрак кабины:

— Семьдесят третий год, Рэй.

Я покосился на него, не снимая ладоней с баранки:

— Семьдесят третий?

— Я тогда служил андершерифом в Салливане, — он затянулся, глядя на темнеющие за стеклом еловые гребни. — Дело не наше, но гремело по всем предгорьям. Флэнаган здесь по сути была пришлой. Городская девчонка, которой больше всех надо. Но уже тогда нюх имела острее, чем у половины окружного управления. Она первая связала три висяка в один узел: Эллен Грей, Марту Блэр и Кристину Лопес с той самой сорок второй... Шериф Хендерсон с прокурором тогда ее выставили за дверь. Сказали: "Не порти статистику, девки просто сбежали к парням в город". Я со своей стороны границы видел, а влезть не имел права — чужая земля, не моя юрисдикция. Но я ведь уже тогда, черт меня дери, понял: в ее раскладке не было ни единой дыры. Девчонка сложила цепочку так, как эти старые боровы в управлении за всю жизнь бы не сообразили. И всё равно промолчал...

Он коротко дернул плечом и стряхнул пепел в щель приоткрытого окна:

— Оказалось — она с первого дня была права.

Я молчал, глядя прямо перед собой на узкую ленту гравия, нырявшую под капот.

В памяти всплыл тот далекий, пыльный май семьдесят третьего. Мне тогда едва стукнуло семнадцать. Выпускной класс, мысли только об отцовском верстаке, старых карбюраторах да армейской повестке, которая должна была прийти к осени. Пропажи девушек тогда прогремели по всему округу, этого нельзя было не заметить: на заправках и у скобяной лавки взрослые мужики понижали голоса, матери загоняли дочерей во дворы до заката, а у дежурной части то и дело мелькали незнакомые машины из Олбани.

Помнил я и Алекс. Смутно, как помнят яркую чужую вспышку: девушка из большого города, в куртке нездешнего кроя, со значком, за который ей приходилось огрызаться на каждом шагу. До мастерской отца долетали пьяные смешки местных патрульных у пивного бара — мол, "городская учит старика Хендерсона сыскному делу, строит из себя Пинкертона в юбке".

Тогда всё это казалось мне чем-то далеким, почти киношным. Не то чтобы мне было всё равно на чужую беду — просто в семнадцать лет смерть не помещается в голове, она кажется досадным сбоем в чужом, чуждом тебе взрослом мире. Пропали и пропали.

А теперь этот старый, пыльный морок девятилетней давности схлопнулся в одну точку с сухим, страшным щелчком. Пазл встал на место. Её жёсткость. Эта привычка выверять каждый рапорт до запятой, ее глухое, упрямое нежелание уступать провинциальной лени.

​Гарриган в курилке участка с первого дня появления Алекс здесь ядовито цедил сквозь зубы: мол, знаем мы этих манхэттенских, приехала урвать губернаторскую надбавку за сельские условия да набить баллы выслуги к городской пенсии, пока в городе ставки заморожены. Гарриган вообще помнил ее еще по тому, первому приезду — и явно не с лучшей стороны: в участке до сих пор ходили шепотки, что девять лет назад Алекс в пылу спора запустила в Гарригана увесистым томом окружного справочника законов прямо через всю дежурку. Видимо, терпеть чужую спесь она не умела органически.

​По бумагам Гарриган мог казаться трижды правым: перевод в глушь действительно давал детективу штата чистую надбавку за особые условия службы. Но только сейчас, после подвала с мясницким крюком, я отчетливо понимал: плевать ей было на эти доллары и пенсионный стаж.

​Алекс вернулась сюда с незажившей раной, которую в ней оставила чужая трусость, или что ещё страшнее безразличие. Девять лет носить в себе чужую смерть, зная, что тебе просто заткнули рот... С таким грузом либо ломаются, либо становятся такими,

как она.

И Карен Миллер была для нее не очередной девятнадцатилетней девочкой из сводки — а живым шансом исправить то, что сломали девять лет назад, вырвать хоть одну душу из этой проклятой бетономешалки. Я снова физически почувствовал, как ее пальцы въедаются в брезент моей куртки на рассвете, на том обрыве перед насосной. Ее прерывистый шепот: "Пожалуйста, Рэй..."

Она тогда держала меня не по уставу, а в ужасе смотрела на то, как прошлое готово сожрать еще одну жизнь прямо у нее на глазах.

Мы подъехали к трак-стопу Джима, где на гравийном пятачке стоял служебный "Бронко" Бёрка. Шериф вышел из кабины, направился прямиком к застеклённой будке телефона-автомата и опустил пару монет в щель аппарата.

— Приёмный покой? Шериф Бёрк, округ Ольстер. Лейтенанта Флэнаган, срочно.

Пауза затянулась. Я стоял у борта пикапа, вслушиваясь в далекий гул шоссе. Потом в мембране что-то щелкнуло, и Бёрк заговорил быстро, отрывисто:

— Алекс, это Бёрк. Слушаю.

Он молчал секунд сорок, лишь мерно кивая в ответ на её слова, и с каждой секундой его лицо, серое от въевшейся копоти и усталости, понемногу отпускало железное напряжение.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Вооруженный пост от Кингстона — правильное решение. Опознание по правам отложи до утра, пусть Карен поспит под лекарствами. У нас всё зафиксировано, дом на насосной оцеплен нашими ребятами, эксперты придут завтра. Ты своё дело в больнице сделала. Поезжай к себе и ложись спать — это приказ. Отдохни, а Рэй освободится к вечеру, завезёт тебе полевую схему участка для утреннего рапорта. Отбой.

Бёрк повесил трубку автомата и вышел из закусочной с тем видом, какой бывает у человека, снявшего с плеч часть невыносимого груза — не весь, но хотя бы часть. Мы забрались обратно в кабину, и я не сразу решился спросить.

— Как Карен?

—Приходила в себя ненадолго, — коротко ответил он, потом добавил уже мягче: — Насилия не было, врачи подтвердили. Обморожение, ушибы, но самое страшное её миновало. — Он выдохнул, глядя в окно на серую полосу шоссе. — Заводи, Хоскинс. Работа не кончилась.

Остаток дня слился в один сплошной, вязкий марафон из радиопереговоров, проверок и коротких, ничего толком не проясняющих остановок. Мы шли по нижним дорогам округа челноком — от развилки у Ливерпуля до моста через Раквей-крик и обратно, — сверяясь по девятнадцатому каналу с постами, которые к этому часу выставила уже не только наша служба.

Часам к трём в эфире зазвучали новые, непривычно резкие позывные — экипажи полиции штата из дивизиона Троп-Эф, спешно переброшенные на усиление из Мидлтауна, уже докладывали о выставлении первых заслонов на южных съездах.

Сработали на удивление быстро. Я вспомнил утренний разговор Алекс на заправке

Сидя возле потерявшей сознание Карен, я невольно слышал каждое слово, которое Алекс бросала в телефонную трубку. ​Говорила она сухо, поставленным казенным голосом человека, привыкшего пробивать бюрократические заслоны:

— Соедините с Главным управлением полиции Нью-Йорка на Уан-Полис-Плаза. Коммутатор Детективного бюро, отдел особо важных дел. Детектив первого класса О’Коннор.

​Я тогда едва заметно скосил глаза в ее сторону. Детектив первого класса. В провинции такие значки видели разве что в кино. В Нью-Йорке первый класс давали штучным сыщикам — волкам с Уан-Полис-Плаза, которые по весу и окладу стояли наравне с капитанами.

​А уже через пару секунд, когда на той стороне щелкнуло реле, этот ледяной тон Алекс треснул:

— Ник? Это я. Слушай быстро, времени нет...

​​Вот так. Без чинов, без званий, как со старым, проверенным боевым товарищем, с которым пройдена не одна зачистка. Я понятия не имел, кто он такой, но человек этот в нью-йоркском управлении явно весил немало. Да и характер угадывался с полуслова: сидеть на прямой связи в отделе в воскресное утро, когда весь нормальный мир отдыхает с семьями, мог либо законченный трудоголик из убойного, либо тяжеловес, который держит городскую сетку лично и не сдает смену даже по выходным.

Кем бы он ей ни приходился, одного его звонка в координационный штаб хватило, чтобы расшевелить ленивую бюрократию и заставить труперов штата перекрыть трассы за полторы сотни миль от Манхэттена. Сейчас его рычаги играли нам на руку: кольцо вокруг Кэтскиллса сжималось плотнее с каждым часом.

Голоса в динамике были чёткие, деловые, без местного, знакомого мне с детства говорка — но от этого почему-то становилось спокойнее: значит, сеть внизу и вправду затягивалась, а не держалась на одном нашем округе с его тремя патрульными машинами и двумя дробовиками. Около половины четвёртого рация ожила голосом диспетчера:

— Всем постам на семнадцатой. Замечен тёмный фургон, похожий по описанию, у заправки в Порт-Джервисе.

Предположительно "Форд Эконолайн" или "Шеви Ван" конца семидесятых. Идет без номеров на заднем бампере, кузов глухой, зад задран под грузом. Визуально в лицо водителя не вели — на развилке ушел в сторону старой лесопилки на границе округов. Проверить в упор не успели, ушел по гравийке.Повторяю, требуется подтверждение.

Сердце у меня подскочило, и, судя по тому, как резко Бёрк выпрямился на сиденье, у него тоже. Мы рванули на юг, насколько позволяла раскисшая после утреннего мороза дорога, слушая, как в эфире нарастает напряжение — до тех пор, пока минут через десять тот же диспетчер не отозвался снова, уже упавшим голосом:

— Отбой. Проверили. Местный водопроводчик, машина другой модели. Извините за ложную тревогу.

Бёрк выругался сквозь зубы, но без особой злости — скорее с той усталой, привычной досадой человека, который знает: девять из десяти таких сигналов окажутся пустышкой, и всё равно на каждый нужно сорваться, потому что десятый может оказаться тем самым.

Мы развернулись и снова покатили обратно, на восток, к перекрёстку у старой лесопилки, где, по словам Бёрка, стоило проверить съезд к заброшенным складам — Крэйн, по слухам, когда-то работал там подсобником, и место могло оказаться ещё одной норой, о которой никто не знал. Склад оказался пуст — ржавые ворота, заколоченные окна, ни следа свежих шин на подъездной дороге. Мы обошли периметр пешком, светя фонарями в щели между досками, пока не убедились: здесь никого не было уже давно.

К пяти часам туман, весь день державшийся плотной пеленой над низинами, начал понемногу опускаться обратно, будто гора готовилась к вечеру убрать всё лишнее с виду. Стемнело рано, как всегда бывает в этих горах в конце осени — солнце, толком не показавшееся за весь день, просто растворилось где-то за хребтом, и на смену дневной серости пришла густая, чернильная темнота, разбавленная лишь редкими фарами встречных машин.

Мы заехали в участок около шести — коротко отметиться, забрать свежие сводки. Мардж встретила нас тем же встревоженным, но уже чуть успокоенным взглядом, каким смотрят люди, весь день просидевшие у телефона в ожидании новостей.

— Есть что-нибудь новое по фургону? — спросил Бёрк, стягивая перчатки.

— Из Джерси пока тихо, — она покачала головой. — Но два поста звонили, спрашивали ориентировку ещё раз — видно, серьёзно взялись.

Бёрк кивнул, придвинул к себе разложенные на столе листки — донесения с постов, время, координаты, отметки о досмотренных машинах — и погрузился в это молча, сосредоточенно, с тем терпением, какое я в нём раньше не примечал. Я сидел рядом, дописывая собственные заметки по утреннему выезду — координаты дома, время обнаружения, состав группы, — просто чтобы руки были заняты, а голова не успевала слишком много думать о крюке в потолочной балке. К половине восьмого Бёрк отложил бумаги и посмотрел на меня — прямо, без обычной служебной сухости.

— Хоскинс. Ты на ногах с рассвета.

— Я в порядке, шериф.

— Я не спрашиваю, в порядке ты или нет. Я тебе говорю: езжай домой. Завтра начнётся настоящая мясорубка — пресса, эксперты из Олбани, репортёры из Кингстона будут звонить каждые десять минут. Поспи хоть пять часов, Хоскинс. Это приказ, а не просьба.

Я хотел было возразить — что могу ещё покататься, ещё послушать эфир, — но тело уже отвечало за меня: спина ныла так, будто её месили весь день кувалдой, а веки слипались сами собой при каждом удобном случае.

— Есть, шериф.

— Молодец, — он хлопнул меня по плечу тяжёлой ладонью. — Отдохни. Флэнаган, кстати, я тоже отпустил на сегодня. Она тоже человек, а не машина, хоть и притворяется иногда очень убедительно. Планшет со схемой насосной и описью у тебя. Завтра они понадобятся Флэнаган к утренней сводке. Если силы есть — забрось ей в коттедж по дороге, она всё равно не спит над актами. Если с ног валишься — отдашь утром в дежурке.

Я улыбнулся — впервые за весь этот бесконечный день — и вышел на крыльцо участка. Мороз к вечеру ударил уже всерьёз, обжигая лицо после натопленного помещения. Я сел в свой промёрзший за день "Форд", завёл мотор и покатил домой — туда, где меня уже наверняка ждали у окна, считая часы.

Дорога вниз, к дому, тянулась медленно. Гололедица требовала предельного внимания, старый "Форд" глухо урчал мотором на низких оборотах, а мысли всё равно упрямо соскальзывали с накатанной колеи.

Неделя. Прошла всего одна неделя с тех пор, как детектив Флэнаган впервые переступила порог нашего участка, а Мардж шепнула мне из-за стойки: "Вот и стажёру нашему повезло с напарницей". Мне тогда это показалось скорее испытанием, чем везением: городская начальница с тем особым, колючим прищуром, каким смотрят люди, привыкшие, что последнее слово всегда остаётся за ними. А сейчас, в темноте кабины, под монотонный скрип примерзающих к стеклу дворников, казалось, будто за эти семь дней мы прожили целый месяц. Или сразу несколько чужих жизней.

Карен жива. Я повторял это про себя на каждой выбоине, как заклинание. Она нашла в себе силы переломить животный паралич и каким-то образом, вырваться сквозь ледяную чащу к дороге. Это было чудом.

А следом накатывали слова Бёрка. Семьдесят третий год. Подвал с мясницким крюком, вбитым прямо над матрасом. Вытертое до маслянистого глянца дерево и залитый кустарным раствором пол.

Я мотнул головой, прогоняя морок, и вывернул руль. Дом вынырнул из темноты за знакомым перелеском. На столбе у въезда горела жестяная лампа, а в окнах кухни дрожал теплый желтый свет. Не успел я толком заглушить двигатель, как тяжелая дверь распахнулась настежь. Мать выскочила на крыльцо в теплой шали, наброшенной на плечи, и крепко ухватила меня за локти:

— Рэймонд! Ну наконец-то! — она облегченно выдохнула, вглядываясь в мое лицо с той особой тревогой, которая замечает каждую мелочь. — Мы же тут как на иголках! Час назад звонила миссис Кларк, потом старик Кауфман на весь поселок растрезвонил... Говорят, дочку Миллеров нашли!

— Нашли, мам, — я мягко перехватил ее за плечи, уводя со сквозняка в теплый коридор. — Жива Карен. В больнице в Кингстоне, но худшее позади.

Из гостиной тяжело, опираясь на дверной косяк, вышел отец. В потертых фланелевых штанах, чуть прихрамывая на застуженную ногу, он замер в проеме. В его взгляде не было лишней суеты, но по тому, как он медленно выпустил воздух сквозь зубы и разгладил широкой ладонью усы, я видел: отлегло.

— Дорогу перекрывали? — глухо спросил он.

— И дорогу, и просеки, — ответил я, стягивая брезентовую куртку и вешая ее на крюк. — Насосную старую вскрыли. Карен сама к заправке вырвалась, мы вовремя подоспели.

Отец шагнул ближе:

— Миллеры — порядочные люди. Всю жизнь на этой земле работают. Если б не вы... — отец коротко, веско качнул головой.

— Да что вы в дверях застыли! — мать уже загремела крышкой на плите. — Рэймонд с рассвета на ногах, голодный. Мой руки, быстро за стол!

Она вернулась к плите, наливая в глубокую миску густую горячую похлебку:

— Детектив твоя, кстати, звонила.

Я замер у рукомойника с мылом в руках, чувствуя, как сердце пропустило удар:

— Звонила?

— Ближе к полудню, — мать вытерла руки краем фартука, и в ее голосе прозвучало искреннее уважение. — Спокойная такая, вежливая. Сказала: не волнуйтесь, мол, Рэй на выезде по особому распоряжению, я лично всё держу на контроле, он задержится до темноты. Предупредила, чтобы мы не обрывали дежурку попусту.Внимательная женщина.

Я молча смыл пену холодной водой. На душе стало непривычно, щемяще тепло. Алекс ведь сама сказала тогда, на заправке, что наберет моих, сама вызвалась это сделать. Но между обещанием и исполнением лежала целая пропасть: она летела в санитарной машине с полуживой девочкой на руках, сквозь туман, в реанимацию... Она не была обязана держать это в голове. Это вообще не ее забота. И всё равно — нашла те две минуты в приемном покое и набрала наш настенный аппарат.

Я сел за стол и быстро, почти не чувствуя вкуса, проглотил горячее. В желудке наконец перестало ныть от пустоты. Мать присела напротив, подперев щеку ладонью, и смотрела на меня с нескрываемой, почти благоговейной гордостью — так, словно перед ней сидел не ее сын, а человек, в одиночку сотворивший чудо:

​— Господи, Рэй... Все в поселке только и твердят: спасли девочку Миллеров. Они чуть умом не тронулись за эти дни, а вы взяли и вытащили её. Какие же вы молодцы — и Бёрк, и ты, и напарница твоя... Настоящие спасители.

​— Мам, перестань, — я смущенно опустил ложку, пряча глаза в миску. — Мы ничего героического не сделали. Карен сама вырвалась. Сама через чащу дошла до асфальта, на чистом упрямстве. Мы с Алекс просто оказались на заправке вовремя, вот и всё.

После ужина я поднялся к себе в комнату, скинул сырую от пота и леса рубашку, переоделся в чистую, сухую фланель. Взял кожаный полевой планшет со схемой помещений насосной станции, которую мы набросали с Бёрком. Спустившись вниз, я остановился в полутемном коридоре возле черного аппарата.

На кухне мать убирала посуду, отец примостился у печи со старой трубкой. Говорить отсюда о том, что мы нашли под фундаментом насосной, было нельзя. Линия общая, да и родителям ни к чему было знать про кованый крюк над матрасом. Я снял трубку и набрал прямой номер дома у реки. Диск отщелкал семь цифр. Гудок. Второй. На третьем в мембране щелкнуло:

— Слушаю.

Голос Алекс звучал глухо, с сухой наждачной усталостью в связках.

Я невольно повернулся спиной к дверному проему кухни и приглушил голос почти до шепота:

— Детектив Флэнаган. Это Рэй.

В трубке на миг повисла тишина:

— Рэй... Ты уже дома?

— Да, минут двадцать как приехал.

Добрался нормально. Мы... закончили на станции. Дом под охраной ребят до утра. У меня на руках схема отсеков и первичная опись того, что нашли у печи. Шериф велел передать Вам для рапорта штата.

Я запнулся, бросив быстрый взгляд через плечо:

— По нашему аппарату я детали зачитывать не могу. Сами понимаете... линия. Я мог бы завезти планшет Вам сейчас. Если... если Вы еще не спите.

На том конце послышался легкий шелест бумаг и ее негромкий, сдавленный выдох:

— Я сижу над актами из приемного покоя, Рэй. Не сплю. Но... ты был на морозе с самого рассвета. Если валишься с ног — брось. Не гоняй машину по замерзшей дороге. Завезешь утром прямо в участок, ничего не случится.

Её голос звучал устало, просто, словно она говорила не с подчиненным, а с равным. И именно оттого, что в её интонациях не было приказа, отказаться я уже не мог.

— Нет, — твердо сказал я, удивляясь собственной уверенности. — Я не устал. Я привезу бумаги сейчас.

Алекс помолчала секунду, словно взвешивая мой ответ, и тихо отозвалась:

— Хорошо. Чайник на плите. Подъезжай.

Щелчок, короткие гудки. Я аккуратно положил трубку на рычаг, снял с вешалки теплую куртку и шагнул на кухню.

— Мам, я отлучусь ненадолго.

Она оглянулась от раковины, вытирая руки:

— Куда на ночь глядя, Рэй? Только ведь вернулся. Дорогу ведь стеклом затянуло.

— К детективу Флэнаган, — я перехватил удобнее кожаный планшет. — Шериф велел передать схемы для завтрашнего отчета. Это здесь рядом, за лесопилкой у реки. Минут десять езды. Я быстро: отдам документы и назад.

Отец вынул трубку изо рта, посмотрел на меня долгим, цепким взглядом из-под седых бровей — с чистым мужским пониманием дела — и негромко бросил:

— Бензин есть?

— Полбака, пап.

— Фары протри тряпкой, изморозь липнет к стеклу, — он вернул трубку в зубы. — И на повороте к реке не газуй, там мостик обмерзает первым.

Мать лишь вздохнула, качая головой:

— Конечно, поезжай, сынок. Она звонила, беспокоилась за тебя. Только осторожнее у воды.

— Буду осторожен, мам.

Я натянул перчатки, толкнул тяжелую дверь и вышел в морозную, тихую ночь

От лица Рэя

Шесть миль до излучины реки пикап проглотил минут за двенадцать.

Шоссе кончилось у старой лесопилки, колеса с глухим шуршанием сошли на замерзшую, укатанную до глянца грунтовку. За узким деревянным мостом, где внизу в чернильной темноте ворочала валуны ледяная вода, дорога пошла полого вверх — к усадьбе Уоллесов. Фары выхватили из темноты темный, кряжистый силуэт дома.

Старик Уоллес рубил его в начале шестидесятых — я тогда еще пацаном бегал, но хорошо помнил, как отец привозил сюда на грузовике кованые скобы и стропильные стяжки. Дому было от силы лет двадцать. Для горного сруба из просмоленной сосны это и не возраст вовсе: стены стояли монолитом, конек крыши не повело ни на дюйм, а покатая дранка пережила не один десяток тяжелых январских метелей. Просто дом год стоял без живого духа, пока Уоллесы не уехали к дочери, оттого и казался со стороны угрюмым.

Я заглушил двигатель, притушив фары. Слева от дома, возле приземистого дощатого дровяника, под открытым навесом на сосновых столбах сиротливо притулился темно-синий "Плимут" Алекс. Капот и крыша машины уже подернулись белесой коркой инея. Утром мы ехали на моём "Форде". Интересно, как она добралась потом из Кингстона? Может её добросил кто-то из патрульных Троп-Эф, когда перебрасывали людей на посты.

Луч подфарников на секунду зацепил деревянный штакетник вдоль межи. Ограда осела: пара пролетов со стороны ельника покосилась от сырости, а петля на калитке держалась на честном слове. Рэймонд Хоскинс во мне включил привычную хозяйскую жилку: женщина живет одна на самом краю урочища, река шумит под обрывом, заглушая любые шаги, а забор — одно название. Надо будет на днях, пока не легли сугробы, прихватить из отцовской мастерской ящик со скобами, пару сухих дубовых кольев и перевесить калитку. Делов на сорок минут, зато душа будет спокойна.

Я вышел из кабины, прижимая к боку кожаный планшет. Морозный воздух обжег легкие, пахло прелой листвой, близким снегом и сладковатым березовым дымом. Из широкой кирпичной трубы над крышей уверенно тянулась сизая струя. Печь топилась жарко.

Ступени широкой веранды отозвались сухим, плотным скрипом. Сквозь остекленную дверь пробивался мягкий, рассеянный свет — в доме горела не яркая люстра, а невысокая лампа. Я помедлил секунду на пороге, поправил воротник и коротко, негромко постучал костяшками в деревянную обвязку стекла. За дверью послышались легкие, быстрые шаги. Защелка сухо щелкнула, и дверь распахнулась.

— Рэй... заходи быстрее, не держи холод.

Я переступил порог веранды и на мгновение замер. Я привык видеть Алекс в тяжелом темном пальто строгой городской посадки, форменном блейзере, револьвер на поясе, спрятанные под капюшон или шарф волосы и этот цепкий, колючий взгляд следователя, который сканирует пространство на три шага вперед.

Сейчас передо мной стояла совсем другая женщина. На ней было теплое домашнее платье глубокого серо-зеленого цвета из мягкой плотной шерсти, простое, но удивительно ладно сидевшее по фигуре. На ногах — мягкие, отороченные овчиной домашние чуни, а темные волосы не были стянуты в привычный тугой узел: она заколола их на затылке простой черепаховой шпилькой, и несколько непослушных прядей свободно падали на шею и виски. Без служебного жетона и форменного воротника Алекс казалась тоньше, меньше ростом и как-то беззащитно, по-настоящему красивой. Черты лица, за эти дни заострившиеся от усталости, в теплом комнатном свете разом оттаяли.

— Проходи к печке, — повторила она, отступая на шаг и прикрывая за мной дверь. — Обувь прямо здесь оставляй, а то остынет на холоде.

Я быстро расшнуровал тяжелые армейские ботинки, аккуратно пристроил их на деревянной решетке в коридорчике у входа. Снял куртку, повесил на железный крюк. В доме пахло удивительно тепло: не казенным участком и не сырым брошенным срубом. Пахло сухими дровами, мятным чаем, лавандовым мылом и тем едва уловимым теплом, которое появляется в четырех стенах, только когда в них по-настоящему живут.

Я помнил эту планировку ещё со времён прежних хозяев: короткий коридор от веранды, небольшая кухня с окном на каменистый речной обрыв, маленькая, но тёплая ванная с бойлером за глухой дверью — Уоллес завёл воду прямо из скважины, чтобы трубы не прихватило морозом, — просторная общпросторная общая гостиная с печью по центру и две двери в глубине дома — спальня и крошечная смежная каморка, служившая хозяину мастерской, а теперь, наверное, ставшая кабинетом Алекс.

​Но там, где раньше стояла гулкая пустота нежилого сруба и пахло пыльной паутиной, теперь всё дышало собранным, уютным порядком. На полках прибавилось книг, на широком подоконнике стояла керамическая кружка, а из приоткрытой двери кабинета падал ровный свет настольной лампы на разложенные бумаги и пишущую машинку. За какие-то считанные дни Алекс обжила этот дом так, будто он всегда ждал именно её.

— Вы... как добрались из Кингстона? — не удержался я, заходя в гостиную. —

— Экипаж штата из Мидлтауна шел порожняком через перевал, сменяли ребят на заслонах. Подобрали у приемного покоя и высадили у развилки, — она слабо усмехнулась уголком губ, проходя к плите. — Не переживай, пешком по морозу мили не мерила.

Она налила из медного чайника темный, пахнущий чабрецом кипяток в две большие кружки, достала из буфета тарелку с нарезанным пирогом — видно, успела перехватить у старика Кауфмана по дороге:

— Садись к столу, Рэй. Погрей руки.

— Спасибо, — я подошел к массивному дубовому столу, но прежде чем сесть, перехватил ее взгляд. — И... спасибо, что родителям набрали. Днем. На заправке Вы обещали, но... Вы не обязаны были помнить об этом в такой суматохе. Мать сказала, Вы лично всё объяснили.

Алекс подняла на меня глаза. Без удивления — лишь спокойная, чуть усталая мягкость:

— Я же обещала, Рэй. Твои родители волновались бы. А тебе было некогда: вы мотались между постами, голова шла кругом.

Я коротко кивнул и промолчал. Правда ведь: в той дикой круговерти мне бы и в голову не пришло позвонить домой, я бы вспомнил о звонке только на пороге родительского дома, уже затемно, когда мать стояла бы у окна с застывшим от тревоги лицом. Меня заклинило на задачах: передать Карен медикам, перекрыть трассы, не упустить Крэйна. Там, у Джима, ведь прямо на стене висел телефон-автомат. Алекс звонила по нему шерифу, а затем в Нью-Йорк. Но у меня даже мысли не шевельнулось достать пару даймов и набрать наш домашний номер. Я был полностью сконцентрирован на состоянии Карен.

Алекс же оказывается умудрялась держать в фокусе не только расследование, но и простые человеческие вещи: не забыть, что где-то на другом конце округа сидят пожилые родители, которым не нужны оперативные сводки штата — им нужно знать, что с их сыном все в порядке.

Она придвинула одну кружку мне, вторую взяла обеими ладонями, грея пальцы о теплую поверхность:

— Ну, показывай, что вы там подняли.

Я положил кожаный планшет на стол прямо под конус света от настольной лампы с зеленым стеклянным абажуром. Раскрыл клапан, достал сложенный вдвое лист миллиметровки, на котором мы с Бёрком и Ковачем набросали поэтажный план подземных коммуникаций насосной станции.

Алекс поставила кружку и тут же наклонилась над чертежом, опершись ладонями о край полированного дуба. Я сел рядом, пододвинулся ближе, чувствуя, как от ее шерстяного платья исходит тихое, сухое тепло.

— Вот здесь вход, через старый приямок, — я провел кончиком карандаша по сетке. — Лестница в тринадцать ступеней, обшитая железом дверь. Внутри сухо, работал керосиновый конвектор. Топчан стоял в правом углу, у заглушенной трубы высокого давления.

— А вытяжка? — тихо спросила она, склоняясь еще ниже, чтобы разобрать мелкие цифры промеров.

Ее плечо почти коснулось моего рукава. Она склонила голову, и выбившаяся из заколки темная прядь волос шелковисто, невесомо мазнула меня по щеке. В воздухе тонко пахнуло лавандой и чистой кожей. В горле у меня на мгновение пересохло. Сердце глухо толкнулось в ребра, но я не отодвинулся ни на дюйм — лишь замер, боясь неловким движением спугнуть эту внезапную, звенящую близость.

— Вытяжка заглушена пятислойной фанерой и стекловатой, — мой голос прозвучал чуть глуше, чем обычно. Я заставил себя сосредоточиться на графике, отвел кончик грифеля к дальнему отсеку подсобки и нажал плотнее. — Но главное не это. Главное — пол.

Алекс повернула лицо ко мне. Мы оказались так близко, что я впервые по-настоящему разглядел ее глаза. На улице, под козырьком служебной фуражки или на промозглом ветру они всегда казались мне просто темными, почти глухими карими — настороженными, без единого просвета. Но сейчас, в паре дюймов от меня, под теплым абажуром старой настольной лампы они вдруг переменились. То ли зеленое стекло плафона бросало такой обманчивый отсвет, то ли они и вправду были такими: глубокими, цвета влажного лесного мха и темной оливы, с едва заметными золотистыми искрами у самого зрачка. Живые, цепкие и неожиданно теплые.

— Что с полом? — ее голос сорвался на полушепот.

— Двойная стяжка, — тихо, не отрывая взгляда от этой неожиданной золотисто-зеленой глубины, произнес я, — Базовый монолит шестидесятых годов залит заводским вибратором. А поверх него, в дальнем секторе, лежит кустарная плита. Речной гравий, крупный песок, ручной замес. Толщина слоя — больше двух футов, и он доливал его частями. Чтобы не пучило от влаги и не пошел запах.

Она замерла. Пальцы ее, лежавшие на краю чертежа, сжали бумагу.

— Крэйн гидротехник, — продолжал я тем же ровным, негромким голосом, в котором не осталось места служебным недомолвкам. — Он знает, как консервировать камень. И шериф считает... там, под слоем бетона семьдесят третьего года, могут лежать Эллен Грей и Марта Блэр. И Кристина Лопес с сорок второй трассы.

В комнате повисла такая оглушительная тишина, что стало слышно, как в камине оседает прогоревший березовый уголь, а за бревенчатой стеной глухо ворочает валуны темная река. Алекс не отвела глаз. Но ее взгляд, секунду назад цепкий и сосредоточенный на чертеже, вдруг застыл — словно из легких одним махом вышибло весь воздух. ​Она ведь ни разу не называла мне этих фамилий. Конечно, она понимала, что они не являлись для меня секретом: дела пылились в окружном архиве, и даже я, будучи стажером, мельком слышал о них. Потрясло её другое: то, с какой спокойной, тяжелой уверенностью эти имена сошли с моих губ. Не как списанный в утиль "глухарь", а как живая боль, которую я признал перед ней.

— Бёрк... — выдохнула она.

— Да. Шериф рассказал мне в машине, когда мы спускались с насосной, — так же тихо ответил я, не отводя глаз. — Он помнит семьдесят третий. Помнит, как Вас выставили из кабинета Хендерсона. И он знает, что Вы с самого первого дня были правы.

Она молча смотрела на меня. Тишина звенела в ушах так густо, что казалось, воздух в комнате можно резать ножом. Алекс медленно перевела дыхание, губы ее дрогнули, собираясь что-то сказать — то ли оборвать меня, то ли впервые признать вслух эту чудовищную правду...

И в эту самую секунду тишину коридора вдребезги разорвал резкий, надсадный звонок настенного телефона.

Дзи-и-инь!

Звук прокатился по бревенчатым стенам, как выстрел. Мы оба невольно вздрогнули, сбросив наваждение. Взгляд Алекс метнулся в сторону прихожей, где на стене надрывался черный аппарат.

— Дежурка?.. — машинально вырвалось у нее, и в голос тут же вернулась привычная собранность.

— Нет, — я покачал головой, бросив быстрый взгляд на циферблат своих наручных часов. Было без двадцати десять. — По нашему участку в такой час без сирен не трезвонят. Если бы по трассе объявили общий сбор или тревогу, дежурный уже врубил бы сирену на крыше пожарки. За холмами сейчас тихо. Кто-то свой звонит.

Аппарат требовательно зазвонил во второй раз, потом в третий. Алекс торопливо поднялась из-за стола, оправила складки шерстяного платья и шагнула в полумрак коридора. Я остался сидеть под зеленым конусом настольной лампы, стараясь не шевелиться, но уши, черт меня дери, включились сами собой.

Щелкнул снятый рычаг.

— Слушаю, — по привычке сухо бросила она в мембрану.

Пауза в полсекунды — и вдруг ее голос неуловимо, поразительно изменился. Весь рабочий тон слетел начисто:

— Мама?..

Из трубки донеслось быстрое, взволнованное стрекотание. Связь с городом была громкой: сквозь помехи междугородней линии я отчетливо слышал напористый женский голос, на заднем плане орал включенный телевизор, кто-то гремел кастрюлями и басил мужчина. Настоящий шумный улей большого дома выходного дня.

— Мама, ради бога, тише, — Алекс прижала трубку к уху плечом, свободной рукой потирая висок. — Всё со мной в порядке. Нет, не стреляли. Днем была занята на выезде, телефон в участке разрывался, поэтому не смогла перезвонить, как обещала... Да, печь затопила. Горячее поела. Мам, ну перестань, мне тридцать четыре года, а не двенадцать...

Она бросила быстрый, чуть смущенный взгляд через плечо в глубь комнаты — прямо на меня. Я тут же отвел глаза в чертеж, делая вид, что до миллиметра изучаю толщину кустарной стяжки на насосной, но губы сами собой тронула едва заметная усмешка.

Детектив Флэнаган. Та самая, которая ещё в первый день на корню пресекла ядовитый зуд Гарригана. Старый циник привык допекать новичков и считать себя пупом земли в участке, молодые патрульные перед ним по струнке ходили, а она осадила его за две секунды — не из вредности, а сухо, жёстко и сугубо по фактам. Та самая Флэнаган, которая не осталась отсиживаться в тёплой дежурке, сбрасывая грязь на стажёра, а в городском пальто лезла со мной по обледенелым железным скобам на ржавую башню и шла след в след по каменистому дренажу в сумерках. ​И вот эта женщина сейчас стояла у косяка в мягких овчинных чунях и виновато оправдывалась перед матерью за то, что забыла натянуть шерстяные носки.

— Папе дай трубку, — вздохнула Алекс, сдаваясь. — Па? Привет. Обживаюсь нормально. Да, "Плимут" держит. Да, заслонку проверила, тяга отличная, Хоскинс сразу подсказал пружину отжать... Нет, Деклану рога на радиатор я еще не нашла, передай ему, пусть лучше карбюратор в гараже до ума доведет... Пап, всё под контролем. Завтра тяжелый день, мне нужно отдохнуть. Целую. И маму поцелуй. Да. Спокойной ночи.

Рычаг опустился с глухим, окончательным щелчком. В доме снова воцарилась тишина, прерываемая лишь шумом реки за стеклом.

​Я невольно зацепился за эту фразу: "Хоскинс подсказал". ​Произнесла сухо, по уставу, не "Рэй", а именно по фамилии — как и положено говорить о напарнике-стажере с отцом. Но сам факт отозвался в моем сознании с удивительной, теплой четкостью. Алекс вернулась в комнату. Щёки её чуть порозовели — то ли от жара печи, то ли от неловкости за этот внезапный шумный балаган посреди лесной ночи:

— Семья из Квинса, — произнесла она негромко, садясь обратно за стол напротив меня и пряча пальцы в рукава платья. — Каждое воскресенье в девять тридцать вечера — перекличка по расписанию. Иначе поднимут по тревоге всю полицию штата.

— Понимаю, — мягко отозвался я, встречая ее взгляд. — Моя мать примерно такая же. В восемь вечера уже выглядывает за калитку.

Я помолчал секунду, грея ладони о кружку с остывающим чаем. В голове невольно щелкнуло. Значит, родители. Шумный дом, братья, Квинс.Чистокровные ирландцы — тут и гадать не требовалось. Фамилия Флэнаган говорила сама за себя. В Квинсе их кварталы держались десятилетиями: шумные католические семьи, где все друг за друга горой, а за воскресным столом гремят тарелками до полуночи. Да и брата в разговоре с отцом она назвала Декланом — старое имя, с таким в штатах либо рождаются в семьях с корнями из графства Корк, либо не носят вовсе

Но утренний звонок на заправке не имел к семье никакого отношения. Там не было мамы, не было теплой домашней суеты. Там был Уан-Полис-Плаза. Отдел особо важных дел. "Детектив первого класса О’Коннор". Человек, которого она зовет просто по имени — Ник, — и который в воскресное утро сидит на прямом проводе, готовый по одному ее слову перевернуть вверх дном соседний округ. Кто он для нее? Бывший наставник? Старый напарник по убойному? Или... кто-то ближе?

Я тут же задвинул эту мысль глубже, не давая ей отобразиться на лице ни одной эмоцией. Не мое дело. Мое дело сейчас записи на столе перед нами, расчерченные тушью на миллиметровке.

Я кашлянул, возвращая разговору деловую почву:

— Если дорожники подтянут компрессоры к девяти утра, мы начнем вскрывать плиту, это минимум до полудня, а то и дольше. Бёрк сказал, лаборатория штата прибудет со своими экспертами.

Алекс посмотрела на схему, потом медленно перевела глаза на меня, и в глубине ее взгляда я снова увидел ту самую обнаженную, трепещущую глубину:

— Ты правда веришь, Рэй... что мы найдем их... там? Спустя столько лет?

От лица Рэя

Без четверти семь утра над урочищем висел плотный, сизый туман, пахнущий стылой речной водой и мокрым ельником. Я свернул к усадьбе Уоллесов, мягко притормаживая у покосившейся калитки. Глушить двигатель "Форда" не стал — чугунный блок мерно рокотал на холостых, выдувая из печки в кабину сухое тепло. "Плимут" Алекс под навесом за ночь покрылся сплошной ледяной коркой. Гнать ее городской седан с низкой посадкой по раскисшей колее к насосной было чистым безумием: на первом же подъеме за лесопилкой тяжелая техника перемесит гравий в кашу, и машина намертво сядет на брюхо. Мой полноприводный пикап с высоким клиренсом и цепями в кузове подходил для этой грязи куда лучше.

Едва колеса "Форда" зашуршали по сырому гравию у забора, свет в доме погас, дверь веранды скрипнула. Алекс спустилась по ступеням. Никаких платьев или вчерашней домашней мягкости: на ней была плотная куртка строгого городского покроя, застегнутая под самое горло, практичные кожаные ботинки на толстой рифленой подошве, а волосы снова были стянуты в тугой, неподвижный узел. В руках — кожаный планшет и пузатый термос. Я снова видел перед собой детектива Флэнаган, но в том, как она привычно взялась за ручку высокой пассажирской двери и шагнула в кабину, сквозило спокойное, уже не чужое доверие.

— Доброе утро, Рэй, — она захлопнула дверь, бросив планшет на заднее сиденье. — Дорожники на связи?

— Полчаса назад вышли со стоянки управления округа, — я включил передачу, и пикап мягко покатил назад, разворачиваясь на грунтовке. — Тащат дизельный "Ингерсолл" на прицепе. Бёрк с шести утра сидит в участке, отбивается от репортеров из Кингстона. Сказал, сам замкнет на себе прессу, бумаги и координацию с Троп-Эф, а нам велел не соваться в контору до сумерек. Наша задача — не подпускать дорожников к монолиту без надзора Билла и закрыть дренаж, пока они не разворотили склон.

Алекс чуть заметно усмехнулась, глядя сквозь лобовое стекло на белесый утренний лес:

— Бёрк прав. Знает, что в четырех стенах мы сейчас только потеряем время впустую. Жми к ручью, Рэй.

У старой лесопилки подъем уже гудел. Тяжелый трехосный тягач дорожного управления застрял на первом же косогоре — на глиняном прижиме прицеп со стосильным компрессором потащило юзом к обрыву. Трое мужиков в замасленных брезентовых робах зло махали лопатами, подсыпая щебень под спаренные колеса.

— Заглуши машину, Том! — крикнул я, выпрыгивая из кабины "Форда" в липкую грязь. — Напрямик по склону не пойдешь, в промоине на мост сядешь! Бери левее, через старую лесовозную гать, там бревенчатый настил еще держит.

С помощью троса моего пикапа и отборного мата тягач кое-как выволокли на каменистую гриву у карьера. Дальше колеса не шли. До приямка насосной оставалось добрых триста ярдов по мокрому бурелому. Втаскивать туда армированные дюймовые рукава высокого давления пришлось вручную, надрывая жилы. Я сбросил куртку на капот, оставшись в грубом шерстяном свитере, и впрягся вместе с дорожниками. Алекс не стояла в стороне: она шла следом по обледенелым валунам, страхуя перегибы шлангов и помогая фиксировать стальные муфты на разъемах.

Когда в приямке запустили отбойные молотки, мир вокруг перестал существовать. В подземном бункере встал такой оглушительный, утробный грохот, что вибрировали зубы. Дизельный чад смешался с едкой белесой пылью от раздробленного камня.

Криминалист Билл в респираторе, старых защитных очках и с неизменным блокнотом в брезентовой папке стоял у самой лестницы, не спуская глаз с пневматического долота. Заметив нас, он поднял руку, приказывая бурильщику заглушить подачу воздуха. Грохот спал, оставив лишь свист выходящего давления.

— Семь дюймов прошли, Алекс, — хрипло, стянув респиратор на шею, произнес Билл. Лицо его было серым от бетонной пыли. — Сетка двойная, заводская. До кустарного монолита еще фута полтора.

— Никаких ломов на излом, Билл, — тихо, но с абсолютным профессиональным пониманием сказала Алекс. — Снимать слоями. Как только долото пойдет мягче или цвет крошки сменится на речной песок — глушить сразу.

Билл усмехнулся одними уголками глаз:

— Не переживай. Пока я стою над этой ямой, дорожники здесь даже спичку мимо лотка не уронят. Каждую пядь занесу в журнал.

— Знаю, — кивнула она. — Поэтому и спокойна.

Когда мы поднялись по скобам наверх и сели в кабину "Форда", Алекс перевела дыхание и посмотрела на меня:

— Если Билл у плиты, Рэй, за сохранность можно не переживать. Он не пропустит и миллиметра чужого волокна. Такой протокол в суде не расколет ни один адвокат.

— Билл справится, — сказал я, прогревая пикап. — Пока они долбят монолит, у нас есть три часа. Нужно пройти дренаж.

У подножия холма нас уже ждал Уайли с коренастым бладхаундом на коротком поводке. Мы начали от той самой придорожной канавы у заправки Джима, куда прошлой ночью в полубеспамятстве вывалилась Карен. Прочесывали пересохшее русло дренажа шаг за шагом, поднимаясь вверх против течения сезонных ручьев. Земля здесь была усеяна острыми кремниевыми осколками, спутанными корнями черничника и скользким валежником.

Пес Уайли глухо взвизгнул, потянул поводок в сторону раскисшей глиняной промоины под вывернутым корневищем вековой ели. Я шагнул в промоину, проваливаясь по щиколотку, и присел на корточки. Под слоем мокрой палой хвои темнело что-то массивное.

— Здесь, — позвал я, не прикасаясь к находке голыми руками.

Достал из кармана складную линейку, осторожно раздвинул ветки кончиком карандаша. В раскисшей глине лежала тяжелая мужская калоша из толстой черной резины — сорок четвертого или сорок пятого размера. На пятке четко темнел грубый рубец кустарного ремонта, залитый сырой смолой.

—Сорок пятый, — тихо сказал я, приглядываясь к заплывшему отпечатку в грязи. — Но шаг был короткий, сбивчивый. Карен буквально тонула, волочила ноги, спотыкалась на каждом ярде.

​—Да, — Алекс, опускаясь рядом на колено и внимательно осматривая разорванный край глиняного следа. — В печке у Крэйна вы нашли пряжки и люверсы от женской обуви — Своих ботинок у девочки не было. Когда она каким-то чудом вырвалась из дома в темноту, то просто схватила в сенях первое, что попалось под ноги: его огромную брезентовую куртку и эти калоши. И бежала в них через лес.

​Она указала кончиком пинцета на глубокий замес жижи под корнем:

​— Здесь она со всего маху рухнула в промоину. Нога выскользнула, калошу засосало намертво. Карен даже не стала ее вытягивать: поднялась и рванула дальше уже босиком, на одном адреналине, прямо к шоссе.

Она достала из планшета крафтовый пакет для вещдоков, аккуратно приняла от меня резину кончиками щипцов, заполнила бирку и расписалась:

— Чистая улика. Билл снимет внутри микроволокна ее шерстяного носка, а снаружи — смазку из дома Крэйна. Это намертво свяжет побег девочки с его домом.

К двум часам дня мы спустились к дорожному посту на развилке шоссе. Из телефонной будки у закрытого лесничества Алекс набрала Кингстон. Я стоял рядом у открытой дверцы, закрывая ее широкой спиной от пронизывающего горного ветра, и слышал приглушенные щелчки междугородней связи.

— Доктор Стивенс? Это детектив Флэнаган.

Она слушала внимательно, коротко кивая в такт словам врача.

— Да... Я понимаю. Никаких транквилизаторов за двенадцать часов до беседы. Мы не станем давить. Завтра в девять утра? Хорошо. Пост полиции у палаты остается до особого распоряжения шерифа. Спасибо, доктор.

Она опустила тяжелую черную трубку на рычаг и выдохнула. Белое облачко пара растаяло в воздухе.

— Спит, — сказала Алекс, повернувшись ко мне. В уголках ее губ впервые за день проступило облегчение. — Похоже, критическая фаза миновала. Врач сегодня не пустит: в крови еще остатки барбитуратов, любые показания под ними в суде разнесет первый попавшийся адвокат. Завтра утром снимут капельницы, покормят бульоном — и она сможет говорить чисто.

— Значит, до завтра не дергаем, — согласился я. — Поехали обратно к бункеру.

Но до насосной мы так и не доехали. Едва колеса "Форда" коснулись асфальта сорок второй трассы, радиостанция под приборной панелью зашипела, захлебываясь треском статики:

— Всем бортам в квадрате «Браво»! Говорит диспетчер штата, зона Мидлтаун. Борт сорок один обнаружил брошенный автотранспорт на границе Ольстера и Салливана. Темно-синий фургон, марка "Форд Эконолайн". Всем свободным экипажам — перекрыть съезды на грунтовку у старого песчаного карьера.

Мы с Алекс переглянулись без единого слова. Я втопил педаль газа в полик. Тяжелый пикап взревел, взрезая колесами серую жижу шоссе, и сорвался к перевалу.

Старый карьер лежал в шестнадцати милях к юго-западу — гиблое, глухое место, куда зимой забредали разве что браконьеры. Когда мы влетели на песчаную площадку, там уже стояли две патрульные машины Троп-Эф, тревожно мигая синими маяками в сгущающихся сумерках. Фургон стоял в дальнем тупике, загнанный задом под полусгнивший бревенчатый навес. Сверху кузов был наспех забросан еловыми лапами.

— Двигатель холодный как лед, сэр, — доложил молодой трупер штата из Троп-Эф, освещая колеса фонарем. — Стоит здесь часов двенадцать, не меньше. Номера скручены, замки целы. Внутрь пока не лазили, ждали округ.

— Правильно сделали, патрульный, — негромко отозвалась Алекс, натягивая тонкие резиновые перчатки.

Я взял с пассажирского сиденья "Форда" мощный переносной фароискатель на витом шнуре, подключил к прикуривателю и направил широкий белый луч внутрь распахнутого чрева фургона. Железо пахло сыростью, машинным маслом, прелой хвоей и застарелым человеческим страхом. Пол в кузове был застелен грубым рифленым железом, по углам темнели масляные разводы.

Алекс опустилась на колени прямо на обледенелый порожек, методично водя лучом карманного фонаря по стыкам и ребрам жесткости. Она не спешила, двигаясь буквально по квадратам:

— Рэй, держи свет чуть правее, на внутреннюю арку колеса...

Я перевел луч. В узком зазоре между обшивкой и металлической стойкой что-то блеснуло. Алекс аккуратно достала длинный анатомический пинцет. Из щели на свет показалась крошечная черепаховая заколка-невидимка — дешевая пластиковая заколка с обломанным крайним зубчиком, какими девчонки в колледже закалывают челку. На тонкой стальной пружинке намертво намотался длинный каштановый волос.

— У Карен длинные каштановые волосы, — тихо сказал я, держа луч неподвижно.

В горле встал комок. Когда Карен упала из той двери прямо мне на руки, волосы закрывали ей все лицо. Я пытался нащупать пульс на сонной артерии, осторожно отводил пряди и запутался в них пальцами.

— Завтра покажем фототаблицу Карен, — голос Алекс звучал ровно, но — Это не просто совпадение марок. Это ее заколка. Она вылетела, когда он швырнул ее на пол кузова.

Она осторожно опустила находку в стеклянную пробирку, залила пробку парафином и повернулась к дальнему углу:

— Что там у перегородки кабины?

Я присел рядом, подсвечивая угол. Там, где деревянный настил упирался в переборку, лежал широкий рулон серого армированного скотча — почти пустой, со следами грязи на клейком срезе. Рядом темнел кусок промасленной веревки и обрывок бечевки с характерным косым срезом лезвия.

—Веревкой связывал руки, — я указал на срез бечевки, а затем перевел свет на липкую ленту. — Скотч, скорее всего, шел на запястья поверх узлов или заклеивал рот, чтобы не сорвала голос, пока вез по трассе.

​Алекс молча кивнула, фиксируя рулон в перечне:

​— И то, и другое пойдет экспертам. На клеевом слое скотча могли остаться микрочастицы эпителия или волокна одежды.

—Смотрите... — я переместил луч чуть выше, на металлический заусенец на ребре перегородки.

​

На зазубрине металла, прямо на уровне плеча, висели две крошечные хлопковые нити: одна густо-синяя, вторая темно-красная.

— Фланель, — Алекс прищурилась, фиксируя волокна лупой. — Крупная шотландская клетка. У Карен под охотничьей курткой Крэйна была надета именно такая плотная рубашка. Когда она билась в темноте кузова, ткань зацепилась за металл.

Она запечатала пробирку с нитями и поднялась, глядя в темноту ельника за карьером:

— Машина привязана к девочке намертво. Теперь ни один судья не назовет это косвенными догадками. Крэйн вез ее в этом фургоне. Здесь он ее вёз, когда похитил на 42 трассе, отсюда перетащил в дом. А потом, понимая, что за ним погоня, бросив машину, пошел в леса налегке.

— Значит, он сейчас где-то в радиусе десяти миль, — я окинул взглядом темную стену сосняка, подступавшую к карьеру. — Без колес, без теплой обуви, на морозе. Ему нужно укрытие. И транспорт.

Ветер с сопок хлестнул по кузову брошенного фургона мелкой ледяной крупой. Кольцо вокруг Крэйна сужалось с каждым часом — и он, загнанный и замерзающий в темноте, не мог этого не понимать.

В конторе шерифа было накурено так, что сизый дым от дешевых сигар "Уайт Аул" стоял под потолком сплошным слоем. Телефоны на столах помощников надрывались, а сам Бёрк сидел в своем кабинете с расстегнутым форменным воротом и невидящим взглядом изучал разложенные перед ним карты дорожной сети.

Дверь скрипнула, когда мы вошли.

Мы двигались молча, слаженно, словно на автомате отрабатывали давно заученные роли: я на ходу перехватил у Алекс тяжелый кожаный планшет, освобождая ей руки, а она, едва переступив порог, машинально стянула шерстяные перчатки и выложила на край шерифского стола запечатанные крафтовые пакеты с калошей и две стеклянные пробирки с карьера.

— Фургон "Эконолайн", шериф. Брошен в песчаном карьере у Салливана, — коротко, без прелюдий доложила Алекс, присаживаясь на краешек дубового стула. — Внутри микроволокна фланелевой рубашки Карен и ее заколка. Ушел в сосняк пешком, налегке.

— А это из дренажа, — я положил рядом пакет с резиной. — Калоша Крэйна. Сорок пятый размер, смоляная заплатка. Девочка бежала в ней, потеряла в глине под корнями.

Бёрк не стал сразу хвататься за улики. Он медленно откинулся на спинку скрипнувшего кресла, зажал зубами потухшую сигару и вперил в нас свой тяжелый, немигающий взгляд из-под кустистых седых бровей. Он смотрел не на бирки вещдоков. Он смотрел на нас двоих. На то, как плечо в моем заляпанном глиной свитере естественным барьером перекрывало сквозняк от приоткрытого окна, прикрывая сидящую Алекс. На то, как на ее темной куртке лежал тот же серый известковый налет с насосной, что въелся в мои джинсы. И на то, как она, даже не глядя, протянула руку вбок — а я уже вложил в ее ладонь термос с кофе.

В цепком взгляде шерифа скользнула едва заметная, глубокая усмешка. Ни одного лишнего слова. Никаких шуток — шериф слишком хорошо понимал цену этой волчьей работе. Но этот взгляд опытного копа, подмечающего мельчайшие сдвиги в поведении людей, заставил меня внутренне подобраться.

— Сработались, значит, — глухо, себе под нос проворчал шериф.

Это не было вопросом. Скорее констатацией факта, который он для себя окончательно зафиксировал.

Алекс даже бровью не повела, продолжая делать пометки в блокноте:

— Сержант знает этот лес лучше карты генерального штаба, шериф. Без его тяги мы бы компрессор до завтрашнего вечера из ручья вытаскивали.

— Да уж знаю, на что Хоскинс годится, — хмыкнул Бёрк, и его взгляд на долю секунды снова зацепил мое лицо. В этом взгляде было нечто большее, чем служебное одобрение — молчаливое, чисто мужское "молодец, держи удар". — Ладно. Пакеты Биллу в сейф под роспись. Сами — по домам. Завтра в восемь утра встречаемся здесь, связываемся с госпиталем. Если Карен заговорит, нам понадобятся все силы, какие только остались в округе.

* * *

Во вторник к восьми утра над округом поднялся промозглый, липкий туман. В конторе шерифа пахло свежим кофе и мокрой шерстью. Алекс набрала Кингстон прямо из кабинета Бёрка. Доктор Стивенс, уже сделавший утренний обход палат, был немногословен: капельницы сняли, сознание чистое, но до десяти утра девочку кормили бульоном и делали перевязку. Врач предупредил: "Раньше одиннадцати не стоит приезжайте, дайте ей окончательно прийти в себя".

В запасе было два часа. Мы выехали не спеша, взяв с собой папку с фототаблицами подозреваемых и запечатанный пакет с найденной заколкой. На прошлой неделе, когда мы мотались в Кингстон опрашивать продавщицу в галантерее, пикап шел по верхней объездной прямо к торговым кварталам. Но окружной госпиталь стоял на холме в противоположном конце города, и срезать путь пришлось через низину — мимо товарной станции.

Низкое осеннее небо здесь казалось еще темнее от угольной копоти. Шоссе прижалось вплотную к путям локомотивного депо. За окном потянулись унылые двухэтажные каркасные дома с облупленной серой краской, зажатые между стрелочными переводами и глухим дощатым забором. Товарняк на запасных путях тяжело лязгнул сцепками, выпуская белесый пар в стылый воздух.

Алекс на секунду оторвалась от блокнота, скользнула взглядом по занавешенным выцветшим ситцем окнам второго этажа и снова углубилась в схему вопросов. Для нее это была просто серая рабочая окраина чужого провинциального городка.

А у меня под ребрами нехорошо, глухо кольнуло. Вон то крайнее слуховое окно под самой жестяной крышей. Меньше года назад я наивно думал, что если разрываться на части, то этого хватит. Угол у депо сняли здесь, в Кингстоне, только чтобы ей не мотаться по перевалам, чтобы ей было близко до ее смен у стойки в дайнере. А сам я наматывал десятки миль по обледенелым серпантинам: отпахать на пилораме, заскочить в округ помочь отцу с тяжелыми мостами в мастерской, ночами зубрить конспекты в академии шерифа и гнать обратно, валясь с ног от усталости. Я считал каждый цент, лишь бы наскрести эти проклятые сорок долларов за каморку и забить холодильник, и всерьез верил, что это и есть надежность, ради которой стоит жить.

А под самый Новый год, когда вернулся от своих из Кэтскилла, нашел пустую вешалку, распахнутую форточку и клочок бумаги на кухонной клеенке: "Ты хороший парень, Рэй, но здесь нет никаких перспектив".

Она даже не дождалась меня. Не посмотрела в глаза. Наверное, я оказался настолько пустым местом, что на меня не стоило тратить даже пяти минут честного разговора.

Я ведь сначала даже не понял. Стоял как дурак посреди промозглой комнаты в пальто, сжимал этот листок и думал, где я просчитался, сколько еще смен надо было взять. И только через неделю заправщик на углу сочувственно хлопнул по плечу: "Ты что, Хоскинс, в лесу там совсем ослеп? Тут парень на новеньком „Бьюике“ из Олбани крутился возле нее весь ноябрь".

А когда мне было смотреть по сторонам? Я головы от баранки и бревен поднять не успевал. Пару раз я попробовал залить эту муть дешевым виски в придорожном кабаке. Но потом приехал домой, наткнулся на тихий, встревоженный взгляд матери — она не сказала ни слова с упреком, лишь молча налила супу, — и мне стало так тошно и стыдно перед ней, что бутылку я отставил навсегда. Я и раньше спиртное не особо жаловал, а тут окончательно понял, что это не выход. Платить дальше сорок долларов за угол, где всё напоминало о ней не имело никакого смысла. Я собрал свои пожитки в пару брезентовых сумок, закрыл договор аренды и вернулся к родителям — в свою старую комнату на втором этаже.

Тогда меня вытащила только работа. Я зубрил уставы, выбивал у Бёрка любые лишние часы и дежурства, пока еще учился в академии, лишь бы валиться с ног без задних мыслей.

Пальцы на шершавом ободе руля сжались сами собой. Я скосил глаза на пассажирское сиденье. Алекс сидела абсолютно прямо, застегнутая под самое горло, отгороженная от всего мира своим строгим блокнотом и схемой предстоящего разговора с Карен. Женщина из совершенно другого измерения — со столичной выправкой, опытом и привычкой держать удар, до которой мне дотянуться было не под силу, да и незачем.

И эта внезапная, упрямая волна моей заботы — подставить плечо под тяжелый шланг, закрыть спиной от ветра у телефонной будки, сунуть в замерзшие пальцы свой термос — вдруг обожгла изнутри холодной настороженностью.

"Осади, Хоскинс, — зло и сухо приказал я себе, глядя на мокрый асфальт в свете фар. — Просто осади. Ты здесь на службе. Твое дело — крутить баранку, закрывать протокол и слушать старшего следователя. Не лезь со своей опекой туда, где в ней никто не нуждается. Один раз уже выслужился."

Я свернул на подъем к кирпичным корпусам окружного госпиталя. Пикап мягко затормозил у главного входа, шурша мокрым гравием под колесами.

Я заглушил двигатель. В наступившей тишине было слышно только, как остывает чугунный блок под капотом.

Алекс щелкнула замком планшета, собираясь открыть дверь, но я уже выбрался в сырой холод первым и потянул ручку с ее стороны. Просто потому, что эта высокая железная створка всегда заедала на морозе. И ни по какой другой причине.

От лица Алекс

Перед матовой дверью реанимационного бокса Рэй придержал шаг. Он открыл кожаную папку-планшет, вынул два сложенных листа и протянул мне:

— Вот контрольный оттиск по "Айденти-Кит" от криминалистов из Ольстера, а это — копия карточки департамента транспорта Салливана со снимком Крэйна. Телетайп дал зерно, но черты лица разобрать можно. Зарядить в планшет оба?

Я окинула взглядом узкий больничный коридор с выбеленными панелями, пахнущий карболкой, хлорамином и остывшим чаем.

— Никаких планшетов, Рэй, — вполголоса произнесла я, аккуратно забирая только карточку водительских прав и складывая ее пополам, чтобы спрятать казенные штампы округа. — По правилам департамента для суда мы обязаны составить фототаблицу минимум на шесть похожих лиц — "сикс-пэк", со статистами одинакового типажа. Иначе на предварительных слушаниях любой дежурный адвокат разнесет опознание в щепки, заявив о давлении на свидетельницу.

Рэй чуть нахмурился, вглядываясь в сложенный листок:

— Но у нас нет времени собирать картотеку на шестерых похожих парней из окружного архива.

— В том-то и дело, — кивнула я, убирая карточку во внутренний карман блейзера. — В нашем случае работает параграф о безотлагательных обстоятельствах — Exigent Circumstances. Вооруженный преступник в бегах, а Карен общалась с ним не три секунды в темноте. Она видела его днем у колледжа и в аптеке. По закону штата мы имеем полное право на экстренную разовую верификацию — Single Photo Show-up. Нам нужно не подшить идеальный протокол для присяжных прямо сейчас, а за полминуты убедиться, что округ охотится именно за Уолтером Крэйном.

— Думаете, Карен узнает его сразу? — негромко уточнил Рэй.

— Не факт. Девочка провела в полной тьме несколько суток. Ты и сам осматривал подвал: там срезана проводка, заглушены продухи, кромешный мрак. Свет появлялся, только когда Крэйн заходил сам. Зрительная память после такого шока может сбоить. Если Карен замкнется или начнет паниковать — мы не давим. Спрячем карточку и уйдем. Официальный протокол составим потом, через пару дней, когда ее переведут в общую палату. Но если подтвердит сейчас — у нас будут полностью развязаны руки по плану перехвата.

Я повернула ручку двери. Рэй на секунду замешкался у порога, опустил глаза и уже собрался деликатно отступить назад в коридор, чтобы не смущать Карен. Я поймала его взгляд, мягко качнула головой и настойчиво позвала:

— Пойдем, Рэй. Ты нужен здесь.

В его серых глазах мелькнуло мгновенное, теплое удивление, плечи расправились, и он без лишних слов шагнул за мной следом. В палате стоял густой, лекарственный полумрак — плотные жалюзи отсекали сырой серый свет Кингстона. Пахло стерильным бинтом, камфорой и глюкозой. Миссис Миллер сидела на стуле в ногах койки, осунувшаяся, с покрасневшими от бессонницы глазами.

Карен казалась совсем крошечной среди казенных простыней. На звук шагов она чуть сжалась — без дикой паники, но с той затаенной, глубокой настороженностью жертвы, которая еще не привыкла к безопасности. Она скользнула взглядом по моему темно-синему блейзеру, по лицу — незнакомая женщина-полицейский, чужой человек.Но стоило ей перевести взгляд чуть выше, как лицо девочки дрогнуло.

— Здравствуйте, миссис Миллер, — негромко, уважительно произнес Рэй, стянув фуражку и держа ее в опущенной руке. — Здравствуй, Карен.

Миссис Миллер подняла на него заплаканные глаза, прижав ладонь к груди, а Карен шумно, прерывисто выдохнула, и одеяло под ее пальцами наконец разгладилось.

— Рэй... — губы девочки дрогнули в робкой, вымученной полуулыбке. — Это ты...

— Я, Карен. Всё закончилось. Ты в Кингстоне, под охраной.

Я стояла у изголовья, молча наблюдая за ними, и внутри меня. Мой начищенный нью-йоркский жетон, протокольные формуляры и столичные методики опроса здесь не весили ровным счетом ничего. Именно Рэй был тем самым естественным, прочным мостиком, который растопил лед недоверия за три секунды. Он был своим, надежным парнем из соседней долины, которого семья знала с детства. Черт возьми, шериф Бёрк был абсолютно прав, когда дал мне его в напарники. Это была настоящая удача.

Я пододвинула деревянный табурет ближе к койке и села так, чтобы мои глаза оказались чуть ниже уровня взгляда Карен.

— Здравствуй, Карен. Я детектив Флэнаган. Мы с Рэем ведем это дело. Мы зашли всего на пять минут, не больше — доктор Стивенс строго запретил утомлять тебя, и мы не станем мучить тебя допросами. Ты в полной безопасности.

Она робко кивнула, глядя на меня уже спокойнее.

— Нам нужно только самое срочное, — мягко продолжила я. — То, что поможет перекрыть ходы прямо сейчас. Скажи, пожалуйста, помнишь, на какой машине он тебя увез с сорок второй трассы?

Карен молчала. Глаза её смотрели в серую полосу жалюзи на окне, дыхание стало прерывистым, поверхностным. Пальцы судорожно защипнули край простыни. Я не торопила. Достала из кармана маленький блокнот, держа его низко, почти на коленях, готовая черкнуть пару беглых пометок карандашом, но не поднимая руки.

— Темный... — наконец выдавила она сиплым шепотом. Голос дрожал. — Тяжелый. Фургон.

— Фургон, — ровно повторила я, закрепляя слово. — Ты видела окна сзади, Карен?

Она медленно покачала головой:

— Нет. Глухое железо. Без стекол. Он швырнул меня внутрь... захлопнул...

Девочка замерла, сглотнув вязкую слюну, горло ее свело спазмом. Она словно провалилась обратно в ту железную душную утробу.

— Ничего, милая, — я чуть подалась вперед, голос мой звучал тихо, почти баюкающе. — Всё позади. Не вспоминай страх. Вспомни запахи или звуки. Чем там пахло? Было что-то в кузове?

Карен наморщила лоб, силясь вытолкнуть из памяти обрывки ощущений:

— Пылью... кислой пылью. И мешковиной. Как от мешков с комбикормом или сухим зерном на отцовском складе. И еще соляркой. А мотор... он не урчал, он ревел, выл тяжело, когда в гору тянул. Дно вибрировало...

Я быстро набросала: Тяжелый дизельный фургон, глухие створки, перевозка кормов/зерна. Плотная фактура.

— Спасибо, Карен, — я мягко перехватила ее взгляд. — Это очень помогает. А потом... в том доме... Карен, как ты выбралась наружу? Он оставил дверь открытой? Уснул? Куда-то вышел?

Я задала этот вопрос без нажима, искренне не зная ответа. В практике похищений жертвы бегут, когда насильник отключается от выпивки или отлучается за бензином. Но при этих словах Карен вдруг вся подобралась, плечи ее затряслись в мелкой лихорадке, а глаза расширились от накатившей волны того самого первобытного отчаяния.

— Он... он не оставлял! — задыхаясь, зашептала она, и слезы брызнули из ее глаз, покатившись по серым, осунувшимся щекам. — Он хотел... он привел меня наверх, понимаете?! В дом! Сказал... сказал, иди в ванную, помойся, я нагрел бойлер... Сказал, будем жить как семья...

Карен судорожно дернула руками, словно пытаясь разорвать невидимые путы на запястьях. Паника снова накрывала ее с головой. Я мгновенно коснулась ее дрожащих пальцев своей ладонью, слегка сжав их, заставляя вернуть ощущение реальности:

— Спокойно, Карен. Спокойно. Посмотри на меня. Я здесь, с тобой. Рэй здесь. Ты в безопасности. Тот человек тебя не тронет.

Она перевела лихорадочный взгляд на мое лицо, потом на Рэя. Рэй стоял неподвижно у изголовья, положив тяжелую ладонь на спинку ее кровати, и его ровное, уверенное присутствие сработало как надежный заземлитель. Девочка несколько раз глубоко, судорожно вдохнула воздух палаты.

— Там была ванная комната... — слова начали сыпаться с ее губ быстрее, сбивчиво, перебивая друг друга, так говорят люди, которые до сих пор не верят, что выжили. — Я включила воду на всю... чтобы шумело, чтобы он не слышал. Замка на двери не было! Мне надо было... чем-то защититься!

Она всхлипнула, вытирая слезы углом простыни:

— Я на пол упала, под раковину полезла... Думала, хоть нож, хоть железка какая-то... А там лежала тряпка за трубой слива. И под ней ключ. Большой такой, тяжелый, чугунный... трубы крутить. У отца на ферме похожий был, ржавый, им муфты стягивают. Разводной...

Мы с Рэем невольно переглянулись. В его глазах блеснуло острое, холодное понимание.

— Ты взяла его? — тихо, не разжимая ее пальцев, спросила я.

— Взяла, — Карен закивала часто-часто, Я встала за дверь, в угол. Вода ревет, а он идет... половицы скрипят. Толкает дверь, заглядывает... И я ударила. Изо всех сил, двумя руками!

Она закрыла глаза, ее всю передернуло от подступившей волны озноба.

— Хотела в висок, но ключ тяжелый, повело в воздухе... Губка по скуле счесала... .. и со всего маху в плечо, Он взвыл так страшно... повалился на пол.

Карен замолчала, тяжело переводя дух, и снова уставилась в стену перед собой. В палате повисла гулкая тишина, нарушаемая лишь шипением кислородной подводки в стене. В моем блокноте легли три короткие строчки: Трубный ключ. Рваная рана уха/скулы справа или слева, перелом носа от удара о косяк, трещина ключицы, возможна тяжелая контузия.

Вот почему он не справился с управлением на шестьдесят седьмой миле. От удара у него двоилось в глазах, плыл асфальт, а возможный отек мозга выключал сознание. Я медленно сжала ее маленькую ладонь обеими руками:

— Карен, ты невероятно смелая девочка. Ты не просто выжила — ты вывела его из строя. Ты дала нам всё, чтобы его взять. Осталась одна-единственная вещь. Потерпи еще тридцать секунд. Сможешь?

Я достала из внутреннего кармана карточку департамента транспорта со снимком Крэйна, прикрыв пальцами графы с текстом, и плавно положила перед ней на край одеяла.

— Я покажу тебе одну карточку, Карен. Он на бумаге, он бессилен, не бойся. Посмотри один раз и скажи: это Дэвид?

Карен опустила глаза на выцветший снимок из водительских прав.

Она не забилась в истерике. Но я физически ощутила, как по телу девочки прошла резкая, парализующая судорога. Дыхание перехватило, зрачки расширились, упершись в тяжелую челюсть и глубоко посаженные, пустые глаза на фото. Миссис Миллер прижала ладонь к щеке, а Карен, зажмурившись, резко отвернула лицо к стене:

— Он... — глухо, прерывисто выдохнула она сквозь сжатые зубы. — Это он. Глаза его. Заберите... пожалуйста.

Я тут же смахнула карточку обратно в карман, накрыв дрожащую ладонь девочки:

— Всё, Карен. Убрала. Его здесь нет. Не бойся: сюда он никогда не попадет. Внизу дежурит патруль штата, у дверей бокса наши ребята. Ты под полной охраной. Мы знаем, кто он, и мы уже идем по его следу. Отдыхай. Спасибо тебе, ты нам очень помогла.

Дверь приоткрылась — доктор Стивенс выразительно постучал пальцем по стеклу циферблата.

— Спасибо тебе, — повторила я, поднимаясь с табурета.

Карен слабо кивнула из подушек. Я повернулась к выходу, кивнув Рэю:

— Рэй, спускайся к машине, прогрей мотор. Я закрою формуляр допуска на посту старшей сестры, свяжусь по городскому аппарату с Бёрком и спущусь.

— Сделаю, детектив, — коротко отозвался он.

От лица Рэя

Воздух на парковке у окружного госпиталя Кингстона обжег лицо сырой, промозглой прохладой. Небо над Гудзоном налилось свинцом, с перевала тянуло мелкой колючей взвесью.

Я быстро спустился по бетонным ступеням крыльца к нашему служебному "Форду". Внутри все еще гудело напряжение от услышанного в палате: Карен Миллер оказалась настоящим бойцом. Не каждый мужик сообразил бы найти трубный Стилсон и врубить этому отморозку. Значит, у Крэйна рана головы, разбитая ключица. С такой контузией далеко не убежишь — вот почему он снес ограждение, а потом вовсе бросил фургон. Он больше не мог вести машину.

Я повернул ключ в замке. Тяжелый V8 под капотом привычно рыкнул, разгоняя масло по остывшим патрубкам. Я вытянул на себя тугую заслонку печки на максимум — через минуту из нижних дефлекторов потянуло теплым воздухом.

Щелкнул тумблер штатного радиоприемника "Моторола". Стрелка шкалы стояла на коротких волнах — там обычно шипела диспетчерская сводка штата. Но пока было время, я крутанул рифленое колесико настройки правее, на частоту FM. Здесь, в низине у реки, волны часто глушило холмами, но передатчик из Вудстока бил мощно, без треска.Динамик под приборной панелью зашипел, а затем кабина наполнилась плотным, сухим синкопированным ритмом. Загремели ударные, виртуозно вступила гитара Марка Нопфлера — чистый, хлесткий звук с узнаваемой иронией:

"𝙏𝙬𝙤 𝙢𝙚𝙣 𝙨𝙖𝙮 𝙩𝙝𝙚𝙮'𝙧𝙚 𝙅𝙚𝙨𝙪𝙨, 𝙤𝙣𝙚 𝙤𝙛 𝙩𝙝𝙚𝙢 𝙢𝙪𝙨𝙩 𝙗𝙚 𝙬𝙧𝙤𝙣𝙜..."

"𝙄𝙣𝙙𝙪𝙨𝙩𝙧𝙞𝙖𝙡 𝘿𝙞𝙨𝙚𝙖𝙨e" 𝘿𝙞𝙧𝙚 𝙎𝙩𝙧𝙖𝙞𝙜𝙝𝙩𝙨

Они выпустили эту пластинку в сентябре, буквально месяц назад, и трек сейчас рвал эфиры на всех станциях восточного побережья. Я убавил звук наполовину, положив руки на руль и глядя, как остывает пар на лобовом стекле.

Хлопнула пассажирская дверь. В кабину вместе с порывом сырого ветра скользнула Алекс, плотно притягивая за собой ручку. От ее пальто пахло холодом и больничной карболкой. Она устало откинулась на спинку сиденья, стянула кожаные перчатки и поднесла озябшие пальцы к горячим струям из печки. ​И тут же замерла. Вскинула подбородок, цепко прислушиваясь к динамику, и невольно округлила глаза:

​— Что, серьезно?..

​Я смутился, решив, что музыка мешает ей переварить услышанное в палате, и поспешно потянулся к круглой ручке громкости:

​— Извините, детектив, радиостанцию ловил... Сделать потише?

​— Нет-нет, не надо, — Алекс качнула головой, не отрывая взгляда от решетки обдува, и на ее губах мелькнула редкая, почти мальчишеская усмешка. — Сделай наоборот чуть громче, Рэй.

​Я удивленно приподнял бровь, но тумблер покрутил. Плотный, хлесткий ритм гитары Нопфлера наполнил кабину до краев.

​— Не думала, что в ваших соснах слушают британцев, — негромко обронила она, глядя сквозь мокрое стекло на серые корпуса больницы.

​— Это вудстокская станция пробивает, — отозвался я, трогая рычаг коробки передач. — У них вышка на холме сильная. Крутят этот альбом с сентября, как только вышел. Настоящая рабочая музыка, без лишней патоки. Голова проясняется.

​Алекс чуть прикрыла глаза, продолжая грея ладони в потоке горячего воздуха:

​— У меня младший брат на этой группе помешался. Достал где-то британский импорт на чистом виниле.

​Она говорила спокойно, без лишних эмоций, но в голосе проскользнула мимолетная тень дома. Словно эта мелодия на пару секунд выдернула ее из бесконечной грязи расследования.

​— Значит, у Вашего брата хороший вкус, — сказал я, мягко выжимая сцепление.

​— Да, правда. У него вообще редкий слух на толковые вещи. Да и группа отличная. Настоящий звук. Жаль, в доме Уоллесов по вечерам ловить нечем.

​Она бросила это негромко, легко, словно просто делилась мимолетной мыслью, не требующей никакого ответа. ​А у меня внутри словно защелка сработала. Я промолчал, аккуратно выводя пикап со стоянки, но память сама мгновенно подкинула верхний стеллаж в отцовской мастерской: пыльный, тяжелый Zenit в ореховом корпусе за банками с маслом. Почистить контакты, поставить предохранитель — дел на полчаса.

Мы плавно покатили вниз по склону, оставляя позади кирпичные корпуса окружного госпиталя. Дорога вела через нижнюю часть Кингстона, мимо товарной станции, чтобы выскочить на двадцать восьмую трассу и взять прямой курс обратно в наш участок. План был самым обыденным: добраться до конторы, отдать Бёрку заполненную карточку опознания, дождаться Мардж с печатной машинкой и подшить показания Карен в чистовой рапорт.

Нопфлер в эфире давно отзвучал; теперь вудстокская станция лениво крутила старый тягучий трек Creedence, под который мерно и усыпляюще шуршали шины по мокрому асфальту. Тяжелый пикап уже миновал стрелочные переводы, оставляя позади ржавые цистерны депо. В кабине было тепло, пахло табаком и остывающим кофе, и на мгновение показалось, что этот бесконечный вторник наконец сбавил обороты.

​И в этот момент штатная "Моторола" под приборной панелью вдруг захлебнулась резким, визгливым треском приоритетного вызова. ​Голос Фогерти грубо срезало щелчком реле — сработал экстренный канал дивизиона "Троп-Эф". Сквозь помехи и завывание ветра из динамика прорвался живой, прерывистый голос патрульного штата:

​— База, борт тридцать четыре, срочно на одиннадцатый! Всем постам на границе Салливана и Ольстера! Нахожусь на развилке у старой фермы Холбрука, четыре мили к югу от песчаного карьера. Взлом жилья, обнаружен запертый свидетель!

​Мы с Алекс переглянулись в ту же секунду. Моя рука машинально приглушила ручку громкости приемника, оставляя чистый радиоканал.

​— База, подозреваемый ушел пешим порядком меньше сорока минут назад! — в трубке трупера глухо брехали собаки и слышался стук досок.

Алекс среагировала мгновенно. Она резко подалась вперед, одним движением сорвала тяжелую тангенту с крючка и вдавила клавишу передачи:

​— База штата, борт "Ольстер-один-два", детектив Флэнаган на приеме! Мы на выезде из Кингстона, меняем маршрут, уходим к вам по нижней объездной. Передайте тридцать четвертому: пусть оцепит двор, не топчет следы у сарая и держит периметр до нашего прибытия! Немедленно свяжитесь с шерифом Бёрком — запросите перекрытие старой лесовозной гати силами округа!

​— Принято, борт один-два, — отозвался диспетчер штата. — Передаю на пост, шерифу уже сбросили код.

​Алекс повесила микрофон обратно на скобу и посмотрела на меня — собранная, жесткая, с горящим, хищным блеском в глазах:

​— Он без колес, Рэй. Заштопался тем, что нашел на ферме, и ушел в камни. Времени у нас в обрез. Разворачивайся!

​Я выкрутил руль до упора, резко разворачивая тяжелый пикап через полосу прямо над путями депо, вдавил тумблер сирены и нажал на газ. Синий маяк полоснул по серому туману, и "Форд" с ревом понесся наперерез хребту.

От лица Рэя

Гравийная колея, ведущая в тупиковый распадок усадьбы Холбрука, раскисла от сырости. Колеса "Форда" вязли в рыжей глине вперемешку с прелой хвоей, но тяжелый мост тянул уверенно. Мы выскочили из-за поворота к бревенчатому дому, обнесенному покосившимся жердяным забором. Картина открылась сразу: у покосившихся ворот стоял патрульный плимут дивизиона "Троп-Эф", синий маяк на крыше лениво полосовал мокрые сосновые стволы и низкую стену тумана. Во дворе на длинной цепи надрывалась пара пегих гончих. Пикап самого Холбрука — старый раздолбанный "Интернейшл" с облупленными бортами — сиротливо стоял под навесом. Колеса целы, стекло не тронуто. Но створки соседнего амбара были распахнуты настежь, а за ними темнел проем дровяника.

Трупер — молодой парень в форменной куртке с шевроном штата — топтался у крыльца. Рядом на перевернутом деревянном ящике сидел дед Холбрук, укутанный до самого подбородка в казенное колючее шерстяное одеяло. Старик мелко подрагивал, обеими руками вцепившись в металлическую крышку-кружку от термоса, от которой поднимался пар.

Я заглушил мотор. В кабине на секунду повисла глухая тишина, пахнущая бензином и остывающим железом. Алекс уже держалась за ручку двери. Ни единого лишнего движения: воротник темно-синего блейзера поднят от промозглого ветра, в глазах — холодная, собранная сталь. Она бросила быстрый взгляд на покосившийся дом и повернулась ко мне:

​— Ты знаешь этого Холбрука, Рэй?

​ — Знаю, — кивнул я, вынимая ключ из замка зажигания. — Он всю жизнь на этой заимке. Отец у него лес брал для лесопилки, а я еще пацаном к нему за яблоками бегал. Дед упрямый, чужих не жалует, в форме признает только патруль штата.

​— Отлично, — бросила она, толкая дверь. — Начни разговор сам, сними напряжение. Я подключусь по фактуре.

​

— Понял, — коротко отозвался я, толкая свою дверь.

Сырой воздух распадка ударил в лицо запахом мокрой коры, собачьего лая и стылой земли. Мы подошли к крыльцу, сапоги тяжело чавкали по раскисшей грязи. Трупер выпрямился, козырнул нам обоим, но Алекс лишь коротко показала жетон следователя:

— Детектив Флэнаган, управление шерифа Ольстера. Держите периметр у ворот, сержант. Следы у дровяника не затаптывать.

Я подошел ближе и опустился на одно колено перед ящиком, чтобы глаза оказались вровень с лицом старика:

—Здравствуйте, мистер Холбрук. Это Рэй Хоскинс. Вы в безопасности. Парни из патруля перекрыли дорогу.

Старик медленн поднял голову, в

мутном от пережитого шока взгляде на секунду мелькнуло недоверие, но стоило ему сфокусироваться на моем лице, как напряжение в его лице дрогнуло — пришло узнавание. В этой настороженной пустоте проступило знакомое, человеческое облегчение.

— Рэй?.. — сипло, надтреснуто проскрипел он, узнавая. — Господи, парень... Принесло же нечистого на мою голову...

— Всё позади, сэр, — спокойно сказал я, накрыв его сухую, заскорузлую руку своей ладонью, заставляя зафиксировать кружку. — Рассказывайте. Спокойно, по порядку. Во сколько он объявился?

Холбрук шумно втянул носом морозный воздух, сглотнул:

— Да на рассвете еще, Рэй... Темно было, часов около шести. Я пошел в пристрой котел растопить. Дверь задняя на щеколде была, так он ее плечом вынес вместе с петлей. Я и ахнуть не успел — он на меня с куском ржавой трубы наперевес...

Алекс неслышно подошла сбоку, доставая из кармана узкий блокнот, но не перебивала, позволяя Холбруку выговориться.

— Лицо его разглядели? — спросил я.

— А как не разглядеть! — деда снова передернуло от озноба. — Упырь чистый. Правая скула багровая вся, расплылась на пол-лица, аж глаз заплыл. А правое ухо каким-то тряпьем замотано. Дышал тяжело, со свистом. Но силища в нем дурная осталась, волчья.

Я поднял глаза на Алекс:

— Значит, нос цел. Карен взяла его вскользь: губка ключа содрала ухо и врубила в скулу, а основной удар ушел в плечо. Вот почему на полу в ванной Билл нашел всего пару капел крови: Крэйн сразу прижал полотенце, перетянул голову и пополз за ней следом.

Алекс кивнула, делая пометку в блокноте и повернулась к старику:

— Он требовал ключи от машины, мистер Холбрук?

Фермер вскинул голову на ее незнакомый голос:

— Не... За ключи даже не спросил. Он соображал, сука. Понимал, видать, что грохот мотора на всю долину встанет, да и на постах перехватят. Он в дом меня загнал, в угол ткнул трубой этой: "Молчи, говорит, старик, если кишки на полу оставить не хочешь". Голос хриплый, сквозь зубы цедил. Полез в кухонный буфет, всё перерыл. Нашел аптечку жестяную. Выгреб всё дочиста: весь бинт, что с весны лежал, пластыри рулонные, бутыль со спиртом и склянку с обезболивающим, что мне фельдшер от радикулита выписывал. Прямо там, у рукомойника, зубами пробку выдернул и полпузырька колес этих в глотку засыпал, водой сырой запил.

— Что взял из вещей? — уточнила Алекс.

— Куртку мою снял с вешалки — брезентовую, на овчине, старую. И ботинки болотные прихватил, сорок третьего размера, с двойной подошвой. В карманы ссыпал сухари из банки, две банки бобов и нож мой разделочный, с наборной ручкой, со стола сгреб.

Холбрук нервно сглотнул, переведя дух, и сам торопливо добавил:

​— К оружейному шкафу в прихожей тоже сунулся было, дернул дверцу со всей дури. Да только там висячий замок из каленой стали, а ключ я под половицей прячу. Ломать железо одной рукой ему не с руки было, времени в обрез — он только зарычал сквозь зубы и плюнул. Так что без ствола он ушел, не дотянулся до моей двустволки. А потом... потом за шкирку выволок меня во двор, в дровяник втолкнул и дубовы А потом... потом меня за шкирку выволок во двор, в дровяник втолкнул и дубовым брусом дверь подпер снаружи. Сказал: «Пикнешь — спалю вместе с сараем».

— В какую сторону он ушел, мистер Холбрук? — быстро спросил я. — Видели через щели?

Холбрук утвердительно кивнул, показывая свободной рукой в сторону крутого лесистого склона за амбаром:

— Видел. На дорогу он и носа не сунул. Перемахнул через зады, где забор повален, и пошел прямо в распадок. В сторону старых каменоломен, на северный хребет потянул. Шел тяжело, припадал на правый бок, но ходу не сбавлял. Часа четыре уже прошло, не меньше, пока я этот чертов брус плечом сквозь щель расшатал...

Через двадцать минут во двор ввалились два тяжелых полноприводных "Шеви" Департамента охраны природы (DEC) и пикап помощника шерифа.

Из первой машины выскочил лесной егерь в плотной зеленой штормовке — рослый седой мужик по фамилии Макбрайд, державший на коротком кожаном поводке коренастую бладхаунда по кличке Белла. Собака шумно тянула носом холодную жижу двора, хвост ходил тугой пружиной.

— Хоскинс! — окликнул Макбрайд, здороваясь за руку. — Что тут у вас? Шериф передал, тот тип пешком ушел?

— Пешком, Боб, — отозвался я, показывая за амбар. — Четыре часа форы. На скуле тяжелая гематома, разорвано ухо, ушиблено плечо. Выпотрошил аптечку, так что от него должно нести спиртом, бинтами и свежим потом.

Макбрайд подвел Беллу к поваленному забору, где на щепе отчетливо виднелся смазанный след тяжелого рифленого протектора дедовских сапог и бурый, застывший сгусток на пожухлой крапиве.

Собака жадно ткнулась мордой в землю, глухо, утробно взвизгнула и рванула поводок, увлекая егеря вверх по каменистому откосу, заросшему низкорослым сосняком.

Мы с Алекс и двумя ребятами из лесной службы двинулись следом.

Подъем был крутым и вязким. Ветви хлестали по плечам, под ногами крошился мокрый сланцевый щебень. Алекс шла наравне с нами — шаг у нее был пружинистый, дыхание ровное, тренированное нью-йоркскими лестницами, а пальцы правой руки машинально лежали на рукояти табельного револьвера под полой блейзера.

Собака уверенно тащила нас ярдов шестьсот. След петлял между валунами, уходя все выше к скальным карнизам. В паре мест на ветках терновника остались следы овечьей шерсти от дедовской куртки — Крэйн опирался о них здоровой рукой, теряя равновесие от боли и накатывающей слабости.

Но на широком плато, где тропа упиралась в Черный ручей — бурный, пенистый поток, рассекавший гранитную гряду, — Белла вдруг закружила на месте.

Она ткнулась носом в ледяную воду, заскулила, метнулась к гладкому каменистому выступу, лишенному почвы, и растерянно замерла, оглядываясь на хозяина. Макбрайд чертыхнулся, сплюнув под ноги:

— Всё, приехали. Вода смыла. Он не дурак, Хоскинс. Встал в ручей и прошел по камням метров триста вверх или вниз по течению. А дальше гранитный лоб на две мили вперед. Тут и рота егерей до утра след не нащупает.

Сумерки в горах падали стремительно. С востока наползала тяжелая свинцовая тьма, температура резко поползла к нулю, сосны глухо гудели от усиливающегося верхового ветра. Я подошел к краю обрыва, глядя на бескрайнее черное море тайги, уходящее к северным перевалам. Сотни квадратных миль дикого бурелома, заброшенные штольни, старые охотничьи заимки и лесовозные будки.

— Он не пойдет дальше в темноте, — негромко сказал я, обращаясь к подошедшей Алекс. — С его гематомой, разорванным ухом и ноющим плечом он загнется от холода через пару часов. Залезет в первую попавшуюся щель или заброшенный балок, сожрет обезболивающее и заляжет до утра.

Макбрайд вытер лоб рукавом:

— Детектив, если мы погоним ребят в эти скалы ночью — кто-нибудь переломает ноги в расселинах или нарвется на перо в темноте.

Алекс стояла на ветру, вглядываясь в чернеющий провал ущелья. Ее лицо в сгущающихся сумерках казалось высеченным из камня:

— Людей в лес не пускать, — её голос звучал хлестко, не оставляя сомнений. — Рисковать ночью на его же территории мы не станем. Боб, снимайте собаку.

Она повернулась ко мне, доставая рацию:

— Рэй, связывайся с конторой. Пусть Бёрк берет внешнее кольцо на себя. Докладывай: квадрат запечатываем наглухо.

Я нажал клавишу тангенты на портативном блоке, вызывая участок шерифа. Голос шерифа пробился сквозь треск помех мгновенно:

— На связи, борт один-два! Что со следом?

— У ручья смыло, шериф, — коротко доложил я. — Дальше голый гранит. Он ушел в северный массив. В ночь идти по камням бессмысленно — он затаился в скалах. Алекс предлагает замкнуть квадрат.

— Добро, — отчеканил Бёрк, и на заднем плане загрохотал селектор штабной связи. — Я уже связался с капитаном дивизиона штата и лесничеством. Мы берем зверя в коробку. Труперы выставляют парные пикеты с прожекторами на сорок второй и двадцать восьмой трассах через каждые две мили. Мои ребята перекрывают старую лесовозную гать, мост у карьера и нижний выезд на дамбу. Егеря Макбрайда дежурят на противопожарных просеках. Ни одна машина, ни один чертов олень не выскочит из этого леса незамеченным. Пусть сидит на своих камнях и мерзнет. А на рассвете, как только рассветет, поднимем вертолет штата и пустим загонщиков цепью. Убирайтесь с хребта в контору, вы мне нужны здесь.

— Принято, шериф, — ответил я, отпуская клавишу.

Алекс окинула темнеющий лес последним, тяжелым взглядом:

— Он никуда не денется, Рэй. Дороги отрезаны. Возвращаемся в Кэтскилл.

Участок шерифа в Кэтскилл ( Вторник, 19:40 )

В конторе стоял густой запах крепкого фильтрованного кофе, мокрой шерсти и въевшегося табачного дыма. В коридоре мерно грохотал старый радиатор парового отопления.

Когда мы с Алекс, продрогшие и перепачканные горной глиной, вошли в оперативный зал, Билл уже ждал нас у дверей своей лаборатории. На криминалисте был надет серый халат, на носу сидели очки в роговой оправе, а в руках он держал желтую картонную папку с официальными бланками экспертизы. Шериф Бёрк, не снимая шляпы, вышел из своего кабинета с дымящейся кружкой в руке.

— Ну что там на ферме? — хрипло бросил он.

— Зажал Холбрука, выгреб аптечку и ушел на северный хребет, — коротко доложила Алекс, расстегивая озябшими пальцами пуговицы блейзера. — След потеряли у ручья. Район заблокирован пикетами штата до утра. Что у тебя, Билл?

Криминалист удовлетворенно хмыкнул и положил папку прямо на стол Мардж:

— У меня — железный гроб для его будущего адвоката, детектив.

Билл постучал сухим пальцем по верхнему листу:

— Во-первых, волокна. На фанерной перегородке в фургоне снято двадцать три микроволокна сине-красной шерстяной байки. Спектральный анализ и плетение нити идентичны рубашке, изъятой у Карен Миллер в приемном покое.

Он перелистнул страницу:

— Во-вторых, волос. На металлической заколке-невидимке из кузова — луковица цела. Толщина, пигментация и микроструктура полностью совпадают с контрольными образцами волос Карен.

И в-третьих, пеньковый шпагат. В кузове под старой ветошью нашли моток грубой джутовой веревки со следами хвойной смолы. Плетение трехпрядное, скрутка редкая, кустарная. Срез на конце мотка под микроскопом в точности совпал с узлом на обрывках, которыми были стянуты лодыжки девочки, когда ее подобрали на шоссе. Та же смолистая пропитка, то же распределение волокон.

— То есть удержание и похищение закрыты намертво, — подытожил я.

— Намертво, Рэй, — подтвердил Билл, поправляя очки. — Прокурор проглотит это не жуя. Крэйн сидит на этой статье так, что не соскочит даже в Верховном суде.

Затем он перелистнул еще одну страницу экспертного заключения:

​ — И последнее. Вы ведь с шерифом оставили дом оцеплению до нашего приезда и не лазали по углам? Так вот, парни в ванной на дощатом полу аккуратно упаковали четырнадцатидюймовый трубный ключ. Мы тогда не придали значения — у сантехника в доме железа навалом. Но после того, как вы передали из больницы показания Карен, я загнал его под люминесцентную лампу. На рифленой губке ключа — запекшаяся кровь Крэйна и микрочастицы кожи с его виска. А на рукояти — четкие смазанные следы маленькой девичьей ладони. Девочка отбивалась именно им. Так что ее показания по самообороне закрыты физическими уликами намертво.

Шериф шумно отхлебнул кофе, оперся кулаком о край стола и посмотрел на нас обоих тяжелым взглядом:

— С фургоном закончили. Теперь по насосной станции.

Я почувствовал, как воздух вокруг Алекс мгновенно сгустился. Она замерла, не снимая шарфа, глядя прямо на шерифа.

— Дорожники с компрессором отработали смену, — негромко произнес Бёрк. — Верхний заводской слой — шесть дюймов армированного бетона семидесятых годов — они сбили. Под ним открылась плита. Кустарная заливка, ручной замес на речной гальке. Ровно то, о чем говорил ты и говорил сразу, Рэй . Бить пневматикой дальше парни отказались наотрез: слой тонкий, если там пустота или органика, тяжелые отбойники разворотят всё в щебень.

— Когда вскрытие? — голос Алекс прозвучал глухо, почти шепотом.

— Завтра в восемь утра, — отрезал шериф. — Билл берет бензорезы с водяным охлаждением и клинья. Будут резать швы вручную и снимать пластами.

Бёрк оглядел нас — серых от усталости, перепачканных грязью, не спавших толком вторые сутки — и выразительно махнул ладонью в сторону выхода:

— Всё. На сегодня следствие окончено. Марв держит связь с постами штата на сорок второй. Если этот упырь шевельнется в лесу — нам сообщат. А вам обоим приказываю: убирайтесь спать. Завтра на насосной мне нужны трезвые головы и крепкие нервы. Дуйте по домам.

У дома Уоллесов ( Вторник 20:35 )

Дорога от участка до реки заняла минут двадцать. В кабине тяжело ворчала печка, разгоняя тепло по стеклам, а за окнами скользили сплошная стена черного сосняка и редкие отражения фар на наледи. Алекс молчала всю дорогу, откинув голову на кожаный подголовник и прикрыв глаза. Я не лез с разговорами — видел, как внутри нее туго закручивается пружина перед завтрашним днем.

"Форд" свернул на узкую каменистую грунтовку и мягко затормозил у ее старенького штакетника. В свете фар дом казался темным, озябшим и глухим. Внизу, за обрывом, шумела на перекатах невидимая вода. Пикап тихо рокотал на холостых. Алекс шевельнулась, расстегивая ремень безопасности, и взялась за дверную ручку:

— Спасибо, что подбросил, Рэй. Добрался бы сам до дома, время позднее.

— Завтра в семь утра я буду здесь, — ровно произнёс я, положив руки на обод руля. — Заберу Вас на пикапе.

Она замерла с приоткрытой дверью. Холодный речной воздух мгновенно полоснул по ногам, разбавляя тепло кабины. Алекс обернулась ко мне, чуть нахмурив тонкие брови:

— Рэй, ну это уже слишком. Мне неудобно. Ты и так возишь меня вторую неделю по двум округам, а сюда делать лишний крюк — тебе совсем не по пути. Мой "Плимут" стоит без дела. Дорога на перевал сухая, асфальт чистый. Я сама спокойно доеду до станции к восьми.

В ее голосе прозвучала та самая упрямая, жесткая неловкость самостоятельного человека, привыкшего ни от кого ничего не просить и никого не обременять.

— Это она сейчас кажется чистой, детектив, — спокойно возразил я, глядя ей прямо в глаза. — К трем часам ночи здесь сядет туман от воды, и низину наглухо прихватит заморозком. Ваш заднеприводный городской "Плимут" на гладкой резине просто слижет в кювет на первом же крутом повороте у шлюза. Будете потом сидеть в колее и ждать лесовоз.

— Я умею держать машину на гололеде, — упрямо дернула подбородком она.

— По асфальту в Квинсе — охотно верю, — я покачал головой, мягко, но намертво закрывая спор. — А на подъем к гидроузлу завтра пройдет только полный привод. В семь ровно я буду сигналить у забора. Прогрею кабину, так что выходите сразу, не мерзните.

Алекс посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. В темноте кабины ее глаза казались почти черными и усталыми. Спорить дальше с местным сержантом, который знает каждую кочку в этих горах, было бесполезно — и она это понимала. Линия ее губ дрогнула в едва заметной, побежденной полуулыбке. Она тихо выдохнула облачко пара:

— В семь. Ладно. Спасибо. Спокойной ночи, Рэй.

— Спокойной ночи, лейтенант.

Она вышла из машины, захлопнула тяжелую дверь и пошла по мерзлой траве к крыльцу. Я не глушил мотор и не трогался с места, пока в темных окнах дома не появилось свечение и по дощатой веранде не разлился неяркий желтый свет. Только когда щелкнул засов входной двери, я перевел дыхание.

Вслух я не сказал Алекс ничего, о чем думал. Ей не нужны были дежурные фразы или жалость — она была слишком сильной для этого. Но, глядя на темнеющую громаду гор за рекой, я знал точно: что бы завтра Билл ни вытащил из-под этой плиты, она не должна смотреть на это одна.

Я включил передачу и плавно развернул пикап на узком пятачке у забора. Впереди была морозная ночь, отцовская мастерская с пыльным "Зенитом" на полке и утро среды.

От лица Рэя

Мороз ударил под самое утро среды — сухой, злой, без единого дуновения ветра. Термометр на дощатой веранде отцовского дома показывал двадцать два по Фаренгейту: на такой температуре туман с ущелья не стелется белой пеленой, а мгновенно замерзает в воздухе мелкой, колючей стеклянной крошкой.

Я прогревал "Форд" минут двадцать. Стрелка температуры двигателя уже поднялась до рабочей зоны, печка выдувала в салон упругий, сухой жар, пахнущий нагретой жестью и старой обивкой, а я всё не трогался с места. Скребком методично, до прозрачного скрипа вычистил ветровое стекло от толстой корки ледяной крупки.Металлический термос с двойной порцией крепкого кофе встал в паз между рычагами. Рядом лег промасленный бумажный пакет из пекарни — два больших рогалика с корицей, которые я забрал у Бауэра ровно в четверть седьмого, пока тот только выкатывал первый противень.

К ее забору у реки я подкатил без двух минут семь. Единственный свет шел из кухонного окна коттеджа — желтый, неровный квадрат. "Плимут" Алекс стоял под навесом, наглухо укутанный белым инеем; тонкая корка наледи на его крыльях блестела, как чешуя. По серпантину на этой старой заднеприводной барже сегодня не поднялся бы даже самоубийца.

Дверь дома отворилась ровно в семь..Алекс вышла в своем неизменном темно-синем городском пальто. Шарф затянут под самый подбородок, тяжелая кожаная папка с архивными материалами дела 1973 года прижата локтем к боку, лицо прямое, неживое от холода. Она сбежала по обледенелым ступенькам быстро, легко поймав равновесие, подошла к высокой подножке пикапа и взялась за ручку.

— Утро, детектив, — негромко произнес я, придерживая тяжелую дверь изнутри, чтобы ее не рвануло ветром.

Это "утро" прозвучало глуховато, тепло и как-то по-свойски просто, без казенного столичного политеса. Я ловил себя на том, что уже который день подряд сбрасывал это дежурное "доброе", оставляя лишь самую суть — словно между нами исчезла необходимость держать формальный строй.

Алекс скользнула на пассажирское сиденье, хлопнула дверью, и в тепло салона ворвался запах вымерзшей хвои и речной воды.

— Доброе утро, Рэй.

Она сразу обернулась и аккуратно положила пухлую архивную папку назад, на узкое заднее сиденье, освобождая руки, затем протянула ладони к решетке обдува, ловя горячий поток, и я заметил, как тонко, едва уловимо дрожат кончики ее пальцев. Не от мороза — она только что вышла из теплого дома, — внутри нее звенела та самая тугая, натянутая до звона струна, которая бывает перед тяжелым боем, когда всё уже решено и обратной дороги нет.

Я сдвинул термос ближе к ней, снял пластиковую крышку и наполнил ее до краев:

— Пейте. Обжигает, осторожнее. До схрона сорок минут по перевалу, дорожники еще не сыпали соль.

Следом я пододвинул к ней шуршащий пакет из пекарни, слегка развернув промасленный край:

— И съешьте рогалик, детектив. У Бауэра они еще горячие. На голодный желудок там делать нечего.

Алекс на секунду замерла. Опустила глаза на пакет, чуть нахмурилась — на мгновение попыталась выставить дежурный отказ. Но спорить со мной в кабине сейчас было бессмысленно, и она это поняла. Без лишних слов отломила край рогалика с хрустящей коричной коркой, медленно сжевала, запивая обжигающим черным кофе, и чуть прикрыла глаза:

— Спасибо, Рэй.

Больше мы не проронили ни слова до самого поворота в лесную теснину.

Лесной схрон Крэйна в сером предрассветном свете выглядел еще более глухим и зловещим. На насыпи из черного шлака темнел капитальный сруб под рубероидом, наглухо затянутый черной гидроизоляционной пленкой по окнам.

По периметру у осыпи уже стояли две машины дорожной службы округа и тяжелый фургон криминалистов с эмблемой Ольстера. Люди не курили у машин и не переговаривались. Мужики-дорожники в толстых брезентовых робах и защитных очках топтались у входа, держа наготове две тяжелые бензопилы с широкими алмазными дисками по бетону и ящик со стальными клиньями.

Воздух вокруг пах бензиновым выхлопом, сырой известью и тишиной — той особой, кладбищенской тишиной, которая повисает над местом, куда людям заходить не следует.

Билл ждал нас у распахнутых железных створок подвала. Его халат был наглухо застегнут под горло, роговые очки запотели, а в руках он держал деревянный планшет с чистыми бланками протоколов первичной эксгумации.

— Алекс, Рэй, — он коротко кивнул нам обоим, голос прозвучал глухо. — Прожекторы завели от генератора, вентиляционный короб пробит. Внутри сухо. Мы отбили уровень.

Мы спустились по обледенелым ступеням в нижний технический ярус — в тот самый бетонный подвал, где Крэйн держал Карен. Там стоял ровный гул выносных галогеновых ламп. Резкий белый свет безжалостно обнажал дальний тупиковый угол под старыми чугунными задвижками водосброса. Пол там был кустарно поднят почти на десять дюймов. Серый самодельный раствор лежал неровными буграми, поверх него угадывались обрезки ржавой арматурной сетки и гранитный щебень. Похоже, Крэйн заливал этот угол второпях, маскируя выемку в полу под защиту фундамента от грунтовых вод.

Алекс остановилась в трех шагах от меловой разметки. Она не сняла перчаток, не расстегнула пальто. Стояла прямо, заложив руки в карманы, и смотрела в пол — так смотрят на часовой механизм бомбы, у которой вот-вот истечет таймер. Я сделал полшага в сторону, встав у ее правого плеча — не нарочито, просто перекрывая угол обзора, чтобы отсечь взгляды рабочих и принять на себя первый удар того, что сейчас поднимется из-под камня.

— Начинайте, парни, — глухо скомандовал Билл.

Старший дорожник дернул шнур стартера. В замкнутом бетонном пространстве взревел двухтактный мотор бензореза — визгливый, металлический вой ударил по барабанным перепонкам, отражаясь от монолитных стен. Алмазный диск коснулся бетона. В стороны брызнул сноп коротких оранжевых искр, и подвал мгновенно заволокло белой, едкой известковой мутью. Пахло жженым кремнием, паленым маслом и мертвым камнем.

Диск врезался глубже. Рабочие вели рез по заранее нанесенным белым линиям, разрезая плиту на квадраты. Вой пилы заглушал любые звуки; мелкая пыль оседала на бровях, на воротнике Алекс, на стеклах ламп, превращая лица людей в серые гипсовые маски.

Я не смотрел на лезвие. Мое внимание было направлено на Алекс.Она не сделала ни шагу назад, не поморщилась от едкого известкового чада. Человек со стороны решил бы, что она застыла соляным столбом: ни жеста, ни звука, руки спрятаны глубоко в карманы. Но я стоял у самого ее плеча и видел то, чего не заметил бы никто другой в этом подвале. Она не отшатнулась от летящей известки. Наоборот — едва заметно, на какую-то долю дюйма, качнулась всем телом вперед, навстречу визгу пилы, словно не могла позволить себе опоздать хотя бы на секунду. Черты ее лица мгновенно заострились, на висках проступила бледная, натянутая кожа, Алекс вся превратилась в сплошной натянутый нерв.

— Глуши! — махнул рукой Билл.

Мотор захлебнулся и смолк. В навалившейся звонкой тишине было слышно только, как тяжело дышат сквозь респираторы рабочие. Двое парней загнали в свежий пропил стальные клинья. Удар кувалды — глухой, вибрирующий звук, от которого заломило в зубах. Еще удар. По плите с сухим, отчетливым треском, похожим на выстрел, побежала диагональная трещина.

— Ломы давай, — хрипнул дорожник.

Стальные рычаги со скрежетом уперлись в скол. Четверо здоровых мужиков навалились всем весом, вздувая жилы на шеях. Бетонный пласт застонал, оторвался от подложки и с тяжелым чавкающим звуком подался вверх. И в эту секунду из-под плиты вырвался воздух. Это не было запахом свежего тлена — девять лет стерли всё органическое. Но это был запах склепа: ледяной, затхлый дух вечной темноты, сырой щелочи, истлевшей шерсти и пыли, от которого у меня перехватило дыхание, а к горлу подкатил тяжелый, горький ком.

Один из дорожников отшатнулся в сторону, судорожно сорвал респиратор и прижал ладонь ко рту, глядя в пол круглыми от шока глазами. Второй замер с ломом в руках, не в силах опустить взгляд.

— Отойдите, — негромко, но свинцово произнес Билл.

Он опустился на колени прямо в серую бетонную крошку, положив рядом деревянный лоток с кистями и пинцетами. Смахнул широкой бархоткой слой щебня. Под поднятым монолитом лежал слежавшийся пласт речного гравия. А сквозь него проступало то, о чем никто из присутствующих не хотел говорить вслух.

Рваный край выцветшей, некогда темно-синей фланелевой ткани. Тонкая металлическая пряжка девичьего ремня, покрытая зеленым налетом окиси. И рядом — узкая, хрупкая кость предплечья, серая от времени, уходящая под следующий пласт.

В подвале стало нечем дышать. Никто не вскрикнул, не выругался. Мужики-работяги, привыкшие валить вековые сосны и ворочать грейдерами скалы, стояли белые как мел, опустив руки вдоль тела. В этой неподвижности не было зрелища — в ней была только абсолютная, необратимая, страшная пустота оборванной юной жизни. Билл аккуратно смахнул еще горсть гравия чуть правее:

— Здесь... второй контур.

Он не стал договаривать. Под слоем песка и битого камня четко обозначались два анатомических центра: две черепные коробки, зафиксированные в известковой толще, две пары перекрещенных берцовых костей. И всё.

Дальше задвижка упиралась в глухую коренную породу. Никаких пустот. Никаких следов третьей выемки.

— Двое, — тихо, почти одними губами констатировал Билл, не поднимая головы от земли. Его рука с кистью замерла в воздухе. — Третьей здесь нет, Алекс.

Я быстро повернулся к ней.Алекс стояла, не шевелясь. Ее лицо не дрогнуло, но цвет кожи стал серым, как известковая пыль на ее рукавах. Зрачки расширились, заполнив почти всю радужку; она смотрела на этот истлевший синий лоскут фланели с такой запредельной, беззвучной болью, что у меня самого внутри всё сжалось в тугой ледяной узел.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать Биллу по протоколу, но воздух не пошел в легкие — из груди вырвался лишь сухой, спазматический звук. Она качнулась назад, всего на полдюйма, теряя опору под каблуком ботинка.

Я шагнул вплотную, перехватил ее под локоть жестко, зафиксировав всем своим весом, и осторожно, но непреклонно вынул из ее сведенных пальцев чистый бланк ведомости:

— Я заполню протокол первичного осмотра, лейтенант.

Она подняла на меня глаза — темные, пустые, в которых плескался весь этот ад.

— Рэй, я должна... — ее голос сорвался на шепот.

— Вы ничего не должны, лейтенант, — я не повысил тона, но вложил в эти слова всю силу, какая у меня была, закрывая ее плечом от застывших у стены дорожников. — Всё зафиксировано. Эксперты забирают квадрат. Билл здесь закончит без нас. Идите наверх. Садитесь в пикап. Печка работает. Я сам всё запишу, лейтенант.

Она смотрела на меня секунду — долгую, как вечность. Затем медленно, едва заметно кивнула, развернулась и пошла к лестнице — прямая, не сгибая спины, шаг за шагом поднимаясь из этого склепа наружу, на мороз.

Когда мы вернулись в контору шерифа, в дежурке стоял плотный табачный чад. Новости по долинам Ольстера разлетались быстрее телетайпа: дорожники уже успели перекинуться словами со своими, и дежурные на посту знали, что именно мы подняли из-под пола в лесу.

У кофейника стоял Гарриган. На днях он цедил сквозь зубы в курилке, что городской лейтенант приехала сюда за двойным окладом по выслуге и "золотыми" сельскими надбавками штата. Но когда Алекс прошла мимо него к кабинету Бёрка — прямая, наглухо застегнутая, с пепельным лицом и известковой пылью на рукаве пальто, — Гарриган даже не попытался вставить свою обычную ядовитую шпильку. Он молча сделал шаг назад, уступая дорогу, и отвел глаза в пол.

От лица Алекс

В кабине "Форда" пахло бензином, нагретым железом и остывающей печкой. Я сидела, прижавшись виском к обледенелому стеклу пассажирской двери, и меня колотила мелкая, глухая внутренняя дрожь. Это был не холод двадцатиградусного мороза — в салоне стояло плотное тепло. Это была чистая физиология, запоздалая реакция организма на то, что только что открылось под ломами.

Больше десяти лет службы. Выезды в Бронкс, ночные дежурства, зарезанные сутенеры, трупы из Гудзона. Я привыкла закрывать эмоции на глухой засов, в департаменте я научилась не показывать слабости, чтобы ни один мужлан не посмел бросить снисходительное "баба в погонах".

Но это было другое. Девять лет назад это дело не было моим. Я не вела его официально — мне никто не поручал объединять глухие висяки в провинциальных округах, и никто в департаменте меня за них не упрекал. Это была лишь моя догадка, пыльная папка, к которой я возвращалась в свободные дежурства. Я не жила этим каждую бессонную ночь, у меня хватало текущей городской грязи.

На первых порах надо мной просто посмеивались. Старые детективы снисходительно хмыкали в курилке: "Флэнаган опять носится со своими лесными призраками из Кэтскиллса. Успокойся, Алекс, у тебя по Сороковой улице три трупа за выходные, оставь фермерам их сосны".

Посмеялись — и благополучно забыли. И я замолчала. Заткнулась.Засунула эти выцветшие карточки на самое дно архива и с головой ушла в бесконечную городскую мясорубку. Я не думала о них каждую ночь, не строила из себя героиню-одиночку. Жизнь брала свое. Разве что с Ником мы иногда возвращались к этой теме по вечерам — не в рамках официального следствия, конечно, а просто как два копа за стойкой бара или у него дома. Крутили версии, сопоставляли даты, спорили над картой штата. И Ник был единственным в департаменте, кто тогда не крутил пальцем у виска, а всерьез считал, что в моих подозрениях есть здравое зерно.

Но сейчас, когда под алмазным диском обнажилась детская синяя фланель... меня накрыло с головой.

Этим девочкам в семьдесят третьем было семнадцать-восемнадцать. Столько же, сколько сейчас Деклану, моему неугомонному младшему брату, который курочит радиолы на кухне в Квинсе и спорит с матерью. Дети. Совсем еще дети, замурованные в темноте под слоем щебня...

В горле встал горький, удушливый ком от еще одной мысли, которая накрывала следом — холодной, беспощадной, выученной за годы службы. Экспертиза. Завтра к полудню Билл сопоставит снимки челюстей, разложит по лоткам фрагменты костей и поставит на формулярах круглую синюю печать. И тогда начнется самое страшное.

Кто-то должен будет поехать к их семьям.

Найти постаревших за девять лет родителей, постучать в крашеную дверь где-нибудь в тихом поселке округа, снять фуражку на пороге и сказать вслух то, после чего жизнь в этом доме остановится навсегда. Девять лет эти люди хоронили себя заживо, вздрагивали от каждого телефонного звонка, молились и, наверное, втайне надеялись на чудо. А полиция придет и заберет у них даже эту призрачную, спасительную надежду, оставив взамен лишь коробку с выцветшей синей фланелью и сухой протокол опознания.

Даже если это сделает Бёрк или окружной пастор, а не я сама, легче от этого не становилось. Это мы подняли сегодня камень. Мы выпустили эту правду наружу. И от нее уже невозможно было отгородиться никакими параграфами устава.

Хлопнула водительская дверь. В кабину сел Рэй, принеся с собой запах сырой извести и морозного ветра. Он включил передачу и плавно вывел тяжелый пикап на колею. Первые мили две мы ехали в густой, свинцовой тишине. Слышно было только, как мерно гудит мотор, шуршит мерзлый гравий под шинами да сухо посвистывает заслонка печки, выдувая горячий воздух в ноги.

Я сидела неподвижно, упершись взглядом в стену заиндевевших сосен за стеклом, и изо всех сил держала дыхание ровным — боялась шелохнуться, чтобы не выдать ту самую предательскую внутреннюю дрожь, которая всё еще ходила под ребрами.

Рэй вел машину молча, но я сидела на соседнем сиденье и физически ощущала его напряженное внимание. Я смотрела прямо перед собой, но боковым зрением отчетливо видела, как он поворачивает голову от дороги. Раз скосил взгляд в мою сторону, проверяя, как держусь, заколебался, не решаясь заговорить. На крутом изгибе серпантина повернулся снова — уже дольше, открыто, задержавшись взглядом на моих пальцах, сжимающих ткань пальто.

Он пытался держать уставную дистанцию, давать мне то самое спасительное пространство, но на третьей миле, когда дорога выровнялась вдоль замерзшего ручья, всё-таки не выдержал. Сбавил скорость перед мостом, перехватил руль левой рукой, повернулся ко мне корпусом и негромко, глуховато спросил:

— Как Вы, лейтенант? До участка дотянете?

Я медленно сглотнула вязкий ком в горле, заставила онемевшие губы разомкнуться и повернулась к нему. Постаралась вложить в голос максимум той трезвой жесткости, на которую только была способна:

— Всё нормально, Рэй. Правда. Дотяну. Спасибо.

Рэй внимательно вгляделся в мое лицо — еще секунду, словно взвешивал правдивость моих слов на внутренних весах. Затем коротко, с облегчением выдохнул через нос, вернул обе руки на руль и нажал на газ:

— Хорошо. Если станет дурно — только скажите, я прижмусь к обочине.

В конторе шерифа рабочий ритм накрыл нас с головой, не дав времени на передышку. И это было спасением.

Тот ледяной ужас склепа, запах сырой щелочи и вид детской кости под пластом гравия никуда не исчезли. Они давили на сознание тяжелой, свинцовой плитой. Но человеческая психика устроена так, что в состоянии шока ей нужна не жалость к себе, а жесткая внешняя опора. Моей опорой всегда был протокол.

Когда перед тобой ложатся пожелтевшие формуляры, когда нужно четко формулировать бюрократические запросы — мозг рефлекторно переключает тумблер. Рацио вытесняет эмоции. Фокус внимания смещается с немого человеческого горя на сухую, расчетливую следственную математику.

Тяжесть внутри осталась — глухая, ноющая, ни о каком облегчении или веселье не могло быть и речи. Но тупая боль отступила, уступив место холодной собранности. Пока пальцы перебирают карточки розыска, пока карандаш чертит линии на инженерной карте, ты больше не чувствуешь себя беспомощной свидетельницей детской трагедии. Ты снова следователь. Ты снова делаешь то, ради чего вообще надела этот жетон — идешь по следу того, кто сотворил это безумие.

Мы закрылись в кабинете Бёрка втроем. Шериф стоял у окна, тяжело уперев кулаки в подоконник и слушая мой доклад. На столе между нами лежали раскрытые папки 1973 года: пожелтевшие карточки розыска, фотографии улыбающихся девочек со школьного выпускного альбома и копии их детских дентальных карт.

— Билл уехал в морг Ольстера, — ровно говорила я, удерживая голос на нейтральной служебной высоте, хотя связки еще саднило от известковой пыли. — Снимки челюстей и сопоставление костных швов займут время. Раньше завтрашнего полудня официального заключения судебно-медицинской экспертизы не будет. Де-юре мы не можем вписывать их имена в чистовой рапорт. Но де-факто, шериф... возраст, остатки синей школьной формы, место захоронения. Это они. Две из трех.

Бёрк медленно повернулся. Лицо его осунулось, глубокие морщины у рта залегли темными складками:

— А третья?

— Под плитой коренная скала, — тихо отозвался Рэй от картотечного шкафа, где перебирал утренние радиограммы. — Пустот больше нет. Если Крэйн не закопал ее где-то на внешней осыпи, значит, в семьдесят третьем здесь остались только двое.

Шериф тяжело вздохнул, подошел к столу и посмотрел на меня:

— Что делаем с прокуратурой, лейтенант? Ждем Билла или выходим на связь прямо сейчас?

Я придвинула к себе раскрытую папку:

— Ждать нельзя, сэр. Мы не имеем права терять сутки. Даже если оставить в стороне идентификацию семьдесят третьего года, вскрытие несанкционированного захоронения двух человеческих тел в логове подозреваемого — это уже тяжкое преступление первой степени. Нам нужен официальный процессуальный запрос окружному прокурору Ольстера.

— Согласен, — кивнул Бёрк, доставая пачку сигарет. — Ольстер должен немедленно уведомить генерального прокурора штата в Олбани. Это развяжет нам руки на межведомственный уровень.

— А что по облаве в лесу, шериф? — спросила я. — Периметр за фермой Холбрука держится?

— Труперы закончили дневную проческу квадрата до сумерек, — Бёрк выдохнул дым в форточку. — Нашли брошенный кусок брезента и две пустые консервные банки у ручья на дне распадка. Ночью в скалы никто не полезет — ущелье мертвое, людей перекалечим. Патрули держат ночные пикеты на трассе сорок два и старом тракте. Если он ранен, холод его доконает, но наглухо закрыть сорок квадратных миль леса силами двух округов невозможно: в камнях сотни расселин, он мог просочиться к западному хребту.

— А по родне Крэйна? — я подняла на него взгляд. — Мы смотрели архивы загса еще на прошлой неделе. Удалось выжать что-то новое? Куда он побежит, если вырвался из кольца?

Бёрк криво усмехнулся и бросил на стол серую канцелярскую карточку:

— Гарриган сегодня с утра перетряс налоговый реестр и архив актов округа за сорок лет. Ты же знаешь, какой он въедливый, если вцепится — до костей доскребет. Так вот: пусто. Крэйн — стопроцентный невидимка. Дед-лесоруб умер в семьдесят первом, дом в лесу числится на балансе чисто по инерции. Мать похоронили в больнице Кингстона еще в шестьдесят девятом, отец бросил семью и растворился на угольных карьерах Пенсильвании тридцать лет назад. Ни братьев, ни сестер. В ведомостях курорта "Блу Скай" в графе экстренной связи у него стоял жирный прочерк. Ни жены, ни детей, ни любовниц. Была какая-то двоюродная тетка в Джерси, но Гарриган пробил по телефонной книге Ньюарка — померла еще в начале семидесятых. Счета закрыты в семьдесят девятом. Он одиночка, Алекс.

— Значит, он рассчитывает только на глухие норы, где есть коммуникации, — подал голос Рэй от стеллажа. — На автономные технические точки.

— Именно, — я развернула на столе инженерную карту округа. — Смотрите сами, шериф. Осень семьдесят девятого: курорт "Блу Скай" опечатывают. Крэйн исчезает из всех ведомостей и баз округа. Официально он безработный. Но он не бродяжничает, не сидит в тюрьме. В восемьдесят втором или даже раньше он возвращается сюда с деньгами, с подготовленным бункером и запасом консервов. Где специалист по котлам высокого давления и сложной гидравлике мог работать без лишних вопросов три года?

— Город, — глухо бросил Рэй. — В наших лесах такой спец никому не нужен, лесопилки закрывались одна за другой. А гидросистема у нас одна на весь штат.

— Кэтскиллский акведук, — я провела пальцем по толстой синей линии на карте. — Сто двадцать миль тоннелей и резервуаров от Ашокана через Уэстчестер, водохранилища Кротон и Кенсико — прямо в трубы пяти боро Нью-Йорка. Это единый организм. Если Крэйн уходил на юг по своей специальности, он осел на подрядных организациях Департамента водоснабжения Нью-Йорка.

Бёрк выпустил струю сизого дыма, глядя на меня с прищуром:

— Официальный запрос через Олбани в городские службы будет ползти по канцеляриям до следующего понедельника, Алекс. Бюрократы в Сити Холле пальцем не пошевелят без гербовых печатей.

— Знаю, шериф. Поэтому я прошу Вашего разрешения задействовать неофициальный канал. В Убойном отделе Манхэттена у меня есть надежный человек. Тот самый, который в выходные координировал для нас перехват через патрули штата. Если вы дадите добро, я свяжусь с ним сегодня вечером. Пусть он начнет неофициально трясти городские архивы водоканала и поднимет нераскрытые дела по пропавшим девушкам в районах городских резервуаров за семьдесят девятый — восемьдесят первый годы.

Шериф помолчал несколько секунд, затем махнул рукой:

— Действуй, Флэнаган. Лишний ствол и умная голова в городе нам сейчас не помешают. Пиши прокурору, а парню своему в Манхэттене звякни без протокола.

Бёрк вышел к селектору в дежурку. Я осталась за столом одна, машинально перебирая бланки, и на какую-то секунду позволила себе закрыть глаза, уронив тяжелую голову на ладони. Виски ломило невыносимо. Легкий стук по дереву заставил меня вздрогнуть.

На край стола опустилась большая толстостенная кружка с горячим чаем — темным, крепким, пахнущим настоящим лимоном, а не казенной пережженной кофейной бурдой. Рядом лег горячий, плотно завернутый в чистую вощеную бумагу сэндвич с запеченной говядиной и расплавленным сыром.

Я подняла глаза. Рэй стоял напротив, спокойный, основательный, глядя на меня сверху вниз.

— Рэй, спасибо, право, не стоило... — я попыталась отодвинуть тарелку. — У меня кусок в горло не лезет, правда.

— До ночи еще шесть часов, детектив, — перебил он меня мягко, но с той железной, непреклонной интонацией, против которой у меня не находилось ни одного служебного параграфа. — Если у Вас упадет сахар в крови и вы отключитесь прямо над запросом прокурору, а группа останется без старшего следователя. Поешьте. Это приказ помощника шерифа, отвечающего за тыловое обеспечение.

Он не стал дожидаться ответа — развернулся и ушел к своему столу подшивать карточки. А мне ничего не оставалось, кроме как развернуть хрустящую бумагу. Сэндвич был обжигающе горячим, сыр тянулся, и стоило мне сделать первый укус, как тело с запоздалой жадностью отозвалось на еду, напоминая, что жизнь продолжается, несмотря ни на что.

Домой, в коттедж у реки, я добралась в девятом часу вечера. Едва повернув ключ в замке и войдя в темную прихожую, я прислонилась лбом к холодной двери. Организм, державший ресурс весь этот бесконечный день, дал резкий, предательский сбой. К горлу подкатила густая, удушливая волна тошноты — желудок сжался в тугой, болезненный ком, воздух застрял в легких.

"Только не это. Дыши. Держись", — приказала я себе сквозь стиснутые зубы.

Я шагнула в темноту кухни, наугад нащупала кран и выкрутила вентиль ледяной воды на полную. Сорвала с крючка жесткое вафельное полотенце, сунула его под ледяную струю, до ломоты в пальцах выжала ткань и с силой прижала к пылающему лицу, ко лбу, к пульсирующим вискам. Ледяная вода обожгла кожу, заставив рефлекторно сделать глубокий, судорожный вдох. Тошнота медленно, неохотно отступила, оставив во рту горький металлический привкус.

И вот тогда меня прорвало. Силы кончились разом, будто из меня выкачали воздух. Ноги подкосились, и я сползла по гладким бревнам стены прямо на крашеный дощатый пол, прижав мокрое полотенце к глазам.

Слезы полились сами — горячие, злые, смывающие въевшуюся в ресницы известковую пыль и многочасовое напряжение. Я не билась в истерике, не кричала. Я плакала тихо, до ломоты в ребрах и глухих спазмов в груди, свернувшись на холодном полу темной кухни. Плакала по тем двум безымянным девочкам, которым было почти столько же, сколько Деклану. По застывшему взгляду Карен. По своей собственной немоте перед вскрытой могилой, когда мой начищенный жетон и годы выслуги оказались бессильны вернуть хотя бы одну оборванную детскую жизнь.

Я просидела так долго, пока озноб от пола не начал пробирать сквозь шерсть свитера, а слезы наконец не иссякли, оставив внутри лишь звенящую, стерильную пустоту. Нужно было вернуть контроль.

"Хватит, — жестко сказала я себе, вытирая мокрые щеки. — Соберись. Если ты сейчас начнешь жалеть себя и утонешь в этой боли, никому лучше не станет".

Я поднялась, дошла до нижнего шкафчика буфета и достала тяжелую граненую бутылку настоящего шотландского скотча, который привезла с собой из города. Память услужливо подкинула вечер двухлетней давности. Манхэттен, Адская Кухня, полутемный ирландский паб, куда Ник приволок меня после страшного опознания на пирсе. Я тогда точно так же дрожала и пыталась доказать всем, что я железная. Ник тогда молча выставил из-за стойки зевак, плеснул мне в стакан на два пальца чистого торфяного виски и добавил из кувшина ровно чайную ложку холодной воды:

— Никакой содовой, Флэнаган. И никакого льда — лед убивает аромат. Небольшая капля воды разрушает поверхностное натяжение, освобождает эфирные масла, и скотч раскрывается. Пей маленькими глотками. Медленно. Это лекарство, душа моя, а не пьянка.

Я налила темный янтарь на дно бокала. Капнула воды. Сделала один медленный, обжигающий глоток. Дымный, тяжелый торфяной вкус разлился во рту, прокатился по пищеводу и мягким теплом ударил в солнечное сплетение, разжимая тугой железный узел под ребрами. Руки перестали дрожать. Я подошла к телефону на стене, сняла тяжелую бакелитовую трубку и заказала у телефонистки прямой номер квартиры Ника. В доме было тихо, только в печи мерно потрескивали сосновые поленья. Я стояла в полутемном коридоре, прижимая трубку к уху плечом и грея пальцы о край шерстяного свитера.

— Ник, ты только не зарывайся в это с головой прямо сейчас, — голос мой звучал глухо, сказывалась навалившаяся за день тяжесть. — Билл только завтра к обеду закончит с челюстями и снимками. Вдруг под плитой вообще чужие кости? Вдруг это не семьдесят третий год? Не хватайся за всё подряд из-за одной моей догадки.

— Брось, Алекс, — сквозь легкое шипение междугородней линии раздался знакомый баритон. На заднем плане глухо стукнула зажигалка "Зиппо". — Твои догадки редко бывают ошибочны. Я бы сказал, практически никогда. Если ты говоришь, что этот Крэйн работал на высоком давлении и в семьдесят девятом испарился из округа — значит, он вполне мог осесть на наших резервуарах. Я с утра отправлю парня в архив водоканала, пусть поднимет ведомости смен по Кротону и Кенсико. Даже если под вашей плитой лежат не те девочки, этого типа в наших краях проверить лишним не будет.

— Слушай, Ник, — я сделала паузу, вспоминая вчерашний допрос в реанимации. — Еще одна деталь. Он по паспорту Уолтер Крэйн. Но девочке, которая спаслась из его бункера, он назвался Дэвидом. Маньяки редко выдумывают себе десятки новых имен на ходу — слишком велик риск сбиться при первой проверке дорожного патруля. Обычно они держатся за два-три привычных: имя умершего родственника, второе крестильное имя, девичья фамилия матери. Пробей по подрядчикам не только Уолтера Крэйна. Глянь имя Дэвид Крэйн, или Дэвида с фамилией его матери, Харпер. Мало ли, где он мог расписаться в журнале смен.

— Принято, — голос Ника стал по-деловому цепким. — Дэвид Крэйн, Дэвид Харпер... Зацепка хорошая, сузит круг среди сотен слесарей. Я пробью.

— Спасибо, Ник.

Он помолчал пару секунд, перекладывая трубку в другую руку, и сменил тон на привычный, расслабленный:

— Да ладно тебе, солнце, "спасибо" в стакан не нальешь. Я, кстати, во вторник забегал к твоим в Квинс. Деклан опять раскурочил полкухни своими железками, а миссис Флэнаган напекла черничных пирогов и чуть насильно не впихнула в меня целый противень. Они скучают по тебе. Ждут к праздникам, надеются, что ты не останешься зимовать в своих лесах.

Ник коротко хмыкнул, и в этой короткой паузе сквозь треск проводов его голос вдруг потерял всю напускную иронию, стал ниже, глуше:

— И... знаешь... Я тоже скучаю.

Слово повисло в воздухе, простое и неожиданно веское. Я замерла, глядя на темные бревенчатые стены прихожей. В горле перехватило дыхание, и я не сразу нашла слова, в которых не было бы ни фальши, ни лишней надежды:

— Ник...

Он почувствовал эту заминку моментально — слишком хорошо знал мои повадки и защитные реакции, чтобы давить дальше. И тут же легко, привычно сдал назад, спасая разговор от неловкости:

— Ладно, молчу-молчу. Слышу по твоему дыханию: опять загнала себя в угол? Чай не пила, сэндвич в горло не лезет, на ногах с пяти утра и до сих пор сидишь над бумагами? Ты там хоть ешь что-нибудь, детектив, или питаешься исключительно злостью на весь белый свет?

Я тихо, с облегчением выдохнула, и уголок губ чуть дрогнул:

— Ем, Ник. Меня тут... регулярно заставляют есть. Не переживай.

— Вот и отлично, — в голосе О’Коннора снова зазвучала спокойная уверенность.

— Ложись спать, Флэнаган. Завтра созвонимся после заключения твоего эксперта.

Я повесила трубку. Щелчок рычага аппарата показался неестественно громким в ночной тишине. Я прислонилась затылком к дверному косяку. В доме пахло смолой, дымом и надвигающимся ночным холодом. От слов Ника в груди разлилось привычное, теплое чувство дома — огни Манхэттена, шумная кухня в доме родителей, надежное присутствие Ника.

Но стоило мне прикрыть глаза, как перед мысленным взором почему-то встал не город и не Ник с его сигаретой. Я снова увидела запотевшее стекло кабины старого пикапа, серую известковую пыль и тяжелый, спокойный взгляд Рэя, когда тот накрыл мои пальцы ладонью и забрал протокол: "Садитесь в кабину, лейтенант. Я сам всё запишу".

От лица Алекс

Будильник на прикроватной тумбочке молчал — я сама выключила механический рычажок с вечера.

Но старая привычка открывать глаза с рассветом никуда не делась: ровно в семь я проснулась, уставившись в бревенчатый потолок. Сердце по инерции толкнулось в ребра, готовясь к привычной спешке, но через секунду память услужливо подкинула вчерашний приказ Бёрка: в участке быть не раньше десяти. До конторы по пустынной утренней дороге от силы минут двадцать ходу.

Я потянулась, зарываясь носом обратно в подушки, и с чистой совестью позволила себе еще целых полчаса просто лежать, укутавшись в тёплое стеганое одеяло. Слушать, как трещит остывающее дерево в печи, как глухо ворочает камни река за стеклом и как редкие солнечные лучи пробиваются сквозь сосновые лапы. За последние безумные дни это были первые полчаса чистой, украденной у следствия тишины, когда можно было просто побыть человеком, а не следователем с жетоном в кармане. Около восьми я наконец заставила себя спустить босые ноги на прохладный пол — впереди был целый час на кофе, диктофон и машинку без малейшей суеты.

В доме стояла гулкая, хрустальная тишина. Печь, протопленная накануне, еще держала скупое смолистое тепло, а сквозь стекло кухни доносился глухой, монотонный рокот реки о замшелые валуны..Бёрк позвонил сам, накануне — коротко, на прямой номер коттеджа:

— Флэнаган, до десяти утра в конторе носа не показывай. Телетайп раскалился, в дежурке дым коромыслом, репортеры из Олбани и Кингстона обрывают коммутатор. Ты в этом бедламе ни одной трезвой строчки не свяжешь. Сядь в тепле, сведи предварительные протоколы по бункеру и набросай проект ходатайства прокурору. В десять жду с чистовиками.

Я была ему благодарна. Шериф видел, чего мне стоило вчера стоять над разбитым бетоном в подвале, но не стал разводить сантиментов. Он просто дал мне то, что возвращает следователю ресурс, — дистанцию и тишину.

Накинув теплый кардиган, я зажгла газ под старым кофейником. Пока темная гуща поднималась тяжелой шапкой, бросила на чугунную сковородку пару яиц, отрезала толстый ломоть серого хлеба и щедрый кусок чеддера.Простая, горячая яичница с расплавленным сыром отлично разогнала утренний холод.

Я поставила чашку с кофе на дубовый стол в кабинете и открыла чемоданчик со своей старой портативной „Ундервуд“. Рядом лег увесистый металлический брусок серебристого цвета — карманный „Олимпус“ с крошечной микрокассетой внутри. Эту японскую машинку я привезла из Нью-Йорка во внутреннем кармане служебной сумки.

В работе с жесткими бюрократическими формулярами диктофон был незаменим: печатная машинка не прощала ошибок, и перебивать заново три страницы под копирку из-за одной неверной фразы было непозволительной роскошью. Куда проще сначала наговорить сложный юридический каркас вслух, послушать формулировки со стороны, как чужой текст, отсечь на перемотке всё лишнее и только потом садиться за клавиши.

Я щелкнула спаренной клавишей „REC/PLAY“. Тускло моргнул крошечный красный огонек, лента внутри тихо, сухо зашуршала:

— Четырнадцатое октября, восемьдесят второй год, — глухо произнесла я в микрофон, глядя в окно на морозные сосны. — Округ Ольстер. Межведомственный запрос в Генеральную прокуратуру штата Нью-Йорк и Детективное бюро Ван Полис Плаза. Обоснование: вскрытие локального подземного схрона на стыке округов. Обнаружение двух скелетированных останков со следами сокрытия...

Я остановила запись тугой кнопкой. Щелчок прозвучал резко. Нажала перемотку, отмотала назад на три секунды, послушала свой голос из крошечного динамика: „...следами сокрытия...“. Стерла фразу, перезаписала жестче:

— ...умышленное бетонирование полостей пола с целью долговременного сокрытия тел жертв серийных похищений. Идентификация по дентальным картам — в приложении номер один. В связи с признаками межведомственной серийности запрашиваю создание объединенной оперативной группы.

Никаких эмоций. Только бритвенный, сухой язык прокурорского стандарта. Если канцелярия в Олбани увидит в бумаге хоть каплю нервозности, запрос ляжет под сукно на неделю. Когда текст выстроился на пленке до идеала, я заправила в каретку „Ундервуда“ лист с синей копиркой и принялась методично, ровно выбивать литеры в плотную казенную бумагу. Металлический стук клавиш отсчитывал секунды, вытесняя липкий кошмар вчерашней ночи. В графах с именами погибших я оставила аккуратные машинописные прочерки — Билл обещал заключение к обеду.

Без четверти девять бумаги легли в кожаный планшет.

Снаружи стоял мороз — градусник за стеклом показывал двадцать один по Фаренгейту. Я натянула темно-синее шерстяное пальто, накинула шарф, натянула перчатки и вышла на крыльцо. Ледяной воздух предгорий мгновенно обжег легкие, пахнув стылой речной водой и хвоей. Дощатые ступени крыльца поседели от инея и звонко, сухо поскрипывали под каблуками ботинок.

Старый темно-синий „Плимут“ под навесом был затянут белой коркой инея.

Я смахнула ледяную крупу с лобового стекла, опустилась на холодный дерматин сиденья и повернула ключ.

Стартер взвизгнул, провернул густое, остывшее масло раз, другой... и затих, бессильно клацнув реле. В памяти предательски всплыл первый день, когда этот драндулет залил свечи бензином, и мне пришлось трястись в автобусе с лесорубами.

— Ну давай, старик, не сердись, — я ласково хлопнула кожаной перчаткой по промерзшей баранке. — Знаю, что застоялся. Сам видишь, какие дороги. Не до твоих капризов сегодня. Поехали.

Я плавно, едва касаясь, притопила педаль газа и снова крутанула замок. Мотор чихнул, схватил смесь и басовито, глухо заурчал, мелко вибрируя по кузову. „Плимут“ любил повредничать — особенно если я на пару дней оставляла его мерзнуть без дела, он словно искренне обижался на такое невнимание. Но сегодня, побурчав немного для порядка и выпустив клуб сизого пара, автомобильи всё-таки сменил гнев на милость. Я мягко выжала сцепление, и тяжелый седан не спеша покатился по гравию в сторону шоссе.

К десяти утра площадка перед участком гудела, как растревоженный улей. Возле крыльца топтались двое репортеров с блокнотами, жадно высматривая хоть кого-то из руководства. Я толкнула тяжелую входную дверь, прижимая к боку кейс с печатной машинкой и папку с запросами.

​В холле стоял плотный табачный чад. Из-за барьера дежурки доносился звон коммутатора, где Мардж монотонно отбивалась от газетчиков: "Никаких комментариев. Идут следственные действия. Заявление для прессы будет не раньше завтрашнего дня"

​Я не успела сделать и трех шагов по скрипучему полу, как внутренняя дверь дежурки бесшумно отворилась. Рэй появился словно из воздуха. Без суеты, без единого лишнего движения — высокий, спокойный, пахнущий морозным воздухом. Он словно ждал звука моих каблуков на пороге. Одним слитным, естественным движением его широкая ладонь перехватила у меня ручку кейса с „Ундервудом“:

— Утро, лейтенант. Дайте сюда.

— Сама донесу, Рэй, — машинально отозвалась я, но пальцев он не разжал.

— Не спорьте, — невозмутимо, с едва заметной тенью усмешки в уголках серых глаз парировал он. — Шериф на закрытой линии с окружным прокурором, но кофе в его кабинете я вам уже налил. Свежий, из пекарни Бауэра, без автомата.

Я взглянула на его собранное, обманчиво спокойное лицо. Со стороны могло показаться, будто Хоскинс вообще не знает усталости — форма сидела на нем безупречно, в голосе ни тени утренней разбитости, взгляд прямой и ясный. Но я слишком давно работала с людьми, чтобы вестись на эту армейскую выправку. За его невозмутимостью безошибочно читалось то же тяжелое, глухое истощение, что навалилось за эти дни на всех нас: сухая складка у переносицы, тени под глазами от недосыпа. И все же его спокойная, молчаливая надежность среди грохота пишущих машинок и звонков действовала лучше любого успокоительного.

Ровно в половине второго скрипнула дверь кабинета: вошел Билл. На эксперте лица не было. Старый техник даже не снял засаленного клеенчатого фартука, просто молча положил на стол Бёрка два плотных картонных конверта с красными сургучными печатями.

— Закончил, — глухо сказал Билл, снимая очки и протирая глаза платком. — Дентальные карты школьного стоматолога и архив Кингстона сошлись до единой пломбы.

В комнате повисла тяжелая, нехорошая тишина.

— Кто? — тихо спросил Бёрк.

— Эллен Грей. Девятнадцать лет, колледж Нью-Палца, май семьдесят третьего. Второй скелет — Кристина Лопес. Восемнадцать лет, выпускница, ноябрь семьдесят третьего. Совпадение стопроцентное.

Я опустила глаза на свои записи. Кристина Лопес. Та самая девочка, чей брошенный „Плимут“ с лопнувшим ремнем нашли на Route 42 ровно восемь лет назад.

— А Марта Блэр? — хрипло спросила я, сжимая край столешницы. — Официантка из дайнера, июль семьдесят третьего?

— Ее в бетоне не было, Алекс, — покачал головой Билл. — Там... только двое.

Бёрк медленно поднялся из-за стола. Он казался постаревшим сразу лет на десять. Шериф поправил кобуру на поясе, снял с вешалки форменную куртку и повернулся ко мне:

— Заполни формуляры на Олбани, Флэнаган. Впечатай имена. Я беру пастора Томаса и еду к матери Кристины.

— Шериф, я могу поехать с Вами... — начала я.

— Сидеть здесь, лейтенант, — отрезал Бёрк глухим, каменным тоном, не терпящим возражений. — Я крестил эту девочку в нашей методистской церкви. Это долг округа Ольстер, а не Нью-Йорка. Сиди и готовь бумажный мост.

Он развернулся, не дожидаясь ответа, тяжело прошагал по дощатому полу и толкнул дубовую дверь в коридор. Снаружи глухо стукнула защелка, из холла донесся скрип входных петель участка, возвестивший, что шериф ушел.

​Только когда за ним окончательно закрылась дверь, я позволила себе на секунду зажмурится, упершись ладонями в край стола и пытаясь удержать внутри поднимающуюся волну глухой тошноты. Рэй подошел к столу, молча убрал в сторону пустую папку, пододвинул ближе стопку чистых межведомственных формуляров и положил поверх шариковую ручку с синей пастой — прямо под мою правую руку. Рядом опустилась тяжелая керамическая кружка со свежим, обжигающим кофе.

— Я пока подниму из архива точные номера дел за семьдесят третий, — негромко произнес он, не глядя на меня и сразу давая спасительную рабочую опору. — Чтобы сразу вбить их во вводную часть.

Я медленно открыла глаза, сделала вдох и взяла ручку. Бумага ждала.

К трем часам дня я подошла к черному настенному аппарату в кабинете и набрала через междугороднего оператора Манхэттен.

— Центральное детективное бюро, Ван Полис Плаза. Дежурный сержант Каллахэн слушает.

— Лейтенант Флэнаган, уголовная полиция округа Ольстер, ранее двадцать четвертый участок Манхэттена. Соедините с кабинетом детектива первого класса Ника О’Коннора.

— По какому вопросу, лейтенант?

— Экстренное служебное взаимодействие по материалам совместной разработки. Дело о межрегиональной серии.

— Детектив О’Коннор на оперативном выезде по архивам Департамента водоснабжения, мэм. Оставьте координаты, если выйдет на связь — немедленно передам телефонограмму.

Я оставила прямой номер кабинета шерифа и добавочный дежурки.

Следующие сорок минут прошли в сосредоточенной, рабочей тишине. В кабинете слышались лишь шорох плотной бумаги, сухой треск канцелярского степлера и мерное постукивание кнопок по фанере. Пока Рэй выверял по сетке ущелий радиусы возможных переходов Крэйна, отмечая старые водозаборные станции и заброшенные ветки лесопилок, я методично сводила приложения к запросу: подкалывала копии дентальных карт от Билла, сверяла даты старых протоколов за семьдесят третий год и впечатывала в чистовик входящие номера.

Ровно без двадцати четыре телефон на стене взорвался резким, требовательным звонком. Рэй, стоявший у карты ущелий с коробкой канцелярских кнопок, замер, не поворачивая головы.

Я сняла трубку.

— Флэнаган? — знакомый, низкий, чуть хрипловатый баритон Ника пробил междугороднюю статику.

Сквозь потрескивание мембраны на заднем плане отчетливо пробивался привычный, въевшийся в память гул дежурки на Ван Полис Плаза: надсадный перезвон тяжелых телефонных аппаратов, стрекот телетайпов, чей-то зычный окрик из дальнего угла и сухой металлический щелчок его зажигалки „Зиппо“. Этот сумасшедший шум Нью-Йорка, от которого я уехала, на секунду словно ворвался в глухой кабинет Бёрка.

— Я в дежурке на Плазе. Что у вас там творится? До нас уже долетели слухи про найденные тела.

— Денталка подтвердилась, Ник, — сказала я, стараясь держать голос абсолютно ровным. — Эллен Грей и Кристина Лопес, семьдесят третий год. Официальные акты СМЭ на руках. Прокурор округа через Олбани запускает совместную группу.

На том конце провода повисла тяжелая пауза. Я почти видела, как Ник опирается рукой на казенный стол, стряхивая пепел в тяжелую стеклянную пепельницу.

— Черт... Значит, твоя теория сработала, — тихо выдохнул он. — Я уже трясу архивы водоканала по насосным узлам Кротона. Имена ориентировочно „Дэвид или Уолтер Крэйн“ и „Дэвид или Уолтер Харпер“. Но ты же знаешь нашу бюрократию, Алекс. Олбани спустит резолюцию на Плазу не раньше понедельника. Шеф детективного бюро сформирует опергруппу усиления. Ждите людей в начале следующей недели.

— Поняла тебя, Ник. Спасибо.

— Береги себя, — в его голосе прорезалась едва уловимая, сугубо личная интонация, предназначенная только мне. — И не лезь в скалы одна.

— Я не одна, — ответила я, глядя прямо на собранную, неподвижную спину Хоскинса у карты.

Рэй не обернулся, но его рука, тянувшаяся к фанерному щиту, на долю секунды замерла в воздухе, словно он взвешивал услышанное, прежде чем аккуратно вдавить очередную кнопку в отметку перевала. В этом коротком затишье не было ни удивления, ни показного любопытства — только обостренное внимание человека, привыкшего держать периметр.

— До связи, — ровно закончила я и опустила тяжелую трубку на рычаг.

Металл глухо клацнул. Рэй не спеша убрал ладонь от карты и наконец повернулся ко мне — лицо спокойное, взгляд серых глаз ровный и сосредоточенный. Никаких лишних вопросов.

К пяти вечера вернулся Бёрк. Он не произнес ни слова о визите к матери погибшей девочки. Просто бросил ключи от патрульной машины на стол, плеснул себе виски в кофейную кружку и сел, глядя в темнеющее окно.

— Что с Карен Миллер? — глухо спросил он в тишину.

— Врач из Кингстона передал сводку, — отозвался Рэй от стеллажа. — Кризис миновал, воспаления легких нет. Но девочка на грани нервного истощения, спит сутками. Доктор настоятельно просит не трогать ее до выписки.

— И это правильно, шериф, — добавила я.

— Все оперативные приметы мы сняли во вторник. А для чистового протокола лучше дождаться нью-йоркских следователей. Чтобы не травмировать Карен лишний раз: сядем в понедельник или вторник со всеми фототаблицами и спокойно составим.

Бёрк молча кивнул, соглашаясь, и сделал тяжелый глоток.

Вечер четверга ушел на отправку спецпочты и согласование бумаг с прокуратурой округа. Домой я вернулась за полночь на своем "Плимуте", без сил рухнув в постель. ​А пятница пролетела как в тумане — в изматывающей, пыльной рутине. Оставив седан у участка, мы с Рэем с раннего утра поднялись в предгорья на служебном полноприводном пикапе: нужно было еще раз прочесать сектор выше заброшенной лесопилки, составить для будущей следственной группы опись подъездных путей к схрону Крэйна и проверить заброшенные охотничьи заимки у ручья. Поиски самого Крэйна пока результатов не дали — следы словно растворились в каменистых осыпях, а патрули на шоссе лишь разводили руками. К четырем часам дня мы вернулись в участок — продрогшие, вымотанные до костей горным ветром и бесконечной тряской по ухабам.

На крыльце участка Бёрк как раз заканчивал короткий подход к прессе — зачитал репортерам сухое официальное коммюнике, не ответив ни на один выкрик из толпы, и наглухо захлопнул дубовую дверь. К пяти вечера, когда репортеры наконец разъехались, шериф вызвал нас в кабинет:

— Так, подведем черту, — Бёрк потер ладонью тяжелый, заросший седой щетиной подбородок и оглядел нас поверх очков. — Сводки по дорогам закрыты. Схрон опечатан, там дежурит пара ребят из резерва. Ориентировки по заправкам и мотелям разосланы до самого Олбани. Городских ждем не раньше понедельника?

— Скорее всего, во вторник с утра, шериф, — ответила я, опираясь ладонью на спинку стула. — Прокуратура штата спустит визу на Плазу к полудню понедельника, пока сформируют спецгруппу и выделят транспорт — раньше они сюда не доедут.

— Вот и отлично, — Бёрк с хлопком закрыл толстую папку на столе и смерил нас сердитым, усталым взглядом. — Значит, до понедельника чтобы глаза мои вас обоих здесь не видели.

Я попробовала возразить:

— Шериф, я могу еще свести журнал радиоперехватов...

— Флэнаган, я сказал: домой, — оборвал он тоном, не терпящим пререканий. — Ты всю неделю пахала как ломовая лошадь. В темноте по скалам Крэйна все равно не поймать. Сержант Хоскинс!

Рэй подобрался:

— Слушаю, шериф.

— Хватай лейтенанта, сажай в машину и вези в коттедж. Лично проследи, чтобы зашла в дом и заперла дверь, а потом сам дуй спать. Это приказ управления округа.

Горные сумерки пятницы опустились на Кэтскиллс быстро, накрыв ущелья тяжелой синевой. В кабине пахло нагретым дерматином, сосновыми опилками и старым железом. Он вел машину плавно, не торопясь, проглатывая ухабы разбитой грунтовки.

Мы почти не говорили, но, когда пикап миновал старую лесопилку и выкатился к речной излучине, я негромко нарушила тишину:

— Бёрк сегодня выглядел так, будто на него весь этот хребет рухнул.

Рэй притормозил у поворота, мягко выжав сцепление, и чуть заметно потеплел во взгляде:

— Шериф держит этот округ давно. Он может рычать на утренних планерках и казаться медведем, но своих людей бережет надежнее любой брони.

Пикап мягко затормозил на гравийной площадке перед моим коттеджем. Мотор ровно урчал на холостых, фары выхватывали из темноты темные сосновые бревна сруба и покосившуюся деревянную изгородь.

Я потянула ручку двери:

— Спасибо, что подвез, Рэй. До понедельника.

Я вышла на холодный воздух, подошла к деревянной калитке и взялась за засов. Раздался резкий, натужный металлический визг. Нижняя петля с сухим треском вывернулась из прогнившего паза, и тяжелая створка со скрежетом просела, намертво пропахав мерзлый гравий. Хлопнула дверь пикапа. Не глуша двигатель, Рэй подошел к забору, присел на корточки и легко, одной рукой приподнял провисшую створку:

— Нижний глухарь вырвало из трухлявого столба, лейтенант. Еще пара порывов ветра с ущелья — и петлю вывернет с мясом. Створка рухнет в грязь.

Я устало привалилась плечом к забору, пряча замерзшие ладони в карманы пальто:

— В понедельник скажу Ковальски. Пусть пришлет плотника из поселка.

Рэй поднялся, отряхнул перчатки и покачал головой:

— Ковальски три недели будет искать плотника, а тот слупит с управления округа двадцать долларов за ржавый гвоздь. В субботу утром я все равно еду в отцовскую мастерскую забирать расточенный распределитель. Захвачу пару дубовых брусков, нормальные кованые навесы и инструмент. За час поставлю ее намертво.

— Рэй, у тебя законный выходной. Ты и так всю неделю не вылезаешь из-за руля. Если берешься — я оплачу материал и работу. По городскому тарифу. Никаких бесплатных ремонтов.

Рэй замер. В полутьме я увидела, как упрямо и жестко очертилась линия его подбородка. Он посмотрел на меня сверху вниз — спокойно, без тени заискивания, но с той мужской прямотой, против которой любые мои аргументы были бесполезны:

— Вы меня сейчас обидеть хотите, лейтенант? — негромко произнес он. — У нас в округе с женщин за два закрученных болта денег не берут. Дом на отшибе. Крэйн в бегах. Калитка должна запираться на нормальный железный засов изнутри, а не болтаться на ветру. Чтобы я знал, что вы здесь закрыты, пока спите. Спрячьте деньги.

Я чуть повела бровью, пряча за защитной иронией внезапно накатившую неловкость:

— Ну разумеется, сержант Хоскинс. Крэйн бросит теплые схроны, проползет на пузе через три кордона патрулей штата и придет с топором ровно под мои окна. Рэй, ну серьезно?

Рэй даже не моргнул. Он на секунду задержал на мне нечитаемый, слишком внимательный взгляд и парировал:

— Серьезно, лейтенант. Психи логику устава не читают. А я не собираюсь в понедельник вылавливать из реки своего старшего следователя только потому, что ей показалось лишним запереть за собой двор. Забор должен стоять. Точка.

Возразить было нечего. Его железная логика не оставляла лазеек, а спорить дальше значило бы просто выставить себя дурой. Я отвернулась к реке, пряча предательскую полуулыбку:

— Ладно, Хоскинс. Денег ты не возьмешь. Но заставлять человека голодать на моем крыльце я не намерена. В двенадцать жду. С меня горячий обед. И это не обсуждается — приказ старшего по званию.

В темноте я не столько увидела, сколько кожей уловила его тихую, чуть насмешливую ухмылку — она читалась в мягкой паузе, в том, как дрогнула тень у его скулы:

— Против приказа уставом спорить запрещено. Договорились, лейтенант. В двенадцать буду ровно.

Он развернулся, легко сбежал к пикапу и захлопнул тяжелую дверь. Красные габаритные огни вспыхнули в сгустившемся мраке, машина развернулась и медленно растворилась за поворотом у соснового бора.

Я стояла на морозном ветру у крыльца, слушая затихающий гул восьмицилиндрового мотора и тяжелый шум реки. И впервые за эти две недели почувствовала, как внутри меня наконец отпускает глухой железный зажим.

От лица Алекс

Субботнее утро в коттедже у реки началось без надсадного металлического звона будильника, расслабленно и неспешно. Печь, протопленная с вечера сухими сосновыми чурками, мягко отдавала сухое, смолистое тепло, а за кухонным стеклом лениво ворочала замшелые валуны темная речная вода.

Я сварила крепкий кофе, натянула старый шерстяной свитер и поставила на медленный огонь тяжелую чугунную кастрюлю: наваристый густой суп из говяжьей солонины, перловки, моркови и картофеля с пряными травами должен был подойти как раз к полудню.

Пока по дому плыл сытный дух мясного бульона, я быстро собрала горячие сэндвичи на тяжелой сковороде: толстые ломти серого хлеба, солонина и щедрые бруски местного выдержанного чеддера. На хлеб пошла банка горчицы из вчерашних покупок у старика Кауфмана. Горчица, кстати, оказалась очень недурной — мягкой, с легкой кисло-сладкой ноткой, приятно оттеняющей соленое мясо. Мне такой вкус даже нравился. Но в семье у нас привыкли к совершенно другой: той самой ядреной, темной нью-йоркской горчице из еврейских дели в Квинсе, от которой сразу вышибает слезу и прочищает горло. В здешней провинции о такой и не слыхивали — за ней нужно было ехать даже не в Кингстон, а только в сам Нью-Йорк.

"Ладно, — подумала я, переворачивая шкворчащий хлеб лопаткой. — Вот войдет дело в спокойную колею, снимем напряжение, выпихнем материалы в суд — и я выберусь в какие-нибудь выходные к своим, в Квинс. Загляну к родителям, а если повезет со сменами, то увижу и старших братьев. Они точно подтянутся на воскресный обед, если узнают, что сестра приехала из своей глуши.

Заодно основательно затарюсь в нормальной бакалее: правильной горчицей, свежим ржаным хлебом с тмином и нормальным чаем".

Сыр быстро поплыл, зашипев на раскаленном масле и схватившись золотистой корочкой. Простая, сытная еда, способная мгновенно вернуть к жизни после работы на пронизывающем речном ветру.

Ровно без пяти двенадцать на гравийной дорожке у дома глухо заворчал знакомый восьмицилиндровый мотор. Я выглянула в окно: старый полноприводный пикап Рэя мягко замер у покосившейся изгороди. Хоскинс заглушил двигатель, спрыгнул на землю в своей привычной куртке из плотного брезента и шагнул к кабине. В его движениях не было ни капли сонной субботней расслабленности — только спокойная, привычная собранность.

Первым делом он достал не столярный ящик и не дубовые бруски для забора. Из глубины салона Рэй извлек увесистый предмет, бережно обернутый в кусок чистой хлопковой фланели.

Деревянные ступени крыльца сухо скрипнули под его тяжелыми ботинками. В дверь постучали — два коротких, четких удара. Я открыла. Рэй стоял на пороге, пахнущий морозным воздухом, сухой сосновой щепой и каленым металлом.

— День добрый, лейтенант.

Он шагнул в прихожую, придерживая сверток обеими руками. Ткань соскользнула, и в тусклом свете кухни блеснул темно-ореховый полированный корпус настольного Zenith — добротного, тяжелого радиоприемника с литыми хромированными ручками и широкой янтарной шкалой частот. Я опешила, растерянно переводя взгляд с лакированного дерева на совершенно невозмутимое лицо напарника:

— Рэй?.. Это что?

Хоскинс аккуратно опустил деревянный корпус на край тумбочки у окна, сдержанно хмыкнул и взглянул на меня с едва уловимой, теплой усмешкой в уголках серых глаз:

— Zenith, старая чикагская сборка. В отцовской мастерской стоял без дела пару лет. Я вчера силовой трансформатор перепаял, лампы заменил и контур вычистил. В наших низинах теперь нормально ловить должен... Может, тех же Dire Straits послушаете без помех.

И в эту секунду память моментально отбросила меня назад — в утро четверга, когда мы возвращались из Кингстона после первого разговора с Карен. Мы тогда собирались выехать с территории больницы. Едва я опустилась на дерматин сиденья, как сквозь потрескивание динамика до меня донеслись упругие, хлесткие клавишные и гитарные аккорды "Industrial Disease".

Рэй машинально потянулся к ручке громкости, решив, что музыка мешает мне, но я жестом остановила его руку: "Не надо, оставь. Наоборот — здорово. Не думала, что у вас в предгорьях слушают британцев". Хоскинс тогда признался, что ему эта вещь тоже нравится, а я в ответ бросила, что мой младший брат Деклан буквально помешан на их записях, достает импортный винил через порт и крутит сутками. И вскользь, кутаясь в шарф и глядя на темные перевалы, с досадой обронила, что в арендованном срубе у реки по вечерам ловить эфир нечем.

​Я бросила эту фразу просто так, между делом, кутаясь в пальто и глядя на темные перевалы, а через секунду уже переключилась обратно на дело: нужно было сводить приметы Крэйна, выходить на связь с Бёрком и готовить ориентировки. Я забыла об этих словах через пять минут. Хоскинс не забыл. Он зафиксировал эту случайную фразу, нашел аппарат, просидел с паяльником полночи и молча привез его сюда.

— Рэй... — я качнула головой, не зная, как принять эту неброскую, надежную заботу.

— Я же просто к слову сказала.

— В доме на отшибе должно быть радио, — спокойно парировал он, уже застегивая клапаны куртки и доставая из кармана рабочие перчатки. — Хотя бы ради сводок дорожной полиции по перевалам и погоды. Розетка у окна, провод длинный. Я займусь калиткой, к часу все будет стоять.

Он повернулся и вышел на крыльцо, оставив за собой тонкий запах смолы и железа. Следующие сорок минут во дворе раздавался глухой стук топора, сухое повизгивание ручной пилы и скрип затягиваемых в дуб кованых глухарей. А в гостиной, едва я щелкнула тугой ручкой приемника, затеплился янтарный свет, и сквозь легкое ламповое потрескивание комнату заполнила чистая, бархатная гитарная волна. Дом окончательно ожил.

Когда Рэй закончил и поднялся на веранду, створка калитки стояла намертво — тяжелый кованый засов заходил в железную скобу с характерным оружейным звуком. Он тщательно отмыл руки хозяйственным мылом у умывальника, вытер их жестким вафельным полотенцем и сел за накрытый стол.

Обед прошел под негромкую музыку. Мы ели с тем сосредоточенным, здоровым аппетитом, какой бывает только после долгой работы на холоде. И когда Рэй отодвинул пустую миску из-под стью, я посмотрела на него в упор, обхватив ладонями горячую кружку с чаем:

— Слушай, Рэй. Хватит.

Он чуть приподнял бровь, застыв с чашкой в руке.

​— Ты две недели вытаскиваешь меня из грязи, держишь периметр и прикрываешь спину в лесу. В то воскресенье ты полез со мной на чужую землю по несанкционированному выезду — туда, куда вообще не обязан был соваться. Ты ведь готов был лечь там ради Карен. Ты делаешь больше, чем требует жетон, и ни разу не включил спесь, как Гарриган. Ты только что намертво поставил забор, привез приемник и отказался от денег. И еще... В первый день у Бёрка я на тебя сорвалась за это твое "мэм". В городе за этим словом чаще всего прячут снисходительность: мол, женшина с жетоном, чего с нее взять. Я только потом поняла, что у тебя это было на автомате, от здешней привычки уважать форму. Так что за ту резкость прости. При шерифе и ребятах в участке мы обязаны держать субординацию. Это правильно, служба есть служба. Но когда мы вдвоем — для тебя я просто Алекс.

​Рэй медленно опустил кружку на стол. На мгновение в его взгляде промелькнуло неприкрытое, чистое удивление — он явно не ждал от городского следователя ни признания собсвенной неправоты, ни этого шага навстречу. Он замер, словно взвешивая услышанное, где-то в глубине его глаз вспыхнула короткая, затаенная искра, а в уголках губ дрогнула тень сдержанного, глубокого тепла. Затем он медленно опустил кружку на стол. Он не заулыбался, но его привычная сдержанность в лице едва заметно растаяла.

— Договорились, — произнес он чуть мягче обычного и коротко кивнул. — Алекс.

От лица Рэя

Когда я съехал с грунтовки от ее коттеджа на разбитый гравий окружной дороги, тяжелая калитка за спиной осталась закрытой наглухо. Дубовый засов сидел в кованой скобе как влитой.

Всю дорогу до отцовского дома старый пикап привычно потряхивало на выбоинах, а я ловил себя на странном, почти забытом чувстве — смутном, не сразу поддающемся объяснению узнавании. Словно перестал тянуть нервы невидимый поводок, за который приходилось держаться с первого дня ее приезда, и исчезла необходимость постоянно взвешивать слова. Нечто похожее я чувствовал разве что в Форт-Брэгге, когда после бесконечных марш-бросков и полигонов взвод наконец притирался намертво, и ты без всяких слов знал, кто прикроет тебя в секторе. Ощущение того, что рядом встал абсолютно свой человек.

Городские девицы, которых редко, но заносило к нам в сезон охоты или летних сплавов, ломались на второй день: морщились от запаха печного дыма, боялись испачкать ботинки о раскисшую колею и требовали к себе сугубо светского политеса. Алекс была сделана из другого материала. Она извинилась за то, как оборвала меня на полуслове, когда я по нашей сельской привычке назвал ее "мэм". Коротко, прямо глядя в глаза, без лишних оправданий. В наших краях за такое уважают больше, чем за любые чины: человек увидел, что был неправ, и сам закрыл вопрос. Она знала, как осадить чужую спесь, но ни разу не попыталась перешагнуть через Бёрка, хотя городские полномочия позволяли ей вертеть местным участком как заблагорассудится. Не строила из себя начальство перед ребятами в дежурке.

Разве что с Гарриганом держалась так, будто в любую секунду готова была выписать ему в челюсть. Впрочем, этот самовлюбленный индюк другого обращения и не заслуживал — его в округе и без того мало кто переваривал.

Я усмехнулся про себя, вспомнив байку, которую старожилы участка до сих пор пересказывали за спиной Гарригана: будто почти девять лет назад, когда Алекс приехала к нам первый раз, Гарриган решил отпустить в ее адрес какую-то свою очередную шуточку — и в его голову через всю дежурку прилетел полуторакилограммовый телефонный справочник округа Ольстер. Надо будет при случае, когда всё это безумие уляжется и выдастся спокойный вечер, спросить ее напрямую: правда ли это или мужики присочинили для красного словца. Хотя мне хватило и двух недель в одной связке с Алекс, чтобы понять её характер: я бы не задумываясь поставил двадцать баксов на то, что справочник попал точно по адресу.

А это ее: "Для тебя я просто Алекс" — не имело ничего общего ни с женским заигрыванием, ни с той командирской фальшью, когда дистанцию стирают нарочно, чтобы потом под видом дружбы навесить на тебя вдвое больше дерьма. У нее в интонациях было совсем другое: признание напарника, которому доверяют без лишних церемоний.

Для меня это весило больше, чем если бы окружной судья выписал благодарность в личном деле.

В понедельник в участке закрутилась тяжелая, монотонная рутина.

масштабный розыск в горах означал только одно: часы изнурительной ручной работы. С утра шериф Бёрк заперся в кабинете, пробивая по селекторной связи прокуратуру и окружной суд, а мы с Алекс заняли длинный стол в комнате для совещаний, завалив его подробными топографическими картами Геологической службы США масштаба 1:24 000. Мы ползали над этими листами с линейками и мягкими цветными карандашами. Крэйн ушел в леса, но уйти в никуда невозможно. Нужно было разметить каждый квадрат: брошенные штольни старых железных рудников у Голубого хребта, заросшие лесовозные просеки, охотничьи заимки, скальные расщелины. Это были десятки квадратных миль диких, глухих дебрей, где без усиления делать было нечего. Силами горстки людей Бёрка прочесать такой массив значило просто распылить людей и подставить кого-то под пулю из кустов. Нужна была слаженная, методичная облава по армейскому образцу.

Ближе к четырем часам дня в коридоре затрещал тяжелый металлический звонок стационарного коммутатора. Мардж переключила вызов на наш аппарат. Алекс сняла трубку первой. Я стоял в двух шагах, складывая листы с пометками в картонную планшетку, и невольно слышал каждое слово.

— Детектив Флэнаган... Да. Здравствуй, Ник.

Она не понизила голос, не пыталась уйти в угол или прикрыть трубку ладонью — говорила открыто, совершенно естественно. Но в этой ее интонации было то, что заставило меня на секунду задержать руку над картой. Опять этот Ник.

Имя всплывало уже не в первый раз за последние дни. Городской детектив из Манхэттена, ее прямой рабочий контакт на Ван Полис Плаза — человек, через которого она выбивала лабораторию, спецтранспорт и людей. Дело ясное и сугубо служебное. В провинции мы бы застряли в бюрократии на месяц, а через него ордера и подписи прокуратуры штата проходили за часы. Я понимал это головой: помощь горожан нам сейчас была нужна как воздух. И всё же то, с какой спокойной, отработанной уверенностью она произносила это короткое имя, цепляло слух. Они явно знали друг друга не первый год и работали вместе куда дольше, чем те две недели, что мы провели с ней в предгорьях.

— Планшеты готовы, — четко докладывала Алекс в мембрану. — Секторы отхода к реке заблокированы постами шерифа... Поняла. Завтра к десяти утра на площадке перед участком.

Она положила трубку на тяжелый рычаг и подняла на меня глаза:

— Городские утвердили выезд. Будет мобильная криминалистическая группа, эксперты по следам и оперативный транспорт. Ровно в десять утра.

— Значит, завтра начнется настоящая охота, — спокойно отозвался я, убирая карандаши в деревянный пенал.

Она лишь коротко кивнула, но я заметил, как ее пальцы на мгновение крепче нужного сжали край стола, словно этот звонок всколыхнул в ней что-то куда более глубокое, чем просто служебный протокол.

Во вторник туман над ущельем рассеялся рано, но тепла не принес. Октябрьское солнце застряло над кронами сосен — яркое, слепящее и холодное, будто кусок речного льда.

К половине десятого в участке шерифа уже никто толком не занимался своей обычной работой. Для нашей сонной предгорной глуши прибытие оперативной группы из мегаполиса тянуло на событие года. Помощники делали вид, что перебирают бланки в архиве, но то и дело косились на запыленные окна. Мардж трижды выходила на крыльцо якобы вытряхнуть коврик из дежурки. Даже Гарриган крутился у входной двери, на ходу начищая кобуру рукавом форменной куртки и бросая нервные взгляды на дорогу. Всем не терпелось увидеть, кого пришлет далекий Манхэттен, с которым Алекс так уверенно держала связь по прямому проводу.

Без десяти десять мы вышли на крыльцо втроем. Шериф встал впереди, засунув руки в карманы тяжелой куртки и посасывая погасшую трубку. Мы с Алекс спустились на ступеньку ниже и замерли на гравии площадки. Она стояла чуть впереди, в полушаге от моего плеча — в темно-синем пальто с поднятым воротником, заложив руки в карманы.

Собранная, строгая, привычно готовая к любому повороту. Мы не переговаривались: за две недели мы притерлись так, что понимали малейшее движение без слов.

Ровно в десять из-за соснового перегиба дороги донесся тяжелый, низкий гул сразу нескольких моторов.

Из леса на гравий вывернула колонна.

Они шли плотно, без провинциальной неспешности — с тем сухим, казенным напором, по которому безошибочно узнается государственная машина большого города. Впереди тяжело покачивался темно-синий фургон мобильной криминалистической лаборатории NYPD с четкими белыми литерами на бортах. Следом, держа строгую дистанцию в пару корпусов, шли два черных служебных седана без опознавательных знаков — длинные гибкие антенны закрытой радиосвязи на их багажниках хлестко рассекали морозный воздух на выбоинах.

Машины синхронно затормозили, подняв шлейф сухой каменной пыли и заняв почти всю свободную стоянку. Фургон с шипением стравил пневматику. Захлопали тяжелые дверцы, зазвучали отрывистые команды, глухой лязг металлических кейсов со спецоборудованием — эксперты в одинаковых темных куртках криминалистической службы слаженно, как часы, начали выгрузку.

Головной седан заглушил двигатель последним. Водительская дверь распахнулась, и на гравий ступил мужчина. Я мгновенно, на армейских рефлексах, отсканировал силуэт. Примерно сорок лет. Высокий, поджарый, двигающийся с той обманчивой, ленивой пластикой, за которой обычно прячется мгновенная реакция. Никакой казенной мешковатости: темно-серое шерстяное пальто отличного городского кроя, строгий темный костюм, тонкий галстук, чуть приспущенный у ворота белой сорочки. Густые, слегка вьющиеся пшеничные волосы тронуты ветром — открытый, породистый лоб, резкие, умные черты лица и цепкий, холодный прищур светлых глаз.

В пальцах дымилась сигарета. Он сделал короткую затяжку, сбросил пепел и спрятал тяжелую металлическую зажигалку в карман. В нем не было нашей лесной или армейской тяжеловесности, но сквозила порода куда опаснее: матерый, хладнокровный сыщик из убойного отдела Нью-Йорка, привыкший единолично держать в кулаке улицы мегаполиса. Человек на своем месте, приехавший не гостить, а отдавать приказы.

Он лениво, по-хозяйски окинул взглядом фасад участка, прилипшие к стеклам физиономии наших парней, крыльцо... И плавно перевел взгляд на нас. Его лицо ни на секунду не дрогнуло — он отлично знал, кто выйдет его встречать. Но вот Алекс рядом со мной...

Она словно налетела на натянутую проволоку. Ее плечи мгновенно закаменели, дыхание пресеклось, а из приоткрытых губ — тихо, почти не разжимая зубов, так, что услышать мог только я, — вырвался ошеломленный выдох:

— Черт... Ник.

Картинка сложилась моментально. Тот самый Ник О’Коннор из Ван Полис Плаза. Тот, с кем она говорила сухо и коротко, но держалась на равных. Только вчера, стоя у коммутатора в участке, Алекс ждала группу криминалистов и подкрепление от начальства штата — она явно не рассчитывала, что руководить этой группой и выйти из головного седана решит он сам. Лично.

​Я не шелохнулся, но краем глаза зафиксировал, как у нее мгновенно изменилась осанка:плечи напряглись, пальцы в карманах пальто сжались в кулаки, а лицо на секунду потеряло свою привычную непроницаемую жесткость. Алекс на один короткий миг растерялась. Не испугалась — нет. Ее выбило из колеи именно само его появление здесь, на этом пыльном провинциальном гравии. Она явно не ожидала, что он возглавит эту группу лично.

Мужчина щелчком отправил окурок под колесо седана и не спеша зашагал к нам по хрустящему гравию. Походка уверенная, легкая, без суетливых движений.

— Шериф Бёрк? — Голос у него оказался глубоким, чуть с хрипотцой, идеально поставленным. Он первым делом протянул руку шерифу — Лейтенант О’Коннор, Первый отдел расследования убийств, Манхэттен. Совместный протокол согласован с генеральным прокурором штата. Люди и техника в вашем распоряжении.

Бёрк крепко сжал его ладонь, кивнул сдержанно, оценивая столичного гостя:

— Рады видеть, лейтенант. Дела у нас скверные, помощь лишней не будет.

Затем О’Коннор перевел взгляд на меня. Руку он не подал — субординация соблюдалась безукоризненно: сержант местного участка для манхэттенского лейтенанта оставался просто линейным сотрудником.​ Шериф был хозяином участка, а до сержантов очередь доходит уже у рабочих карт. Но его светлые, прищуренные глаза изучили меня за долю секунды. Он зафиксировал жетон на куртке, тяжелую кобуру на поясе и то, как близко я стою к Алекс рядом. В полушаге. Плечом к плечу, перекрывая сектор. В его взгляде мелькнуло сухое, колючее любопытство следователя, наткнувшегося на непредусмотренную деталь в раскладе. Задержавшись на мне еще на долю секунды, он чуть склонил голову и обратился уже к ней.

Вот тут дистанция треснула. О’Коннор не позволил себе ни одного неуставного жеста, не расплылся в улыбке, но в глубине его зрачков на мгновение полыхнуло нечто абсолютно постороннее для служебного протокола. Глубокое, знающее, личное. Уголок его рта едва заметно дернулся вверх в той особенной полуулыбке, с которой люди возвращаются к незавершенному разговору.

— Лейтенант Флэнаган, — произнес он мягче, чем требовал казенный тон, — Надо было догадаться, что ты найдешь самый глухой угол штата, лишь бы управление не доставало тебя отчетами.

От лица Ника

Дорога по восемьдесят седьмому шоссе заняла чуть больше двух часов, но за эти сто двадцать миль я успел выкурить полпачки и трижды перебрать в голове все варианты нашей встречи.

Я не сказал Алекс по телефону, что возглавлю конвой лично, по двум простым причинам. Первая была сугубо деловой. В нашем управлении никто не срывается с места по щелчку пальцев, особенно лейтенант убойного отдела, у которого на столе круглосуточно горит пара собственных "глухарей". В субботу и воскресенье я буквально жил на коммутаторе. Алекс позвонила мне из своего арендованного сруба у реки — голос севший от усталости, но хватка прежняя: проверить котельные, резервуары и имя Уолтера (Дэвида) Харпера, девичью фамилию матери преступника. Я заставил дежурных поднять архивы Департамента водоканала.

И нашел: некий Дэвид Харпер действительно числился ремонтником запорной арматуры на резервуаре Кенсико в восемьдесят первом. А через месяц у водоохранной зоны акведука нашли задушенную девчонку — наш манхэттенский глухарь.

До самого утра понедельника я не знал наверняка, выпустят меня лично или оставят висеть на селекторе в Манхэттене. А когда приказ лег в папку... включилась вторая причина. Моя слабость, черт бы ее побрал. Я любил появляться неожиданно, эффектно. Особенно перед Алекс.

Мы расстались весной — тихо, по-взрослому, без битой посуды и дешевой грязи. Не потому, что разлюбили или со скандалом делили территорию. Просто я хотел нормальный дом, семью, будущее, где мы перестанем ночевать на казенных стульях. А Алекс так не умела. Любая попытка привязать ее к общему дому отзывалась в ней паникой: ей казалось, что она теряет себя, растворяется в моем пространстве, становится приложением к чужому авторитету. Ей не в чем было меня упрекнуть — и именно это ее точило. Она мучилась глухой, въедливой виной за то, что не может ответить взаимностью на мою заботу.

Она так и не впустила меня в свою жизнь до конца. Я звал ее к себе, иногда сердился, доказывал: глупо спускать половину чека на чужой угол, когда у меня полно места. А Алекс только усмехалась с этой своей дежурной иронией: "Ник, мы и так торчим в управлении сутками. Еще не хватало дома мозолить друг другу глаза". Она могла остаться у меня на пару ночей, позавтракать на моей кухне, но потом неизменно собирала сумку и уезжала к себе — в крошечную съемную квартиру со сквозняками и чахлым цветком на окне. Ей жизненно необходимо было знать, что у нее есть дверь, которую она закрывает изнутри своим собственным ключом. Она не умела быть частью чьего-то дома.

Ее рапорт на временный перевод лежал в кадрах с конца лета. Алекс не бежала от значка — она просто искала дистанцию. Она могла уйти от меня, могла сбежать в эти чертовы горы, но оставить службу? Никогда. Полиция не была для нее просто работой — это была ее плоть и кровь, ее выстраданная суть, которую она не отдала бы ни за какие блага.

Она хотела выдохнуть, не натыкаться на меня каждый день в коридорах управления и при этом оставаться в паре часов езды от родителей и братьев в Квинсе. Когда в Кэтскиллс открылась вакансия с надбавкой за глушь, ее отпустили без лишних слов. Она думала, что едет на пару месяцев разбирать мелкие провинциальные кражи. Она не знала, что на сорок второй трассе ее встретит ее старый призрак.

Я смотрел сквозь лобовое стекло на выцветшую вывеску участка Бёрка.

Она стояла на крыльце. Все то же пальто, тот же упрямый разворот подбородка, руки в карманах. Флэнаган выстрадала этот свой щит детектива так, как мало кому снилось. Я помнил ее историю наизусть. Мы ведь оба были ирландцами — из тех шумных, упрямых католических семей, где мужчины идут либо в пожарные, либо в полицию. Нас это когда-то и сблизило: мы мгновенно распознали друг в друге эту въевшуюся в кости породу людей, готовых переть напролом и стоять насмерть за своих.

Но если мне дорогу в управлении расчищали фамилия и связи, то Алекс в шестьдесят девятом году пробивала себе путь абсолютно сама. Она пошла в первый экспериментальный набор женщин на патрульные улицы. Мужчины в дежурках встречали ее в штыки: демонстративно отворачивались, отпускали сальные шутки, не хотели садиться с девчонкой в одну машину. Кто-то пытался заигрывать, кто-то откровенно шипел в спину. Четыре года она месила ногами грязь в жестких районах, набивая синяки и заставляя коллег признать: она держит сектор не хуже любого ветерана.

А когда в семьдесят третьем, в двадцать пять лет, она взяла золотой значок детектива, система попыталась ее похоронить — запереть в пыльном архиве перебирать формуляры. Другая бы смирилась, но только не эта упрямая ирландка. Она сама вытребовала командировку в глушь Кэтскиллс, заявив начальству, что на бумажках сидеть не станет. Отработала здесь целый год, раскрывала кражи, наткнулась на пропавших девчонок, швырнула справочник в лицо местному сержанту и заслужила репутацию ненормальной. А когда город затребовал ее обратно, потому что детективов с такой раскрываемостью не хватало, она вернулась на своих условиях.

Когда мы пересеклись с ней несколько лет назад на тяжелых межрайонных делах, она уже подтвердила вторую категорию. Я потратил чертовых полгода осады, чтобы эта въедливая, колючая женщина перестала каменеть лопатками, если я подхожу сзади. В нашем отделе ее радиус отчуждения составлял добрых три фута — переступишь без спроса, нарвешься на ледяной прищур.

И вот сейчас, выруливая на гравийную стоянку перед участком, я рассчитывал увидеть ее растерянность. И я ее увидел — на долю секунды, когда она увидела меня, выходящим из машины. Но в следующее мгновение мой внутренний радар намертво заклинило на парне за ее левым плечом. Местный сержант. Он стоял за её спиной на расстоянии полушага. В ее личной зоне. Там, куда Алекс не подпускала даже родных братьев, если они не предупреждали окликом. Ее плечи оставались абсолютно свободными. Она не сжалась в пружину, не сделала шага в сторону, не попыталась закрыть сектор. Она впустила этого парня в свое пространство так естественно, словно между ними уже давно был подписан негласный протокол доверия.

Я сбросил пепел под колесо, поправил узел галстука и шагнул вперед по хрустящему гравию. Шериф Бёрк ждал на крыльце, субординация требовала соблюдения протокола. Но внутри щелкнул старый, въедливый инстинкт сыщика: здесь, в этой сонной лесной глуши, расклад оказался куда интереснее, чем я рассчитывал.

От лица Рэя

Штаб в дежурке развернули меньше чем за сорок минут. Без суеты, без показных команд — в том монотонном, тяжелом ритме, к какому привыкаешь в армии, когда рота занимает временный опорный пункт. Приезд столичной криминалистической группы на округ означал гору бумаги, кабели связи и въедливую сверку формуляров.

Городские техники уже выгружали из фургона мобильной лаборатории переносные ящики со штативами, химикатами и длиннофокусной оптикой, занимая дальний угол бокса у Билла. Наш старый телетайп захлебывался лентой, а второй помощник Бёрка тянул из коридора дополнительную витую пару к коммутатору, чтобы замкнуть прямой провод на прокуратуру штата.

Алекс и О’Коннор стояли у широкого дубового стола, на котором шериф расстелил полутораметровую карту водоохранных зон Кэтскиллского акведука. Я держался чуть позади, у дверного косяка дежурки, перебирая свежие сводки с дорожных постов. Моя позиция давала отличный обзор.

В их поведении не было ни капли дешевой драмы, которую любят крутить в вечерних сериалах про федералов и местных копов. Они оба были лейтенантами убойного отдела — и вели себя соответственно. Но стоило им заговорить над планом, как в воздухе зазвенела та редкая спайка людей, которые отработали вместе не один десяток тяжелых выездов.

— Смотри сюда, Ник, — Алекс ткнула ребром карандаша в синюю петлю водохранилища на границе Салливана. — Насосная станция старого сброса. Крэйн работал здесь до семьдесят девятого. Если он прячет фургон в технологических коллекторах, дорожные патрули снизу его не увидят.

О’Коннор даже не наклонился. Он стоял, засунув большие пальцы за ремень брюк, и выпустил тонкую струю дыма прямо в приоткрытую форточку:

— Коллекторы исключи, Флэнаган. Я утром смотрел инженерные ведомости по Кенсико. В таких шурфах сырость круглый год, температура не поднимается выше пятидесяти градусов. Твой пациент бережет тепло. Ты сама передала по селектору, что в подвале работал мазутный конвектор. Значит, ему нужны действующие теплотрассы или сухие технические подвалы первого контура.

— Спасибо, лейтенант, я умею читать термодинамику не хуже тебя, — сухо, без тени обиды парировала Алекс, даже не поднимая головы от схемы. — Солнце твоего гения озарило наш темный угол.

— Я просто экономлю казенный бензин, душа моя, — лениво усмехнулся О’Коннор одними уголками губ, стряхивая пепел в жестяную банку. — Если мы пошлем людей шерифа месить глину в водосбросах, к вечеру у нас будет пять простуженных патрульных и ноль улик.

— Мои парни знают эти распадки наизусть, О’Коннор, — негромко, веско отрезал Бёрк, не отрываясь от телефонного аппарата, где ждал связи с судьей. — Без них ваша городская лаборатория застрянет на первом же размытом мосту.

— Не сомневаюсь, шериф, — Ник легко, без капли чванства склонил голову, признавая старшинство хозяина кабинета. — Поэтому мы здесь и не командуем, а делимся картами.

Я молча слушал их перепалку, фиксируя каждую интонацию. В их колкостях не было злости. Это был их общий профессиональный щит — тот самый едкий, сухой ирландский сарказм, которым люди защищаются от грязи профессии, чтобы не сойти с ума над протоколами вскрытий. Они привыкли проверять версии друг друга на прочность короткими, точными тычками. И Алекс держалась с О’Коннором абсолютно на равных — жестко, собранно и уверенно.

Но при этом между ними сохранялась странная, почти осязаемая черта. О’Коннор заполнял собой всю комнату: его баритон, его жесты, его привычка хозяйски опираться о край стола выдавали человека, привыкшего брать лидерство без боя. Но Алекс не делала к нему ни шага навстречу. Она держала строго выверенную дистанцию. Не враждебность, не холодная обида, нет — что-то куда более сложное.

— Рэй, — позвала она, не оборачиваясь, но точно зная, где именно я стою.

Я шагнул к столу.

— Насосные на третьем горизонте, — она подняла на меня глаза, и в ее взгляде не было и следа той иронии, которой она секунду назад хлестала О’Коннора — только прямое, спокойное внимание напарника. — Ты говорил, там три заброшенных резервуара у лесопилки. Проехать туда на фургоне сейчас реально?

— Только если по старой железнодорожной насыпи, детектив, — ответил я, глядя прямо на карту. — Дорогу через распадок размыло еще в пятницу. Если Крэйн загонял туда тяжелую технику, на шпалах должны остаться задиры от грунтозацепов.

О’Коннор чуть прищурился, впервые за всё утро внимательно, без напускного лоска посмотрев на меня в упор. В его светлых глазах включился жесткий, аналитический прищур матерого сыщика, оценивающего факты.

Он перевел взгляд с меня на Алекс, заметил, как она машинально приняла из моих рук планшет с отметками постов, даже не перепроверяя цифры, и снова коротко затянулся сигаретой.

— А твой сержант дело говорит, Флэнаган, — произнес О’Коннор чуть тише, постукивая ногтем по латунному корпусу зажигалки. — Начнем со старой насыпи. Если задиры свежие — станция в полумиле оттуда.

— Без ордера туда никто не сунется, — отозвался Бёрк, даже не поднимая глаз от телефонного аппарата. — Земля под станциями принадлежит Департаменту водоснабжения Нью-Йорка. Окружной прокурор прямо сейчас сидит в кабинете судьи и подписывает экстренную санкцию на осмотр технологических объектов. Пока я не услышу в трубке подтверждение — мы сидим на задницах и не даем повода адвокатам развалить дело.

Следующие сорок минут дежурка жила в тягучем, монотонном напряжении ожидания. Городские техники в боксе у Билла негромко переговаривались, настраивая оптику. Телетайп в углу сухо отстукивал сводки с трассы сорок два, где дорожные патрули штата уже начали выборочную проверку грузовиков.

Затем в мерном гуле дежурки резко, дребезжаще затрещал зуммер прямого провода. Шериф сорвал трубку, прижал ее к уху и следующие пару минут только тяжело угукал в мембрану, слушая быстрый голос прокурора.

— Добро, — Бёрк с глухим щелчком опустил рычаг аппарата и поднял на нас глаза. — Судья подписал экстренный ордер на территорию старого узла. Формальности закрыты, парни из Департамента водоканала претензий не имеют, так что вскрывать технологические контуры разрешено. Дорожный патруль уже перекрывает развилку на сорок второй. Вы выходите на рекогносцировку. Задача — только подтвердить присутствие. Никакой самодеятельности: если находите признаки, что Крэйн засел внутри, отходите, запрашиваете группу захвата штата и ждете оцепления. Он загнан в угол и терять ему нечего.

Шериф повернулся к дальнему столу:

— Джим, бери Такера, садитесь на второй служебный пикап. Держитесь позади в трехстах ярдах. Вперед не лезть, страховать тыл и держать рацию на ретрансляции.

— Поедем на "Бронко", — сказал я, забирая со стола связку ключей с тяжелым латунным жетоном. — Ваш городской седан, лейтенант, сядет на мосты еще на подъезде к третьему пикету. Там насыпь полувековая, шпалы местами вымыло паводком, а колею засыпало щебнем. Без высокого клиренса и лебедки делать нечего.

О’Коннор медленно повернул голову. Он окинул меня коротким, оценивающим взглядом сверху вниз — спокойным, без тени обиды, но с той въедливой цепкостью, с какой старшие следователи изучают вещдоки перед описью. Привыкший, что на Манхэттене его слово ставит точку в любом споре, здесь, среди сырых сосновых бревен, он на долю секунды взвешивал: оспорить или принять?

— Веди, сержант, — Ник легко, одним движением загасил окурок о дно жестянки и застегнул тяжелое пальто на верхнюю пуговицу. — Твой округ, твои кочки. Но если мы застрянем в болоте по вине твоего антиквариата — выталкивать будешь сам.

— Вытолкаем, — не оборачиваясь, бросила Алекс, уже снимая со стойки пальто. — Не впервой. Хватит трепаться, световой день в горах заканчивается в четыре.

Мы вышли во двор. Воздух за порогом ударил по легким морозной хвоей и сыростью от реки. Небо над перевалом наливалось тяжелым свинцом — типичный октябрьский день, когда в любой момент может сорваться колючая ледяная крупа.

Спускаясь по скрипучим ступеням крыльца, О’Коннор на ходу оправил лацканы и негромко заметил:

— Грамотно Бёрк продавил ордер. Без судебной бумаги на федеральный гидроузел любой мало-мальски толковый адвокат развалил бы дело на предварительных слушаниях. Заявили бы незаконное проникновение на режимный объект — и все найденные улики полетели бы к чертям как "плоды отравленного дерева".

— Бёрк толковый законник, — отозвалась Алекс, натягивая кожаные перчатки. — Нам нужно чистое дело, Ник. Чтобы, когда мы загоним этого ублюдка в клетку, у него не осталось ни единой лазейки.

Она привычно подошла к пассажирской двери "Бронко". Никаких лишних жестов — просто взялась за ручку, безошибочно оставляя мне водительское место. О’Коннор замер на мгновение у заднего борта, усмехнулся углом рта этой ее въевшейся привычке никогда не уступать переднее сиденье, и без лишних слов перебросил длинные ноги через порог, устраиваясь сзади среди брезентовых чехлов с аварийным инструментом.

Следом за нами из бокса с глухим урчанием выкатился второй патрульный пикап с Джимом и Такером. Я выжал тяжелое сцепление, провернул ключ. Старый V8 отозвался густым рокотом, выбросив клуб белого пара.

— Частоты согласованы, — я снял с фиксатора тяжелую тангенту рации, передавая ее Алекс. — Канал шерифа — шестой. Парни на пикапе идут в хвосте и ретранслируют наш сигнал Бёрку. Если дернем тангенту трижды без слов — дорожники на сорок второй захлопывают капкан.

Алекс молча приняла микрофон, проверила щелчок тумблера и положила прибор на колени рядом с планшетом.

— Дорогу помнишь? — спросила она, глядя сквозь мутное от мороси стекло.

— С закрытыми глазами, — ответил я, выводя тяжелую машину со двора. — В семьдесят седьмом с отцом таскал оттуда распиленный дуб. Рельсы сняли лет десять назад, остался только гравийный вал и шпалы. Неделю назад, бросив фургон на шестьдесят седьмой миле и обчистив аптечку Холбрука, он уходил в горы пешком. Если рана на голове дала воспаление, далеко по бурелому он не ушел бы. Ему нужно было сухое тепло и крыша. Старая насосная станция — идеальный схрон.

Сзади щелкнула зажигалка. В зеркале заднего вида я поймал внимательный взгляд О’Коннора сквозь сизый дым.

— Парень неплохо ориентируется в тылу, Флэнаган, — негромко заметил он, прислонившись плечом к металлической стойке кузова. — Ты нарочно выбирала себе напарника с топографической памятью, чтобы не чертить схемы на капоте?

— Я выбирала того, кто умеет делать дело без городского гонора, Ник, — спокойно, не поворачивая головы, отчеканила Алекс. В ее голосе не было раздражения — только тот сухой профессиональный тон, который она включала на выездах. — Сиди смирно и береги пальто. На насыпи будет трясти.

— Уже боюсь, — хмыкнул О’Коннор, но дальше развивать тему не стал.

Следующие двадцать минут мы поднимались по раскисшей глине вглубь соснового распадка. Пикап прикрытия держался позади, мерцая фарами сквозь полосы тумана.

Старая железнодорожная ветка вынырнула из чащи неожиданно — серая каменистая гряда, уходившая стрелой сквозь бурелом в сторону мертвого горизонта насосных станций. Я заглушил мотор на развилке. Джим припарковал свой пикап чуть ниже по склону, перекрывая выезд и оставаясь у мощного автомобильного передатчика.

— Дальше только пешком, — сказал я, расстегивая кобуру на поясе и проверяя ход револьвера. — Лишний шум исключен.

Мы выбрались из кабины. Подошвы армейских ботинок со скрипом врезались в мокрый щебень.

О’Коннор шагнул следом, мгновенно сбросив всю свою напускную манхэттенскую расслабленность. Корпус чуть подан вперед, правая рука свободно лежит у разреза пальто у оперативной кобуры, цепкий холодный взгляд методично сканирует подлесок и верхушки откоса. В этот момент в нем не осталось ничего от светского лоска — передо мной стоял матерый лейтенант убойного с золотым щитом.

Алекс подошла к краю насыпи первой. Присела на корточки, не обращая внимания на ледяную грязь, тронула кончиками пальцев темный след:

— Смотри сюда. Свежий задир на мокрой шпале. Рифленая подошва тяжелого ботинка. Шел тяжело, волочил правую ногу.

Я опустился рядом, вглядываясь в серую труху дерева:

— И оступился на щебне. Вот здесь, на ветке шиповника у откоса — свежее волокно марли. Он менял повязку прямо на ходу, когда голова начинала кровить.

Это он. Прошел здесь не больше трех-четырех часов назад.

Ник подошел сзади, не наступая на след, встал чуть правее, перекрывая сектор в сторону темнеющего впереди кирпичного контура старого водосброса:

— Твой выход, Флэнаган. Насосная прямо по курсу, триста ярдов за поворотом насыпи. Если этот ублюдок там — мы у него на хвосте.

Алекс поднялась, стряхнула с перчатки хвою и коротко глянула сначала на Ника, затем на меня. В ее глазах не было сомнения — только та запредельная концентрация, когда след взят.

— Оружие к бою, — тихо, но отчетливо скомандовала она. — Джиму сигнал: стоять на рации, группу пока не вызывать, чтобы не спугнуть шумом. Идем тройкой. Рэй — ведущий по насыпи. Ник — прикрываешь правый фланг со стороны леса. В помещения по одному не входить. Пошли.

𝙈𝙮 𝙝𝙚𝙖𝙧𝙩'𝙨 𝙖𝙣 𝙖𝙧𝙩𝙞𝙛𝙞𝙘𝙚

𝘼 𝙙𝙚𝙘𝙤𝙮 𝙨𝙤𝙪𝙡

𝙄'𝙡𝙡 𝙡𝙞𝙛𝙩 𝙮𝙤𝙪 𝙪𝙥 𝙖𝙣𝙙 𝙩𝙝𝙚𝙣 𝙄'𝙡𝙡 𝙡𝙚𝙩 𝙮𝙤𝙪 𝙜𝙤

𝙄'𝙫𝙚 𝙢𝙖𝙙𝙚 𝙖𝙣 𝙖𝙧𝙩 𝙤𝙛 𝙙𝙞𝙜𝙜𝙞𝙣𝙜 𝙨𝙝𝙖𝙡𝙡𝙤𝙬 𝙝𝙤𝙡𝙚𝙨

𝙄'𝙡𝙡 𝙙𝙧𝙤𝙥 𝙩𝙝𝙚 𝙙𝙖𝙧𝙠𝙣𝙚𝙨𝙨 𝙞𝙣 𝙖𝙣𝙙 𝙬𝙖𝙩𝙘𝙝 𝙞𝙩 𝙜𝙧𝙤𝙬

𝙈𝙮 𝙝𝙚𝙖𝙧𝙩'𝙨 𝙖𝙣 𝙖𝙧𝙩𝙞𝙛𝙞𝙘𝙚

𝘼 𝙙𝙚𝙘𝙤𝙮 𝙨𝙤𝙪𝙡

𝙒𝙝𝙤 𝙠𝙣𝙚𝙬 𝙩𝙝𝙚 𝙚𝙢𝙥𝙩𝙞𝙣𝙚𝙨𝙨 𝙘𝙤𝙪𝙡𝙙 𝙗𝙚 𝙨𝙤 𝙘𝙤𝙡𝙙

𝙄'𝙫𝙚 𝙡𝙤𝙨𝙩 𝙩𝙝𝙚 𝙥𝙖𝙧𝙩𝙨 𝙤𝙛 𝙢𝙚 𝙩𝙝𝙖𝙩 𝙢𝙖𝙠𝙚 𝙢𝙚 𝙬𝙝𝙤𝙡𝙚

𝙄 𝙖𝙢 𝙩𝙝𝙚 𝙙𝙖𝙧𝙠𝙣𝙚𝙨𝙨

𝙄'𝙢 𝙩𝙝𝙚 𝙢𝙤𝙣𝙨𝙩𝙚𝙧

Starset "Monster"

От лица Уолтера Крэйна

Острая боль ушла дня три назад. Теперь правая сторона головы лишь монотонно, глухо гудела — тупым, тягучим напоминанием о девчонке. Ухо я спас чудом. Ключ сорвался по мокрой от пота коже, разворотил скулу и срезал нижний край хряща. Первые трое суток в ушном канале свистело так, словно туда загнали струю пара высокого давления, но сотрясение оказалось легким: меня не тошнило, муть перед глазами рассеялась, а крепкое тело переварило удар.

Я выпотрошил аптечку старого фермера: выпил прямо у его рукомойника полпузырька ядреных таблеток от радикулита — рецептурная дрянь глушила боль намертво, сняла отек со скулы и притупила колотящийся пульс в разорванном хряще, — залил рану спиртом и стянул голову рулонным пластырем с марлей. Украденные с его стола сухари и две банки бобов я растянул на первые дни. Дедовская брезентовая куртка на овчине спасла от ночных заморозков, хотя болотные сапоги сорок третьего намяли пятки до волдырей. За голенищем сидел его разделочный нож с наборной ручкой, а в кулаке я сжимал свою полуметровую кованую монтажку.

​

Сначала я сунулся было в лес за перевалом — переждать в охотничьих заимках. Но к середине недели ночью ударил заморозок, а в горах у Черного ручья меня чуть не прижали егеря с собакой. Я успел сбросить их, пройдя триста ярдов по ледяной воде, но понял: по сырым камням долго не протяну, схвачу воспаление легких и сдохну в канаве, как бродячий пес.

Подыхать я не собирался. Я попробовал прощупать выходы на Салливан. Ночью сполз к сорок второй трассе через подлесок и отшатнулся обратно в тень: на развилке у моста стояли две патрульные машины с погашенными фарами, освещая обочину узкими лучами прожекторов-искателей. Дорогу перекрыли. Без документов, без колес и без нормального оружия, с разбитой рожей соваться на асфальт было чистым самоубийством.

Я вернулся сюда. В свое подземелье.

Здесь было сухо, глухо и пахло старым теплом. Насосная станция стояла законсервированной уже три года — с семьдесят девятого, когда город окончательно вывел этот контур из системы и перевел потоки на новый горизонт. Но глубоко внизу, в скальной породе, еще сохранялся остаточный нагрев от грунтовых коллекторов.

Я сидел на корточках в технологическом кармане за массивным корпусом котла-подогревателя. Это было мое идеальное укрытие. Снаружи агрегат выглядел как сплошной, намертво вмурованный в кирпич чугунный блок, обшитый клепаными листами железа и серым асбестом. Никаких дверей, никаких петель, никаких ручек. За годы службы на гидроузле я изучил этот узел до миллиметра: лаз был прорезан сзади, в узкой щели между агрегатом и скалой, куда взрослому мужику можно было протиснуться только боком, выдохнув весь воздух из легких. Изнутри лаз прижимался тяжелым листом жести, посаженным на самодельный стальной фиксатор. Снаружи для любого чужака это была просто сплошная монолитная стена заброшенного заводского железа.

Я рассчитывал пересидеть здесь еще пару дней. Дать ране на скуле окончательно затянуться коркой, дождаться густого дождя и уйти по заброшенной нижней штольне к дальнему озеру. Я не рассчитывал, что они появятся сегодня.

Ш-ш-х...

Звук снаружи был почти неслышным, но мое ухо уловило его мгновенно: хруст мелкого щебня под тяжелой рифленой подошвой. Затем второй. Третий.

Я замер, не завершив вдох. Тело среагировало быстрее мысли: пальцы в черной промасленной перчатке намертво сомкнулись на полуметровом стальном рычаге с заостренным клином — тяжелой кованой монтажке, которую я уволок с фермы.

Тяжелая железная створка входного портала со скрежетом подалась внутрь. В зал ворвался сырой сквозняк, пахнущий ледяной хвоей и дождем, а следом темноту цеха распороли три ярких, плотных луча мощных галогеновых фонарей.

Я прижался глазом вплотную к узкому зазору в обшивке — полудюймовой щели между заклепанным стальным листом и чугунной станиной. Снаружи шов был намертво забит вековой копотью и паутиной; для тех, кто держал фонари, здесь была сплошная глухая тень. Но из моей черной норы залитый белым светом зал просматривался до мельчайших подробностей.

Их было трое. Копы. Ищейки. Никакой идиот не полез бы в эти сырые катакомбы просто так. Они вошли не гурьбой, не как толпа перепуганных деревенских добровольцев с ружьями, а заходили треугольником — методично, грамотно, с интервалом в пару ярдов, держа под прицелом каждый темный провал между трубами.

Первым шел высокий, широкоплечий в выцветшей армейской куртке — точно местный, из тех парней с лесопилок или ферм, что вернулись со службы и пошли в полицию округа. Оружие у бедра, мягкая поступь следопыта, взгляд сканирует пол и нижний ярус. Справа, чуть сзади, двигался мужик в темном шерстяном пальто. Похоже, городской пес из управления: порода, рослый, тяжелая вальяжная поступь, привычка по-хозяйски заходить в любые двери. Он держал верхний сектор, прикрывая переходные мостики и балки под потолком, и двигался с той ленивой уверенностью матерого волкодава, которого невозможно застать врасплох.

Но я смотрел не на них. По центру, на острие клина, шла женщина. Бушлат, руки в темных перчатках, короткий ствол направлен вперед, параллельно лучу фонаря. Я смотрел на нее сквозь щель, и в моем виске снова забилась горячая, пульсирующая волна. Не боль — бешенство. Черная, слепая ярость, от которой перехватило дыхание. Баба. Но не перепуганная сопливая малолетка, а сытая, уверенная сука, с оружием, которая смеет отдавать приказы взрослым мужикам.

И самое жуткое было в том, как эти двое реагировали на нее. Всё движение тройки подчинялось её ритму. Когда местный подошел к открытому провалу насосного зумпфа, он не полез вниз — он замер, дожидаясь ее.

— Внизу пусто, Рэй, — негромко бросила она, даже не глядя на него, лишь коротко полоснув лучом по черной глади стоялой воды. — Масляная пленка монолитная. Если бы он прыгал — сорвал бы ржавчину с поручней. Не трать время.

Тот молча кивнул и тут же перенес сектор дальше, к резервуарам. Без возражений. Без споров. Городской в пальто сделал пару шагов к боковой щитовой, но она лишь едва заметно повела плечом:

— Ник, левый контур чист. Там паутина по всему проему целая, видишь? Держи галерею за спиной, оттуда сквозит.

Тот мгновенно перестроил шаг, плавно развернулся и встал на перекрестке коридоров, прикрывая тыл группы ровно так, как она указала.

Они работали как единый живой организм, и пульсом этого организма была она. Женщина. Въедливая, расчетливая сука с холодными тёмными глазами, которая методично читала следы на полу, отсекая пустые углы.

Я прикусил губу до крови, сдерживая рвущийся из горла рык. Девчонка Карен посмела ударить меня и сбежать. А эта пришла загнать меня в клетку.

Минута. Вторая. Третья. Они не торопились. Обыск шел мучительно медленно. Копы прочесывали квадрат за квадратом: заглянули в пустые топки старых котлов, простучали фальшборты дренажных лотков, обследовали лестничные пролеты. Я чувствовал, как затекают колени, как монтажка в ладони нагревается от моего липкого, ледяного пота.

И тут луч ее фонаря упал на подогреватель. Она остановилась футахв шести. Луч скользнул по чугунному основанию, зацепил ржавые балки, поднялся выше. Она сделала шаг. Затем второй.

Я почувствовал, как воздух в моих легких превращается в стекло. Медленно, не издавая ни единого шороха, я перехватил кованый рычаг двумя руками, подняв его на уровень груди и нацелив острый клин вперед.

Четыре фута. Три.

Она подошла вплотную к массиву теплообменника. Нас разделял только слой листового железа и чугунный скелет трубы. Сквозь щель я видел ее лицо с пугающей, смертельной четкостью. Верхняя пуговица ее бушлата была расстегнута — воротник чуть разошелся в сторону от ходьбы. В узком вырезе темного свитера белела полоска бледной кожи. Тонкая шея. Прямо над ключицей отчетливо билась синяя жилка — ровно, упрямо, отсчитывая секунды ее жизни.

Внутри меня все заклокотало от дикого, пьянящего спазма.

Господи, как же близко...

Мне не нужно было спасаться. Я бы и не смог. В этот миг страх сдох, оставив только слепую жажду крови. Если железо дрогнет — я не стану пятиться назад. Я с размаху высажу задний лист плечом, метнусь вокруг котла и со всей дури, с хрустом вобью заостренное жало монтажки прямо в эту белую пульсирующую ямку на ее шее. Пробью трахею, пригвозжу ее к бетонному полу.

Те двое успеют вскинуть стволы, они изрешетят меня свинцом через секунду, я сдохну прямо на ее трупе — но я заберу эту надменную суку с собой. Я сотру это спокойствие с ее глаз, заставлю захлебнуться собственной кровью.

Она стояла неподвижно добрых десять секунд. Ее внутренний радар звенел. Я чуял это всем своим звериным нутром: она что-то улавливала. Тягу воздуха? Запах моей прелой одежды? Тепло, исходящее от массивного корпуса?

​После побега девчонки внутри всё зудело, гнило нерастраченным, удушливым ядом. Я ведь даже не успел прикоснуться к ней по-настоящему, не успел содрать с нее спесь, не довел до конца. Сука вырвалась, полоснула железом и сбежала, оставив меня ни с чем — с разбитой мордой, голодным, униженным, как плешивый пес. Я слишком давно никого не ломал. Слишком давно не слышал этого хриплого, молящего всхлипа, когда жизнь вытекает сквозь пальцы, а в глазах напротив гаснет последний свет. Голод копился давно, давил на виски, сводил челюсти до хруста в зубах. Мне нужна была разрядка. Хоть чья-то теплая кровь, чтобы смыть этот позор и заткнуть пульсирующий вой в разбитой башке. ​И тут — она.

​

— Рэй. Ник, — негромко позвала она.

Мужчины подошли мгновенно. Встали по бокам, вжав плечи, закрывая ее с флангов. Три луча галогена скрестились на металлическом теле агрегата, сделав щель ослепительно белой. Свет ударил мне прямо в зрачок, но я даже не моргнул — застыл каменным изваянием, сжимая заточенную сталь.

— Что там, Алекс? — тихо спросил тот, что в пальто. Его голос звучал предельно собрано.

— Здесь тепло, — она положила ладонь в кожаной перчатке прямо на обшивку, в паре дюймов от моего лица. — От этого блока идет слабый нагрев. И посмотри на пол: пыль перед основанием смазана. Не след ботинка, а полоса. Словно здесь что-то волокли. Или кто-то стоял на коленях.

Тот, которого она назвала Рэем, присел, поднеся фонарь к самому бетону. Провел пальцами по серому налету:

— Полоса свежая. Но посмотрите на сам корпус.

Они принялись осматривать агрегат. Втроем. Сантиметр за сантиметром.

Рэй уперся руками в железные листы, навалился всем весом своего широкого корпуса — металл даже не скрипнул.

— Это глухой паровой теплообменник, Алекс, — он постучал костяшками пальцев по обшивке.

Раздался тяжелый, тупой, вибрирующий гул монолитного железа. — Сплошные секции. Внутри трубчатый пучок и чугунные перегородки, залитые асбестом. Снаружи — клепаная заводская броня. Здесь нет ни одной петли, ни одного смотрового люка, ни единой защелки.

Второй обошел агрегат с другой стороны, светя под массивные опоры:

— Он прав, Флэнаган. Конструкция монолитная, вмурована в фундаментную плиту. Сюда физически невозможно залезть человеку, если только его не вварили туда на заводе тридцать лет назад. А тепло идет от скалы: внизу под станцией проходит дренажный пласт, там термальный остаток греет плиту.

Она не убирала руку с холодного железа. Вела пальцами по заклепкам, по ржавым швам, вглядываясь в стыки. Я видел сквозь зазор ее профиль: брови сдвинуты к переносице, губы сжаты. Она искала щель, искала защелку, искала хоть какую-то зацепку. Но зацепки не было. С лицевой стороны блок был абсолютно цельным, мертвым промышленным монолитом.

— Не вяжется, — упрямо, глухо процедила она сквозь зубы. Она не убирала ладонь от металла, словно пытаясь кожей прощупать пустоту за чугуном. — Я чувствую, что он был здесь.

— Был, лейтенант, — спокойно, без тени спора отозвался местный, поднимаясь с колен и стряхивая бетонную пыль с брюк. — Никто и не спорит. Он ведь гидротехник. Всю эту систему старых водосбросов он знает как свои пять пальцев. Вышел по насыпи от фермы Холбрука, забился в цех, подошел к теплому агрегату, чтобы не околеть на ветру. Перевязал голову, отдышался, понял, что глухой цех станет для него капканом при облаве, и ушел дальше в горы. Мы опоздали часа на три-четыре, не больше.

Я за решеткой затаил дыхание, прижавшись затылком к сырому камню. В ушах тонко, мерзко зазвенело. Они знают. Твари. Суки. Ледяная волна прокатилась от затылка к пояснице, мгновенно сменившись удушливой, бешеной яростью. Они знали всё. Про гидротехника. Про водоканал. Про старика Холбрука. Знали, что у меня разбита голова. Это не была слепая облава деревенских недоумков — они вывернули наизнанку всю мою прошлую жизнь, вскрыли чертовы казенные архивы, связали каждую сраную нитку.

И "лейтенант". Это слово полоснуло по нервам хлестче колючей проволоки. Не помощница. Не девка на побегушках для протоколов. Эта мразь ведет расследование. Она — старшая сука в этой стае. Она раскопала мое прошлое, притащила сюда этих двух здоровых кобелей, и это она прямо сейчас перекрывала мне кислород, загоняя под землю, как крысу.

Тот, что в пальто, тронул ее за рукав бушлата — коротко, настойчиво:

— Алекс, Рэй прав. Четыре часа. За окном сумерки. Дорогу по насыпи сейчас накроет туманом с реки, мы машину с обрыва скинем, если задержимся еще на десять минут. Здесь глухо. Мы зафиксировали присутствие, на открытых площадках его нет. Шериф ждет доклад. Если он пошел верхом в сторону Салливана — нужно усиливать заслоны на грейдерах, пока он не вышел к жилым домам.

Она замерла. Ее пальцы дрогнули на металле прямо напротив моего виска.

Я в темноте не дышал. Пальцы свело судорогой на холодной стали монтажки. Внутри всё клокотало от яда: "Давай... сделай еще одно движение. Ну же, опусти руку на шов, почувствуй тягу... Я всажу тебе эту заточку прямо под подбородок, вырву кадык, успею услышать, как ты захлебнешься, тварь..."

Она медленно, с явной неохотой опустила руку. Посмотрела в упор на ржавый стык железа — прямо туда, где заклепки скрывали мой расширенный, налитый кровью зрачок.

— Ладно, — выдохнула она, и в ее голосе прозвучала глухая, бессильная злость ищейки, у которой прямо из-под носа ушла добыча. — Уходим. Джиму на пикап сигнал по рации: мы на развилке через двадцать минут. Завтра вернемся сюда с нормальным светом и собаками.

Они развернулись и пошли к выходу. Снова скрип щебня, гулкие шаги по бетонным плитам, тяжелый металлический лязг наружной двери, отсекший звуки вечернего леса. Спустя две минуты снаружи, на насыпи, глухо и утробно взревел карбюраторный мотор внедорожника. Шум шин, сминающих мокрый щебень, покатился вниз по склону и вскоре окончательно растворился в тумане. Насосная снова утонула в гробовой, ледяной тишине.

Я не шевелился еще добрых пятнадцать минут. Только когда тишина стала абсолютной, со свистом вытолкнул из груди застоявшийся воздух и опустил сведенные судорогой руки. Тяжелая монтажка со звоном упала на бетон.

Меня колотило мелкой, падучей дрожью. Рана на скуле пульсировала огнем, по щеке, размывая засохшую корку, поползла горячая капля пота вперемешку с сукровицей.

Они не нашли лаз. Поверили в глухой чугун. Решили, что я просто посидел на полу и ушел через горы. Но эта баба... Флэнаган. Лейтенант Флэнаган.

Я прижался лбом к ржавому железу, судорожно, со свистом втягивая ноздрями пыльный воздух. Зубы сжались так, что хрустнуло на челюсти. Перед глазами стояло ее лицо — спокойное, сосредоточенное, смертельно опасное. И эта тонкая шея с бьющейся синей жилкой над воротом свитера. Она стояла в одном шаге. Она держала руку на моем гробу. И это она копает под меня, эта сука с ледяными глазами ведет за собой свору.

Она вернется. Она не поверила до конца, я видел это по ее взгляду. Завтра она притащит сюда собак, спасателей с автогенами, перевернет этот котел вверх дном. Значит, времени нет. Нужно дождаться полной темноты, спуститься в нижний колодец и уходить по ревизионной штольне — ко второй станции у дальнего озера. Я оскалился в темноту цеха, сдирая с разорванного уха мокрую повязку.

— Ищи меня, лейтенант... — прохрипел я сорванным, булькающим шепотом в пустоту заброшенного зала. — Ты придешь за мной, обязательно придешь. Но когда мы встретимся снова, твоих цепных псов рядом не будет. И ты пожалеешь, что вообще посмела сунуться сюда.

От лица Алекс

Сумерки в горах Кэтскилл не опускались — они рушились разом, точно тяжелый мокрый брезент. Едва стрелка часов на приборной панели перевалила за без четверти пять, как лес за окнами превратился в сплошную черную стену, смазанную частыми, монотонными взмахами щеток.

В кабине пахло влажной шерстью моего бушлата, холодной оружейной смазкой и сырой хвоей, которую принес на подошвах тяжелых ботинок Рэй.

Я сидела на переднем пассажирском, вцепившись окоченевшими пальцами в огрызок простого карандаша. Блокнот на коленях вздрагивал на каждом каменистом ухабе разбитой насыпи. На серой бумаге кривыми, жесткими штрихами ложился разрез теплового блока заброшенной насосной станции: внешний прямоугольник кожуха, топка котла, слепые выходы труб, распределительный узел.

Я вспомнила, как час назад луч моего фонаря скользил по клепаному железу. Снаружи этот промышленный монстр занимал половину котельной — не меньше десяти или двенадцати кубических ярдов объема. А внутри, когда Ник отжал ржавую дверцу топки, там едва набралось бы пространство для пары мешков угля и осыпавшейся шамотной кладки. Куда делась остальная пустота? Воздушный зазор между топкой и внешним кожухом не мог быть шириной в два фута. Там было мертвое, глухое пространство.

"Габариты кожуха: ~10-12 куб. ярдов. Топка — меньше половины. Где объем?"

Я обвела стык фланцев и поставила жирный знак вопроса. Следователь внутри меня — с двенадцатью годами патруля, засад и протоколов за плечами — твердил: ты накручиваешь, Флэнаган. Двое суток без нормального сна, литры дрянного кофе, навязчивый призрак Крэйна, который мерещится тебе за каждой ржавой задвижкой. Объект опечатан, замки закисли насмерть, болты сидят в гнездах с конца семидесятых.

Но почему левый ревизионный болт на нижнем люке был чистым? На заброшенных насосных сажа и креозот за сорок лет оседают ровным, бархатным слоем в палец толщиной. А там кромка шестигранника была сбита. Свежий металл не успел даже подернуться рыжиной, а слой копоти вокруг словно стерли грубой ветошью. Или рукавом брезентовой куртки.

Сзади, опершись локтями на спинки наших сидений, подался вперед Ник. Щелкнуло колесико зажигалки, озарив на секунду его профиль.

— Завтра на рассвете нужно выбивать кинологов, — негромко, но веско сказал он, глядя сквозь лобовое стекло на белесые клочья тумана. — Если этот Крэйн зарылся в штольни под дамбой, людям вслепую там делать нечего. Загонять пару ищеек на поводках — пусть тянут след по коллекторам.

Рэй даже не повернул головы.Его ладони спокойно и уверенно держали руль, удерживая тяжелый "Бронко" на размытой глине.

— С собаками здесь тупик, детектив, — ровно, без тени спора отозвался он.

Голос звучал глухо, с той спокойной лесной уверенностью, которая меня иногда необъяснимо раздражала.

Ник вскинул бровь, поймав его взгляд в зеркале заднего вида:

— В Квинсе мы пускали собак в подвалы пакгаузов. Работает безотказно.

— В Квинсе нет законсервированных котельных сорокалетней давности, — Рэй плавно переключил передачу перед крутым спуском. — У лесничества есть Белла. Ее гоняли по Черному ручью пару дней назад, лапы уже зажили, собака готова. Но Белла — бладхаунд. Она лесной следопыт, ее профиль — влажный мох, примятый папоротник и открытый воздух. А в насосной сорок лет копился мазут, креозот и тухлая тина из зумпфов. В замкнутом пространстве этот химический коктейль выбьет ищейке чутье через тридцать секунд. Собака начнет чихать кровью и сядет на хвост.

— А городские патрульные K-9 из штата? — уточнил Ник.

— Штурмовые сидят в казармах полиции штата в Кингстоне. Чтобы выдернуть их проводника с овчаркой в другой округ, Бёрку придется поднять окружного прокурора и согласовать выезд с суперинтендантом штата. Это бюрократия до завтрашнего полудня. Времени нет.

Ник помолчал пару секунд, взвешивая слова Рэя, и резюмировал:

— Логично. Значит, завтра только свой свет, монтировки и клинья.

Они были правы. Оба. Профессионалы, мыслящие трезво, в рамках инструкций и физических законов. Я стиснула пальцы. Карандаш с нажимом прошелся по бумаге, оставив на схеме котла рваную, темную царапину.

"Вы ищете по инструкции, ребята, — подумала я, глядя в темноту перед капотом. — Мы, полицейские, слишком часто смотрим только под ноги. И теряем общую картину. А надо смотреть в объеме".

Но как именно связать этот объем воедино, я пока не понимала. А сказать вслух сейчас значило расписаться в том, что я цепляюсь за воздух.

Минут через двадцать фары выхватили одинокий желтый щит круглосуточной заправки на развилке шоссе 209 — единственный освещенный островок среди горного провала.

— Приехали, — Рэй свернул на растрескавшийся асфальт, глуша двигатель у края гравийной обочины.

— Мне нужен проводной телефон, — Ник уже поправлял пальто, нащупывая в глубоком кармане тяжелую пригоршню четвертаков. — В Первом участке смена сдается через пятнадцать минут. Парни и так сидят на протоколах по нашему ограблению в Сохо третьи сутки. Если я сейчас сам не скорректирую ориентировку по архивам, они проторчат у коммутатора до полуночи, а у Брендона сегодня у дочки день рождения. Не хочу потом вылавливать людей по домашним номерам.

В этом был весь Ник. При всей своей столичной вальяжности, страсти к дорогим вещам и привычке язвить, он берег своих людей как цербер. Будучи законченным трудоголиком, способным не спать трое суток на кофе и сигаретах, он никогда не перекладывал работу на подчиненных, если мог закрыть вопрос сам. Мы успели перекинуться парой фраз о его планах еще утром в кабинете у Бёрка. Ник тогда усмехнулся одними уголками губ — с той самой бархатной иронией: "Не переживай, Флэнаган, тебе не придется терпеть меня круглосуточно. Буду мотаться на два фронта. Дело в Сохо без меня растащат по углам, а вешать на ребят то, в чем они не разберутся, я не могу".

Тяжелая дверь "Бронко" захлопнулась. Ник быстро зашагал к освещенному козырьку бензоколонки. Мы остались вдвоем. Мотор заглох. Стрелки на приборной панели упали, но в салоне стояла удушливая, давящая тишина. Печка успела раскалить воздух, и теперь он пах остывающим железом, мокрым сукном и моей собственной глухой, несбиваемой мигренью. Виски сжало железным обручем. Чертеж в блокноте плыл перед глазами, а сидеть на месте в этой тесной коробке казалось физической пыткой.

Я с силой толкнула пассажирскую дверь и вывалилась наружу. Ледяная сырая морось мгновенно хлестнула по лицу. Я сделала несколько шагов, обошла машину и оперлась спиной о мокрое крыло «Бронко». Закрыла глаза, задрав подбородок, подставляя лоб и горящие щеки под секущие капли. Моя дурацкая привычка — пытаться смыть усталость холодом, пока дождь затекает за поднятый воротник бушлата. Пальцы без перчаток за пару секунд окоченели, но в голове наконец-то немного прояснилось.

Скрипнула водительская дверь.

Рэй вышел молча. Он не стал звать меня через полуоткрытое стекло, просто захлопнул за собой дверцу, привычным скупым движением оправил форменную куртку и подошел почти вплотную, встав у правого борта машины.

— Лейтенант, Вы промокнете насквозь, — негромко сказал он. — В кабине тепло, садитесь обратно.

— Там дышать нечем, Рэй, — огрызнулась я, не открывая глаз и не поворачивая головы. Голос прозвучал резче, чем я хотела, с той колючей, сухой усталостью, которую я не успела спрятать. — Дай пять минут. Мне нужно выбить этот чертов мазут из носа.

Я произнесла это и тут же почувствовала укол вины: вышло грубо, некрасиво и несправедливо по отношению к Рэю. Но когда я выматывалась до предела, мне требовалось запереться внутри себя, расставить факты по полкам, сцепить зубы и помолчать. Ник в свое время обжегся на этом не раз и знал: если я ушла в глухую оборону, подходить ближе вытянутой руки нежелательно. Меня бесило физическое присутствие кого бы то ни было рядом, когда в голове шел этот мучительный аналитический поиск.

"Черт, Флэнаган, извинись, — хлестнула запоздалая мысль. — Парень просто делает свою работу. Он не виноват, что у тебя мозги плавятся от злости и тупика".

Но слова застряли где-то в горле. Выдавить из себя банальное "прости" прямо сейчас казалось невозможным — это прозвучало бы надуманно и неискренне. Я только плотнее сжала онемевшие губы и глубже засунула руки в карманы, надеясь, что темнота и шум дождя скроют мою неловкость.

Наверное, Рэя задел этот тон. Любой человек на его месте обиделся бы. Но он остался. Не ответил колкостью и не отошел назад. Стоял чуть сбоку, плечом перекрывая резкий порыв сквозняка, тянувший с ущелья. Я слышала его спокойное, мерное дыхание. От него пахло морозной хвоей, холодной речной водой и чем-то неуловимо спокойным, древесным.

И странно: это его присутствие не раздражало. Впервые за черт знает сколько лет чужой человек, вставший вплотную к моим личным границам, не вызывал желания ощетиниться. От него исходило какое-то глухое, монолитное спокойствие, о которое разбивалась моя внутренняя дрожь.

Мы молчали минуты две. Дождь шелестел по гравию, стекал холодными струйками по моим вискам. Рэй смотрел на меня — я физически чувствовала этот его темный, немигающий взгляд.

Затем он шевельнулся, вдохнул сырой воздух и шагнул на полдюйма ближе. Его рука в кармане куртки дернулась — скупое, сдержанное движение, словно он хотел коснуться моего плеча. Он приоткрыл губы, собираясь сказать что-то, что крутилось у него внутри всю эту дорогу в сумерках.

Секунда, другая. Он наткнулся на мой отстраненный взгляд, тяжело сглотнул, и слова так и не сорвались, повиснув в стылом воздухе между нами невидимым напряжением.

И в этот короткий зазор тишины, взрезая темноту из-за крутого скального поворота, внезапно вырвался оглушительный, захлебывающийся рев дизеля. Земля под ногами мелко задрожала. На мокрой двухполоске тяжело занесло многотонный трейлер — дальнобойщик шел с превышением, срезая дугу по самому краю обочины и взбивая колесами снопы водяной грязи.

Рэй не крикнул. У него не было времени на команды. Его армейская выучка сработала на чистых рефлексах: в долю секунды он шагнул прямо передо мной, разворачиваясь спиной к летящему грузовику, и жестким, коротким движением вдавил меня назад, в спасительную нишу между капотом и открывающейся дверью.

Его левая рука со стуком уперлась в мокрую стойку крыши прямо над моим ухом, а правая ладонь перехватила меня за руку выше локтя, сквозь намокшее сукно бушлата намертво прижимая к борту "Бронко". Он полностью накрыл меня своим телом, превратившись в живой щит.

Слепящий, невыносимо белый сноп дальнего света фар ударил сквозь мокрую взвесь, на одну секунду выжигая темноту до стерильной белизны. Воздух взвыл от компрессии. Громада прицепа с металлическим грохотом пронеслась буквально в двух футах за его спиной, обдав полы куртки Рэя шквалом грязной воды и запахом жженой соляры. Ревущий клаксон унесся дальше по трассе, и красные огоньки растворились в тумане.

Грохот стих. На обочине повисла глухая, звенящая тишина, нарушаемая лишь частым перестуком капель по железной крыше. Опасность ушла. Но Рэй остался стоять в паре дюймов от меня, тяжело переводя дух. Я упиралась спиной в холодный металл борта, судорожно сжимая в кармане пальцы, и чувствовала, как оглушительно колотится пульс.

Я подняла глаза. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня. Темные пряди промокли и прилипли ко лбу, по резкой скуле стекала капля дождя. Он просто смотрел на меня. Долго, неотрывно, тяжело. Этот взгляд не отпускал, а темная глубина зрачков словно затягивала внутрь.

Его пальцы на моем предплечье держали крепко, горячо пробивая намокшую ткань, не позволяя покачнуться. Воздух между нашими лицами смешался в одно общее облачко пара. Каждое прикосновение, каждый миллиметр расстояния между нами звенели так отчетливо, будто с нас обоих содрали защитную кожу.

Рэй медленно выдохнул. Взгляд скользнул по моим мокрым ресницам, опустился к губам и снова вернулся к глазам.

— Я же говорил, — хрипло, очень тихо произнес он. — Холодно.

Он медленно разжал пальцы, давая мне секунду обрести равновесие, затем сделал шаг назад, убирая вторую руку с крыши автомобиля, и взялся за ручку пассажирской двери:

— Садитесь, лейтенант. Ник уже идет.

Из-за угла бензоколонки широким, пружинистым шагом действительно возвращался Ник, на ходу пряча блокнот во внутренний карман пальто. Я скользнула на сиденье, мокрая, с горящими щеками и гудящим в висках пульсом. Дверь захлопнулась.

От лица Рэя

Дом дышал ночной прохладой и скрипел на привычных углах. Внизу, на кухне, негромко, ровно гудел компрессор старого холодильника, за темными стеклами шумели вершины сосен, а в моей комнате над столом горела только настольная лампа. Глухой янтарный круг света выхватывал царапины на лакированной столешнице и стопку справочников.

Я не раздевался — так и остался в тяжелых рабочих штанах и плотной фланелевой рубахе. Внутри всё было натянуто жесткой, ноющей струной; скинуть одежду и лечь под одеяло казалось чем-то неестественным, требующим расслабления и покоя, на которые тело сейчас просто не могло пойти. Сидел на краю кровати, уперев локти в колени, и слушал тишину. Сон так и не пришел — голова была тяжелой, забитой чугунным гулом прошедшего дня.

Нижний ящик комода выдвинулся мягко. Старая жестяная коробка из-под листового чая открылась с негромким жестяным щелчком. На самом дне, завернутые в кусок зеленого сукна, глухо звякнули монеты. К тяжелому старому серебру у меня с юности была странная, почти молчаливая тяга. Там лежало всего несколько штук — тяжелый доллар Моргана с чеканным профилем Свободы и редкий высокорельефный "Мирный доллар" двадцать первого года, который когда-то отдал мне дед. Я любил их вес: берешь в ладонь — и чувствуешь холодную, негнущуюся плотность настоящего металла, который переживет и нас, и этот дом. Квитанции, старый карманный нож, шеврон. И снимок.

Август восемьдесят первого. Озеро Неверсинк. Клариса стояла на краю деревянных мостков в легком желтом сарафане в мелкую крапинку. Ветер раздувал подол, путал ее светлые волосы, а она щурилась от яркого полуденного солнца и смеялась прямо в объектив — открыто, звонко, запрокинув голову. Я помнил тот день до последней пылинки: теплую озерную воду, запах ее шампуня, плавленый сыр в бумажном кульке и глупую, распирающую гордость от того, что эта красивая, легкая девчонка выбрала меня.

Я любил ее. По-настоящему, всей той первой, нерассуждающей тягой, на какую был способен в двадцать пять лет. И когда она ушла — оставив записку и ключи на клеенке — мир не просто треснул, он осел на меня грудой битого кирпича. Я тогда чуть не сдох от глухой, удушливой боли и унижения — особенно когда парень на заправке неловко отвел глаза и бросил, что Клариса укатила в сторону шоссе на новеньком авто с каким-то то хлыщем из Олбани. Я брал двойные смены на пилораме, гробил позвоночник, считал центы, чтобы оплачивать ту убогую комнату у железнодорожного депо в Кингстоне. Мне казалось: если стиснуть зубы и пахать до кровавых мозолей, можно удержать всё.

Оказалось, нельзя. И винить Кларису было не за что. Ей хотелось легкого лета, чистых улиц и открытых витрин, а не промасленных тряпок на пороге и парня, который валился на матрас замертво от усталости, не успев смыть с ладоней въевшийся солидол. Она имела право на свою жизнь, нормальную.

Я провел большим пальцем по глянцевому краю фото. Удивительно, но там, где год назад открывалась черная, жгучая пустота, теперь было тихо. Рубец остался — глубокий, затянувшийся. Это было. Это стало частью меня.

Я не стал рвать или сжигать снимок, просто аккуратно, кончиками пальцев опустил его обратно на стопку старых писем и прикрыл жестяную крышку.

Куда больше вопросов вызывало то, что происходило со мной сейчас.

Я посмотрел на свои руки. Кожа на ладонях все еще хранила ощущение грубой шерсти её пальто, прикосновения к её плечу, вдавленному в холодное железо борта машины. Несколько дюймов между нашими лицами в темноте на обочине и ее прерывистое дыхание.

Когда она резко бросила через плечо: "Рэй, подожди в машине, дай мне пять минут", — во мне не дрогнуло ни единого нерва. Я слишком хорошо видел эти серые тени у нее под глазами, плотно сжатые, сухие губы и лихорадочный, изматывающий ритм, в котором работал ее мозг все эти дни. Алекс не отталкивала меня — она выбивалась из сил, задыхаясь от ощущения тупика, и злилась только на собственную беспомощность. Она не пыталась меня унизить — она задыхалась от собственного бессилия, от того, что след остывает.

Флэнаган была из совершенно другой породы, чем Клариса. Непривычной, жесткой, собранной. Она молча тянула стальной трос лебедки, стоя по щиколотку в жирной лесовозной колее, не просила скидок на пол и не пряталась за чужой авторитет.

И рядом с ней был Ник. Я вспомнил, как он перехватил ее взгляд у теплообменника — лениво, без лишних слов, встав точно за ее плечом прикрывая. Они двигались в одной связке. Городские, въедливые, говорящие на понятных только им двоим полутонах нью-йоркских управлений. Они подходили друг другу фактурой, общим профессиональным прошлым, тем воздухом асфальта и казенных коридоров, которым дышали годами. А может, их соединяло еще что-то большее. Это было естественно.

Но когда я стоял вплотную к Алекс возле машины, на обочине, все эти трезвые, логичные мысли просто переставали работать. Эта глухая, тёмная волна, которая на секунду накрыла меня с головой — желание закрыть ее собой, прижать, спрятать от этого собачьего холода, от гор, от Крэйна, от всего гребаного мира.

"Куда ты лезешь, Рэй? — холодно осадил я сам себя. — Опомнись. Кто ты, а кто она?"

Я выключил лампу. Комната погрузилась в темноту. Я лег на покрывало прямо как был, в одежде, закинув руки за голову, и уставился в невидимый потолок. Спать оставалось меньше двух часов. Но я уже знал, что до самого рассвета не сомкну глаз.

В начале пятого утра воздух в комнате стал совсем сырым и колючим. Я поднялся с кровати. Спустился по лестнице бесшумно, ступая по краям досок у стены, чтобы не потревожить сон родителей. На кухне царил густой полумрак. Не зажигая верхнего света, я наскоро перекусил: отрезал толстый ломоть вчерашнего кукурузного хлеба, положил сверху кусок холодного вареного мяса и съел прямо стоя у разделочной доски, глядя в темное кухонное окно.

С верхней полки снял массивный литровый термос "Стэнли" — тяжелый, в зеленой шероховатой эмали, с помятой армейской крышкой-стаканчиком. Сам я на дежурствах редко о нем вспоминал: хватало пары глотков остывшей бурды у Билла или пойла из автомата на заправке.

Из глубины шкафа я достал темный жестяной тубус. Хороший, дорогой колумбийский помол, купленный в бакалейной лавке в Кингстоне. Алекс положила его на приборную панель моего пикапа еще в то воскресенье, перед самым выездом, когда мы только неделю как притирались друг к другу на вызовах. Мы тогда полезли проверять дальний распадок без санкции, вопреки регламенту, и Алекс прямо сказала перед тем, как я провернул зажигание: "Рэй, ты не обязан подставлять шею. Ты и так делаешь для меня слишком много сверх графика. Можешь спокойно остаться". Но банку с кофе на сидение Форда положила — сухой, веский знак того, что она всё видит, ценит и уважает мой труд.

Рука сама отмерила еще ложку — покрепче, без сахара. Ровно так, как она пила. Я замер с туркой над узким горлышком термоса. Кому ты его варишь, Рэй? Себе? Притворяться, что я наколотил целый термос не для неё было глупо.

"В горах сыро, черт его знает, сколько придется торчать на насыпи", — сухо бросил я в пустоту кухни, осаживая сам себя.

Оправдание вышло неубедительным. Но кипяток я залил до самого края, наглухо закрутил пробку и убрал термос в брезентовую сумку. В прихожей сел на лавку, затянул шнурки на рабочих ботинках, накинул куртку и вышел во двор.

На крыльце предрассветный мороз сразу обжег лицо. Трава в низине у ручья белела плотным инеем, а колеи на въезде схватились жесткой, хрустящей коркой. Я свернул за угол дома и по гравийной дорожке пошел к мастерской. Она стояла чуть выше по склону, ярдах в сорока позади жилья, за линией старых яблонь — приземистый бревенчатый сруб, где отец всю жизнь чинил лесовозные моторы, а я с шестнадцати лет сбивал руки на подвесках. Замок щелкнул под пальцами сухо, привычно. Я толкнул тяжелую створку ворот.

Внутри пахло родным, въевшимся в бревна и бетон духом: каленым железом, машинным маслом, керосином для промывки подшипников и застарелым отцовским табаком. Верхний свет включать не стал, чтобы не светить окнами на дорогу — щелкнул тумблером переноски над центральным верстаком. Тусклый желтый конус выхватил тиски, ряды гаечных ключей на доске и спарку баллонов на двухколесной тележке у дальней стены. За ними я и пришел.

Если Алекс права насчет зазора за котлом, никакой монтировкой такой металл не сковырнешь. Там стояли шпильки толщиной в палец, залитые заводской копотью и намертво прикипевшие к чугунной станине. Справиться с ними мог только один инструмент.

Я проверил манометры на редукторах: высокий синий баллон с кислородом был полон почти под завязку, пузатый темно-красный ацетиленовый тоже держал рабочее давление. Со стены снял тяжелую тридцатифутовую бухту сдвоенных шлангов, проверил на перегибы и трещины, достал из ящика верстака латунный резак с длинным рычагом поддува, кремниевое кресало и пару запасных медных сопел. Туда же бросил круглые защитные очки с темными стеклами и пару брезентовых краг.

Баллоны со станиной весили добрых двести фунтов. Я выкатил тележку на морозный воздух, подкатил вплотную к заднему борту "Форда", откинул дверцу и, упершись коленями в бампер, в два точных движения закинул спарку в грузовой отсек. Намертво притянул стойку пеньковым канатом к боковым рымам кузова: на наших ухабах тяжелое железо гулять не должно. Рядом легли шланги, ящик с горелкой и короткий граненый лом.

Захлопнув борт, я оглядел пустой двор. Горы только начинали проступать черными зубьями на фоне серого неба. Мотор "Форда" отозвался на ключ густым, басовитым рокотом, выплюнув клуб сизого пара, и я покатил вниз по склону к поселку.

В половине шестого я уже глушил двигатель перед участком шерифа.

Черный "Бьюик" О’Коннора уже стоял у крыльца, прихваченный сизым утренним инеем. О том, что Ник остался ночевать в нашем поселке, я знал еще со вчерашнего вечера: в дежурке он вскользь бросил Алекс, что снял меблированную комнату над старой аптекой на Главной улице. В Кингстоне условия были куда презентабельнее, но мотаться по темноте и гололеду туда и обратно он не стал — комфорт уступал место трезвому расчету, когда начиналась работа.

Второй черный седан управления ушел по распоряжению Бёрка еще до рассвета: городских оперов шериф пристроил к внешнему кольцу вместе с патрульными штата — перекрывать асфальтовые развилки у моста через Неверсинк и выезды на сорок вторую трассу. Основная группа техников осталась в боксе у Билла, готовя оптику и реактивы, чтобы принять вещдоки без проволочек. Лезть в грязь на насыпи городским криминалистам было не с руки, там требовались совсем другие навыки.

Ник уже ждал на крыльце вместе с Джимом. Вчерашнего щегольского драпового пальто на О’Конноре не было. Он сменил его на короткую, плотную куртку на овчине с поднятым воротником, пряча руки глубоко в карманы.

— Запрыгивайте, — бросил я, перегнувшись к пассажирскому окну. — Сначала за лейтенантом Флэнаган, потом сразу на насыпь.

О’Коннор молча кивнул и забрался в кабину, подвинувшись, чтобы Джим устроился с краю, пристроив свой помповый "Ремингтон" между коленями. В кузове моего "Форда" мерно погромыхивал увязанный канатами сварочный пост со шлангами и ломом.

Следом за моим Фордом на развилку у насыпи мягко вкатился второй служебный пикап участка — Бёрк отправил Такера и Коула как внешнее прикрытием. Их задачей было намертво запереть выезд к грунтовке, держать мощную бортовую станцию на приёме для связи с округом и контролировать склоны.

​

До деревянного сруба у реки пикап дошел минут за пятнадцать. Я мягко притормозил у дощатого забора. На веранде горела тусклая желтая лампочка, выхватывая клочья сырого тумана, поднимавшегося от воды. Алекс вышла сразу, едва щелкнули наши тормоза. В темной брезентовой куртке поверх толстого свитера, в вязаной шапке, натянутой до бровей, с планшетом под мышкой. Она спустилась по деревянным ступенькам, подошла к машине с моей стороны и на секунду взялась пальцами за край приспущенного стекла, прежде чем обойти капот.

В желтом свете фар наши глаза встретились. За две недели совместной работы я научился читать ее лицо лучше любых казенных отчетов. Я уже понял, что Алекс умела закрываться глухой профессиональной броней так, что ни один человек не догадался бы, о чем она думает. Но сейчас, в морозных сумерках, сквозь эту привычную усталую собранность пробилось кое-что другое.

Она помнила. Помнила этот чертов борт у обочины, темноту за стеклом, мои пальцы на своем плече и то, как на долю секунды между нами перестал существовать весь остальной мир. В ее взгляде не было ни настороженности, ни попытки спрятаться за значок или напомнить о субординации. Там было узнавание. Тихое, сдержанное эхо того же самого непонятного, выбивающего почву из-под ног чувства, которое всю ночь не давало уснуть мне.

Она почувствовала это точно так же.

Сказать об этом вслух было немыслимо — невозможно спросить у следователя убойного отдела посреди спящего поселка: "Что произошло вчера?" Но по тому, как на мгновение дрогнули ее ресницы и как она едва заметно, медленно перевела дыхание, подтверждение было полным.

Пока она обходила передок "Форда", я перегнулся через сиденье и толкнул изнутри тяжелую пассажирскую дверцу, распахивая ее настежь. Вернувшись за руль, я машинально мазнул взглядом по салонному зеркалу заднего вида — и наткнулся на глаза О’Коннора. Ник сидел абсолютно неподвижно, не проронив ни звука, но его цепкий, слишком внимательный прищур зафиксировал эту немую заминку до миллиметра. Джим рядом просто смотрел в окно, а вот О'Коннор что-то считал, уловил. Алекс, поднимаясь на подножку, тоже мгновенно перехватила этот немой диалог взглядов, но не изменилась в лице. Она села рядом, впустив в кабину морозный воздух и терпкий запах утренней сырости.

— Доброе утро, — негромко сказала она.

— Доброе, — отозвался я, выжимая тяжелое сцепление и выводя пикап обратно на грунтовку.

Ник сзади чиркнул кремнием зажигалки, пустив струю сизого дыма в форточку:

— Выспалась, Флэнаган?

— На пенсии выспимся, Ник, — отозвалась она тем же ровным, собранным тоном, раскрывая планшет со схемами на коленях, но я заметил, как ее пальцы на секунду задержались на краю листа, прежде чем перевернуть чертеж. — Смотрите сюда. Вчера мы поторопились. Осмотрели фасад котла, постучали по заклепкам и решили, что он наглухо замурован. Но я подняла архивные спецификации на агрегаты сороковых годов.

— И что там, Алекс? — хмыкнул О’Коннор.

— Литой чугун, трубный пучок и асбест — монолит.

— С лицевой стороны — монолит. Но это паровая камера Бабкок-Уилкокс для высокого давления. Внутри она всегда цилиндрическая, круглый барабан. А термокожух, который мы щупали — прямоугольный. Котлы такого типа строители никогда не ставили вплотную к скале — сзади всегда оставляли технологический зазор фута в два с половиной для продувки трубных решеток.

Ник выпустил клуб дыма, усмехнувшись уголком рта:

— Зазор в два фута? Флэнаган, Крэйн — здоровый мужик под шесть футов ростом и под двести фунтов весом. Ему в такой щели только на карачках ползти.

— А ему и не нужно было много пространства, — упрямо ответила она. — Там тепло от горной породы, нет ветра и сырости. Тот след на полу, который Рэй заметил — это след человека, который протискивался под железо на локтях. Он мог пересидеть там сутки.

— Если лаз заведен за тыльную часть обшивки, спереди его не увидишь, — сказал я, притормаживая перед развилкой у старой насыпи. — Шпильки там закисли за столько лет, монтировкой не сорвать. Я закинул в кузов резак и спарку баллонов с мастерской. Придется резать.

— Режь, — коротко отозвалась Алекс, глядя вперед сквозь ветровое стекло. — Проверим.

На каменистой развилке у заброшенной ветки пикап встал на прикол. Джим остался у машины прикрывать тыл и держать рацию на постоянном приеме. Он передернул затвор своего "Ремингтона", дослав патрон в патронник, и занял позицию у валуна, откуда просматривался весь подъем от ущелья. Мы втроем пешком прошли триста ярдов по шпалам к массивному порталу станции.

У входа никто не спешил греметь баллонами и инструментами. Крэйн мог быть внутри — загнанный в угол, вооруженный и готовый стрелять на первый же звук шагов. У тяжелой металлической створки мы перестроились молча, по отработанной схеме. Алекс сняла с предохранителя свой табельный "Кольт", держа его у бедра параллельно тяжелому лучу галогенового фонаря, и встала у правого косяка. Ник вытащил короткоствольный револьвер из внутреннего кармана куртки, прикрывая верхний ярус и галереи. Я встал слева, держа наготове свой тридцать восьмой. Алекс толкнула створку плечом. Петли протяжно, глухо взвизгнули в морозной тишине.

Мы вошли клином — плавно, методично, впечатывая рифленую резину подошв в сырую крошку пола. Лучи фонарей синхронно распороли темноту зала, перекрещиваясь на галереях, бетонных опорах и провалах между резервуарами.

— Левый контур чист, — негромко бросил Ник, контролируя щитовую.

— Мостики пусты, — проверил я верхние фермы.

— К котлу, — тихо скомандовала Алекс, полоснув лучом по ступеням вниз. — Чисто. Никого.

Только убедившись, что цех пуст, я убрал револьвер в кобуру, поднялся обратно к порталу и приволок вниз тележку с баллонами, шлангами и слесарным ломом.

Я подкатил спарку к узкому зазору позади котла. Щелкнуло кресало. Синее воющее пламя автогена распороло полумрак, ударив по закисшим крепежным шпилькам. Запах жженой ржавчины и серы мгновенно вытеснил вековую затхлость подвала.

Металл упирался тяжело: старые шпильки "плыли", окалина летела снопами искр под ноги, дважды приходилось перекрывать газ и счищать окалину проволочной щеткой. На срез ушло добрых двадцать минут.

Когда последний болт лопнул, я вогнал лом в оплавленный стык и навалился всем телом. Ржавый лист железа со скрежетом и стоном отогнулся наружу.

Лучи фонарей ударили в открывшийся карман. Там действительно была полость — тесный, пыльный зазор шириной чуть больше двух футов между скальным массивом и выпуклым стальным боком котла. На полу лежал слой слежавшегося шлака и стекловаты, но на нем отчетливо виднелась примятая полоса — след тела, лежавшего здесь на боку.

Ник негромко присвистнул за моей спиной:

— Снимаю шляпу, Флэнаган. Дыра в самый раз для загнанного зверя.

Алекс опустилась на корточки у среза. Ее фонарь сантиметр за сантиметром выхватывал пыльные выступы фундамента.

— Здесь, — тихо позвала она.

Пинцетом, осторожно, стараясь не сбить волокна, она подцепила с зазубрины железной распорки пару темных, жестких хлопковых нитей — грубый обрывок рабочей спецовки. А чуть ниже, на камне, блеснул крошечный, срезанный полукруг плотной фольги от аптечного блистера — не больше ногтя, без названия и дозировки.

— Это могли оставить слесари при консервации три года назад, — заметил Ник, всматриваясь через ее плечо.

— Срез фольги свежий, край чистый, без окислов, — покачала головой Алекс, аккуратно опуская находки в пластиковый конверт для вещдоков. — И волокна не забиты копотью. Отдадим Биллу на экспертизу. Если на фольге остался потожировой след, а на нитях микрочастицы — получим железную привязку.

— Если Билл вообще что-то выжмет из такого клочка, — отозвался Ник. — Но это время.

— Время у нас есть, — глухо сказала Алекс и перевела луч фонаря в самый тупик ниши.

Там, в каменном основании пола, чернел сдвинутый чугунный диск смотрового колодца, ведущего в нижнюю штольню самотечного сброса. Из темного круглого жерла тянуло сырым, ледяным сквозняком подземелья.

От лица Рэя

Луч галогенового фонаря скользнул по влажной кромке чугунного кольца и провалился в глухую, маслянистую чернь. Эхо упавшей капли донеслось снизу с задержкой в пару секунд — тяжелое, гулкое, словно на дне глубокого колодца. Из круглого жерла тянуло не просто сыростью: ледяной, устойчивый сквозняк нес застарелый запах речного ила, машинной окалины, прели и того особого металлического холода, который десятилетиями копится в закрытых гранитных резервуарах.

— Глубина футов двадцать, — негромко сказал я, перегибаясь через каменный фундамент и освещая вертикальную шахту. — Дальше идет горизонтальная штольня аварийного сброса. Старая самотечная ветка сороковых годов, пробитая еще военными инженерами при возведении плотины Неверсинк. Она уходит под скальный массив в обход основных клапанов.

Ник опустился на одно колено рядом с Алекс, придерживая полу овчинной куртки, и чиркнул лучом своего фонаря по склизким стальным скобам, вбитым прямо в каменную кладку. Две верхние были покрыты свежими царапинами — кто-то спускался сюда недавно, сбивая подошвами тяжелых болотных сапог многолетний налет ржавчины и сухой копоти. Металл в местах сколов блестел тусклым свинцом, еще не успев покрыться рыжим налетом влаги.

— Лезть туда сейчас — можем словить пулю или кусок арматуры в лоб, — подытожил О’Коннор, поднимаясь на ноги. — В этой норе он видит нас на просвет, как мишени в тире. Ни радиосвязи, ни нормального света, а штольни тянутся на мили. Он эти шурфы знает на ощупь, а мы шеи переломаем на первых ста ярдах.

Алекс ничего не ответила. Она стояла у самого края жерла, опустив фонарь вертикально вниз, и я видел, как мелко вздрагивает ткань ее брезентовой куртки на плечах. Не от страха — промозглый подземный сквозняк пробирал до костей даже сквозь толстый шерстяной свитер, а нервное напряжение последних часов заставляло мышцы непроизвольно деревенеть.

— Наверх, — наконец проинесла она, пряча конверт с изъятыми нитями и фольгой от блистера во внутренний карман бушлата. — Запечатать створки, выставить пост. Нужны инженерные схемы горизонтов.

Мы выбирались наружу молча, по узкому зазору между раскуроченным котлом и скальной стеной. Я подхватил тяжелую бухту шлангов от автогена, скрутил редукторы на спарке баллонов и выволок тележку на свет. Стальная входная дверь насосной станции захлопнулась с протяжным чугунным лязгом, отрезая затхлую копоть и ледяное дыхание шурфа.

Морозный воздух после полуподвальной духоты ударил в грудь. С перевала тянуло колючей мелкой крупой, небо наливалось тяжелым сизым свинцом — к полудню предгорья обещали накрыть плотным снегопадом.

Ник первым шагнул по шпалам мимо капота нашего Форда, на ходу вытягивая из кармана пачку сигарет. Чиркнуло колесико его зажигалки, озарив на секунду резкий, профиль и светлые прищуренные глаза. Он не стал задерживаться возле нас —сделав глубокую затяжку, он свернул в сторону стоявшего на развилке второго пикапа, где дежурили Такер и Джим.

— Джим! — бросил Ник, подходя к их приоткрытому окну и выпуская струю сизого дыма на ветер. — Запроси базу по шестому каналу. Передай Бёрку: точку зафиксировали, лаз за котлом подтвержден, колодец открыт. Вход законсервирован. Вы остаетесь на внешнем кольце. Перекройте насыпь, держите сектор у портала станции и не вздумайте соваться внутрь до прибытия окружного резерва. Шериф пришлет смену к трем часам. Такер, вытащи помповик на колени и контролируй подъем от распадка.

Его уверенный, поставленный голос перекрывал шелест ветра в соснах, уводя всё внимание в сторону служебного пикапа. Мы остались у открытого борта Форда вдвоем.

Алекс оперлась спиной о металл кузова, опустив руки глубоко в карманы куртки. Ее пальцы были спрятаны, но я видел, как ее слегка покачивает от усталости — сказывались бессонная ночь над схемами и непрерывная работа мысли. Её дыхание срывалось рваными, короткими облачками пара.

Я молча шагнул к кузову, откинул брезентовый полог и достал со дна сумки массивный литровый "Стэнли" в зеленой шероховатой эмали. Термос приятно ожег ладонь сквозь грубую кожу перчатки. Скрутив помятую металлическую крышку-стаканчик, я выкрутил внутреннюю пробку.

Густая, смолистая струя выплеснула в морозное утро плотный, пряный дух жареного зерна. Горячий пар поднялся к кронам сосен, пахнув настоящим, терпким теплом, совершенно чужим для этого вымерзшего урочища.

— Держите, — я протянул ей наполненный до краев стаканчик.

Алекс медленно вытащила руки из карманов. Пальцы ее без перчаток были покрасневшими, онемевшими от холодного железа револьвера и известковой пыли. Она обхватила жестяной ободок обеими ладонями, жадно впитывая тепло металла, опустила голову и сделала первый, осторожный глоток. И замерла.

Ее длинные темные ресницы дрогнули. Она опустила стаканчик от лица буквально на пару дюймов, вдохнула поднимающийся пар и медленно подняла на меня глаза. В ее взгляде отобразилось тихое, почти ошеломленное узнавание. Она ведь сама купила в бакалейной лавке в Кингстоне ровно две банки этого дорогого колумбийского помола. Одну оставила на кухонной полке в срубе у реки и варила каждое утро, а вторую в прошлое воскресенье бросила на сиденье моего пикапа, отдавая должное за сорванный выходной. Этот глубокий, смолистый вкус с легкой шоколадной горчинкой она знала до мельчайших оттенков. И до нее дошло мгновенно: я не просто налил кипятка из дежурки или насыпал дешевого цикория на заправке. Она сделала еще один глоток, не отводя от меня потеплевших глаз, и произнесла негромко

— Ты заварил тот самый кофе ... из Кингстона.

Пауза повисла между нами, плотная, чистая и прозрачная, как морозный пар.

— Спасибо, Рэй, — добавила она, и в этой короткой фразе прозвучало всё: и за кофе, и за дубовую калитку, и за то, что вчера на трассе я не включил обиду в ответ на ее резкость, а остался стоять рядом, — И за вчера тоже... спасибо.

Я встретил ее взгляд — открытый, без колючей, въедливой резкости.

— Всё нормально, Алекс, — негромко ответил я.

Её имя прозвучало просто, естественно, смывая последние остатки напряжения. Мы замерли у борта чуть ближе, чем положено коллегам, и ни один из нас не сделал шага назад. Словно обоим было важно удержать эту странную, хрупкую паузу.

С насыпи зашуршал щебень. Неторопливым, уверенным шагом возвращался Ник. Он щелчком отправил окурок под колесо, сунул руки в карманы куртки и замер в паре шагов, лениво скользнув взглядом по поднимающемуся от стаканчика пару, по моим рукам и по тому, как Алекс держала жесть обеими ладонями. Его светлые глаза чуть сузились, брови слегка поползли вверх он зафиксировал эту секунду абсолютного безмолвия между нами до миллиметра. Но ничего не сказал вслух, лишь дернул уголком рта в едва заметной, понимающей полуулыбке, убрал зажигалку глубже и переключился на дело:

— Парни на связи. Шериф подтвердил: дорожные посты выставлены, но держать такое кольцо округ долго не сможет. У Бёрка бюджет трещит по швам, люди вторые сутки на ногах, а впереди ноябрь. Дожди со снегом превратят грунтовки в кашу, и через неделю половина патрульных сляжет с плевритом.

Алекс допила остаток кофе, аккуратно вернула мне пустую металлическую крышку и застегнула воротник куртки под самое горло:

— Крэйн не станет ждать неделю. Он знает местность, но он ранен. Без постоянного тепла и медикаментов в этих штольнях долго не протянешь. Его ареал сужается.

— Вопрос в том, куда ведут эти штольни, — Ник кивнул в сторону закрытых дверей станции. — У нас есть только общие схемы гидроузла. Подземные горизонты сороковых годов строили военные инженеры, там километры бетона. Я свяжусь с нашими на Плазе: городские архивы водоканала поднимут ведомости смен и чертежи тоннелей Кротона и Неверсинка, но курьер с бумагами прибудет не раньше завтрашнего вечера.

— Это понятно — ровно произнесла Алекс, — Ребята Бёрка и егеря постоянно на ногах в этой каше, спасибо им, что вообще держат периметр на таком холоде. Пока придут бумаги из города, у нас есть окно.

Она повернулась ко мне:

— Врач из Кингстона сказал, что вчера после обеда Карен выписали. Сутки дома, она уже немного пришла в себя. Никаких казенных бланков и протоколов под запись.

— Думаешь, девочка вспомнит что-то по существу? — с сомнением хмыкнул О’Коннор. — Она знала его как обходительного ухажера, от силы два месяца. Такие психопаты не выкладывают жертвам схемы своих берлог.

— Они не выкладывают схемы, Ник, — спокойно парировала Алекс. — Но они продают иллюзию. Создают образ надежного, интересного взрослого мужчины, вплетают правду в сказки о своей жизни. Крэйн не мог не проговориться хоть в мелочах. Только нужно сначала позвонить. Предупредить отца, спросить разрешения. Никакого полицейского прессинга.

— Согласен, — отозвался я. — На развилке у лесничества есть дорожный пикет и полевой коммутатор. Я наберу мистера Миллера сам.

Мы сели в машину и покатили вниз по каменистому спуску. Снежная крупа усиливалась, стуча по ветровому стеклу. У будки лесничества на развилке я притормозил на обочине, зашел в дощатый балок дежурного и снял трубку полевого аппарата. Диск отщелкал номер фермы. В мембране раздались длинные, глухие гудки. На четвертом трубку подняли — голос отца Карен звучал настороженно, натянуто, как струна:

— Алло?

— Мистер Миллер, доброе утро. Это Рэй Хоскинс.

На том конце линии повисла секундная тишина, сквозь которую послышался выдох:

— Рэй... Здравствуй, сынок. Случилось что? Поймали его?

— Ищем, сэр, — спокойно отозвался я, держа ровный, размеренный тон. — Работаем. Карен очень помогла нам с первыми приметами, но сейчас нужно уточнить у нее буквально пару мелочей. Никаких допросов, мистер Миллер. Будем втроем: детектив Флэнаган, я и лейтенант О’Коннор — он ведет дело со стороны города. Вы позволите нам заехать?

Миллер помолчал, видимо, оборачиваясь к жене на кухне, а затем твердо произнес:

— Приезжайте, Рэй. Мы вас ждем.

— Спасибо, мистер Миллер. Будем где-то через полчаса.

Я повесил трубку, вернулся в машину и коротко бросил Алекс:

— Нас ждут. Отец предупрежден, всё спокойно.

Ферма Миллеров встретила нас непривычной, почти пасторальной тишиной. После рева бензорезов на насосной и могильного холода склепа этот деревянный дом за аккуратным белым штакетником казался островком из совершенно другого мира. Над кирпичной трубой ровно струился дымок, в загоне тихо пофыркивали тяжеловозы, а у крыльца стоял старый отцовский грузовик.

Мистер Миллер вышел на крыльцо в поношенном шерстяном жилете. Увидев, что за рулем сижу я, он открыл калитку сам.

— Проходите, — негромко произнес хозяин дома, пожимая мне руку. —Проходите в тепло.

В прихожей пахло сушеными яблоками, восковой мастикой для полов и жареным тестом. Никаких больничных запахов, никаких следов пережитого кошмара — семья изо всех сил пыталась вернуть в эти стены привычный домашний уклад.

— Как Карен? — тихо спросила Алекс, расстегивая куртку.

— Спит много, — вздохнула миссис Миллер, прижимая руки к груди. — Врач из Кингстона сказал, организму нужно время, чтобы восстановить силы. Но сегодня утром сама спустилась к завтраку, бульон поела, с отцом словом перекинулась. Сидит у себя на веранде, в плед закуталась.

— Мы буквально на десять минут, миссис Миллер, — мягко заверила ее Алекс. — Никаких жестких протоколов. Только короткий разговор.

Карен сидела в глубоком плетеном кресле в застекленной пристройке, выходившей окнами в яблоневый сад. На коленях лежал толстый шерстяной плед. На скуле еще темнела полоса от содранной ветками кожи, а пальцы на руках были аккуратно забинтованы чистой марлей, но взгляд девочки стал яснее — в нем больше не метался слепой, животный ужас загнанного зверька.

Услышав скрип половиц, она вскинула голову. На Ника в его строгом городском пальто она взглянула с легкой опаской, но, переведя взгляд на Алекс и на меня, слабо, едва заметно улыбнулась уголками губ:

— Детектив Флэнаган... Рэй.

— Здравствуй, Карен, — я подошел ближе, оперся рукой о спинку соседнего стула, стараясь держаться так, чтобы моя фигура не нависала над ней, а закрывала от холодного света из окна. — Ты как?

— Ноги еще ноют, — тихо ответила она, поправляя край пледа. — А так... легче. Дома легче.

Алекс не стала садиться за стол или доставать казенный планшет с бланками. Она опустилась на низкую деревянную скамеечку возле ее кресла — так, чтобы их глаза оказались на одном уровне, сняла перчатки и положила руки на колени ладонями вверх:

​— Здравствуй, Карен. Мы буквально на пару минут. Мы очень рады, что ты дома, правда.

​Плечи девочки чуть опустились. Она спрятала забинтованные пальцы под шерсть пледа, грея их о теплый фаянс кружки.

​— Официальные бумаги и ориентировки сейчас нам мало чем помогут, — негромко, доверительно произнесла Алекс. — Мужчины в форме обычно смотрят на схемы, а мы с тобой знаем, как важны детали. Может быть, ты вспомнишь что-то оособенное из ваших разговоров? Что-то такое, о чем он обронил вскользь?

​Карен чуть нахмурилась, её взгляд скользнул в окно веранды — туда, где мелкая колючая крупа медленно затягивала серые верхушки яблонь. Она прикусила губу, словно осторожно перебирала в памяти те дни, боясь случайно наткнуться на что-то страшное.

— Он... он казался совсем другим. Вежливым. Никогда не распускал руки, не навязывался... Держался как джентльмен. От этого теперь еще страшнее...

Карен поежилась, втянув голову в плечи. Алекс среагировала мгновенно. Не давая ей провалиться в эту липкую память, она плавно накрыла ладонь девочки через ткань пледа:

​— Понимаю. Это нормально — бояться того, чего ты не могла предугадать. Но сейчас ты здесь, в безопасности. Помоги нам, пожалуйста.Вспомни, о чем он говорил? Что рассказывал о себе? Может, куда-то звал поехать?

Карен прикусила губу, вглядываясь в серую крупу за стеклом. В комнате повисла чуткая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем ходиков из кухни.

— Прямо он меня никуда не звал, — медленно, сипло начала она. — Я бы испугалась, конечно. Но один раз... в конце сентября, мы после моей смены в аптеке. Я пожаловалась, что устала, что отец замучил придирками по хозяйству, с учёбой сложно. А он посмотрел так... с сочувствием, по-доброму. Сказал, что городские люди ничего не понимают в настоящем отдыхе. И обронил... Я не знаю, важно ли это...

Карен запнулась, виновато взглянув на Алекс:

— Может, это совсем неважно... глупость какая-то...

Алекс мягко подалась вперед, накрыла ее холодные пальцы своей ладонью

— Всё важно, Карен. Каждое его слово, каждая мелочь имеет значение. Говори всё, что помнишь.

Девочка глубоко перевела дух, словно черпая уверенность в ее спокойном голосе:

— Он сказал, жаль, что сейчас уже осень, холодно и дожди. А вот следующим летом, когда я сдам экзамены за второй курс, было бы славно выбраться на рассвете на воду. Сказал, что у него на Западном рукаве озера Неверсинк есть старая лодка. Прямо под берегом, за закрытой дамбой, где каменный волнолом. Он говорил: "Там глухой залив, сосны прямо к воде подходят, тишина абсолютная. Выйдешь на воду в тумане — и будто во всем мире никого нет. Ты бы хоть выдохнула по-настоящему". Он так спокойно об этом рассказывал... словно просто хотел помочь.

Мы с Алекс переглянулись. Ник у дверного косяка замер, не донеся руку до кармана, и в его светлых глазах блеснула жесткая, холодная вспышка сыщика.

Западный рукав озера Неверсинк.

Глухой скальный карман за третьей водосливной плотиной, закрытая санитарная зона Департамента водоснабжения, куда запрещен въезд гражданским машинам и где запрещен любой лодочный выпас. Старый каменный причал технического пикета сороковых годов.

— Лодка... — тихо, почти одними губами повторила Алекс, не разжимая ладони Карен. — Карен, ты видела у него ключи от лодки или снасти?

— Нет, — покачала головой девочка. — Но знаете, еще что было. Один раз, когда он принес мне стаканчик с кофе, угостил, то стоял совсем близко у перил аптеки. И от его брезентовой куртки сильно пахло. Речной тиной. Я еще мельком подумала: странно, октябрь на носу, какой нормальный человек в такие холода на лодке возится? Но промолчала.

— Ты нам очень помогла, Карен, — Алекс мягко сжала ее пальцы, поднимаясь со скамьи. — Спасибо тебе. Отдыхай, набирайся сил.

Мистер Миллер проводил нас до самого крыльца. Лицо его было напряженным, но в глазах светилась немая благодарность:

— Есть толк, офицеры?

— Есть, мистер Миллер, — твердо ответил я, натягивая перчатки. — Огромный толк. Двери на ночь закрывайте на засов, но не тревожьтесь: вокруг поселка выставлены патрули штата.

Когда мы спустились к пикапу, снег уже валил сплошной белой стеной, засыпая гравий двора и верхушки сосен. Воздух окончательно вымерз.

Ник захлопнул за собой заднюю дверь "Форда", закурил и выпустил струю дыма в приоткрытое стекло:

— Черт меня дери, Флэнаган. А девчонка-то со светлой головой.

— Западный рукав, — я повернул ключ зажигания, слушая низкий рокот проснувшегося мотора. — Старая аварийная штольня со станции номер один, где мы только что вскрыли колодец, идет сквозь гранитный перешеек прямо к западному заливу плотины. Инженеры в сороковых пробивали ее для сброса паводковых вод в нижний бьеф озера.

— И выход штольни упирается прямо в воду под каменным причалом, — подхватила Алекс, разворачивая на коленях карту водохранилища. — Если у него там спрятана плоскодонка на цепи — это идеальный аварийный шлюз. Он планировал отход заранее: пересидеть облаву в сухом шурфе за котлом, а если прижмут — нырнуть в штольню, выйти через донный люк прямо к лодке и уйти по воде на противоположный берег в Салливан, мимо всех постов на дорогах.

— Вот только он не знает, что котел мы уже вскрыли, — усмехнулся Ник сквозь табачный дым. — И колодец под прицелом помповика Такера.

— Он ранен и теряет время, — Алекс провела пальцем по синей дуге водохранилища. — Штурмовать тоннели сейчас нельзя: если мы полезем в шурф с собаками и фонарями, он услышит шум за милю и сбросит лодку на воду. Мы запечатаем оба конца. Оставим пост на насосной, а на Западном рукаве выставим засаду у воды.

— Это долгая позиционная осада, Алекс, — я включил передачу, и пикап мягко покатил по свежему снегу к выезду с фермы. — Дороги на перевалах уже переметает. В горах начинается настоящая зима.

— Пусть начинается, — негромко, с железной сталью в голосе отозвалась Алекс, глядя вперед сквозь заснеженное стекло. — Мы никуда не торопимся. Он в капкане, Рэй. Теперь он в нашем капкане.

Пикап набрал ход, взрезая мокрый снег и увозя нас обратно к хребту, где над закрытыми штольнями дамбы опускалась глухая, белая предзимняя тишина.

От лица Рэя

К концу третьей недели расследования время окончательно потеряло свой привычный суточный ритм. Если в первые дни в участке считали буквально каждый час до исхода критического срока, то теперь всё слиплось в одну серую, мокрую, бесконечную колею.

Самое главное: Карен Миллер была жива. Острой гонки за спасение человеческой жизни больше не было. Но после того как в лесном схроне под бетоном подняли останки двух девочек из семьдесят третьего, всё перешло в другую категорию — тяжелую, липкую и злую. Крэйн, скорее всего, засел в горах, пересиживая облаву в технических шурфах акведука.

Активная фаза поиска по правилам не может длиться вечно. Неделя, от силы десять дней усиления — а дальше чужие ведомства начинают считать затраты. Бензин сожгли, на перевалах начались заморозки. Шериф Бёрк и О’Коннор держали людей на рубежах сколько могли, но было ясно: еще день-два — и городскую лабораторию отзовут на Манхэттен, посты дорожного патруля свернут, и этот глухой угол мы снова будем расхлебывать сами.

Схрон Крэйна в лесу за последние две недели успели вывернуть наизнанку трижды. Сначала там ползал наш Билл, отбивая уровни и заливая гипс, пока дорожники резали плиту алмазными дисками. Я слишком хорошо помнил тот день: белую известковую муть, серый край синей школьной фланели под гравием и лицо Алекс, когда у нее перехватило дыхание. Я тогда буквально силой выставил ее наверх, забрал планшет и сам дописывал пункты протокола первичного осмотра, лишь бы она не стояла над этой могилой. Потом приезжали судмедэксперты из Олбани — перепроверяли костные швы, поднимали архивы и сверяли снимки челюстей. А теперь, когда Ник нашел зацепку по манхэттенскому делу на водохранилище Кенсико и связал всё в единую серию, городские пригнали свою передвижную лабораторию.

О’Коннор лично спускался в этот чертов бетонный мешок вместе со своими техниками. Парни из криминалистического бюро Манхэттена работали дотошно, с тем въедливым городским педантизмом, перед которым пасуют любые адвокаты. Они завели туда мощный выносной свет, сняли каждый дюйм на широкоформатную пленку, делали химические смывы со стен и потолочных балок. Заново обработали реактивами тот самый тяжелый мясницкий крюк под сводом — искали микрочастицы волокон и следы щелочи, которой Крэйн смывал следы. Дотошно выгребали пробы грунта из шурфов под фундаментом, упаковывая всё в жестяные банки под сургучные пломбы. Ник собирал доказательную базу так, чтобы на будущем процессе у защиты не осталось ни единой щели.

В самой конторе шерифа стоял рабочий чад: пахло горелым кофе, сырой известью и табаком. Синий фургон NYPD всё еще дежурил у гаражного бокса, техники забивали стеллажи опечатанными контейнерами, а Ник безвылазно сидел на коммутаторе. О’Коннор работал жестко, по-городскому цепко: тряс архивы водоканала, выбивал через прокуратуру штата продление судебных ордеров и держал за горло городское начальство. Ник держал связь, лабораторию и бумаги. На нас с Алекс и остальных ребятах шерифа оставалась земля.

Мы вторые сутки утюжили сектор вдоль Кэтскиллского акведука — проверяли старые дренажи, заброшенные лесовозные просеки и пустые охотничьи заимки. Работа была не из тех, о которых потом рассказывают в баре — просто мили разбитого гравия, одни и те же ориентиры по кругу и глухая надежда, что глаз выцепит хоть что-то, чего не заметили вчера.

К полудню погода окончательно испортилась. Термометр на приборном щитке упал ниже тридцати градусов: с хребта потянуло мелкой ледяной крупой, которая тут же намерзала на лобовом стекле. Печка работала ровно, но салон выстывал на каждом сквозняке. Алекс сидела справа, положив планшет с геологической картой на колени. Лицо серое от усталости, под глазами залегли тени. Она держалась прямо, не жаловалась, но я видел, как тяжело ей даются эти бесконечные мили по разбитому гравию, и в который раз подумал: ей бы поспать хоть раз по-человечески, а не украдкой, урывками между постами.

На затяжном подъеме перед съездом к карьеру Форд вдруг надсадно взвыл. Стрелка температуры дернулась и поползла вправо, переваливая за красную риску. Через секунду из дефлекторов ударило приторно-сладким, едким духом кипящего тосола, а из-под капота выбился плотный клок белого пара.

Я не стал бить по тормозам, а быстро выжал сцепление, скинул передачу на нейтраль, давая помпе пару секунд сбросить давление, и только потом повернул ключ, отсекая зажигание.

— Приехали, — выдохнул я, плавно придерживая тяжелый пикап тормозом на склоне.

Алекс оторвалась от карты, мгновенно оценив белую пелену за стеклом:

— Патрубок?

— Верхний, на помпе, — отозвался я, вглядываясь в серую морось. — Срезало по хомуту. Мотор сухой, дальше своим ходом не пойдем.

Впереди за поворотом показалась покосившаяся сетка и длинный дощатый бокс с жестяной крышей. У ворот под ледяным дождем темнели два колесных трактора и старый грейдер.

Алекс посмотрела на забор:

— Мастерская твоего отца? Вы здесь тяжелую технику брали?

— Здесь, — я кивнул, аккуратно направляя машину к обочине. — Лесовозы чинили, дизели фермерам со всего округа перебирали. Сейчас работы мало. Отцу одному уже тяжело, а я на службе. Так, берем иногда мелочь для соседей. Наш дом отсюда — триста ярдов под уклон. Скатимся накатом без зажигания.

— Дотянем?

— По инерции дотянем. У отца прямо во дворе бревенчатый сарай: там и яма, и верстак, и запасные шланги с тосолом. До участка шесть миль по грязи, мы мотор заклиним, если своим ходом сунемся.

Я отпустил педаль. Пикап тяжело покатился вниз по склону, шурша мерзлыми камнями. Без работающего мотора машина шла непривычно, почти невесомо — только шорох покрышек по раскисшему гравию да редкое поскрипывание рессор на колдобинах. Руль слушался туго, требуя силы там, где обычно помогал гидроусилитель, и я держал его обеими руками, вглядываясь в дорогу сквозь редеющую пелену измороси на лобовом стекле. Дворники стояли — заводить их означало бы снова сажать аккумулятор без подпитки от генератора, а я не хотел рисковать лишний раз.

Склон здесь был пологим, но затяжным — двор показывался только на последнем повороте, там, где дорога ныряла вниз между двумя рядами старых, черных от сырости елей. Я придерживал скорость тормозом, стараясь не жать резко: на мокром гравии колеса могли пойти юзом, а вписываться в поворот вслепую, без мотора, чтобы подработать газом, было бы уже совсем некстати.

— Держитесь крепче, — бросил я Алекс, не отрывая взгляда от дороги. — Тут яма после дождей, тряхнет.

Она молча ухватилась за ручку над дверью, но не издала ни звука, даже когда пикап качнуло на выбоине. Через две минуты мы завернули в наш дощатый двор. Запах здесь стоял привычный, с детства въевшийся в память: сухие березовые поленья, дым из кирпичной трубы и мокрая сосновая щепа. На углу веранды горел фонарь. Я затянул ручник и вышел, отстегивая защелки капота. Навстречу ударило горячим паром. Резиновый армированный шланг лопнул прямо под винтом. Хлопнула пассажирская дверь. Алекс обошла машину, доставая из кармана фонарик:

— Рэй, я могу подержать свет. Ключи какие подавать?

Я стянул мокрые перчатки и коротко, сдержанно усмехнулся:

— Подавать ключи Вы, конечно, можете. Но не нужно. Идемте в дом.

— Я не сахарная, Хоскинс, — попыталась она вернуть свой сухой служебный тон.

— На дворе ледяная крупа, у вас руки посинели, — ровно ответил я, заслоняя ее от сквозняка. — А в мастерской печки нет. Идите в тепло, Алекс.

Она посмотрела на меня, поняла, что спорить бесполезно, и убрала фонарь. Я пошел следом к крыльцу. На ступеньках намерз прозрачный ледок. Когда Алекс сделала шаг и ее подошва скользнула по гладкой доске, я привычно шагнул ближе и крепко перехватил ее под локоть:

— Осторожнее. Здесь намерзло, скользко.

Она не отстранилась — лишь на секунду оперлась на мою руку, восстанавливая равновесие. Секунда была короткая, ничего не значащая по всем меркам, а я почему-то запомнил ее так отчетливо, будто она длилась минуту.

И тут скрипнула входная дверь. На порог вышла мать, кутаясь в теплую вязаную кофту поверх ситцевого платья:

— Рэймонд? Что стряслось? Опять железо забарахлило?

— Патрубок сорвало, мам, — сказал я, не убирая руки от локтя Алекс. — Это детектив Флэнаган, моя напарница. Забери ее в тепло, у нее куртка насквозь сырая.

Мать перевела взгляд с парящего пикапа на Алекс. В ее глазах мелькнуло мгновенное, теплое узнавание. Лично они ещё знакомы не были, но объяснять ничего не требовалось: родители хорошо знали, с кем я мотаюсь по этим перевалам.

— Детектив?.. Господи милостивый, да что ж вы на дворе стоите! Давайте в дом!

Алекс переступила порог, стягивая шарф:

— Здравствуйте, миссис Хоскинс. Простите за беспокойство, мы ненадолго...

— Какое еще беспокойство, глупости! — мать уже забирала у Алекс куртку. — Давайте, повешу в тепло.

Она толкнула дверь из тесного предбанника в глубь дома, и оттуда сразу пахнуло теплом и чем-то домашним — сушеным чабрецом, яблоками, — а следом и жаром от кухонной плиты.

Они скрылись за дверью, и я шагнул обратно с крыльца в стылую сырость двора, и как раз в этот момент из-за угла дома, со стороны поленницы, показался отец — в старом жилете поверх рубахи, вытирая замасленные пальцы ветошью.

— Чего мотор парил? — спросил он, подходя ближе и оглядывая пикап.

— Шланг на помпе лопнул, — ответил я. — Корд сгнил.

Отец заглянул под капот, пощупал штуцер:

— Дюрит на полтора дюйма. Пошли в сарай. На среднем стеллаже висела бухта, отхватим кусок. Фонарь подержишь.

Мы ушли в мастерскую. Отец нашёл на полке моток черного резинового шланга, прикинул на глаз нужную длину, зажал его в тиски и аккуратно отпилил ножовкой ровный отрезок — двигался он экономно, без лишних движений, но я видел, как он избегает лишний раз сгибать правое колено.

У машины мы вдвоем натянули тугую, еще не разношенную резину на патрубки — отец придержал помпу снизу заскорузлой ладонью, пока я затягивал хомут торцевым ключом до нужного упора, следя, чтобы резьба легла ровно и не сорвала тонкий металл.

— Ну, порядок, — сказал он, вытирая руки.

— Холод по низине пошел, суставы ломит. Ты тосол залей, погоняй на холостых.

— Давай, пап, я сейчас приду.

Отец ушел в дом. Я залил антифриз под горловину, запустил двигатель. Мотор заработал ровно, стрелка температуры замерла посередине, течи не было. Захлопнув капот, я поднялся на крыльцо.

В маленькой ванной на первом этаже я долго оттирал ладони от машинного масла хозяйственным мылом, чувствуя, как вода щиплет обветренную за день кожу. Уже в узком коридорчике между ванной и кухней я на секунду замедлил шаг, не сразу решаясь толкнуть дверь — оттуда доносился ровный, спокойный гул голосов, отцовский бас вперемешку с чем-то незнакомо мягким в тоне Алекс, — и только потом шагнул на кухню.

И на секунду застыл у косяка.

В комнате стояло густое, ровное печное тепло. На плите тихо посвистывал заварник. Алекс сидела за столом напротив отца — в своем синем свитере, обхватив пальцами большую белую кружку с горячим чаем. Щеки у нее порозовели, в лице не осталось привычной настороженности. Отец, опершись локтем о край клеенки, слушал ее с тем спокойным вниманием, с каким говорят с людьми своего круга, а мать хлопотала у плиты, то и дело оборачиваясь послушать.

— ...Тяжело, — говорила Алекс, повертев кружку в ладонях. — Но здесь, по крайней мере, видишь результат своими глазами. В городе иногда работаешь месяцами, а дело потом просто тонет в бумагах у кого-то на столе.

— Оно и верно, — отец одобрительно кивнул. — Тут всё на виду. А вот скажите, мэр этот ваш, Эд Кох... Он что, и правда такой занозистый мужик, как брешут? Или для газет пыль в глаза пускает?

Алекс чуть заметно усмехнулась — сдержанно, но искренне:

— Характер у него собачий, мистер Хоскинс. Сверхурочные нам в департаменте порезал, бензин лимитировал так, что пешком ходим чаще, чем положено. Но в одном Кох прав: с уличной дрянью либеральничать больше нельзя. Если закон не покажет силу — город просто захлебнется в героине и грабежах. Порядок нужен жесткий. Выберемся. Тяжело, со скрипом, но выберемся.

Отец кивнул, соглашаясь:

— И я матери толкую: языком по радио трепать каждый может, а порядок держать — хребет нужен. Молодец ваш Кох. Правильно говорит: виновен — отвечай по полной.

Мать вставила с теплой укоризной:

— Хватит тебе о работе за столом. Дай девушке поесть спокойно.

Алекс благодарно улыбнулась ей — одной из тех редких улыбок, что появлялись у нее не по службе, а просто так. Я стоял в дверях и смотрел на эту картину — Алекс за нашим столом, в тепле нашей кухни, — и что-то внутри отзывалось на нее теплее, чем я готов был себе признаться.

— Рэймонд, что ты встал в дверях?! — всплеснула руками мать. — Проходи, садись, она указала на свободный стул.

​Другого места на нашей маленькой кухне всё равно не было — только этот стул, вплотную к Алекс. Я сел рядом. Она чуть повернула голову, глаза были спокойными, теплыми:

— Держит?

— Намертво, — тихо сказал я. — Залил до верха.

Мы ели не спеша — после стольких дней в постоянном напряжении это простое сидение за столом само по себе было почти отдыхом, и разговор не смолкал, перетекая с одной темы на другую так легко, будто все давно друг друга знали. Я слушал вполуха, отвечая невпопад на редкие вопросы, а сам не мог отвести взгляд от того, как Алекс держалась с моими родителями. Ни следа той сухой, отточенной сдержанности, с которой она обычно говорила в участке или на выезде. Здесь она даже смеялась — негромко, но искренне — над какой-то шуткой отца, слушала мать с неподдельным интересом, отвечала с теплом и простым достоинством.

Перед уходом мать сунула мне в руки тяжелый термос и сверток в вощеной бумаге:

— Тут кое-что перекусить. Ночь долгая, не вздумайте голодать.

— Спасибо, миссис Хоскинс, — Алекс крепко, обеими руками пожала ее ладонь. — За всё спасибо.

Отец пожал мне руку на крыльце:

— Машину береги, Рэй. И сами глядите в оба там, наверху.

Мы выехали в сторону перевала, когда окончательно стемнело. По графику шерифа нам выпал ночной пост на развилке у старого ручья, перекрывавший выход с верхнего акведука. Людей на четвертой неделе операции катастрофически не хватало — Бёрк развел оставшихся тонкой ниткой по всему хребту.

Печка в Форде теперь жарила вовсю. В кабине пахло сухим теплом, домашней выпечкой из свертка на сиденье и чистым нагретым железом. Я заглушил двигатель в кармане за густым ельником, оставив только подфарники. Снаружи по жести крыши сухо шуршала ледяная крупа, устилая траву и гравий бледным, белесым налетом.

Алекс достала из кожаного кофра тяжелый армейский "Бауш энд Ломб" — старую светосильную "семерку" с широкими пятидесятимиллиметровыми стеклами линз, способными собрать крохи света из ночного воздуха. На фоне побелевшей от крупы земли эта оптика давала шанс различить темный силуэт у кромки леса.

— Я держу левую сторону...

Она поднесла холодные резиновые наглазники к лицу, но задержалась на пару секунд дольше обычного — я заметил, как она моргнула раз, другой, будто пыталась сфокусировать взгляд на чем-то, что упорно двоилось и расплывалось в стекле.

— ...Со стороны сосняка, там просвет между деревьями, если он пойдет...

Голос ее вдруг стал тише, слова начали слипаться одно с другим, теряя привычную металлическую четкость, и на середине фразы оборвались вовсе. Она тряхнула головой — резко, будто сбрасывая наваждение, — и на секунду замерла, растерянно вглядываясь в темень за лобовым стеклом.

— Алекс, — я мягко потянул бинокль из ее пальцев.

— Я в порядке, — она выпрямилась, перехватила корпус бинокля обратно почти рефлекторно, хотя пальцы у нее заметно подрагивали. — Просто на секунду в глазах помутилось. Я на часах, Рэй, не первую ночь дежурю.

Она достала из планшета блокнот, зажгла узкий фонарик-карандаш и принялась что-то черкать — какие-то привязки к квадратам карты, — но карандаш двигался всё медленнее, строчки поползли вкось.

— Дежурство до четырех, — сказал я, не повышая голоса. — Делим пополам. Первые два часа отдыхаете вы, я на часах. В полночь растолкаю. Это не уступка, детектив. Мне нужен живой следователь со свежей головой к рассвету, а не тот, кто клюет носом, когда важнее всего не пропустить движение.

Она хотела возразить — я видел, как дрогнули губы, готовые выдать привычное "я не сахарная", — но тепло печки, сытная еда и три недели практически без нормального сна давали о себе знать.

— Ровно в двенадцать, Рэй, — пробормотала она уже еле слышно, откидываясь затылком на спинку сиденья. — В двенадцать.

— В двенадцать.

Она сделала долгий, глубокий выдох. И заснула почти мгновенно — так, как проваливаются в сон до предела вымотанные люди: без борьбы, без пауз, обрывая контроль на одном вдохе.

В салоне Форда тут же всё переменилось. Наступила странная, очень осязаемая тишина — живой, плотный покой, который наступает только тогда, когда рядом засыпает человек. Воздух словно потерял колючее напряжение, стал мягче, гуще. Остался лишь ровный, размеренный ритм ее глубокого дыхания да сухой, тихий шелест мерзлой крупы по металлу крыши.

А потом, медленно, сначала едва заметно, Алекс качнуло вбок — во сне тело инстинктивно искало опору. Затем голова плавно наклонилась, замерла на долю секунды в паре дюймов, словно и в забытьи сохраняя остатки настороженности, — и мягко, доверчиво опустилась мне прямо на плечо.

Я замер, боясь шевельнуться. Через брезент форменной куртки я почувствовал живое, тихое тепло ее щеки. Темные пряди волос рассыпались по грубой ткани моего рукава. Алекс спала глубоко, беззащитно, спрятав пальцы в рукава своего синего свитера.

Левой рукой я предельно осторожно, миллиметр за миллиметром, повернул тумблер радиостанции, убирая треск помех на самый минимум, до еле слышного шороха в динамике. Правую руку мягко опустил на обод руля.

За лобовым стеклом стояла глухая, черная октябрьская ночь предгорий. Но здесь, в кабине старого Форда, было абсолютно спокойно.

От лица Алекс

Сознание возвращалось медленно, слоями — сначала тепло, потом тяжесть в затекших плечах, и только потом звук: тихий, едва различимый шелест помех в радиостанции, выкрученной на самый минимум громкости.

Я открыла глаза не сразу. Щека лежала на чем-то плотном, шершавом и теплом, пахнущем сосновым дымом, машинным маслом и — совсем неожиданно для ночного поста — домашней сладкой выпечкой. Понадобилась долгая, тягучая секунда, чтобы сопоставить факты: это было плечо Рэя, обтянутое брезентом куртки. И я проспала на нем не пять минут украдкой, а, судя по ноющей шее, добрый час. Если не больше.

Я подняла голову медленно, заставив себя двигаться плавно. Не из смущения, а потому что тело затекло до деревянной неподвижности.

— Сколько? — спросила я. Голос прозвучал хрипло, непривычно низко со сна.

Рэй не повернулся резко. Он лишь чуть шевельнул затекшим плечом, аккуратно опуская руку с обода руля, словно давая мне эти несколько секунд, чтобы прийти в себя.

— Начало первого, — отозвался он негромко. — Вы спали крепко. Я решил не будить ровно в полночь. Движения все равно не было.

Я потерла лицо ладонями, прогоняя вязкий туман сна. К щекам прилила горячая волна — и печка тут была совершенно ни при чем. Мне, наверное, полагалось бы испытывать неловкость — уснула на посту, уткнувшись в плечо напарника, — но стыда почему-то не было. Было, как ни странно, по-настоящему спокойно и тепло, и эта мысль смутила меня куда больше, чем сам факт сна.

— Ты должен был разбудить меня в срок, Рэй.

— Знаю, — он не стал спорить и оправдываться — просто констатировал, протягивая мне термос. — В следующий раз разбужу вовремя, если Вам так спокойнее.

Он открутил жестяную крышку-стаканчик. Пар от крепкого травяного настоя, сделанного миссис Хоскинс, мгновенно заполнил салон густым, летним ароматом. Я обхватила теплый металл обеими ладонями и сделала большой глоток. Тепло разлилось по телу, разгоняя остатки сна.

Мы быстро перекусили, передавая друг другу промасленный вощеный сверток.

— Теперь твоя очередь, — сказала я, забирая с панели тяжелый армейский бинокль. — Отдохни. Моя смена.

— Я посижу, — отозвался он спокойно, поправляя воротник куртки. — Не хочется спать.

Спорить было бесполезно — за эти недели я уже достаточно хорошо изучила эту его тихую, упрямую породу. Конечно, он вымотался. После суточных смен, мокрой глины в шурфах и возни с тяжелыми лесовозными моторами в отцовском боксе он держался на чистом упрямстве, просто никогда в жизни не подал бы вида. Я лишь молча подвинула бинокль к себе, оставляя ему право на это молчаливое упрямство.

Следующий час превратился в медленную, тягучую дуэль с ночью. За лобовым стеклом стояла глухая, черная октябрьская морось. Мелкая крупа монотонно шуршала по металлу крыши. Я прижимала к глазам холодные наглазники "Бауш энд Ломб", выискивая в серой мгле малейшее колыхание ветвей на границе сосняка.

Рэй честно пытался держать свой сектор. Вглядывался в боковое стекло, проверял зеркала, но я видела боковым зрением, как постепенно тяжелеют его плечи. Он моргал все медленнее, усилием воли встряхивал головой, растирал широкой ладонью шею, пытаясь сбить наваливающийся морок.

Но в какой-то момент дыхание его выровнялось, стало глубоким, размеренным. Голова плавно качнулась вперед, подбородок уткнулся в жесткий воротник куртки, а руки замерли на коленях ладонями вверх — расслабленные, открытые. Он все-таки уснул.

Я не шевелилась, чтобы не потревожить его сон скрипом сиденья. Лишь протянула руку и предельно осторожно, миллиметр за миллиметром, подкрутила ребристое колесико громкости на рации — чуть выше, чтобы разобрать возможный позывной сквозь шорох эфира, но не разбудить его резким треском.

До смены оставалось еще добрых два часа, а я знала, что продержусь — усталость тела отступала, стоило сосредоточиться на работе. Я перевела бинокль на свою сторону распадка — туда, где туман клубился гуще всего, у границы соснового массива. Ничего. Ни тени, ни движения, только мерный шорох ледяной крупы по крыше да редкое потрескивание остывающего металла под капотом.

Затем достала из внутреннего кармана куртки потрепанный блокнот и, прикрывая узкий луч фонарика-карандаша ладонью, принялась набрасывать схему — грубый, неровный контур хребта, точки постов, стрелки возможных маршрутов отхода.

В Нью-Йорке все было иначе. На дежурствах в городе воздух всегда стоял тяжелый, пропитанный гарью, бензином, воем далеких сирен и вечным напряжением перегруженных улиц. В семидесятых и начале восьмидесятых город захлебывался в преступности, и там всё решали темп, напор, сводки и телефонные селекторы.

А здесь, среди вековых мокрых сосен, правила диктовал совсем другой мир. Здесь всё решала земля. И Рэй читал эту землю так же свободно, как я читала формуляры в управлении: он знал, где в паводок подмывает корни старых вязов, где под пластом щебня прячутся заброшенные дренажи сороковых годов, и почему зверь вроде Крэйна никогда не пойдет по открытому гребню, а полезет в сырой донный колодец.

Крэйн, похоже, знал эти места лучше любого пришлого патрульного. Если он действительно уходил вверх, к границе округов, он выбрал бы не очевидную дорогу, а что-то более хитрое — обходной распадок, заваленный буреломом, куда городские опера просто не сунутся. Я обвела карандашом два таких узких кармана на границе Салливана, пометив их вопросительными знаками, и отложила блокнот на колени. Мысль еще не оформилась полностью, но контур уже проступал.

Время от времени я поглядывала на Рэя.

Лицо его во сне стало другим — мягче, без той настороженной собранности, с которой он держался весь день, без привычной готовности в любую секунду среагировать на команду или вопрос. Просто спящий человек, которому, кажется, впервые за долгое время было по-настоящему спокойно. Я поймала себя на мысли, что смотрю на него дольше, чем требовалось для простой проверки, — и тут же вернула взгляд к биноклю, слегка раздраженная на саму себя.

За двенадцать лет службы — сначала в патруле, потом в детективах — у меня было немало напарников: толковых и бестолковых, надежных и таких, кому я не доверила бы прикрыть себе спину даже за хорошие деньги. Но я не чувствовала себя настолько спокойно и безопасно ни с кем из них. Я знала Рэя неполный месяц. Этого было мало, чтобы делать какие-либо выводы, и в то же время — как ни странно — вполне достаточно, чтобы понять: что-то в нем было не так, как у остальных. То, чему я пока не могла подобрать название, какая-то странная, обезоруживающая созвучность, схожесть со мной. И от этого становилось немного не по себе: я не любила подпускать людей настолько близко, чтобы они становились своими.

Я тряхнула головой, отгоняя эту мысль, и снова подняла бинокль к глазам.

Свет фар мигнул дважды внизу, на развилке — условный сигнал. Из белесой стены тумана, надсадно урча и скрежеща раздаточной коробкой на крутом подъеме, медленно вывалился массивный темный силуэт служебного пикапа. Тяжелые колеса с хрустом крошили намерзший на обочине гравий, рессоры глухо поскрипывали на колдобинах, пока машина наконец не замерла в десяти ярдах от нас, обдав борт Форда клубами горячего сизого выхлопа.

Рэй проснулся в ту же секунду, без перехода: глаза открылись ясные, без тени сонной мути, а рука сама скользнула к поясу, проверяя кобуру.

— Свои, — сказала я. — Это Джим.

Он коротко кивнул, щелкнул зажиганием, и наш мотор отозвался ровным басовитым рокотом.

Мы вышли наружу. Предрассветный мороз тут же полоснул по лицу сырой ледяной бритвой. Из кабины второго пикапа выбрался Джим — в овчинном тулупе, с карабином за плечом, — а следом за ним, зевая во весь рот и прикуривая на ходу, показался и Такер, которого Бёрк, видимо, поставил ему в пару на утреннюю смену.

— Здорово, полуночники, — Джим хрустел сапогами по схватившейся коркой грязи.

Он окинул нас обоих быстрым, цепким взглядом — от меня к Рэю и обратно, — тем самым взглядом, каким смотрят люди, давно привыкшие подмечать больше, чем говорят вслух. Ничего не отразилось на его обветренном лице — ни ухмылки, ни прямого намека, — но что-то в этом коротком, ленивом прищуре подсказывало: Джим явно сделал какие-то свои, только ему понятные выводы.

— Как тут у вас? — спросил он как ни в чем не бывало.

— Тихо, — ответил Рэй, застегивая куртку под горло. — Западный сектор чистый. За четыре часа ни одной сработки по ветке.

Джим быстро черкнул в блокноте:

— Четыре ноль пять, зафиксировал. — Он снова на секунду задержал взгляд на нас двоих, и в уголках его глаз мелькнуло лукавое выражение, — Мы с Такером держим пост до утра. Бёрк сказал его не дергать. Городские эксперты все равно дрыхнут в мотеле, им в такой темноте ни черта не видно. Так что катитесь-ка вы домой, ребятки, пока я добрый.

Это "ребятки" прозвучало не как обращение к сослуживцам, а по-особенному тепло, по-деревенски открыто. И меня это, к собственному удивлению, ничуть не задело и не разозлило. Наоборот — где-то внутри слабо оттаяло, и я даже позволила себе чуть заметно улыбнуться уголками губ:

— На связи, Джим. Если шестой канал оживет — дублируй на базу.

— Само собой, детектив, — он уже отворачивался к своему пикапу, бросив через плечо Рэю: — Хоскинс, скажи отцу, я на той неделе заеду за домкратом, который он мне чинил.

— Скажу, — отозвался Рэй, и в этом коротком обмене не было ничего служебного — просто два человека, которые давно привыкли быть друг другу чем-то большим, чем просто сослуживцами по одному и тому же участку.

Мы вернулись в кабину. Рэй развернул машину на пятачке и повел пикап вниз, к реке. Форд шел тяжело, покачиваясь на промерзших колеях, разрывая фарами серые пласты тумана, которые к рассвету осели в низины у ручьев. Дворники лениво скребли стекло, смахивая липкую изморось. Ночь медленно выцветала по краям горизонта: горы теряли черноту, наливаясь тяжелым свинцовым холодом, и сосны вдоль обочины выступали из белесой мути одна за другой, как часовые.

​Разговаривать не хотелось — на это просто не осталось сил. Но эта тишина не тяготила. В ней была простая слаженность двух людей, которые возвращались со смены . Рэй вел машину ровно, не прибавляя газу на спусках и придерживая руль одной рукой, а я смотрела на дорогу сквозь мерный ритм его переключений передач и снова ловила себя на странном, незнакомом мне ощущении. Какая-то редкая, почти забытая соразмерность происходящего: когда ничего не нужно объяснять, доказывать или контролировать. Всё просто было... правильным. Настоящим и своим, словно так и должно было быть всегда.

​

На въезде в поселок туман стал плотнее, пахнуло речным илом и печным дымом из ранних труб. Форд мягко затормозил у дощатого забора моего арендованного сруба. Фонарь на углу выхватывал из сырого тумана аккуратный белый штакетник и тяжелую дубовую створку. Я вспомнила, как въехала сюда месяц назад: калитка висела на одном гвозде, скребла о гравий и открывалась с надсадным визгом. Я собиралась сама купить петли в скобяной лавке, но руки не доходили.

Я потянулась к ручке двери, собираясь сказать дежурное "спасибо", но пальцы замерли. Несмотря на усталость я почему-то не спешило разрывать этот контакт, словно в кабине Форда оставалось что-то важное, чего я еще не успела себе объяснить.

— Отсыпайтесь, Алекс, — сказал Рэй, не глуша двигатель. — Бёрк собирает совет не раньше полудня. Ник вернется из Нью-Йорка с бумагами часам к одиннадцати, раньше там делать нечего.

— Сама доберусь, отозвалась я. — Заведу Плимут", дело пяти минут.

— Я все равно буду проезжать мимо вашего дома, — спокойно возразил Рэй.

— Какой смысл гонять две машины и жечь лишний бензин, если нам все равно в одно место? Я заеду без пятнадцати двенадцать. Засов изнутри задвиньте на два оборота.

Я посмотрела на него в полумраке салона — и не нашла в себе сил спорить.

— Хорошо. Без пятнадцати двенадцать.

Холодный воздух ударил под полы куртки, пока я поднималась по деревянным ступенькам. Ключ привычно провернулся в замке, дубовый засов с глухим, надежным стуком встал в паз. Позади взревел мотор, шурша гравием по колее, и красный свет задних габаритов Форда растворился в предрассветном тумане.

В доме пахло остывшей кирпичной печью и сосновыми бревнами.

Я не стала зажигать верхний свет — в полумраке кухни на ощупь скинула сапоги, повесила куртку, положила кобуру на тумбочку привычным сухим щелчком металла о дерево.

Горячая вода в тесной ванной шла с перебоями, плюясь то кипятком, то холодной струей. Я долго стояла под душем, прислонившись лбом к запотевшему кафелю и чувствуя, как тепло медленно возвращает чувствительность онемевшим за ночь плечам. Затем прошла в спальню.

Стянутый через голову синий свитер я положила на стул — и, уже укладываясь, поймала себя на мысли, что на несколько секунд задержала пальцы на ткани. Плотная шерсть успела впитать в себя запахи прошлого вечера: сухое тепло кирпичной печи и тот особый, уютный домашний дух дома, который ни с чем не спутаешь.

Через несколько часов в поселок вернется Ник со своим сигаретным дымом, отглаженным городским пальто и новыми манхэттенскими формулярами. Снова начнется тяжелая, нервная возня с прокуратурой, сверка версий и его въедливый, внимательный прищур. Но это будет потом.

Я забралась под тяжелое стеганое одеяло и закрыла глаза. За окном в предрассветной тишине доносился глухой шум воды на речных перекатах. Мыслей о деле не было — ни Крэйна, ни карты, ни вопросительных знаков в блокноте. Сон накатывал быстро, тяжелой, чистой волной, смывая все лишнее.

И последнее, что еще мелькнуло где-то на самом краю гаснущего сознания, прежде чем я провалилась окончательно, была не мысль даже, а обрывок фразы — короткой, деловой: "Засов на два оборота". Сказанная его негромким, спокойным голосом, она почему-то продолжала звучать у меня в ушах еще долго после того, как сама я уже спала.

От лица Алекс

Вода в Неверсинке не замерзала сразу — она сначала темнела, наливаясь тяжелой свинцовой синевой, а потом, у самых гранитных берегов, бралась тонкой, похожей на битое стекло пленкой первого заберега. Днем, когда редкое солнце все же пробивало низкую облачность, лед на отмелях вспыхивал острыми, слепящими бликами, но к сумеркам вода снова становилась черной, непрозрачной, будто там, в глубине, стояла другая, более старая тьма, которую никакое солнце не могло выбелить до конца.

Западный рукав водохранилища не был похож на открытые плесы у плотины — глубокий, изрезанный скалистый аппендикс длиной почти в пять миль — бывшее русло горного ущелья, которое затопили еще в сороковых годах, когда тянули тоннели акведука для снабжения Нью-Йорка. Скалы уходили вертикально в черную глубь на восемьдесят футов, а по склонам намертво стоял сырой, замшелый сосняк, куда не вели никакие проезжие дороги.

Ветер здесь гулял свободно, без препон, разгоняясь на разлете воды и бросаясь затем в лицо с такой колючей, промозглой силой, что даже самая плотная шерстяная подкладка не спасала от озноба, забирающегося прямо под кожу. Пахло здесь не хвоей, как в лесу выше по склону, а чем-то более древним и тяжелым — мокрым камнем, гниющими водорослями, холодным железом ограждений, покрытых ржавой изморозью.

Мы стояли на старой бетонной эстакаде заброшенного гидротехнического пикета. Рядом со мной переминался с ноги на ногу мистер Вэнс, штатный инспектор Департамента охраны окружающей среды в выцветшей овчинной безрукавке и высоких болотных сапогах. Он держал в огрубевших пальцах свернутый в трубку план инженерных коммуникаций гидроузла, то и дело поглядывая на него, будто надеялся, что бумага сама подскажет то, чего не находили глаза.

Слова Карен про лодку мы взяли в разработку сразу, как только она о ней обмолвилась. С тех пор минуло больше недели, но толку не прибавилось: посты шерифа и егеря проверяли доступные съезды изо дня в день. Но "прочесывать" Неверсинк на словах было легко только городским клеркам. На деле здесь было двенадцать миль глухой береговой линии, сотни карстовых расщелин и тонны плавучего топляка, нанесенного осенними штормами.

Я смотрела на черное зеркало воды и ловила себя на мысли, что почти девять лет назад, когда я впервые приехала в Кэтскиллс, мне бы даже в голову не пришло искать следы здесь. Тогда, в семьдесят третьем, тогдашний шериф не отмахнулся от заявлений совсем — полиция не имела права бросить всё на самотек, — но поиски вели по стандарту: опрашивали заправки, пробивали автобусные станции, пару раз пустили егерей с собаками по обочинам 42-й трассы.

Искали честно, насколько хватало людей и бензина. Но процессуально зацепиться было не за что: ни следов борьбы, ни единой общей улики, три брошенные машины в трех разных юрисдикциях. В уголовном кодексе штата не существовало оснований объединить эти исчезновения в одно производство без тел или совпадающей криминалистики. А когда четвертая девушка объявилась живой в Питтсбурге, у следствия просто закончились зацепки. Сроки вышли, регламент требовал перебросить людей на текущую работу, и папки легли в архив не от халатности, а от процессуального бессилия.

Теперь я понимала: моя версия уже тогда была абсолютно верной. Но у меня не было ничего, кроме сырого следовательского предчувствия, а на одном голом чутье прокурорских ордеров не выписывают. Окажись на месте прежнего начальства Бёрк с его цепким волчьим упрямством, повернись хоть одна деталь иначе — возможно, расследование пошло бы по другому руслу. Но вышло так, как вышло: городскую девчонку без доказательств никто не стал слушать всерьез. И уж тем более никто не мог связать глухую трассу с Неверсинком: пять квадратных миль режимного водохранилища тогда никому даже в голову не пришло бы брать в расчет.

— Вертолетом здесь больше делать нечего, детектив, — произнес Вэнс, сплевывая табачную жвачку в воду. — Во вторник авиаотряд из Ньюбурга кружил над рукавом почти сорок минут. Пилот потом по рации матом крыл всю нашу службу: туман поднимается от незамерзшей воды, видимость рваная, а над ущельями — мгновенное обледенение лопастей. Да и что сверху увидишь сквозь хвойные лапы? Если там что-то и стояло под скалой, кроны закрывают берег наглухо.

— А водолазы? — спросил Ник, подходя ближе.

Он уже три дня как вернулся из города и успел снова врасти в здешний сырой холод, сменив городские туфли на утепленные армейские ботинки. На Уан-Полис-Плаза ему удалось сотворить чудо: сдать первичные вещдоки по жертвам семьдесят третьего года в центральный архив, связать Крэйна с материалами по Кенсико и буквально выдрать у финансового департамента продление командировки лаборатории еще на полторы недели. Но бюджет не был резиновым. Ник знал цену каждому доллару, выбитому у бухгалтеров мэрии.

— О водолазах забудь, О'Коннор, — даже не дожидаясь ответа инспектора, покачала головой я. — Спуск в воду при температуре плюс два градуса на глубину под сто футов без точных координат — это служебное преступление. Ни один капитан спасательной службы Олбани не подпишет наряд. Тралить слепым поиском пять миль затопленного каньона с завалами бревен на дне никто не станет.

— И правильно сделает, — подтвердил Рэй.

Он стоял на шаг позади, у заднего борта патрульного "Бронко", укладывая металлические багры и моток пенькового троса. Хоскинс говорил спокойно, с той приземленной уверенностью человека, знающего законы здешней природы:

— Крэйн не идиот. Он много лет провел на этих шурфах. Если лодка вообще была, он никогда не оставил бы ее привязанной к колышку на берегу, где ее в первый же день заметили бы егеря.

— Думаешь, блефовал перед Карен? — Ник повернулся к нему, вынимая пачку сигарет и пряча огонек зажигалки в ладонях от злого ветра. — Психопаты любят набивать себе цену. "Покатаемся на лодочке в тумане" — образ хозяина положения. А на деле посудины могло и не быть.

— Мог и блефовать, — согласился Рэй, глядя на темные утесы противоположного берега. — А мог сделать то, что часто делают браконьеры в Салливане, когда инспекция начинает лютовать перед заморозками.

— Притопил? — я повернулась к напарнику.

— Притопил, — кивнул Рэй. — Дюралевую плоскодонку или старую деревянную лодку на цепь не сажают. На нос и на корму кладут по мешку щебня или связку кирпичей. Затапливают в глухом кармане, под ветками топляка, на глубине футов шести. Вода там проточная, не застаивается. Сверху наносит опавшие листья и ил — с вертолета дно кажется абсолютно ровным. А чтобы ее поднять, нужен один крюк-кошка, буй-поплавок из пустой канистры, спрятанный под корягой, и двадцать минут работы. Если он притопил ее в одном из старых затопленных шурфов третьей насосной станции, мы ее до следующего лета не нащупаем.

Мы замолчали. На эстакаде стоял только мерный, глухой гул воды, разбивающейся о гранитный бык водосброса в миле ниже по течению.

Стылый ноябрь входил в горы не снегопадами, а медленным, вязким оцепенением. Сначала выцвели последние папоротники в распадках, осыпавшись бурой трухой на мерзлые камни. Потом вода в Неверсинке изменила цвет: из свинцово-серой она стала густой, антрацитово-черной, словно жидкая смола, в которой тонули даже редкие блики низкого полуденного солнца.

По утрам заливы у заброшенных насосных станций затягивало тонким "салом" — первым хрупким ледком, который с шорохом разбивался о днища инспекторских катеров, а к полудню от берегов поднимался белесый, пахнущий сырым донным железом пар.

Время теряло четкие границы, дробясь на одинаковые служебные интервалы. В шесть утра — тяжелый запуск промерзших моторов, от которых по гравийной площадке участка стелился едкий сизый дым. Затем — десятки миль тряски по обледенелым лесовозным колеям, где под колесами пикапа трещали намерзшие за ночь лужи.

Первые два дня этой новой фазы расследования принесли только одну настоящую зацепку — и она обернулась пустышкой. В пятницу утром один из патрульных штата, прочесывавший северный берег, доложил о подозрительном блеске металла среди коряг у заброшенного причала лесопилки. Мы с Рэем выехали туда немедленно, промокли по колено, выволокли находку баграми на берег — и обнаружили проржавевший капот от трактора пятидесятых годов, брошенный там, судя по толщине наросшего мха, задолго до того, как Крэйн вообще перебрался в эти края. Рэй тогда только покачал головой и сказал, что это даже не разочарование, а просто еще один день, вычеркнутый из календаря.

Ник вел свою войну на другом фронте. Часами не выпускал из рук тяжелую бакелитовую трубку в кабинете шерифа, выбивал продление ордеров, ругался с окружной прокуратурой. Он успел поднять профсоюзные списки закрытого отеля "Блу Скай", разыскал в Либерти двух бывших сменщиков Крэйна и допросил старого инженера котельной, подтвердившего: Уолтер знал подземные коммуникации и закрытые насосные до последнего вентиля.

Один из бывших сменщиков, правда, вспомнил кое-что еще — что Крэйн как-то обронил фразу о "своем месте" у воды, куда он уезжает порыбачить, когда выпадает пара свободных смен. Деталь обычная, чисто мужицкая, ничего не доказывающая сама по себе, но она укладывалась в общую картину слишком ровно, чтобы ее игнорировать.

Я не хотела ехать на ферму одна и тем более не хотела превращать этот визит в повторный допрос. Мы поехали вдвоем с Рэем — ближе к полудню, когда утренний иней на яблонях уже растаял под бледным солнцем. Рэй еще у машины достал с заднего сиденья жестяную банку с тяжелой закручивающейся крышкой — миссис Хоскинс передала Миллерам свежий яблочный джем с корицей, простой соседский гостинец, не требующий лишних слов.

А я захватила из лавки Кауфмана пару плиток молочного "Хершис".

Мистер Миллер встретил нас у поленницы. Они с Рэем негромко перекинулись парой фраз о дровах и подвеске пикапа, и хозяин дома просто кивнул нам на дверь веранды:

— Проходите. Она на кухне.

Карен сидела за круглым обеденным столом у окна. Перед ней лежали раскрытая общая тетрадь в коленкоровом переплете, стопка конспектов по бухгалтерскому учету и простой деревянный карандаш. Она то и дело сверялась с разграфленной таблицей, записывая цифры на полях.

— Привет, Карен, — я опустила бумажный пакет на край стола, не доставая блокнота и не расстегивая пальто, чтобы не занимать собой пространство. — Мы на пару минут, по пути с пикета. В участке от казенного кофе уже челюсти сводит, а старик Кауфман сегодня выставил свежую партию шоколада. Подумала, тебе к чаю будет кстати.

Она посмотрела на шуршащий пакет, потом подняла взгляд на меня, и на ее губах промелькнуло подобие робкой улыбки:

— Спасибо, детектив Флэнаган.

Мы присели к столу. Рэй грел ладони о горячую кружку, давая паузе осесть. Разговор не походил на допрос, и Карен, помолчав с полминуты и рассеянно проведя пальцем по краю обложки, сама подняла глаза — с той неловкой, старательной серьезностью, с какой люди пытаются быть полезными, когда самое страшное уже позади:

— Я всё думала эти дни… Чем бы я еще могла помочь. Вы ведь спрашивали, не говорил ли он чего-то про себя. И я вспомнила одну вещь. Не знаю, важно это или глупость, но…

Она замялась, бросив быстрый взгляд в сторону кухонной двери, словно проверяя, не слышит ли отец:

— Это было в конце августа. Я выходила из аптеки после дневной смены, а он шел следом — не рядом, метрах в десяти позади, просто делал вид, что идет в ту же сторону. Мы никогда не ходили вместе, я бы со стыда сгорела, если бы кто-то увидел, и он это знал. У скобяной лавки Хоббса он отстал, зашел внутрь. А я замешкалась на крыльце — поправить ремешок на туфле, да и… в общем, дверь в лавку была распахнута настежь из-за жары, и я все слышала.

Карен нахмурилась, явно заново прокручивая тот день в памяти:

— Он брал моток стального троса и какие-то тяжелые кованые скобы. И Хоббс, ну, как старики вечно болтают со всеми подряд, в шутку спросил: мол, куда тебе столько железа, Дэйв, на лесопилках давно все на электричестве работает. И Дэвид… он ответил как-то совсем не так, как со мной. Со мной он всегда был мягким, предупредительным, голос не повышал. А старику бросил сквозь зубы, так резко, будто его за руку поймали: "Шлюз бревнами подперло, если не оттянуть на сухое — весной сорвет прямо в чашу". Забрал сверток и вышел, даже не попрощался. Я еще подумала тогда: почему он так странно вёл себя.

Она виновато смотрела то на меня, то на Рэя:

— Это ведь… просто про работу, да? Наверное, совсем не то, что вам нужно?

— То, Карен, — тихо и очень ровно ответила я, слегка накрыв ее пальцы своей ладонью. — Именно то. Спасибо тебе.

Мы допили чай, попрощались с Миллерами и вышли на промерзшее крыльцо. Едва деревянная дверь веранды закрылась за нами, Рэй натянул перчатки и остановился на ступеньках, вглядываясь в темные хребты над долиной:

— В Западном рукаве Неверсинка нет действующих лесопилок уже сорок лет. Но там, где ручей впадает в чашу у скального мыса, как раз стояла сплавная контора Картера. Ее наполовину затопило, когда поднимали уровень воды: от старого бревноспуска остались одни черные сваи и полусгнивший шандор. Сверху, с перевала, туда не спуститься — обрыв и сплошной бурелом. А вот снизу, с воды… Под теми сваями глубина футов восемь, и от ветра берег закрыт наглухо. Лучшего места, чтобы закрепить на тросах притопленную плоскодонку, Крэйну было не найти во всем округе.

К мысу Картера мы пробились ближе к вечеру того же дня. Пришлось оставить пикап на заброшенной лесовозной колее и добрых полмили продираться сквозь мерзлый ольшаник с баграми наперевес. Берег там оказался гибельным: черные замшелые бревна уходили в ледяную воду под крутым углом, а старый шандор сплавщиков намертво заклинило наносами гравия и палого леса. Рэй по пояс в ледяной крошке обследовал полузатопленные сваи. Под настилом действительно обнаружились стальные скобы — свежие, не успевшие покрыться ржавчиной, и оборванный конец нейлонового шнура, закрученный на массивном рыме. Лодки там уже не было; зверь снял ее с привязи задолго до того, как мы вышли на след, но сомнений не оставалось: Крэйн держал этот затон как свою стартовую точку.

Теперь акватория сжалась до реального сектора отхода. Мы знали, откуда он вышел на воду, но куда его понесло течением дальше — оставалось тайной.

Мы с Рэем продолжали работать на земле. Проверяли глухие охотничьи заимки с заколоченными ставнями, перетряхивали брошенные бараки обходчиков акведука, методично простукивали баграми каждый подозрительный залом бревен у береговой линии.

На третий день мы нашли пустую канистру из-под масла, вмерзшую в прибрежный ил — и целый час провозились, пытаясь выдолбить ее из наледи, только чтобы убедиться, что ржавчина на горлышке старше любого возможного визита Крэйна сюда. На четвертый — старый, полусгнивший ял, оставленный, судя по всему, еще прежними хозяевами лесопильного склада: слишком трухлявый, чтобы хоть кто-то рискнул вывести его на воду в этом десятилетии.

От этого бесконечного однообразия закрадывалась глухая, въедливая усталость — не физическая, хотя тело к вечеру гудело от холода и тряски, а какая-то иная, более глубокая, из тех, что подтачивает решимость медленнее, но верней. Ты возвращаешься в сумерках, стягиваешь задеревеневшие от сырости перчатки, выпиваешь кружку обжигающего чая, от которого ломит зубы, и ловишь себя на мысли, что лес вокруг пуст. Что Крэйн обыграл нас, растворившись в этих скалах, и мы просто перемалываем пустую холодную породу назло городскому начальству, которое уже готовит приказ об отзыве группы.

Бёрк держался молча, но я видела, как у него на столе накопилась стопка телефонограмм из Олбани — сначала вежливых, потом все более настойчивых запросов о сроках закрытия операции. Ник отбивался от них по телефону почти ежедневно, и голос его к концу недели звучал все суше, все более вымотанно, хотя он никогда не позволял себе ни единой жалобы при мне. А потом всё оборвалось в один короткий щелчок тумблера.

В понедельник стрелки настенных ходиков в дежурке показывали без двадцати девять вечера. Мы сидели в густом табачном дыму: Такер дремал у коммутатора, Ник на углу стола методично заносил в журнал отказы по ордерам из Олбани, а я сжимала остывшую кружку, слушая, как Рэй у карты докладывает Бёрку состояние дорог после вечернего приморозка.

В 20:50 рация дальнего контура, настроенная на аварийную волну гидроузла, взорвалась диким, визгливым треском.

Сквозь вой ветра и шум статики прорвался сорванный крик дежурного смотрителя с южного волнолома:

— База!.. Шериф, ответьте девятому! У нас залом на решетке донного сброса!.. Течением вынесло плавсредство!..

Рэй среагировал мгновенно — шагнул к пульту и сорвал тангенту:

— Девятый, на связи Хоскинс! Что у вас?! Говори четко!

— Лодка, Рэй! — динамик захрипел так, будто микрофон заливало ледяной пеной. — Старая плоскодонка, дюралевая! Ее перевернуло на перекате и вбило прямо в шандоры третьего сифона! Нос расплющен о бык плотины! И… черт, Хоскинс, тут вещи на арматуре висят! Брезент, куртка рабочая со следами… Кажется, кровь! Тут всё в водовороте крутит!

Ник замер с ручкой в руке, медленно поднимая голову от бумаг. В его светлых глазах мгновенно вспыхнул острый, хищный блеск следователя. Шериф Бёрк тяжело поднялся из-за стола, натягивая форменную куртку:

— Все по машинам. Живо.

Я поставила кружку на стол, чувствуя, как внутри всё привычно сжимается в стальную пружину.

Лодка нашлась. Но в глубине сознания, сквозь адреналиновый толчок, шевельнулась первая, холодная и колючая мысль: слишком вовремя. Слишком аккуратно для зверя, который почти месяц водил нас за нос по этим ледяным скалам.

От лица Алекс

Бетонная громада плотины Неверсинка встретила нас глухим, утробным ревом, от которого вибрировали подошвы ботинок. Вода неслась через приоткрытые шандоры с тяжелым, металлическим грохотом, взбивая у быков густую пену, похожую на грязную мыльную шапку. В лучах аварийных прожекторов гидроузла водяная пыль казалась роем светящихся ледяных игл; она мгновенно оседала на бровях и воротниках, превращаясь в колючую корку.

Смотрители уже натянули страховочные тросы вдоль верхнего технологического мостика. Внизу, метрах в сорока под нами, в третьем водозаборном створе застряли обломки. Дюралевую плоскодонку смяло почти пополам: нос намертво вбило между чугунными балками шандора, борт разорвало до самого планширя, а корму с заклинившим старым мотором мерно колотило о гранитный отбойник на каждом накате волны. Никаких вещей на виду не осталось — бешеная проточная вода смыла с палубы всё, что не было закреплено намертво. Если человек выпал за борт в этом водовороте, шансов удержаться на поверхности у него не было: поток в двадцать узлов мгновенно затягивал под придонные решетки.

Мы работали под этим ревом почти до четырех утра. Смотрители гидроузла вместе с Рэем завели крючья лебедки за силовой шпангоут лодки, под крики мастера смены медленно вытягивая искореженное железо на верхнюю техническую эстакаду. Ник лично контролировал подъем у леерного ограждения, следя за каждой деталь.

К утру вторника картина из ночного хаоса улеглась в сухие строчки сводки, но легче от этого не стало. В дежурке участка стоял плотный чад отсыревшего табака. Бёрк сидел за столом, обхватив ладонями кружку с остывшим кофе, а Ник раскладывал перед нами первые контрольные карточки со слепками отпечатков и архивную форму из Олбани:

— Борта и транец отшлифованы водой начисто, как наждаком, — докладывал Ник, постукивая карандашом по столу. — Никаких следов волочения или зацепов одежды. Но в носовом отсеке, прямо под банкой, был намертво заклинен рулон сложенного прорезиненного брезента. Его прижало деформированным шпангоутом. А под ним техники нашли тяжелый переносной фонарь в герметичном корпусе. Вода туда почти не добралась. И на гладком пластике рукояти эксперты сняли два четких отпечатка.

Ник пододвинул ко мне планшетку со свежими фототаблицами:

— Большой и указательный пальцы правой руки. Широкий гребень, плотный рельеф и характерный диагональный разрыв на подушечке — старый глубокий рубец от пореза или жести.

— Тот самый шрам, который Билл нашел на патрубке в машине Карен и на ручке салатового зонта? — спросил Рэй. Он стоял у окна, скрестив руки на груди

— Один в один, — подтвердил Ник. — И он совпадает с архивной карточкой транспортного департамента за семьдесят шестой год, когда Крэйн привлекался за драку в котельной. Четырнадцать контрольных точек, стопроцентное совпадение. Это лодка Крэйна. Он держал этот фонарь в руках. А судя по тому, как разбит корпус лодки о бык плотины — рулевого просто вышибло гидроударом прямо в жерло донного сброса.

К полудню в Монтичелло ушел подробный рапорт, и государственная машина привычно попыталась свернуть дело к самому простому финалу.

Для окружной прокуратуры и городского финансового департамента все выглядело безупречно: серийный преступник, блокированный на Неверсинке, попытался уйти по ночной воде в шторм, не справился с течением у гидравлического затвора, разбился о шандоры и утонул. Идеальный исход для отчетности. Никаких многомесячных судебных разбирательств, никаких расходов на адвокатов по назначению.

Но процессуальный кодекс штата Нью-Йорк был неумолим: нет тела — нет закрытия уголовного дела.

Шериф, положив тяжелую бакелитовую трубку после разговора с Олбани, оглядел нас троих:

— Прокурор округа дает нам стандартный протокольный регламент на траление акватории. Ровно семь дней. До следующего вторника. Это максимум, что нам удалось выбить по смете. После этого передвижная криминалистическая группа сворачивается, посты на дорогах снимаются, а дело уходит в категорию "приостановлено в связи с вероятной гибелью подозреваемого".Если тело так и не найдут — официальное признание смерти через суд только спустя три года.

— Семь дней на поиски утопленника в Неверсинке в середине ноября? — Рэй чуть заметно усмехнулся одними уголками губ, и в его голосе прозвучала ирония местного жителя. — В Олбани, видимо, сидят чиновники, которые горную воду видели только в стакане.

Он подошел к карте глубин, висевшей у входа:

— Температура воды на дне сейчас — три градуса выше нуля. При такой температуре процессы разложения и газообразования в тканях останавливаются наглухо. Тело не всплывет ни через три дня, ни через неделю, ни через две. Если его затянуло в донный водосброс третьего сифона — поток на скорости двадцать узлов вбил его в стальной распределительный тоннель акведука. Там глубина за сотню футов, заиление и завалы бревен. Его намертво прижало к нижним колосникам. Пока в апреле гидротехники не начнут весенний паводок и продувку шандоров — со дна не поднимется даже пуговица. Мы можем жечь казенное топливо хоть сутками, вода ничего не отдаст.

Рэй замолчал, опустив ладонь на край карты. В дежурке на секунду повисла тяжелая, гулкая пауза, нарушаемая лишь потрескиванием рации на дежурном пульте.

​Я смотрела на его профиль и молчала, потому что спорить с ним было бессмысленно: всё, что он только что сказал, было чистой правдой здешних гор. Скорее всего, именно так всё и закончится — пустой неделей на мерзлой воде.

​Но пока Рэй говорил о сифонах и тоннелях, в моей голове с пугающей ясностью складывался другой расчет — расчет самого Крэйна.

​Зверь был загнан в угол. В лесах встали настоящие заморозки, температура ночью падала ниже нуля, земля звенела от инея. Никаких запасов еды, сухих дров или керосина не хватило бы на то, чтобы пересидеть под землей. В сырых бетонных потернах акведука в ноябре стоял мертвый собачий холод: костер там не разведешь, дым мгновенно повалил бы через шахты наверх, выдав его егерям. Припасы таяли. А выходы из чаши водохранилища мы прижали насколько могли: на двух единственных съездах к 42-й трассе круглосуточно дежурили наши машины, на заправках у развилок лежали ориентировки. При нашем вечном дефиците людей Бёрк и так выжал из участка все соки, чтобы держать эти посты у воды. Крэйну позарез нужно было сорвать этот капкан. Сделать так, чтобы полиция убрала посты с 42-й трассы, сняла пикеты и дала ему чистый коридор на выезд из округа.

​И лучшего способа купить себе свободу, чем собственная фальшивая гибель на шандорах, придумать было нельзя.

​Ник не стал спорить с Бёрком — он лишь устало потер переносицу и отложил ручку. Мы понимали — прокуратура и управление штата не пытались замять дело из злого умысла. Напротив — они были абсолютно, процессуально правы.

Если смотреть на факты трезво, без эмоций, перед нами была хрестоматийная картина: ночной шторм, неуправляемое плавсредство, гидроудар на бешеной скорости и падение в ледяной водоворот донного сифона.

Человеческий организм не выдерживает такого: термический шок сковывает мышцы за три минуты, а дальше турбулентный поток утягивает тело на стофутовую глубину под стальные колосники. Ни один прокурор в здравом уме не стал бы выбивать сотни тысяч долларов из окружного бюджета на поиски призрака, когда сама стихия вынесла вердикт.

Но именно эта безупречность и не давала мне покоя. Я сидела над снимками раскуроченной лодки, чувствуя, как внутри нарастает то самое въедливое, тяжелое беспокойство, от которого невозможно отмахнуться.

Крэйн не был самоубийцей. Он проработал в котельных и на гидроузлах семь лет — он до последнего дюйма знал коварство этих шандоров, скорость течения и тягу сифонов. Пойти на лодке прямо к водосбросу в штормовую ночь? Полезть в эту мясорубку добровольно?

В голове снова и снова сталкивались две одинаково правдоподобные версии.

Первая: он действительно затеял спектакль. Слишком расчетливый, слишком сильный и опытный зверь, чтобы погибнуть глупой смертью. Он мог запустить плоскодонку по течению с берега, намеренно заклинив румпель и засунув под брезент фонарь со своими отпечатками. Знал, куда ее вынесет. Знал регламенты полиции и понимал, что этот удар о бык плотины заставит нас на законных основаниях свернуть посты и снять удавку с дорог. И если это так — он сейчас на суше, затаился и ждет, а я бессильна, потому что доказать этот спектакль нечем. Ни одной зацепки, способной перевесить рапорт экспертов.

И вторая версия, не менее холодная и простая: он хотел разыграть этот отход, но переоценил себя. Ночной Неверсинк не прощает самонадеянности. Волна захлестнула борт чуть раньше, трос сорвался, мотор заглох — и ловушка, которую он готовил для нас, захлопнулась на нем самом. И он действительно ушел на дно, забитый потоком в тоннели акведука.

А правда заключалась в том, что между этими двумя версиями лежали сотни тонн ледяной черной воды. И пока весной не начнется продувка шандоров, пока гидроузел не вскроет свои донные решетки — мы не узнаем наверняка, перехитрил он нас или сгинул в водовороте. Но действовать с этим знанием приходилось прямо сейчас.

Следующие три дня превратились в серую, выматывающую рутину. Катера егерей с донными кошками бороздили холодный плес до темноты, вытаскивая на свет лишь полусгнивший топляк да ржавые куски тросов. Водолазов из Ньюбурга отозвали в четверг: лезть под вибрирующие шандоры при нулевой видимости и риске быть затянутым в турбину акведука капитан спасателей отказался наотрез.

К пятнице поиски практически замерли.

Окружной суд в Кингстоне затребовал оригиналы поднадзорных журналов по технике безопасности отеля «Блу Скай» за семьдесят шестой год — сверить кадровые росписи Крэйна. Ник остался в участке оформлять сводную документацию перед отъездом лаборатории, а мы с Рэем взяли служебный «Бронко» и двинулись на восток, через перевал.

Дорога через хребет заняла больше двух часов. Горы намертво сковал сухой, колючий мороз; асфальт местами блестел черной коркой наледи, и Рэй вел тяжелый полноприводный пикап с той скупой, автоматической точностью, которая бывает только у людей, знающих здесь каждую выбоину.

Кингстон встретил нас сырым, пронизывающим ветром с реки Гудзон. После глухих лесных распадков Салливана шумный нижний город с его кирпичными колониальными складами и бесконечным потоком грузовиков казался чужим и суетливым.

Мы сдали опечатанный конверт в канцелярию суда на Уолл-стрит. Чиновник лениво поставил входящий штамп, заверил копии круглой печатью и вернул нам квиток. Формальности заняли меньше получаса. Когда мы спустились по каменным ступеням на улицу, с низкого свинцового неба сорвалась первая горсть сухого, мелкого снега.

— Нам еще в окружной отдел снабжения нужно, — сказал Рэй, поднимая воротник куртки. — Бёрк просил забрать коробки со служебными бланками протоколов. Но у них склад открывается только в два часа. У нас есть почти сорок минут.

Я посмотрела через перекресток. На углу возвышалось массивное трехэтажное здание старого универмага из темного кирпича с широкими витринами за толстым стеклом.

— Рэй, ты не против, если я загляну туда? — я кивнула на тяжелые входные двери. — Буквально на двадцать минут. В Нью-Йорк в ближайшие недели я точно не выберусь. А в лавке у Кауфмана небольшой выбор из теплых вещей а мне нужны нормальные плотные перчатки и шерстяной шарф, пока мы окончательно не промерзли на пикетах.

Рэй спокойно кивнул:

— Конечно, Алекс, не спешите. Мне все равно нужно в скобяную секцию на втором этаже — взять канистру тормозной жидкости и пару свечей для нашего "Бронко".

Внутри универмага пахло сухим сукном, кедровой стружкой, машинным маслом и хорошим табаком — основательная провинциальная торговля, где на соседних полках соседствовали тяжелые топоры, фланелевые рубахи и дамская галантерея.

Я поднялась на второй ярус, в отдел трикотажа. Быстро выбрала плотные шерстяные перчатки на теплой подкладке, пару мотков тесьмы и направилась к дальней стойке, где на деревянных вешалах висели теплые кашемировые шарфы.

Этот угол был отгорожен от прохода высоким, в человеческий рост, дубовым стеллажом с рулонами плотной портьерной ткани и байковыми одеялами. С другой стороны этой перегородки как раз начинался отдел автомобильных запчастей и инструмента. Я сняла с вешалки темно-синий тяжелый шарф, пробуя мягкость шерсти на ощупь, когда за стеллажом — буквально в трех шагах от меня — скрипнула половица и раздался громкий, раскатистый бас:

— Хоскинс! Матерь божья, Рэй, ты ли это!

Услышав знакомую фамилию, я машинально замерла. Пальцы с зажатой тканью опустились.

— Здорово, Марк, — отозвался спокойный, ровный голос Рэя.

— Сколько лет, парень! — незнакомец от души хлопнул Рэя по плечу; послышался сухой треск брезента. — Года два тебя не видел, с тех самых пор, как ты со стройки в Ольстере съехал. Я-то на север подавался, на вахту под Вермонт, только в октябре вернулся к старикам. А ты чего? Служишь? Вижу нашивки помощника на куртке.

— Служу, — коротко ответил Рэй.

— Ну а с Клариссой-то как? — в голосе Марка звучало то простодушное, искреннее деревенское любопытство человека, который давно выпал из местных новостей и ни секунды не сомневается, что жизнь идет заведенным чередом. — Женились наконец?

Воздух за перегородкой словно вымерз за одну секунду. Я стояла не шевелясь, боясь скрипнуть подошвой по доскам пола. Между рулонами шерсти оставался узкий зазор, но я даже не попыталась заглянуть туда. Мне не нужно было видеть лицо Рэя. Я слышала его голос.

— Нет, Марк, — ответил Рэй. Очень тихо. Очень ровно. — Мы разошлись около года назад. Она уехала в Олбани. Говорят, вышла замуж. Всё в порядке.

Пауза повисла тяжелая, гулкая. Мужчина явно смутился — послышалось шуршание спецовки, неловкое переступание с ноги на ногу:

— Черт... Рэй. Прости, парень, я же не знал ничего. Черт меня дернул за язык... Ну... ты зла не держи. Она ведь всегда девка была с запросами, ей этот наш берег тесен казался. Бывает, Рэй. Дело молодое.

— Бывает, — так же спокойно отозвался Рэй, и послышался металлический стук опускаемой на прилавок канистры. — Всё нормально, Марк. Не бери в голову. Бывай.

— Давай, Рэй... Держись там.

Шаги Марка удалились к центральной лестнице. Рэй остался стоять у прилавка еще с полминуты. Затем звякнули монеты по стеклу кассового аппарата.

Я перевела дух, подождала, пока стихнут его шаги, и только тогда быстро вышла через боковой ряд к дальней кассе у выхода. Расплатилась за покупки, убрала сверток в бумажный пакет и спустилась на первый этаж.

Рэй ждал меня у тяжелых входных дверей, держа в руке картонную коробку с банками тормозной жидкости. Лицо его было абсолютно спокойным — привычная сосредоточенность, прямая спина, ясный, уверенный взгляд.

— Всё нашли, Алекс? — спросил он, придерживая для меня тяжелую створку.

— Да, спасибо, — я шагнула мимо него на холодную улицу.

Он обошел "Бронко", открыл пассажирскую дверь, принял из моих рук пакет с покупками и аккуратно уложил его на заднее сиденье рядом со своими коробками. В этот момент, когда он выпрямился и потянулся захлопнуть дверцу, наши взгляды встретились.

Его рука так и осталась лежать на холодном стекле полуприкрытой двери — тяжелая, затянутая в грубую кожу ладонь не опустилась. Воздух между нами словно загустел. Рэй замер всего на секунду, но в этой тишине за перекрестком отчетливо захрустел под колесами проезжавшего грузовика мелкий лед.

И по этой секунде безмолвного контакта Рэй мгновенно всё понял. Понял, что я слышала каждое слово. Он не отвел глаз, только коротко, почти незаметно кивнул — принимая это знание между нами без единого лишнего звука.

Всю обратную дорогу до Кэтскиллса мы практически молчали. Но это молчание больше не было пустым пространством между двумя напарниками, зажатыми в служебном пикапе. Оно стало плотным, общим, заполнившим кабину до самой крыши под мерный шелест щеток, смахивающих с лобового стекла налипающий снег.

От лица Рэя

Я притормозил у дощатого забора ее дома у реки около пяти, когда над ущельем только начинали оседать ранние ноябрьские сумерки. В горах в это время года день сгорал стремительно: за хребтом еще тлела узкая полоса свинцово-розового заката, но в низине у воды уже разливалась густая, стылая синева, скрадывая очертания сосен.

Заглушил мотор, вышел и достал с заднего сиденья бумажный пакет с ее покупками. Дождался, пока она поднимется по ступенькам на темную веранду, повернет ключ в замке и в прихожей вспыхнет желтый свет.

— Спасибо, что подвез, Рэй, — сказала она, оборачиваясь на пороге. В голосе — ни единой лишней ноты, ровная дистанция старшего детектива. — В восемь в участке?

— В восемь, лейтенант. Доброй ночи.

Дверь закрылась, щелкнул засов. Я постоял секунду на холодном воздухе, слушая, как внизу во мраке ворочает камни незамерзшая река, вернулся в машину и поехал в гору, к родительскому дому.

На кухне мать суетилась у плиты, отец в гостиной слушал вечерние новости. Я быстро съел тарелку горячего рагу, ответил на пару дежурных вопросов про дороги за перевалом и поднялся к себе на второй этаж.

В комнате было прохладно. Пахло сухим сосновым деревом стен и остывшей печной тягой. Я не стал зажигать настольную лампу — просто сел на край кровати в темноте, уперев локти в колени, и уставился в темное стекло, за которым мерно раскачивались тяжелые сосновые лапы.

Разговор с Марком у прилавка в Кингстоне крутился в голове. Странно. Еще несколько месяцев назад при одном упоминании имени Клариссы внутри поднималась глухая, удушающая волна той унизительной боли, от которой хотелось выть в пустой мастерской. Казалось, эта рана никогда не затянется. А сегодня, когда Марк от души хлопнул меня по плечу и со свойственной ему простотой спросил, поженились ли мы наконец… внутри ничего не шевельнулось. Ни единого укола. Пустота. Словно Марк спрашивал про соседа, с которым мы три года назад разгружали бревна на платформе.

Я не чувствовал себя освобожденным счастливчиком. Это не было радостью, да и не могло ею быть — я любил Клариссу, и этот шрам остался навсегда, выжег во мне наивную готовность безоглядно доверять. Но он больше не болел. Марк смутился, задергался, не зная, куда девать глаза, а мне было абсолютно ровно. Прошлое действительно стало прошлым.

Меня жгло другое. Алекс. Тот короткий, невозможный взгляд у машины. Флэнаган не умела притворяться. Она всё поняла и смотрела на меня так, будто заглянула прямо в душу, но без жалости, которой я не вынес бы. В ее темных глазах было обнаженное, тяжелое понимание.

Она слышала. Каждое чертово слово.

Но как? Я откинулся на спину, заложив руки за голову, и начал методично, шаг за шагом раскручивать цепочку назад — так, как учили в учебке разбирать сектор обстрела. Она поднялась на второй этаж за трикотажем. Я направился туда же, в секцию автозапчастей и инструмента. Но это разные крылья универмага.Разговаривали мы с Марком негромко, у дальнего прилавка…

И тут до меня дошло. Я вспомнил, как принимал у нее пакет, чтобы положить на сиденье. Сверху, из незаклеенного края плотной бумаги, выглядывал темно-синий шерстяной шарф.

Шарфы. Я закрыл глаза, восстанавливая планировку универмага в Кингстоне. Я бывал там десятки раз. Второй ярус, дальний угол. Стенд с шерстяными шарфами и фланелевыми пледами упирается в глухой стеллаж из мореного дуба. А прямо с обратной стороны этой деревянной перегородки — ряды с канистрами трансмиссионного масла и тормозной жидкости.

Она стояла по ту сторону полок. В трех футах от меня. Нас разделял только дюйм сухого дерева и пара рулонов сукна. Она слышала Марка. Слышала про Клариссу. Слышала мой ответ.

Черт. Я шумно выдохнул в темноту комнаты и потер лицо ладонями. Кожа горела. Мне было жизненно важно, что именно Алекс обо всем этом думает. Мысли о ней вытеснила из головы Клариссу начисто, без остатка — словно всю прежнюю жизнь вымело суховеем. Я ловил себя на том, что считаю часы до утра, просто чтобы снова увидеть ее профиль в полумраке кабинета, услышать ее сдержанный шаг, поймать ее внимательный взгляд. Она проникла под кожу, и отрицать это дальше было глупо.

Я повернулся на бок, глядя на темный контур окна. И ведь между нами стояла не только разница в восемь лет и ее городское звание. Был еще О’Коннор.

Я совсем мало знал Ника, но видел главное: они с Алекс были одной породы. Оба ирландцы с жестким внутренним стержнем, въедливые, до фанатизма знающие цену протоколу и службе. Ник был чертовски толковым следователем. Но в том, как он подавал ей кофе на утренних планерках, как легко, по-хозяйски клал ладонь на край ее стола и смотрел поверх бумаг, читалось общее нью-йоркское прошлое. Что-то, что между ними точно было — или до сих пор не сгорело до углей. Дешевой ревности во мне не было, глупо меряться силой со специалистом, за спиной которого десять лет столичного департамента. Но каждый раз, когда Ник небрежно бросал ей: "Алекс, душа моя, оденься теплее", внутри натягивалась тугая, звенящая струна.

А потом память упрямо вытащила наружу тот вечер на обочине у заправки.

Ник тогда отошел к служебному автомату, а Алекс стояла у капота — выжатая в ноль, с упрямой болью в глазах. Я шагнул к ней, хотел увести в тепло, а она огрызнулась: резко, устало, попросив пять минут тишины. Сама вспыхнула, сама тут же прикусила губу, не зная, как замять эту резкость.

А через пару минут из тумана с воем вылетел лесовоз. Я даже подумать не успел — шагнул вперед, и просто закрыл Алекс собой, прижав к борту пикапа. Тяжелые колеса прогрохотали совсем близко, обдав нас мокрой гарью.

И на несколько секунд мир вокруг просто выключился. Моя ладонь на её плече. Ее прерывистое дыхание, которое касалось моего подбородка. Лица были так близко, что я видел каждую темную крапинку в ее расширенных зрачках. Алекс не отстранилась. Смотрела прямо на меня, и в этой полутьме повисло такое глухое напряжение, словно нас накрыло общим вакуумом.

К ней нельзя было подойти вот так, просто. Флэнаган была сложной — не в том понимании, когда за капризами прячут пустоту души, нет. Она была сложной той пугающей, взрослой самодостаточностью, которая бывает только у людей, привыкших рассчитывать исключительно на себя. Она не прятала обиду на мужчин и не ждала покровителя. Она стояла на ногах сама — цельная, автономная. И эта внутренняя независимость притягивала невероятно.

Сон не шел. Мысли о ней ворочались под ребрами тяжелой, упрямой волной, выжигая остатки сил. И в этой стылой тишине ноябрьской ночи осталась только одна простая, не дающая дышать правда: я не смогу спокойно спать, пока не почувствую ее рядом. Близко. До кончиков пальцев.

𝙄 𝙘𝙖𝙣'𝙩 𝙨𝙡𝙚𝙚𝙥 𝙪𝙣𝙩𝙞𝙡 𝙄 𝙛𝙚𝙚𝙡 𝙮𝙤𝙪𝙧 𝙩𝙤𝙪𝙘𝙝...

От лица Алекс

Семь дней, которые окружная прокуратура и департамент штата выделили на активную фазу поисков, вышли во вторник. Срок закончился так же глухо и пусто, как тянулся всю эту неделю: после того как на отмели нашли пустую лодку Крэйна, не появилось ни единой новой зацепки, ни свидетелей, ни следов на раскисших дорогах вокруг водохранилища. Вода забрала человека — или сделала вид, что забрала.

С утра у крыльца участка стояли машины группы усиления: два казённых седана и тёмно-синий фургон криминалистической лаборатории из Олбани. Городские техники в брезентовых куртках упаковывали в ящики штативы, эхолоты и глубинные фары, укладывая имущество штата в кузов в том строгом порядке, к какому привыкли за годы выездов, не споря и не задерживаясь ни на минуту лишнего.

Наш эксперт Билл стоял у порога местной лаборатории, вытирая руки серой ветошью. Он никуда не уезжал — округ оставался за ним. Поймав мой взгляд, он негромко произнёс:

— Смотрители на плотине предупреждены, Алекс. Егеря обходят береговую кромку каждый день. Если со дна что-то поднимется или вода выбросит вещи к отмелям — я сразу сниму образцы.

Я коротко кивнула. В ноябре вода в водохранилище стояла ледяная, почти застывшая у берегов. В такой воде процессы замедляются; тело на сорокафутовой глубине может лежать неделями, а может не всплыть до самого весеннего паводка. В семьдесят восьмом на Гудзоне мы вытащили парня только через два с половиной месяца после падения с баржи, когда на него случайно наткнулся доковый рабочий. Но Крэйн не был пьяным матросом. Он был человеком, который знал повадки здешней воды лучше любого гидролога в округе. И если он рассчитывал, что ледяная глубина станет для следствия железным алиби, пока он уходит сухим по другую сторону гряды, — это был чертовски грамотный расчёт.

В кабинете Бёрка висела тяжёлая табачная синева, на подоконнике в остывающей кружке темнела плёнка чая. Шериф стоял у стола, уперев кулаки в столешницу, и говорил тяжело, отчеканивая каждое слово — словно он слишком долго примерялся к этому решению:

— С шести вечера дорожные посты штата снимаются. Группа усиления возвращается в Олбани, фургон криминалистов уходит через полчаса. Дело переводится в статус “приостановлено”. Это не значит “закрыто”.

Он поочерёдно посмотрел на Ника, затем на меня. Бёрк прекрасно понимал, что нам с Ником не нужно объяснять инструкцию для стажёров. Мы оба отпахали в Нью-Йорке достаточно лет, чтобы знать эту бюрократическую кухню наизнанку. Это была немая проверка — проверка того, что мы принимаем правила игры и не станем устраивать демаршей перед начальством из штата.

— Ордер на арест остаётся в силе, — продолжил шериф, — ориентировка на Крэйна висит в активной телетайпной сводке штата. Суд не признает его погибшим раньше чем через три года, так что официально он всё ещё числится в розыске.

— В моём рапорте для управления в Олбани, — спокойно произнёс Ник, придвигая к себе раскрытую папку, — формулировка звучит так: “вероятная гибель в акватории, тело не обнаружено, розыскные мероприятия не отменены”. Если окружному прокурору захочется выдернуть из контекста слово “гибель”, чтобы списать расходы, пусть перечитает всю строку целиком.

Ник знал мою дотошность ещё по совместным делам в городе. Он прекрасно понимал, что я не верю в слепую смерть Крэйна, и не пытался меня утешать. Он просто делал то, в чём ему не было равных: расставлял юридические формулировки так, чтобы надзорные органы не смогли захлопнуть папку окончательно и сдать дело в пыльный архив. К его рапорту я приложила свою докладную на одну страницу: тело не найдено, факты указывают на возможную инсценировку, настаиваю на продолжении розыска.

Бёрк молча пробежал её глазами и убрал в верхний ящик стола.

— Теперь о том, что мы будем делать здесь, на месте, — продолжил шериф. — Миллеры живут всего в нескольких милях от зоны поисков. Пока тела нет, Карен остаётся свидетелем, к которому подозреваемый может вернуться. Защита свидетеля не требует согласований с Олбани — это мои люди и мой бензин. Людей не густо, поэтому дежурить у её дома будем по очереди, по одному, по ночам. Такер берёт на себя первые смены.

Тут возразить было нечего: на полноценные парные посты у округа просто не хватало штата.

— Маршруты патрулирования меняем, — Бёрк говорил сухо. — Мост на сорок второй, дамба, технологический съезд к лесопилке. Никакого графика по часам: каждый день разное время. Гидротехник просчитает любую систему дежурств за пару суток, а случайные объезды запомнить невозможно.

Я заметила, что шериф намеренно сказал “гидротехник”, а не “Крэйн”. Бёрк давно оценивал противника не как загнанного зверя, а как хладнокровного инженера, умеющего просчитывать риски и использовать особенности закрытого объекта в свою пользу.

— И главное, — Бёрк подошёл к большой настенной карте округа, на которой красными флажками ещё вчера пестрели сектора оцепления. Он снял первые три — медленно, оставляя на бумаге рваные следы от иголок, и бросил их в жестяную банку из-под табака. — В конце недели открывается сезон охоты на оленя. Вэнс предупредил: в лесах людей будет больше, чем за весь остальной год.

Городские начнут съезжаться с пятницы: Коннектикут, Джерси, клерки из Бронкса с карабинами и фляжками виски. Егеря с рассвета перекроют перевалы. С каждым охотником поговорят перед выдачей путёвки: смотреть под ноги, примечать чужие следы и сразу вызывать помощников шерифа.

— Местные охотники знают здесь каждую лощину, — подал голос Рэй. Он стоял у притолоки, до этого не проронив ни звука. — Они чужих в лесу чуют за милю.

— Вот именно, — отозвался Бёрк. — Им не нужно отдавать приказы. Для них этот лес — свой, и они станут лучшими наблюдателями, каких можно нанять. Если Крэйн прячется где-то в верховьях, ему придётся либо уходить за перевал, либо сидеть под землей, не высовывая носа.

— Схемы нижних галерей и насосных узлов дамбы, — напомнила я, глядя на тёмную ленту водохранилища на плане. — Те, что относятся к инженерному комплексу Blue Sky.

Бёрк потёр щетину на подбородке:

— Завтра к вечеру курьер доставит дубликаты из технического архива водного управления. Крэйн работал на объектах Blue Sky, когда вели реконструкцию шлюзов, и знает каждую дренажную шахту и технический водосброс под плотиной. Если он не пошёл на дно, то вполне способен переждать облаву в сухих бетонных галереях. Заберёте эти папки вместе с Хоскинсом, как только закончите с Миллерами.

Всё это звучало разумно. Когда округ урезает бюджет, сворачивание масштабных поисков — это не предательство, а сухая бухгалтерская неизбежность, и я слишком хорошо знала эту систему изнутри. Мой временный перевод никто не отменял: дело семьдесят третьего года оставалось формальным поводом, Бёрк закрепил меня за ним официальным распоряжением, так что собирать вещи мне не требовалось. В блокноте я обвела строку: “инженерные шахты Blue Sky”. Больше цепляться пока было не за что.

К полудню с северного перевала потянуло мелким колючим снегом. Он не ложился плотно, а лишь белой сухой крупой присыпал остывшие капоты патрульных машин и жухлую траву у обочин. Лиственные склоны за участком окончательно сбросили лист — серые голые буки и клёны теперь просматривались насквозь, перемежаясь тёмно-зелёными, густыми кронами сосен и кедров. В таком лесу невозможно было спрятаться, но и найти человека было нельзя: всё надёжно укрывали мокрая рыжая листва, тяжёлые хвойные лапы и холодная глубина водохранилища.

Рэй уехал к ферме Миллеров инструктировать семью насчёт ночных патрулей, Такер отправился на перекрёсток у сорок второй, а тёмно-синий фургон с экспертами растворился в снежной мути по дороге на Олбани.

К половине восьмого вечера участок окончательно опустел, и мы с Ником остались вдвоём над стопками формуляров, которых оказалось вдвое больше, чем я рассчитывала: когда расследование буксует, бюрократия всегда требует вдвое больше бумаги, словно пытаясь оправдать потраченные деньги штата.

Акты приёма-передачи вещественных доказательств, опись оборудования, снятого с катера Крэйна, четыре экземпляра итогового рапорта под синюю копирку, бесконечные корешки ознакомления — каждый лист требовал даты, входящего номера и двух подписей. Пальцы быстро покрылись въедливой графитовой пылью.

Ник сидел напротив, расстегнув ворот рубашки, сверял журналы и диктовал номера дел. К половине десятого старый чугунный котёл в подвале участка притушили до утра. От дощатого пола потянуло сырым сквозняком, изо рта при долгом выдохе стал подниматься едва заметный пар.

Я растёрла затёкшие пальцы, пытаясь отогреть их дыханием. Ник поднял голову от бумаг, оглядел выстуженный кабинет, мой силуэт и вдруг негромко, тепло рассмеялся — тем самым смехом, в котором сквозила свойственная ему снисходительная уверенность:

— Алекс, солнце моё, — он театрально развёл руками, стряхивая пепел с сигареты в металлическую пепельницу.

— Мы же околеем здесь над этим великим делом. Тебя округ потом даже не наградит, просто спишет как производственную травму от переохлаждения. У меня наверху, над аптекой, нормальный стол, электрический радиатор и чайник. Бросай папки в портфель, пойдём допечатаем там.

Мы так ушли в эти бланки и в разговор, что не услышали ни звука шагов, ни скрипа входной двери. Только слабый толчок сквозняка по щиколоткам заставил нас обоих одновременно поднять глаза от стола.

В дверях стоял Рэй. Он появился совершенно бесшумно, как умел только он: мокрая от тающего снега куртка, шапка зажата в опущенной руке, плечи припорошены белой крупой. Лицо оставалось абсолютно непроницаемым, спокойным. Невозможно было понять, сколько времени он простоял в полутьме коридора и какую часть нашей реплики успел услышать.

Я на мгновение замерла над бумагами, почувствовав дурацкий, совершенно неуместный укол неловкости, будто меня поймали на чём-то лишнем.

Рэй шагнул к стене у двери и повесил связку на крючок служебной ключницы. Металл сухо звякнул в тишине кабинета:

— Миллеры предупреждены. Отец согласился на дежурство. Такер уже встал на своём пикапе у их въезда, до полуночи побудет на точке, потом сменится. “Бронко” загнал в бокс.

— Отлично сработано, Хоскинс, — Ник поднялся из-за стола и протянул руку. — За эти недели ты показал класс. Я не прощаюсь насовсем: думаю, с Крэйном мы ещё явно пересечёмся, так что увидимся.

— Счастливого пути в город, мистер О'Коннор, — Рэй пожал его ладонь, не отводя взгляда. Затем повернулся ко мне: — Доброй ночи, лейтенант. Ждём вас завтра к восьми.

— Доброй ночи, Рэй. Спасибо.

Дверь участка тяжело хлопнула. За окном глухо заурчал мотор его пикапа, уходя вверх по заснеженной дороге к перевалу. Я медленно собрала формуляры в одну стопку, выровняла края о столешницу и только потом убрала их в кожаную папку.

Квартира Ника над аптекой занимала весь небольшой второй этаж — пара смежных комнат под скатом крыши. Вопреки моим ожиданиям, камфорой и лекарствами здесь почти не пахло: Ник даже во временном жилье умудрился за пару недель навести свой привычный нью-йоркский порядок. На окнах висели плотные суконные шторы цвета корицы, отсекавшие холод с улицы, у стены мерно потрескивал масляный обогреватель, а воздух пах хорошим трубочным табаком, сухой бумагой и молотым кофе.

Он сразу стянул со спинки кресла свой тяжёлый шерстяной свитер грубой вязки, набросил мне на плечи, включил массивную настольную лампу с и выставил на край стола тарелку с нарезанным холодным ростбифом, горчицей и свежим хлебом:

— Сначала перекуси, Флэнаган. Ты с обеда ничего не ела, смотреть больно. И садись ближе к теплу.

Мы проработали больше часа. С Ником всё получалось слаженно, до автоматизма: я диктовала абзацы заключений, его пальцы уверенно выбивали чеканную дробь по клавишам портативной машинки, потом мы менялись, сверяли копии, ставили служебные визы. Это было спокойное, безопасное рабочее пространство, где никто не выворачивал душу наизнанку.

Когда последний лист лёг в скоросшиватель, я с облегчением выдохнула, встала из-за стола и потянулась к спинке стула за своим пальто. Часы на каминной полке показывали начало одиннадцатого.

— Ну вот и всё, — сказала я, продевая руки в рукава.

Ник не остался сидеть. Он обошёл стол, шагнул ближе и встал прямо передо мной, перехватив край моего воротника, помогая его поправить. Его светлые, внимательные глаза смотрели в упор — мягко, без давления, но с той зрелой мужской уверенностью, от которой трудно отмахнуться.

— Завтра утром я уезжаю, Алекс, — произнёс он тихо.

— Я помню.

— Поехали со мной. Не завтра — я знаю, что ты не бросишь всё посреди дороги. Но как только здесь всё прояснится, когда закроешь основные вопросы и можно будет курировать материалы из города — возвращайся в управление. Хватит морозить себя в этих лесах.

— У меня здесь расследование, Ник.

— Я знаю, — он едва заметно улыбнулся уголками губ, шагнул вплотную и накрыл ладонью мою шею, мягко пропуская пальцы под волосы на затылке. Его ладонь была теплой, знакомой. — Расследования не кончаются никогда. А мы с тобой теряем время. Нам было хорошо вместе, Алекс. Тебе со мной было спокойно. Ты нужна мне в городе.

Он медленно наклонился, давая мне все возможности отступить, но я не шелохнулась. Его губы коснулись моих — неторопливо, мягко и одновременно забирая всё дыхание. И моё тело, вымотанное за эту бесконечную неделю стылой сыростью, постоянным контролем и одиночеством, предательски отозвалось на эту ласку. Я не просто позволила ему это — я ответила. Настоящим, глубоким, накопившимся теплом.

Пальцы Ника запутались в моих волосах, притягивая ближе, вторая рука легла на талию, прижимая сквозь сукно пальто. Он тихо, чуть хрипло выдохнул мне в самые губы:

— Ты же соскучилась, Алекс...

По спине пробежала тягучая, горячая волна. Ник умел обольщать красиво, в нём была эта породистая щедрость и солнечная теплота, перед которой невозможно было устоять. От него пахло цитрусовым одеколоном, безопасностью, понятной жизнью, где всё устроено. На несколько долгих секунд мне безумно захотелось обвить руками его шею, уткнуться лицом в воротник рубашки, выключить голову и отдаться этому поцелую целиком — перешагнуть через порог комнаты, где ждала постель. Я почти подалась вперёд всем телом, ладони сами легли на его плечи, приоткрыла губы, впуская его глубже, проживая эту близость, ловя знакомый вкус и ритм его дыхания. Ник почувствовал эту податливость и прижал меня к себе сильнее, настойчивее, сбивая ритм сердца.

​И именно в этот миг я почувствовав внезапный толчок — ясный, отчетливый, словно кто-то тронул меня за плечо.

Не страх. Не отвращение — к Нику его не могло быть никогда. Но ледяная, трезвая ясность: это не моё. Не мой мужчина. Это просто привычное тепло, в которое я пытаюсь спрятаться от усталости и холода.

Я отстранилась и мягко, но непреклонно упёрлась ладонями ему в грудь, останавливая движение:

— Нет, Ник. Прости, пожалуйста. Нет...

Ник замер. Его дыхание было сбитым, зрачки расширились, но он не сделал ни единого настойчивого жеста. Он медленно разжал пальцы на моём затылке, отступил на полшага назад и посмотрел мне в глаза — долго, без обиды, с лёгкой грустной усмешкой в уголках губ.

— Ну, я так и знал, Флэнаган, — он покачал головой, пряча руки в карманы брюк. — Но согласись: не попытаться перед отъездом было бы преступлением против здравого смысла.

— Стоило попытаться, — выдохнула я, чувствуя, как нещадно горят губы и щёки.

Мне было очень неловко перед ним, но эта неловкость была чистой, освобождающей. — Ты хороший человек, Ник. И хороший мужчина, правда. Но я... не могу. Прости меня, пожалуйста. Береги себя в городе, ладно?

Да, это царапнуло нас обоих. Мне было больно, но не так сильно, ему — куда тяжелее, я знала и винила себя за это. Но это было честно: никакой фальши, никаких пустых обещаний на будущее.

Ник помолчал несколько секунд, глядя на меня внимательными, чуть уставшими глазами, потом глубоко выдохнул и потянулся к вешалке за курткой:

— Пойдём. Давай я хотя бы подвезу тебя к дому.

— Да брось, Ник, у меня же “Плимут” стоит прямо у крыльца участка, через дорогу. Сама доеду.

— Значит, хотя бы провожу до машины, — не стал спорить он, набрасывая капюшон. — Дождусь, пока заведёшься и тронешься. На улице метель, не хватало ещё, чтобы у тебя стартер замёрз посреди площади.

— Хорошо, — улыбнулась я. — Спасибо. Давай.

Мы спустились по скрипучей деревянной лестнице во влажный ночной холод. На площади не было ни души, только сухой снег шуршал по гравию. Ник смахнул рукавом налипшую ледяную корку с лобового стекла моего “Плимута”, придержал тяжёлую дверцу, пока я садилась за руль, и стоял под светом тусклого уличного фонаря, засунув руки в карманы, пока старый двигатель не схватил и ровно не заурчал в тишине.

Я коротко мигнула ему фарами, он поднял ладонь в ответ и зашагал обратно к аптеке, не оглядываясь.

Дорога к реке заняла минут пятнадцать, снег уже валил крупными, тяжёлыми хлопьями.

Дома я заперла дверь на два оборота, быстро скинула холодную одежду и ушла в ванную. Приняла горячий душ, смывая с себя дорожную сырость и этот бесконечный день, завернулась в мягкий махровый халат и вернулась в комнату. Включила обогреватель, подбросила поленьев в чугунную печь, слушая, как потрескивает смолистое дерево и по половицам неторопливо расходится сухое, живое тепло. ​Нужно было ставить чайник, и вообще-то по хорошему нужно было гасить свет и ложиться спать — завтра в восемь ждал участок. Но я просто опустилась в глубокое кресло, поджав ноги под халат, и уставилась в одну точку на тлеющих углях.

​Губы всё ещё горели, храня осязаемый след поцелуя. Я подняла ладони и прижала прохладные пальцы к пылающим щекам. Я не страдала избытком пуританства. Если бы я осталась у Ника этой ночью, моральные устои округа Ольстер точно не пошатнулись бы. Мы оба были взрослые свободные люди с общим прошлым, и близость с ним не наложила бы на меня никаких обязательств — даже с учётом того, чего хотел сам Ник. Никаких драм, никаких громких клятв на выходе. Просто приятный, безопасный способ согреться.

Так почему же я оттолкнула Ника в ту самую секунду, когда тело уже готово было согласиться? Я закрыла глаза, прислонившись к спинке кресла, пытаясь взять под контроль поток мыслей И в этот момент в сознании вдруг возникло совсем другое лицо. Внимательный, сосредоточенный взгляд. Капли тающего снега на грубой куртке. Мокрые темные пряди, упавшие на лоб. И этот ровный, спокойный голос, в котором за сдержанностью слышалось что-то невысказанное, требующее ответа: "Доброй ночи, лейтенант".

​Рэй... ​В груди сладко и тревожно сжалось, отдаваясь мелкой дрожью по пальцам. Я крепче прижала ладони к горячим щекам, словно пытаясь стереть это видение:

​“Да нет. Господи... не может этого быть”.

​И в эту самую секунду тишину ночного дома мягко нарушил телефонный звонок. Не резкий, пугающий — регулятор на аппарате стоял на минимуме, — но упорный, мерный перезвон латунных чашек в полумраке прихожей.

От лица Рэя

Я уехал не потому, что хотел. Просто оставаться в участке больше не было ни малейшего повода. ​И что я должен был сделать? Встать в дверях и предложить: "Лейтенант, давайте я тоже пойду с вами, помогу раскладывать бумажки под копирку"? Это выглядело бы не просто жалко — нелепо. Что делать дальше, я не знал. Кружить на пикапе под его окнами и сторожить чужую дверь я не собирался.

Я завёл свой старый пикап и поехал вверх по перевалу на второй передаче. Дорога была присыпана свежим снегом, и по колее впереди тянулись следы перебежавших трассу оленей. В салоне пахло остывающей печкой и сырой шерстью от моей куртки.

Перед глазами стояла одна и та же картина. Они вдвоём над столом, свет настольной лампы, её склонённая голова. И этот голос О'Коннора, который я услышал, ещё подходя по коридору с ключами: “Алекс, солнце моё... пойдём ко мне”.

Он говорил это легко, по-хозяйски. Как человек, который имел на это право прошлого, заработанное годами их общей нью-йоркской жизни. И мне нечем было возразить. Всё, что связывало нас с Алекс, укладывалось в полтора месяца холодных дорог, оцеплений и расследования. Я даже не знал толком, на что смею надеяться. Может, я вообще всё придумал сам от первого до последнего взгляда.

Дома в окнах кухни горел свет. Мать оставила на чугунной сковороде жареную картошку с беконом прикрытую крышкой. Она всегда готовила вкусно, по-домашнему сытно, и в любой другой вечер я смёл бы всё со сковороды за пять минут. Но сейчас я механически водил вилкой по тарелке, едва различая вкус за гудящими в голове мыслями.

Против воли я то и дело смотрел на часы на стене и считал каждую проклятую минуту. Вот они допечатали акты. Вот О'Коннор наливает ей чай, зажигает сигарету, садится совсем близко. Он говорит своим мягким, уверенным голосом человека из мегаполиса, за которым стоят федеральные связи, деньги и умение брать своё без суеты.

Алекс не терпела, когда на неё давили, — это я успел выучить наизусть. Но О'Коннор и не давил. Он просто находился рядом — привычный, безопасный, тот, к кому можно протянуть руку, когда наваливается усталость. А сил у неё сегодня почти не осталось: я видел это по её глазам, по тому, как мелко вздрагивали её пальцы над бумагами.

Я быстро помыл посуду, бросил отцу пару дежурных фраз про дорогу на перевале и поднялся на второй этаж. В своей комнате я зажёг настольную лампу, сел на край кровати, упёрся локтями в колени и сцепил пальцы в замок. Пытался разобрать всё по полочкам, холодно и без лишних домыслов. Но мысли буксовали на одном и том же. Они ушли вместе. О'Коннор позвал её к себе, и Алекс не сказала “нет”. Но им действительно нужно было закончить работу с формулярами. А дальше? Она могла остаться у него до утра, могла уехать к себе через час — ни то, ни другое не было моим делом. Я не имел права даже думать об этом.

Флэнаган не флиртовала с Ником. Этого я ни разу не заметил между ними. Она держала идеальную, выверенную дистанцию, и я не мог прочесть по её лицу, что происходит у неё внутри. Она могла сказать “в восемь утра на точке, Рэй” точно таким же ровным тоном, каким приказала бы убираться к чёрту. Но я уже знал её достаточно, чтобы понимать: эта сдержанность не была защитой. Алекс просто так жила — держала всё внутри. И то, что она держалась с О'Коннором ровно и немного снисходительно, совсем не значило, что он ей безразличен. Женщина вроде неё не станет устраивать сцен или открыто флиртовать — она просто сделает то, что посчитает правильным для себя, и по её лицу ты об этом никогда не догадаешься. Мне оставалось только догадываться, чем закончился вечер в квартире О'Коннора.

Не выдержав, я резко поднялся, сделал два шага к окну и упёрся ладонью в холодную деревянную раму. За стеклом была только глухая темнота перевала и редкие белые искры падающего снега. Я смотрел туда, вниз, где за лесом спал посёлок, и чувствовал, как внутри медленно закипает глухая, бессильная злость.

В половине двенадцатого этот внутренний узел затянулся до предела. Терпеть тишину и неопределённость дальше было невозможно. Я осторожно спустился по скрипучим ступеням в прихожую, снял тяжёлую эбонитовую трубку, прижал ладонь к наборному диску, чтобы металлический треск не разбудил родителей, и быстро накрутил семь цифр. Я помнил этот номер наизусть.

Пошёл длинный гудок.

“Идиот, — хлестнуло в висках на втором гудке. — Что ты делаешь? Она не дома. Она с ним. Положи трубку, не позорься”.

Третий гудок. Звук казался оглушительным в ночной пустоте дома.

Четвёртый. Я уже почти отвёл руку, чтобы сбросить рычаг и признать своё поражение.

И вдруг на том конце провода раздался сухой щелчок. Сердце упало куда-то вниз. На секунду показалось, что это просто треск на линии, случайный сбой коммутатора в непогоду. Но сквозь шум пробился звук снятой трубки, и выдох:

— Да?

Её голос. Уставший, чуть хриплый, приглушённый. Чисто домашний, сонный.Совсем не тот, каким она говорила в кабинете шерифа: как бы Алекс ни выматывалась за смену, она до последней минуты держала идеальное натяжение — в осанке, во взгляде, в ровных фразах.

Я на секунду забыл, как дышать.Свободной рукой я упёрся ладонью в шершавую бревенчатую стену рядом с полкой, чувствуя, как от этого

— Лейтенант, — слово вырвалось прежде, чем я успел сообразить, что несу.

Растерянность на секунду напрочь выбила из головы все заготовленные фразы, и я ляпнул первое, самое глупое:

— Вы... уже дома?

Тишина на той стороне растянулась на целую вечность. Я слышал только собственное рваное дыхание и глухой, монотонный гул местной телефонной линии.

“Господи, какой же дурак. Позвонил женщине в полночь с идиотским вопросом. Сейчас она припечатает так, что искры из глаз полетят”.

Но Алекс не рассердилась. Ну или, во всяком случае, не подала виду.

— Дома, Рэй, — ответила она тихо. И в этой негромкой интонации прозвучало то, чего я никогда от неё не слышал на службе. Непривычная, почти домашняя мягкость. — Собиралась ложиться. Ты что-то хотел?

Я лихорадочно искал в голове хоть какой-то предлог, цепляясь за первые попавшиеся служебные слова:

— Я... я забыл уточнить, лейтенант. Шериф говорил про старые журналы обходов плотины. Поднять их из архива участка прямо к восьми утра?

Она не ответила сразу, возникла крошечная, двухсекундная микропауза, но в этой тишине я физически, сквозь мили заснеженного леса и телефонные провода, почувствовал, как она улыбается. Не насмешливо, а тонко, понимающе. Алекс разгадала мой звонок. Поняла, зачем я набрал её номер и почему прицепился к этим нелепым схемам посреди ночи.

Кровь мгновенно бросилась мне в лицо. Щёки и уши обожгло жаром — от жгучего, мальчишеского стыда за свою неуклюжесть, и одновременно от бешеной, накатившей волны облегчения.

Она дома. Одна.

—Да, — спокойно и ровно продолжила Алекс, словно мы обсуждали рядовой рабочий рапорт, — Подними. Положи на стол Бёрка.

— Понял.

Она снова помолчала секунду, затем спросила.

— Это всё, Рэй?

— Да. Простите. За поздний звонок.

— Ничего. Спокойной ночи, Рэй.

— Спокойной ночи, лейтенант.

В трубке щёлкнуло, и пошли частые, короткие гудки. Я не убирал трубку от уха ещё минуту, слушая этот монотонный металлический зуммер, пока станция не отключила линию и в мембране не остался только чистый шум провода. Я почти физически чувствовал, как этот провод уходит сквозь стену дома, тянется на столбах вдоль обледенелых сосен над перевалом, спускается к мосту на сорок второй и заходит в бревенчатый дом у реки. Ладонь чуть взмокла на холодном эбоните. Я аккуратно, чтобы не брякнули медные чаши звонка, опустил трубку на рычаг и прислонился затылком к прохладной деревянной стене.

Дома.

“И что это доказывает? — тут же зло, ядовито огрызнулся внутренний голос. — Она могла вернуться от него двадцать минут назад. Могла быть с О'Коннором, позволить ему целовать себя, сделать всё, что они захотели, а потом просто сесть в свой “Плимут”, потому что она не остаётся в чужой спальне. Она не обязана отчитываться".

Но что-то упрямое, не поддающееся логике, намертво отвергало эту мысль. Нет. От мужчины не сбегают в ночь сквозь ледяную метель, если всё закончилось так, как я себе напридумывал.

И всё же эта недосказанность выжигала меня изнутри. Я больше не мог прятаться за служебными инструкциями, ловить случайные взгляды и притворяться, что мне посреди ночи вдруг срочно понадобились журналы обходов и старые схемы. ​Завтра О'Коннор уедет обратно в Нью-Йорк.

​А мы останемся вдвоём. И прятаться дальше будет некуда. Я скажу ей про всё, что на самом деле происходит со мной рядом с ней. Пусть решает сама, что с этим делать. За окном в чёрных ветвях сосен шумно качнулся ветер, стряхивая с лап тяжёлый мокрый снег.

От лица Алекс

От лица Алекс

Ни я, ни Рэй не упомянули о его ночном звонке ни единым словом — словно его и не было. В среду он перехватил меня у ступеней ровно в восемь. Если мы не ехали в участок вместе на его "Форде", а я добиралась сама на "Плимуте", Рэй почти неизменно оказывался у входа. Я не знала, было это случайным совпадением или он просто держал в поле зрения гравийную парковку из окна дежурки, но стоило мне заглушить мотор — он уже был на крыльце. Я никогда не просила его об этом, однако он появлялся бесшумно и точно: то молча заберёт из рук тяжёлый кейс с пишущей машинкой, то придержит массивную дубовую дверь.Вот и сейчас он придержал её, пропуская меня вперёд, и сказал привычное:

— Утро, лейтенант.

Тем же самым ровным, спокойным голосом. Пыльные папки со старыми журналами обходов плотины уже лежали на краю стола у Бёрка — он действительно поднял их из архива участка ещё до моего прихода, как и обещал в полночь. Никаких лишних взглядов, никаких неловких извинений. Я шла за ним по коридору и думала, что благодарна ему за это молчание больше, чем готова была признать.

За ночь выпало по щиколотку снега. Он лежал на ступенях участка ровным слоем, и Мардж, не выпуская из руки кружку, сообщила, что дорогу на перевале расчистили только до второго поворота. Кофе в автомате по-прежнему был ужасен.

Дальше пошла рутина, какая бывает после больших дел: Такер в семь утра сдал смену у фермы Миллеров: ночь прошла тихо. Передал, что сам Миллер выходил к нему на рассвете с термосом — сказал, Карен впервые после больницы заговорила о том, что на следующей неделе попробует вернуться к занятиям в колледже.

К вечеру курьер привёз из водного управления два тяжёлых тубуса с инженерными кальками нижних дренажных галерей. К ним мы добавили архивные планы подземных коммуникаций "Блу Скай", которые Бёрк велел разложить прямо в его кабинете. Мы с Рэем придавили углы чертежей чашками и пепельницами и склонились над столом.

Галереи шли ярусами, как корни. Три нитки штолен, лестничные шахты, дренажные колодцы, о которых в общих отчётах не было ни слова. Я водила карандашом по линиям и чувствовала, что чего-то не хватает, но не могла понять чего.

— Лейтенант, — позвал Рэй.

Слишком тихо. Совсем не тем голосом, каким обращаются к старшему по званию. Я подняла голову. Он стоял у края стола, но теперь сделал ещё полшага ко мне, сокращая то последнее безопасное расстояние, которое мы оба держали всю неделю. В его лице что-то изменилось: в глазах появилось выражение, от которого внутри у меня всё натянулось струной. Решимость, которую он больше не собирался прятать.

Я замерла, так и не оторвав грифель от кальки. Воздух между нами вдруг стал густым и горячим, и я поняла, что сейчас произойдёт то, о чём мы молчали.

— Я хотел... — начал он, глядя мне прямо в глаза, и его голос сорвался на полтона ниже.

Дверь кабинета резко распахнулась. Вошёл Такер с распухшей синей папкой под мышкой:

— Шериф просил передать, что съезд к лесопилке ему не нравится. Надо бы пройти ещё раз до темноты.

В глазах Рэя на долю секунды полыхнуло что-то резкое, острое — вспышка, которой я не смогла дать названия. Но он тут же загнал её вглубь, затушил, заставил себя замереть. Медленно выпрямился: —хотел уточнить, куда убрать кальки, — закончил он совершенно ровным голосом, глядя мне прямо в глаза.

​— На стол у окна, — ответила я, только сейчас заметив, как сильно сжимала карандаш.

​Лишь после этого Рэй не спеша повернулся к Такеру.

​— Хорошо. Съезд проверим сразу после обхода.

​— Шериф у себя, если что, — кивнул Такер и прикрыл за собой дверь.

​

Мы вышли на обход. Рэй держался на полшага позади, как всегда, и ни о чём не напомнил. Но пока мы шли по мёрзлой обочине, я каждой клеточкой кожи, каждым вздохом чувствовала эту натянутую нить за своей спиной. Казалось, тронь её пальцем — и она зазвенит.

В пятницу в округ начали съезжаться охотники. С утра на площади у аптеки стояли пикапы с коннектикутскими и джерсийскими номерами, из кузовов торчали карабины в чехлах, люди в оранжевых жилетах пили кофе из термосов и разговаривали громко, как разговаривают те, кто приехал не по службе. Егерь Макбрайд заглянул к Бёрку с бладхаундом. Белла устроилась под столом у Мардж, и та, не говоря ни слова, достала из ящика галету. Макбрайд сказал, что раздал листовки на каждом съезде и что местные уже интересуются, правда ли это про человека, которого унесла вода.

В субботу я спала. Впервые за столько дней позволила себе ленивый утренний сон. Первые выстрелы охотников раскатились по горам ещё на рассвете, но они не тревожили меня. Я слышала их сквозь дремоту — гулкие, далёкие, глухо перекатывающиеся по сосновым склонам, как раскаты грома в ущелье. В этой изолированности дома у реки, под треск брёвен и эхо далёкой пальбы в тумане, было что-то древнее, почти средневековое и странно уютное.

В воскресенье я тоже была предоставлена самой себе. Натопила печь, сварила густой суп, долго говорила по телефону с родителями. Поболтали о пустяках, я пообещала маме, что обязательно вырвусь на пару дней к праздникам, как только здесь всё хоть немного уляжется. Дом прогрелся, чай остывал на столе. Передо мной лежал чистый служебный блокнот — я собиралась набросать хронологию по перемещениям Крэйна. Но за полчаса я не вывела ни строчки. Просто сидела у огня, крутя в пальцах карандаш, и мысли упрямо сворачивали туда, куда я запрещала им идти.

Разница в возрасте. Восемь лет.

Эту версию я отбросила сразу, даже не задерживаясь на ней. Дело было не в цифрах на бланке личного дела. Когда мне было столько же, сколько Рэю сейчас, я уже носила золотой значок детектива и выезжала на вызовы в пяти боро. Но я выросла на асфальте. Мой опыт был опытом каменных коридоров, сирен и процедур мегаполиса.

А у Рэя была совсем другая, куда более основательная глубина. За его плечами уже были армия, тяжёлый труд на лесопилке, отцовская мастерская, где он научился чувствовать металл руками, и стажировка в округе. Он знал эти горы, читал следы в лесу, и в нём не было городской суеты и мальчишеской спешки — только спокойная мужская основательность. Он давно знал, кто он такой и на какой земле стоит. Разница в годах работала скорее в его пользу.

Субординация. Я отдала службе почти двенадцать лет — от первых жёстких патрульных смен в Бруклине до звания лейтенанта. В департаменте Нью-Йорка инструкции о субординации висели в каждом коридоре, но реальная жизнь всегда была шире уставов. В полиции люди сутками сидели в одних засадах, дышали одним бензином и, конечно, сближались. Все вокруг делали вид, что ничего не замечают, пока это не мешало работе и не вылезало наружу в виде дурных рапортов. Ханжой я никогда не была и знала цену этим казённым запретам.

Здесь, конечно, был совсем не мегаполис: маленький округ, где всё на виду. Кто-то на моём месте испугался бы осуждения за спиной — мол, лейтенант Флэнаган крутит с подчинённым. Но чужие пересуды меня никогда не трогали. Я не собиралась устраивать демонстраций и бросать вызовы местным кумушкам, но и оглядываться на них не стала бы: моё имя и мой авторитет держались на работе, а не на том, что обо мне болтают в аптеке. Служебные рамки не были для меня непреодолимой стеной.

Дело было совсем в другом. Во мне.

До Ника у меня был долгий, почти на несколько лет, перерыв, когда я не подпускала к себе вообще никого.

Я могла обеспечивать себя сама, мне не нужны были мужчины в качестве опоры, а главное — в моём одиночестве была спасительная безопасность. Никому не нужно было ничего объяснять, не нужно было взвешивать чужие надежды и чувствовать себя виноватой за то, чего я не могла дать. Те редкие попытки сойтись, которые случались раньше, всегда заканчивались одинаково: со временем мне становилось тесно. Мужчинам рядом со мной всегда хотелось большего тепла, уюта, эмоционального участия, на которые я была просто неспособна. Я могла поддержать, подставить плечо в беде, быть надёжной, но никогда не умела быть для кого-то чем-то большим. Я уходила без скандалов и измен, честно глядя в глаза, но от этого никому не было легче. Каждый такой уход оставлял внутри осадок глухой вины — словно со мной самой изначально было что-то не так.

Наверное, я была полностью центрирована на себе. Мне было слишком комфортно внутри собственного мира: со своей работой, своими мыслями, своим выверенным до миллиметра пространством. Другой человек в этой системе координат мог быть замечательным, добрым, надёжным, но неизбежно наступал момент, когда само его постоянное присутствие начинало мешать. Он требовал места, которого у меня для него не было. Воздух кончался, становилось тесно, и я не понимала, как люди вообще умудряются делить жизнь на двоих, не ломая себя.

Тогда я решила, что хватит. Никого рядом. Одной проще и честнее. А потом появился Ник. С Ником моя система дала сбой. Он осаждал меня почти полгода — не нагло, а с той неиссякаемой мужской уверенностью и солнечной теплотой, от которой трудно было закрыться. За всеми его шутками, флиртом и лёгкостью угадывался человек редкой породы: первоклассный следователь с безупречной хваткой, в котором было настоящее, врождённое благородство. И главное — он никогда не смотрел свысока на женщину со значком. В полиции конца семидесятых такое отношение было почти чудом. Ник искренне ценил мою въедливость, уважая меня на равных в мире, где женщинам обычно оставляли бумажки и снисходительные усмешки. Он умел восхищаться чужой силой. Рядом с ним было спокойно, надёжно и тепло.

Ник мне действительно нравился — своей масштабностью, профессиональным весом, щедрым, открытым отношением к жизни. В какой-то момент я просто сделала шаг навстречу, подумав, что, может быть, я уже переросла свои прежние заморочки и нежелание сближения. Что с таким зрелым мужчиной всё наконец сложится иначе.

Не сложилось. История повторилась один в один: чуть позже, чуть глубже, но финал оказался прежним. Я снова поняла, что мне тесно, и не смогла полюбить его так, как он того заслуживал.

А Рэй... Я, конечно, не могла судить, я услышала тогда за дубовым стеллажом в универмаге всего пару фраз. Но похоже было на то, что та девушка, Кларисса, оставила его. Если я правильно поняла их разговор с Марком, ей стало тесно с ним, по какой причине, это уже другой вопрос. А тому, кого оставляют, всегда больнее — я знала это по глазам людей, из чьих жизней уходила сама. Рэй был порядочным, той редкой породы, которая держит удар молча.

Я отложила карандаш и захлопнула блокнот, так ничего и не записав. И всё же меня тянуло к нему. С каждым днём всё сильнее. Это нельзя было разобрать по пунктам и вычеркнуть. То, как менялся его голос, когда он обращался ко мне — словно за каждым привычным словом оставалось что-то недосказанное. Как пахло от него дождём и ветром, когда он садился в "Бронко". В нём чувствовалась та редкая, правильная соразмерность, от которой не хотелось закрываться наглухо: он не претендовал на всё моё пространство, но удивительным образом заполнял ровно столько, сколько было комфортно. И это естественное совпадение, резонанс, пугали меня. Мне нравилось быть рядом с ним.

На днях позвонил Ник. Он говорил тепло, ровно, без единой заминки, в которой могла бы застрять неловкость. По Крэйну в Кротоне нашлась ещё одна подпись в журнале смен за семьдесят девятый год, но ничего нового. Спросил, как Карен, потом — как я сама, не слишком ли замоталась.

— Береги себя, Флэнаган, — сказал он на прощание.

— И ты себя, Ник.

Я положила трубку на рычаг и на секунду прикрыла глаза. Сейчас, после этого короткого спокойного разговора, всё встало на свои места окончательно. Тот поцелуй на прошлой неделе у него в квартире над аптекой — горький, прощальный — расставил все точки. В ту секунду, когда я мягко упёрлась ладонями ему в грудь и выдохнула "нет, Ник", я знала это с абсолютной, беспощадной точностью: я к нему не вернусь.

Не потому, что он стал хуже, и не потому, что между нами что-то сломалось — Ник оставался всё тем же надёжным, прекрасным мужчиной, которого я бесконечно уважала. Просто возвращаться было некуда. Мои мысли... мысли были наглухо, неотвратимо заняты другим человеком. И обманывать Ника — значило бы предать всё то хорошее, что между нами когда-то было.

От лица Рэя

К вторнику я перестал считать дни, и это было скверным знаком. В среду мне помешал Такер. В четверг Бёрк вернулся из округа с новостями про лимиты на бензин. В пятницу в участке было столько охотников с карабинами, что Мардж едва успевала регистрировать лицензии. Я перебирал варианты, как перебирают патроны перед рейдом, и каждый браковал. В участке нельзя: у Мардж был сверхъестественный слух. Даже если она гремела кофейником на дальней кухне или перебирала карточки в архиве за двумя фанерными перегородками, она умудрялась улавливать любую смену интонаций в коридоре. Стоило кому-то понизить голос на полтона — Мардж уже точно знала, о чём именно говорят. Такер заглядывал без стука каждые пять минут. Приехать к дому Алекс на реке в темноте, топтаться на крыльце со словами "лейтенант, нам надо поговорить" — я не решался. Дом был единственным местом, где Алекс могла выдохнуть и остаться в покое.

А прикрыться ещё раз ночным звонком якобы по делу значило бы выставить себя идиотом: один раз Алекс закрыла глаза на мою нелепую маскировку с журналами в полночь, но во второй раз использовать такое дурацкое оправдание я бы не смог.

Оставалось набраться терпения и просто выжидать. Не суетиться, не подстраивать глупых предлогов, а дождаться того самого правильного момента, когда вокруг не останется ни свидетелей, ни лишних ушей и никто не сможет нам помешать.

Во вторник Мардж шлёпнула бумагу на стойку перед моим носом, поправила очки и заявила тоном судьи:

— Старик Хэнсен с Ручьёвой дороги. Обрывает телефон с шести утра. Утверждает, что ночью шурин увёл у него дизельный генератор и две канистры керосина.

Алекс подошла неслышно, с кружкой в руке, читая бланк через моё плечо. Я замер, чувствуя исходящее от неё тепло.

— Слава богу, — негромко выдохнула она.

Такер у картотеки вскинул голову:

— Простите, лейтенант?

— Наконец-то нормальное дело. — Алекс опустила кружку, и в уголке её губ прорезалась тонкая, непривычная усмешка. — Ни подрывников, ни гидротехнических катакомб, ни Неверсинка. Просто честная семейная кровная месть за три киловатта мощности. Поехали, Хоскинс, восстановим законность в границах округа.

— Хищение дизеля внутри семейного круга, — я тут же подхватил её тон. — В нашем округе это обычно проходит по графе "семейный праздник".

Мардж за стойкой хмыкнула в кулак. Такер сдвинул брови, пытаясь осознать, шутим мы или нет. А Алекс засмеялась.

Не той короткой сухой ухмылкой, к которой я привык. Она запрокинула голову и рассмеялась вслух — легко, звонко, как человек, который слишком долго запрещал себе этот звук. Смех оборвался, она тут же прижала ладонь к губам, будто испугавшись собственной открытости, но глаза её блестели озорством. За два месяца я не видел её такой ещё ни разу.

— Поехали, — повторила она, всё ещё пряча улыбку, и первой толкнула входную дверь.

Старик Хэнсен встречал нас на заснеженном дворе в охотничьем тулупе и с физиономией оскорблённого патриарха. Его шурин, Эд Прайс, обитал в двух милях выше по склону, за размытым ручьём. Дорогу к полудню окончательно расквасило: мокрый снег в воздухе сменился на противную ноябрьскую морось.

В сарае у Прайса в тусклом свете стояли два массивных тёмно-зелёных генератора. Одинаковых до последнего винта на защитном кожухе.

— Вот он! — Хэнсен яростно ткнул узловатым пальцем в левый агрегат. — Мой!

— Твой?! — Прайс, коренастый мужик с багровой шеей, вышел из полумрака, вытирая руки паклей. — Это мой "Катерпиллар", я его в прошлом ноябре у Лангфорда с лесопилки забрал! А вот моего со двора сегодня как ветром сдуло, я уж думал, ты, старый хорёк, лапу наложил, сам хотел ружьё брать!

Мы с Алекс переглянулись. Я наклонился, смахнул ветошью слой мазута с рамы левого мотора и посветил фонарём. На металле гвоздём было криво выбито: "Х.Х."

— Мистер Хэнсен, — сказал я. — Этот действительно ваш.

— А я о чём толкую!

— А второй чей? — невинно поинтересовалась Алекс.

Прайс подошёл ко второму генератору, долго и озадаченно сопел над шильдиком, а потом выпрямился и с невероятным величием произнёс:

— Это не мой. Это его.

Всё сложилось за три минуты. В субботу шурины сели за кувшин яблочной настойки в сарае у Хэнсена. К полуночи оба окончательно запутались в правах собственности. Хэнсен погрузил в свой пикап генератор Прайса, свято веря, что забирает своё. Прайс на рассвете, продрав глаза, загрузил в прицеп генератор Хэнсена с той же благородной целью. Керосин они тоже честно перетаскали друг другу.

— Самый образцовый состав преступления за всю службу, — заметил я, пряча фонарь в карман. — Дизель на дизель, нулевой ущерб, полное совпадение объёмов.

Мы потратили ещё полчаса на то, чтобы помочь перекатить тяжеленные чугунные туши по местам, подписать отказ от претензий и взять с обоих слово не подходить к домашней настойке до Рождества. Когда мы наконец сели в кабину "Бронко", Алекс стянула мокрые перчатки и вытерла выступившие от беззвучного смеха слёзы тыльной стороной запястья.

— Хоскинс, — выдохнула она, глядя перед собой. — Я вам говорила, что Вы невыносимы?

— Никак нет, лейтенант.

— Так вот: Вы совершенно невыносимы.

— Служу округу Ольстер, — отозвался я.

Пока мы возились в амбаре, погода за окном окончательно сорвалась. Это был тот самый ноябрьский дождь предгорий: мелкий, ледяной, на грани замерзания. Он с размаху хлестал в лобовое стекло и тут же, прямо на ходу, схватывался тонкой белой коркой льда. Резиновые щётки дворников со скрипом размазывали по нему мутную жирную кашу. Дорогу на перевал затягивало ледяным панцирем.

На развилке у Ручьёвой дороги я сбросил ход до минимума и съехал на заброшенный пятачок под кронами мокрых буков. Заглушать двигатель было нельзя — радиатор затянуло бы намертво. Я оставил мотор ровно урчать на холостых оборотах, а тугой переключатель печки выкрутил на максимум. Старый вентилятор надсадно взвыл, швыряя в обледеневшее стекло струю сухого бензинового жара. Стекло по краям медленно заплакало прозрачными ручьями.

— Постоим минут десять, — сказал я. — Пока не пойдёт чистая полоса. Иначе на спуске уйдём в кювет.

— Хорошо, — тихо отозвалась она.

В кабине быстро сделалось нечем дышать. Я уже запомнил, что Алекс плохо переносит духоту. За эти недели я выучил её до мелочей — знал даже эту её странную привычку на пару секунд замирать у крыльца под ледяной крупой или дождём, запрокинув лицо к небу. Словно только эта северная стылая вода могла на мгновение остудить её виски и притушить вечный, изматывающий поток аналитических мыслей в её голове.

Алекс повела плечами. Поморщившись от жары, она размотала шарф, расстегнула своё тёмно-синее пальто и чуть спустила его с плеч. Под пальто оказался тонкий трикотажный свитер из тёмного рубчика с высокой металлической молнией. Не глядя на меня, Алекс взялась пальцами за язычок замка и потянула вниз — резко, на несколько звеньев, чтобы освободить шею.

Я замер. Тёмные волосы у неё промокли на висках ещё у амбара Прайса: влажные, тяжёлые пряди выбились из причёски. От них в душном тепле салона пахло дождём, мокрым ветром и чистым женским теплом — запах, от которого темнело в глазах. В распахнутом вырезе свитера открылась беззащитная, трогательная полоса кожи: ключицы, ямочка у горла и тонкая, часто бьющаяся жилка. Меня словно обожгло насквозь.Алекс прислонилась затылком к дерматину сиденья, прикрыла глаза и тяжело, прерывисто выдохнула:

— Может, хоть немного приоткрыть, Рэй?.. Душно. Задыхаюсь.

— Пока нет, — мой голос прозвучал ниже и глуше, чем я рассчитывал. — Зальёт, и стекло затянет за минуту.

— Чёрт с ним, со стеклом. Воздуха нет.

Я не шелохнулся. Мы сидели рядом, совсем близко.

𝙒𝙝𝙚𝙣 𝙄 𝙡𝙤𝙤𝙠 𝙞𝙣𝙩𝙤 𝙮𝙤𝙪𝙧 𝙚𝙮𝙚𝙨, 𝙄 𝙘𝙖𝙣 𝙨𝙚𝙚 𝙖 𝙡𝙤𝙫𝙚 𝙧𝙚𝙨𝙩𝙧𝙖𝙞𝙣𝙚𝙙...

Я смотрел на её профиль, на влажную тёмную прядку на щеке, на то, как вздрагивает её ключица под тонкой расстёгнутой тканью, и в каждой чёрточке видел эту затаённую, закрытую нежность.

𝘿𝙖𝙧𝙡𝙞𝙣𝙜, 𝙬𝙝𝙚𝙣 𝙄 𝙝𝙤𝙡𝙙 𝙮𝙤𝙪, 𝙙𝙤𝙣'𝙩 𝙮𝙤𝙪 𝙠𝙣𝙤𝙬 𝙄 𝙛𝙚𝙚𝙡 𝙩𝙝𝙚 𝙨𝙖𝙢𝙚?..

Я понимал: другого момента не будет. Никаких рапортов, никаких случайных взглядов в коридоре. Никто нам здесь не помешает. Всё сошлось здесь — в шуме дождя по железной крыше и в этой невыносимой, звенящей тишине.

— Алекс, — позвал я.

Она открыла глаза. Медленно повернула голову. В её взгляде отображалось настороженное, выжидающее молчание.

— Я целую неделю делаю вид, что звонил в полночь ради дурацких журналов обхода, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — И ты делаешь вид, что поверила. Хватит.

— Рэй... — в её голосе скользнуло предостережение, но дыхание уже сбилось.

— Хватит, — повторил я.

Я подался вперёд, сокращая последние дюймы между нами. Протянул руку и властно, уверенно перехватил её подбородок. Она вздрогнула от первого прикосновения, но это был не испуг: ресницы дрогнули, глаза расширились.

Я медленно скользнул ладонью выше. Огрубевшие от железа и лесопилки пальцы касались её кожи, поднимаясь к скуле, а потом моя тёплая, тяжёлая ладонь легла ей на шею, накрывая пульсирующую жилку под воротником. Пульс у неё колотился бешено, загнанно, как у пойманной птицы, но Алекс не отвела взгляда. Она смотрела прямо в меня — в упор, испытывающе, пристально.

— Вы можете выставить меня из машины прямо сейчас, лейтенант, — прошептал я ей в самые губы. — Под этот дождь. Пешком до участка. Но сначала скажите мне в лицо, что Вам это не нужно.

Она не сказала ничего. Молчала. В её глазах не было злости, ни раздражения — только ошеломляющая, сокрушительная ясность. Она смотрела на меня секунду, а потом её ладонь — прохладная, тонкая — медленно поднялась и легла мне на щёку. Подушечки пальцев скользнули по жёсткой щетине, очертили скулу, на мгновение задержались у виска. Жест был простым, горьким и бесконечно интимным. В этом прикосновении не осталось защиты — только тишина и безоговорочное, чистое признание. В салоне остался только звук нашего дыхания — рваного, тяжёлого, одного на двоих.

Я перехватил рукой её затылок, запуская пальцы в тёмные пряди волос, потянул на себя и накрыл её губы своими.

Это не было осторожной пробой. В этом поцелуе прорвало всё, что мы оба стискивали зубами на ночных дежурствах, за архивными столами и в душных кабинетах. Её губы были мягкими, чуть обветренными с дороги, жадными и ошеломляюще отзывчивыми. Она не просто позволила — она ответила сразу, с той же сокрушительной силой, от которой у меня потемнело в глазах.

Моя ладонь на её шее сжалась крепче, притягивая её вплотную, ломая всякую возможность существовать по отдельности. Алекс тихо, глухо выдохнула мне в рот, и от этого звука кровь мгновенно бросилась в голову, закипая от слепой, жадной тяги. Её пальцы со щеки соскользнули на моё плечо, судорожно вцепились в плотную ткань форменной куртки, сминая её в кулаке, словно она пыталась удержаться за меня.

Я целовал её глубже, настойчивее, чувствуя привкус дождя на её коже и горячее дыхание, смешавшееся с моим. Её пальцы на моём плече разжались лишь на миг, чтобы скользнуть к воротнику, притягивая меня ещё ближе, не оставляя между нами даже воздуха. Не было больше ни званий, ни уставов, ни этой выматывающей неизвестности. Только её податливое, вздрагивающее тело, стук мотора на холостых оборотах и ледяная корка, наглухо отрезавшая нас от всего мира за запотевшими стёклами "Бронко".

Она не просто позволяла себя целовать — она отвечала. Её пальцы вплелись мне в волосы на затылке, судорожно сжимая пряди, притягивая ещё ближе, почти до боли, стирая между нами последние дюймы. Губы у Алекс были горячими, влажными, дыхание перехватывало на каждом сорванном вздохе.

Я оторвался от её рта и скользнул губами ниже, обжигая поцелуями нежную кожу за ухом. Алекс судорожно запрокинула голову, открывая шею, и прерывисто, глухо выдохнула. Этот тихий, несдержанный звук ударил по нервам чистым жаром.

Я целовал её шею медленно, жадно, спускаясь губами вдоль натянутой жилки всё ниже, туда, где отчаянно и часто колотился её пульс. Ладонь скользнула по её плечу, огрубевшими пальцами сминая плотную шерсть свитера, оттягивая ворот чуть в сторону. Мои губы коснулись нежной, прохладной полоски кожи у ключицы — и Алекс вздрогнула всем телом, так остро и сладко, что у меня перехватило горло. Я почувствовал, как её ладонь на моей груди сжалась, а она сама подалась навстречу, стирая остатки дистанции на узком пространстве сидений.

Она хотела меня ничуть не меньше, чем я её; она плавилась под моими губами, откликаясь на каждый нажим, на каждый шаг дальше. Ещё секунда — и я залез бы ладонью под этот свитер, прямо к горячей голой коже, и уже ни один чертов устав нас бы не остановил.

Алекс поняла это в то же самое мгновение. Её пальцы, судорожно комкавшие мою куртку, замерли. Она задержала дыхание, медленно положила ладони мне на плечи и чуть отклонилась назад, прерывая это падение. Движение было мягким, но в нём появилась та отчаянная, отрезвляющая пауза, сквозь которую мы оба вдруг услышали, как бешено колотится кровь в висках.

Я неохотно поднял голову, тяжело ловя воздух. Губы у неё пылали, тёмные глаза были расширены почти на всю радужку, а на бледной коже у ключицы алел след от моего последнего поцелуя.

Она откинулась на спинку сиденья, пытаясь справиться с собственным волнением, и уставилась в лобовое стекло, залитое дождём.

— Подожди, — сказала она тихо. Голос сел, стал хриплым и ломким. — Рэй. Подожди. Нам нужно поговорить.

Я чуть подался назад, давая ей этот необходимый дюйм воздуха, но ладонь оставил лежать на спинке её сиденья — прямо у её плеча, так близко, что чувствовал исходящее от неё тепло. Смотрел на её профиль, на припухшие от поцелуев губы, на то, как она часто и глубоко дышит.

— О чём, Алекс? — спросил я прямо, не повышая голоса. — О том, что я младше по званию? О субординации? Или о разнице в возрасте?

Она даже головы не повернула. Только коротко, сухо усмехнулась в стекло:

— Плевать я хотела и на субординацию, и на разницу в возрасте. Это вообще ничего не значит, и ты сам это знаешь.

Она перевела дыхание и наконец повернулась ко мне. Взгляд был собранным, трезвым, оценивающим — так она смотрела на самые важные детали в деле:

— Ты толковый полицейский, Рэй. И ты порядочный человек. Не потому, что устав требует или перед начальством надо выслужиться, а просто сам по себе такой. Изнутри. Для меня это слишком ценно, чтобы прикрываться дешёвыми отговорками.

— Ник? — спросил я всё так же ровно.

Если отбросить звания и возраст, в сухом остатке оставался только один реальный довод — другой мужчина. И для меня этот вопрос был главным: свободна она или нет.

Алекс восприняла вопрос абсолютно спокойно — ни вспышки раздражения, ни попытки защититься лейтенантским тоном.

— Нет, — просто ответила она. — Мы давно расстались.

От этого короткого "давно" у меня внутри словно лопнула тугая пружина, державшая меня все последние дни, и стало дышать заметно легче.

Она помолчала, разглядывая моё лицо, а когда заговорила снова, в её голосе проступила настоящая, глухая тревога:

— Ты понимаешь, что если мы переступим эту черту сейчас… обратно дороги не будет? Мы уже не остановимся.

— Понимаю, — ответил я, не отводя глаз. — Я этого и хочу.

В глубине её тёмных глаз на долю секунды вспыхнула шальная, опасная искра — удивление перед этой открытой мужской силой, с которой невозможно было спорить. В уголках губ мелькнула едва заметная усмешка.

— Я тоже этого хочу, — признала она тихо, без позы. — Но я боюсь, что не останусь.

Она опустила глаза на свои колени. Пальцы машинально сжали ткань свитера в кулак, подержали секунду и медленно разжались, оставляя мятые складки. В этом прорвалось её загнанное, глубокое волнение.

— Я всегда уходила, когда становилось трудно или пусто. И тем, кого я оставляла, было паршивее, чем мне. Не со зла, Рэй. Просто... я такая. А я не хочу, чтобы с тобой вышло так же.

Она помолчала и добавила тише, подняв глаза:

— Мне кажется, ты знаешь, как это бывает, когда уходят. Я не хочу, чтобы тебе снова было больно.

Что-то сдвинулось у меня под рёбрами, глухо и тяжело. Не от Клариссы: там давно ничего не болело. От того, как бережно она это сказала. Имени она не назвала, и ей не пришлось. Я понимал, что она стояла за тем стеллажом в Кингстоне и всё слышала.

— Знаю, — сказал я хрипло.

Алекс едва заметно кивнула.

— Ты права, — продолжил я, чуть подавшись вперёд, чтобы она не отвела взгляд. — Меня уже бросали, и я знаю, каково это. Не буду врать, что мне не страшно. Но чем рисковать, решать мне, Алекс.

Она прикрыла глаза и медленно выдохнула.

— Мне нужно время, Рэй. Не чтобы мучить тебя и не чтобы играть в недотрогу. Мне нужно понять, каково это вообще — остаться. Быть рядом.

Я смотрел на её лицо — на эти мягкие, трогательные тени под глазами, на горящие после поцелуев щёки. Внутри было упрямое, терпеливое спокойствие, которое умеет ждать.

— Сколько нужно, — ответил я ровно.

Коснулся пальцами её подбородка и медленно провёл большим пальцем по нижней губе. Она задержала дыхание.

— Я не тороплю.

Она посмотрела на меня потемневшими глазами, но мою руку не убрала.

— Только не проси меня делать вид, будто этого не было, — добавил я и убрал ладонь на руль. — Я не умею.

— Я заметила, — отозвалась она, и в уголке её рта наконец дрогнуло что-то живое, усталое и тёплое. — Про журналы обходов у тебя получалось особенно хреново.

Я коротко усмехнулся, повернул ключ и включил дворники. Они со скрежетом смахнули ледяную крупу, открывая чёрную полосу мокрого шоссе, и я вывел "Бронко" на дорогу.

Когда я заглушил мотор у участка, в висках всё ещё глухо отдавался её пульс.

Никакого чувства победы или триумфа во мне не было. Было другое — тяжёлое, чистое, почти ошеломляющее облегчение. Я наконец смог сказать ей всё. Я поцеловал её — и она не оттолкнула. Ответила так, что у меня до сих пор горели губы, и сама сказала вслух то, о чём я боялся даже думать: она хочет меня так же, как я её. А её "мне нужно время"… Да к чёрту, пускай берёт сколько нужно. Главное — исчезла выматывающая неопределённость, и под ней оказалась живая, горячая глубина.

Мы вошли в холл вместе, впустив за собой облако морозного пара. Алекс привычным движением стряхнула снег с пальто, повесила его на спинку своего стула и вернула себе ту идеальную, строгую собранность, за которой всегда пряталась от чужих глаз. Но я видел, как у неё всё ещё чуть подрагивают пальцы, когда она выравнивает стопку рапортов на столе, и как под воротником свитера всё ещё держится горячий румянец.

Я подошёл к дежурной стойке, повесил ключи от "Бронко" на крючок и поймал себя на том, что у меня сами собой расползаются губы в улыбке.

— Чего лыбишься, Хоскинс? — Гарриган оторвался от вечерней ведомости, прищурился из-под козырька форменной фуражки и подозрительно смерил меня взглядом с ног до головы. — На сорок второй клад откопал? Или шериф премию пообещал к Рождеству? Обычно тебя клещами на улыбку не вытащишь, а тут сияешь, как начищенный значок.

— Погода хорошая, сэр, — ответил я, даже не моргнув.

Гарриган вздохнул, покосился в темнеющее окно, по которому хлестал ледяной дождь пополам со снегом, и покачал головой:

— Погода — дрянь, Хоскинс. А ты явно перемёрз. Иди лучше заполни журнал по северному рукаву, пока Бёрк не вспомнил.

— Слушаюсь, сэр, — я коротко кивнул и шагнул в кабинет.

Следующая неделя превратилась в странную, натянутую до предела игру, о правилах которой знали только мы двое. До этого между нами тоже искрило, но то были лишь догадки, взгляды украдкой, полунамёки, которые каждый мог списать на усталость или нервы. Теперь всё изменилось.

Снаружи мы держали безупречную субординацию: «Слушаюсь, лейтенант», «Доброе утро, Хоскинс», сухие рапорты, папки с архивными делами, телефонные звонки. Ни один человек в отделе не смог бы подкопаться ни к единому нашему жесту. Но воздух между нами стал настолько густым и плотным, что его, казалось, можно было резать ножом.

Когда я подавал ей чай или кофе и молча ставил кружку на край её стола, наши пальцы соприкасались. И мы замирали на секунду-другую. Алекс не отстранялась. Она поднимала на меня глаза — тёмные, строгие, но в самой их глубине вспыхивало такое живое, чистое тепло, что у меня внутри всё сжималось.

Я смотрел на неё сверху вниз, чуть заметно усмехался одними уголками рта, и она опускала ресницы, пряча собственную мягкую улыбку. Мы не говорили об этом ни слова. Но каждый раз, передавая из рук в руки планшет с ориентировками или карту дорог, мы оба ловили эту короткую, пьянящую искру, от которой по коже пробегал озноб.

А в пятницу после полудня я не выдержал. Мы выехали патрулировать сорок вторую трассу вдоль русла. Дорога была серой, пустой, обложенной низкими свинцовыми тучами; редкие пикапы местных жителей стояли у обочин, припорошенные первым снегом. Алекс сидела на пассажирском сиденье, положив на колени схемы подземных коммуникаций, и сосредоточенно водила по ним карандашом.

Я плавно сбросил скорость, вывернул руль и съехал на широкую гравийную площадку над обрывом — туда, где река делала крутую петлю и открывался глухой вид на тёмную, стылую воду. Выключил зажигание. В наступившей тишине громко щёлкнул остывающий металл.

Алекс замерла с карандашом в руке, не поворачивая головы, но я заметил, как дрогнули её ресницы.

— Мы вроде бы едем по делу, Хоскинс? — спросила она подчеркнуто ровно.

— Конечно, по делу, — отозвался я, поворачиваясь к ней всем корпусом. — Плановый осмотр сектора. Пять минут, лейтенант.

Она медленно повернула лицо, окинула взглядом заснеженную пустоту вокруг, потом посмотрела мне прямо в глаза:

— Рэй, перестань, — выдохнула она, но в глазах уже плясали живые, тёплые искры. — Нас тут может увидеть кто угодно.

— Кто? Олени? — я перегнулся через рычаг передач. — Никого здесь нет.

Обхватил её лицо ладонями и притянул к себе. Она хотела что-то возразить, но слова потонули в поцелуе — жадный, тягучий голод, который мы оба копили всю эту бесконечную неделю в участке. Алекс не сопротивлялась. Она прерывисто вздохнула, обвила руками мою шею, прижимаясь всем телом, отвечая так откровенно и сладко, что у меня перехватило дыхание. Я целовал её губы, горячую щёку, спустился к шее, чувствуя, как она вся дрожит под моими руками.

— Рэй… ну перестань... —выдохнула она мне в воротник, когда я наконец неохотно отпустил её губы.

— Вы арестованы, лейтенант, — шепнул я ей в висок, вдыхая знакомый запах её волос.

— По какой статье? — она чуть отклонила голову назад, глядя на меня с такой открытой, счастливой улыбкой, какой я не видел у неё ни разу за всё время нашего знакомства.

— Умышленное лишение душевного покоя помощника шерифа Хоскинса. С отягчающими обстоятельствами.

Алекс рассмеялась, уткнувшись лбом мне в плечо.

— Ладно, — сказала она наконец, не убирая рук с моих плеч и выравнивая дыхание. — Посидим пять минут. Просто… посидим. И поедем дальше.

— Договорились. Пять минут.

Мы просидели в обнимку минут десять, слушая, как за окном лениво шуршит снег по крыше машины, и ни один из нас не хотел нарушать эту тишину. Потом я всё-таки завёл мотор, и мы вернулись на трассу — докатывать дежурство до конца смены.

А субботний вечер как-то сам собой остался за нами. Никто ничего заранее не планировал, мы даже не сговаривались вслух — просто так вышло. Я хотел её видеть. Знал, что и она хочет меня видеть. Ещё в пятницу вечером, высаживая её у дома, я глянул на полупустой пустой дровяник у крыльца и бросил, что в субботу закину ей сухих берёзовых поленьев.

Я приехал часам к пяти, сложил дрова под навес, а потом мы сидели на её маленькой кухне. Алекс поджарила картошку с ветчиной, я разлил по кружкам горячий чай, и мы просто разговаривали — обо всём подряд.

А перед уходом, уже в тесной прихожей, я не выдержал. Притянул её к себе, прижал к деревянной стене и целовал — медленно, долго, пока у неё не закружилась голова, чувствуя, как она льнёт ко мне всем телом и прячет лицо у меня на плече.

В понедельник утром в участок я шёл с ощущением, что мир вокруг наконец встал на своё место. Но едва я перешагнул порог, Мардж сняла трубку со стойки, прижала её к груди и позвала меня через весь холл:

— Рэй! Тебя Лангфорд со старой лесопилки спрашивает. Говорит, не к спеху, но хочет переговорить именно с тобой.

Я подошёл к стойке, взял трубку:

— Помощник шерифа Хоскинс. Здравствуй, мистер Лангфорд.

Голос старика в трубке звучал глухо, с той особой неловкостью, с какой пожилые работяги обращаются в полицию, боясь беспокоить по пустякам:

— Здорово, Рэй. Слушай... может, я и старый дурак, зря тебя от работы отвлекаю. Но пёс у меня третью ночь подряд заливается на дальний склад у ручья. Утром сегодня пошёл глянуть. Снег метёт, следов на целине не видно, замок на амбаре вроде нетронутый. А дубовый чурбан, на который я керосинку всегда ставлю, чтоб в подпол не свалиться, — он не там стоит. Всю жизнь стоял справа от люка, Рэй. А сегодня гляжу — слева приткнут. Охотники, небось, погреться лазили, черт их разберёт...

У меня мгновенно всё подобралось внутри.

— Мистер Лангфорд, Вы внутрь склада заходили?

— Нет, не стал. Пёс рычит, упирается, шерсть дыбом. Да и не по себе мне стало.

— Сидите дома, к складу не подходите, — твёрдо сказал я. — Мы с лейтенантом сейчас будем.

Я аккуратно опустил трубку на рычаг. Обернулся. Алекс уже стояла в дверях кабинета — собранная, в застёгнутом под горло форменном пальто, с папкой схем и чертежей под мышкой. Ей не нужно было ничего объяснять: одного взгляда на моё лицо хватило, чтобы лейтенант Флэнаган снова встала в строй.

— Лесопилка? — коротко спросила она.

— Да, — ответил я, снимая с гвоздя ключи. — Лангфорд заметил неладное у люка штольни. Выезжаем.

Мы выскочили на заснеженную трассу. Дворники тяжело гоняли серую кашу по стеклу. В кабине снова пахло мокрой тканью, бензином и тревогой, но теперь между нами не было прежней отчуждённости — мы работали как одно целое.

Алекс разложила на коленях топографическую карту, прижала пальцем изгиб ручья:

— Ты думаешь, это может быть Крэйн? Если он действительно инсценировал саоё утопление? — спросила она негромко, не отрывая взгляда от сетки дорог.

— Кто его знает, — отозвался я, сжимая руль и выжимая газ. — Местные бродяги туда не полезут — пса боятся. Охотники не станут двигать сорокакилограммовый пень и возвращать замок на петлю так, будто ничего не было. А вот Крэйн систему тоннелей знает лучше нас с тобой.

Алекс помолчала, убирая выбившуюся прядь за ухо.

— Если он жив и ушёл под землю в районе ручья, — тихо сказала она, глядя в мутную метель за стеклом, — значит, он не просто прячется. Он ищет выход на насосную. Гони, Рэй.

От лица Алекс

Тяжёлая ребристая тангента радиостанции казалась куском сырого речного льда. "Бронко" с глухим рокотом вгрызался шипованными скатами в снежную кашу на выезде из города. Дворники с надрывным скрежетом смахивали со стекла серые налипшие пласты. Сумерки в горах Кэтскилл опускались не так, как на Манхэттене: здесь не было рыжего купола фонарей, съедающего мрак. Тьма просто выползала из ущелий, хвойная и глухая, и обрушивалась на капот разом, стоило миновать последний перекрёсток с водонапорной башней.

Я сидела на пассажирском сиденье и ловила себя на том, что дышу в такт ровному гулу мотора. Рэй вёл машину молча. В полумраке кабины его профиль казался резким, предельно собранным: жёсткая линия челюсти, тёмные тени под глазами от вечного недосыпа. Левая рука уверенно лежала на руле, правая замерла на рычаге коробки передач — в паре дюймов от моего бедра.

Я поймала себя на том, что смотрю на его пальцы. В памяти всплыла суббота, прихожая, свежий, чуть сладковатый запах растаявшего на сукне снега и то, как он сказал: "Решать мне, Алекс". Спокойно, без малейшего нажима, но так, что спорить не имело смысла. Мне казалось, я понимаю, что он ко мне чувствует: не по-книжному, не цветистыми мальчишескими признаниями, а надёжно, глухо. Без оглядки на мою привычку никого не подпускать близко.

Я моргнула, сбрасывая наваждение. Сейчас был не вечер субботы. Впереди маячил ручей, старая штольня и, возможно, след Крэйна. Я вдавила кнопку тангенты до щелчка:

— База, это борт два. Приём.

Динамик под щитком зашипел помехами, кашлянул статикой и отозвался низким прокуренным басом Бёрка:

— Слышу тебя, Флэнаган. Едете к старику?

— На сорок второй миле, идём в сторону лесопилки Лангфорда, — сухо ответила я, глядя на тоннель, прорубленный фарами в темноте. — Код два. Осмотр подозрительной активности у дальнего склада.

— Чёрт бы побрал этого ворчуна с его блохастым кобелём, — в эфире скрипнуло тяжёлое пружинное кресло шерифа. — Гарриган застрял на перевале за Кингстоном. Лесовоз из Олбани пошёл юзом, снёс три пролёта отбойника и лёг на бок поперёк полотна. Солярка по всему щебню, дорожники перекроют трассу до утра. Снять оттуда экипаж я не могу, Флэнаган. Вы с Хоскинсом одни.

Рэй не повернул головы, но я заметила, как он слушает каждое слово — пальцы на руле сжались чуть плотнее.

— Вас поняла, шериф. Справимся.

— И слушай приказ, лейтенант. Вы едете проверить дедовские страхи, а не брать банду. Дело по Крэйну приостановлено, не закрыто: ордер действует, пока не найдут тело. Но для округа он утонул, и без железобетонных улик я не стану поднимать шум. Склад осматриваете снаружи и внутри, если там всё чисто. Если люк сорван — вниз ни ногой. Оцепляете склад и вызываете меня. Поняли оба?

— Понял, шериф, — бросил в сторону микрофона Рэй.

— Полезет хоть один под землю — лично сошлю дежурить на железнодорожный переезд до самой пенсии. Конец связи.

Я вернула тангенту на металлическую скобу. В кабине снова воцарилась тишина.

— Он прав, — сказала я, разворачивая на коленях топографическую карту из окружного архива. — Оснований поднимать тревогу у нас нет. Бродяги, охотники. Или старый пёс взбесился от запаха лисы под досками.

— Охотники постучали бы деду в окно и попросили чаю, — спокойно возразил Рэй, сбавляя скорость перед поворотом под вековыми соснами. — А бродяги не знают, что под этим сараем вообще есть технологический ствол.

— Расскажи ещё раз, как эта выработка завязана на систему.

Рэй переключил передачу, удерживая тяжёлую машину в колее:

— В десятых годах город строил Катскиллский акведук. Воду из водохранилища Ашокан гнали на Нью-Йорк самотёком сквозь скалу. Чтобы сбрасывать излишки в паводок и осушать забои во время ремонтов, инженеры Совета по водоснабжению били шахты и боковые штольни к ручьям. Ручей Лангфорда — один из аварийных сбросов. Оголовок шахты закрыли чугунной плитой, а дед Лангфорда полвека назад поставил над ним сарай, чтобы плита не ржавела под дождём и полезная площадь не пропадала.

— То есть это сухой ход в общую сеть?

— Шахта футов в шестьдесят со скобами, ниже штрек. Если знать ходы, он выводит к дренажной сети, а оттуда — до самой насосной станции у путей.

Рэй на мгновение скосил на меня глаза. — Крэйн гидротехник, и семь лет проработал в хозяйственной службе «Блу Скай». Такие люди архивные схемы читают как открытую книгу.

"Бронко" свернул на занесённую аллею лесопилки. Впереди показался приземистый бревенчатый дом; дым из трубы ветер прибивал прямо к сугробам. Чуть дальше, на краю оврага, чернел заброшенный амбар с заколоченными дранкой проёмами.

У коновязи метался на цепи огромный грязно-серый метис овчарки. Завидев свет фар, он не залаял, а захлебнулся низким рыком, встал на дыбы и яростно заскрёб когтями обледенелый настил. Шерсть на загривке стояла плотным гребнем.

Рэй не стал глушить мотор, а развернул машину под углом к амбару. Сдвоенные галогеновые фары ударили точно в створки ворот. Свет превратил их в сплошную белую стену, за которой всё внутри утонуло в слепящих бликах, а мы остались в глубокой тени за массивным капотом. Если внутри кто-то ждал с оружием — прицелиться наружу было невозможно.

Дверь дома скрипнула. Старик Лангфорд вышел на крыльцо в расстёгнутом овчинном полушубке, держа двустволку на сгибе локтя.

— Рэй, вот спасибо, что приехали, — прохрипел он, щурясь от яркого света. — Пёс с полудня бесится. Я к сараю сунулся — Барни мне штанину зубами прихватил и волоком оттащил. Чует он что-то.

— Ружьё в угол, мистер Лангфорд, и в дом, — сказал Рэй, доставая из зажима между сиденьями помповый «Ремингтон 870». Он загнал патрон в патронник плавным движением и поставил оружие на предохранитель. — Дверь на засов. Пока не стукну трижды в косяк, носа не высовывайте. Если начнётся стрельба, падайте под окна и звоните шерифу. Ключ от амбара при Вас?

Старик порылся в кармане полушубка и протянул ключ:

— На. Сам открой, я к нему больше близко не подойду.

Он торопливо втащил упирающегося пса в сени. Щёлкнул засов. Замок на воротах склада висел на петле — целый, покрытый коркой налипшего наста. Рэй сбил ледяную корку рукоятью фонаря, повернул ключ и отвёл массивную створку ровно на ширину плеч, тут же отступив в сторону от проёма. Морозный воздух пахнул сырыми опилками, мышами и глухим холодом.

Он шагнул к проёму первым. И в эту секунду сделал ровно то, чего делать было нельзя, но чего я от него подспудно ждала: плечи его подобрались, и он шагнул чуть вправо, инстинктивно закрывая меня корпусом от тёмного зева ворот. Чистый мужской порыв — закрыть собой.

Внутри всё сжалось от короткой, колючей злости. Я перехватила его за рукав чуть выше локтя, без рывка, но слитным, жёстким усилием потянула назад, выравнивая линию:

— Не вздумай, Хоскинс, — процедила я сквозь зубы. Голос прозвучал сухо и резко. — Ты закрываешь мне сектор. Работаем уступом! Ты держишь правый угол и стропила, я — левый сектор и пол. Если внутри стрелок, ты сделаешь из себя ростовую мишень, а меня оставишь слепой.

Рэй замер на долю секунды. В полумраке его глаза блеснули тёмным упрямством, но здравый смысл взял верх. Он нехотя выдохнул:

— Уяснил, лейтенант. Идём на счёт «три».

Мы вошли вместе, след в след. Рэй вёл перед собой стволом дробовика верхний ярус сухого тёса. Я держала свой служебный «Смит-Вессон» в правой руке у бедра, а тяжёлый «Маглайт» — на вытянутой влево руке, уводя свет в сторону от корпуса.

— Чисто справа.

— Чисто слева.

Внутри стояла мёртвая тишина. Только ветер свистел в щелях рассохшихся досок да странно, тяжело тянуло сырым подземным теплом. Посреди настила темнел провал. Тот самый дубовый кряж фунтов в сто был отволочен в сторону, на серых досках пола осталась свежая светлая борозда. Под ним открылась круглая чугунная плита с рельефной надписью: «B.W.S. N.Y. 1914».

Крышка была приоткрыта на два дюйма. В щель аккуратно, без спешки был вбит сухой дубовый клин со свежим спилом ножовки. Из чёрной глубины поднимался едва заметный пар: шахта дышала живым сквозняком. Рэй опустился на корточки, не прикасаясь к металлу:

— Задиры на ребре. Окалину сбивали монтировкой.

Я присела рядом. Он достал из-под куртки служебный «Поляроид», который возил в бардачке, и два раза щёлкнул со вспышкой: плиту, клин, борозду волочения на досках. Фотокарточки вылезли с влажным жужжанием. Я быстро зарисовала в блокноте угол клина и положение плиты относительно балок.

— Отпечатки мы отсюда сами не снимем, — тихо сказала я. — Металл ледяной, конденсат течёт ручьями. Порошком только размажем потожировой слой в грязь. Пусть Билл завтра глянет с нормальным светом и реактивами.

Я включила узкий луч, заглядывая в шахту. На верхней рифлёной скобе в паре футов под срезом пола трепетала серая нить. Пинцетом я осторожно сняла её со ржавого железа и опустила на дно бумажного крафт-пакета. Согнула края в три слоя и надписала: «Понедельник, 17:45. Лесопилка Лангфорда, скоба ствола. Лейтенант Флэнаган».

— Хлопок, техническая ветошь. Крэйн это или нет, но человек знал, куда шёл, и спускался сюда не сегодня. Лезть вниз без дыхательных аппаратов и страховки на выходах мы не имеем права. По уставу и по здравому смыслу.

Рэй молча кивнул. Он нашёл длинный сосновый брус, осторожно накатил дубовый кряж обратно, придавив край люка, и натянул между клином и полом суровый охотничий шнур:

— Если стронут хоть на дюйм, шнур лопнет.

Мы закрыли ворота склада, повесили замок. Рэй вернул ключ Лангфорду и на пороге строго велел старику не подходить к амбару. Я доложила Бёрку по рации: люк вскрыт, свежие следы чужого присутствия есть (клин, борозда, нить), но самого человека нет, угрозы дому нет, требуется осмотр Билла при дневном свете и ночной пикет. Бёрк пообещал выслать машину, как только Гарриган разберётся с лесовозом на перевале.

Следующая неделя превратилась в тягучее испытание тишиной. Уже наступил декабрь, и горы окончательно оцепенели перед настоящей зимой.

Билл провозился на лесопилке всё утро вторника, но вернулся раздосадованный: влага и перепад температур окончательно съели смазанные следы на чугуне. Про нить из пакета он только хмыкнул — обычный технический хлопок, таких мотков полно в любом гараже округа. Ни к человеку, ни к конкретному производству её не пришьёшь. Крэйн снова ускользал, растворяясь в сырых лабиринтах под горами.

Ник звонил с Манхэттена дважды.

Я стояла с тяжёлой чёрной трубкой в полутёмной приёмной Бёрка и слушала его густой, уверенный баритон. Он не давил, говорил по делу: в городе подняли старое нераскрытое дело, где всплывало одно из прежних фальшивых имён Крэйна, и Ник продолжал копать в архивах управления. Он обмолвился, что на следующей неделе, возможно, выберется в Ольстер лично — скоординировать запросы между округом и штатом.

— Не мёрзни там, солнце, — бросил он на прощание в своей привычной, чуть покровительственной манере. — И будь осторожна. Крэйн загнан в угол, а загнанный зверь вдвойне опасен, если он ещё в этих краях.

Я положила трубку на рычаг с ровным спокойствием. Ник действительно беспокоился, в этом не было фальши. Но его мир казался теперь далёким шумом чужого радиоприёмника. А здесь был Рэй. Он присутствовал рядом — ровно, основательно и непрерывно.

В среду я вышла на полчаса к архивному шкафу в дальнем коридоре, а когда вернулась за свой стол, прямо поверх сухого протокола по лесопилке лежало крупное, тёмно-красное яблоко. Сочное, плотное, с тугим матовым боком — пахнущее домашним подвалом и сухой соломой. В комнате никого не было, кроме Рэя: он сидел в углу у окна и с невозмутимым видом вычищал ветошью пазы заклинившего замка. Я взяла яблоко в ладони, почувствовала его гладкую прохладу. Я посмотрела на Рэя, пытаясь поймать его взгляд. Он как раз стряхнул ветошью металлическую пыль и поднял взгляд на меня — лицо спокойное, невозмутимое, взгляд абсолютно ровный, словно он вовсе не подкладывал ничего на мой стол, а яблоки в декабре материализуются на протоколах сами собой.

В четверг мы разбирали архивные дела по розыску. Рэй стоял на стремянке, доставая верхние коробки, а я принимала их внизу. Бёрк застал нас за этим занятием. Он опёрся о косяк, прищурился поверх очков, и в его глазах мелькнуло странное, сложное выражение. Но он ничего не сказал.

К пятнице небо над горами налилось тяжёлым фиолетовым свинцом. Синоптики по окружному радио обещали подход циклона только к полуночи субботы, и Бёрк во второй половине дня выложил передо мной тонкую папку:

— Закрываем неделю, лейтенант. Заберите у Макбрайда на дальнем кордоне за перевалом Шадакен журнал жалоб на охотников. Лесопилку Лангфорда надо сверить с сезонными вылазками, а все записи у егеря. Заодно отвезёте ему бланки консервации на зиму. Обернётесь засветло — и оба свободны до утра понедельника.

— Поехали, — Рэй поднялся с места, привычно накидывая куртку.

Мы выехали в два часа дня.

От лица Рэя

Я понял, что метеослужба снова села в лужу, ещё на сороковой миле у подножия Чёрной горы. Воздух в ущелье Шадакен пах не просто снегом, а тем плотным, тяжёлым железом, которое тянет за собой настоящий арктический фронт. Но небо пока висело неподвижной серой плитой, и мы успели подняться к кордону Макбрайда без задержек.

Старый егерь расписался во всех бланках за десять минут, отдал Алекс папку с журналом, потрепал по загривку бладхаунда Беллу, которая доверчиво ткнулась мне в колено, и, щурясь на потемневшие вершины сосен, бросил мне вслед:

— Не суйся через перевал по сорок третьей, Рэй. Водопад у Скалы Дьявола перехлестнул через полотно. Если ударит мороз — ляжет чистое стекло.

Другого пути в город не было: сорок вторую внизу с утра перекрыли дорожники из-за гололёда, и объезд оставался только по этой старой гравийной ветке через хребет. Мы рассчитывали проскочить серпантин засветло. Буран ударил внезапно — бешеным шквалом со стороны канадской границы. Ветер рявкнул в скальном коридоре ущелья, как сорвавшийся с цепи зверь. За три минуты мир вокруг «Бронко» исчез. Кручи, сосны, гравийная бровка — всё растворилось в плотной белой крупе, летевшей строго горизонтально.

Дворники внедорожника мгновенно обледенели и с надрывным треском заскрипели вхолостую.

— Рэй, сбавь ход, — тихо, но абсолютно спокойно сказала Алекс, упираясь ладонью в торпеду. — Дорога блестит.

Я и сам видел. Под тонкой нанесённой позёмкой щебень пропал. Полотно на крутом спуске покрывал натёчный, зеркальный «чёрный лёд». Бить по тормозам на таком уклоне значило сразу сорваться в кувырок через крышу. Я сбросил газ, перешёл на вторую передачу, пытаясь удержать двухтонную тушу машины торможением двигателя. Но на слепом закруглении у Скалы Дьявола бешеный порыв ветра с перевала ударил нам прямо в левый борт.

Задние колёса потеряли сцепление.

Машину медленно, с кошмарной неотвратимостью потащило боком к обрыву над каньоном.

— Держись! — успел крикнуть я, выкручивая руль в сторону заноса.

Пальцы одеревенели на баранке.

Я почти выровнял нос, соскрёб резиной спасительный дюйм гравия у края пропасти, успев боковым зрением заметить, как Алекс сжалась в кресле, упершись руками. Но тяжёлая инерция швырнула передок вправо — на каменистую бровку, где под снежным гребнем лежал оторвавшийся от скалы базальтовый валун.

Удар был сокрушительным. Раздался сухой металлический хруст лопнувшей рулевой тяги, правое колесо с грохотом вбило внутрь арки. Меня швырнуло влево; стойка двери врезалась мне прямо в левое плечо. Боль обожгла мышцы тупым раскалённым железом, дыхание выбило из груди, а о край оконного косяка содрало кожу на виске.

Машина замерла, накренившись в кювет.

Несколько секунд стояла тишина, пока из-под смятого капота с яростным шипением не повалил белесый пар. Радиатор раскололо надвое, антифриз хлынул на горячий чугун коллектора, затягивая салон едкой гарью. Огня не было, бак сзади был цел — машина просто умерла.

— Рэй! Рэй, ты цел?!

Её руки. Пальцы Алекс вцепились в мою куртку, легли на щёку, стёрли тонкую полоску крови у виска. В её глазах плескался неподдельный страх. Страх за меня.

— Алекс… ты как? — прохрипел я, с усилием втягивая воздух. Я перехватил её запястье правой рукой, чувствуя, как часто бьётся её пульс. — Ноги, рёбра? Ремень не пережал?

— Да цела я, чёрт тебя побери! — выдохнула она, и в её голосе звенели слёзы, которые она тут же сдержала. Её ладонь быстро, осторожно ощупала моё плечо. — Ты ударился! Плечо как? Кость цела?

Я повёл рукой. Левый сустав отозвался тупой ломотой от сильного ушиба, но ключица была на месте, пальцы полностью слушались, а в голове не шумело — просто саднило разбитый о железо висок.

— Ушиб, жить буду.

Я повернул ключ в замке. Реле стартера бессильно щёлкнуло. Правое крыло вжало в моторный отсек, аккумулятор раскололо о валун. «Бронко» превратился в груду холодного железа.

Алекс сняла тангенту радиостанции:

— База, это борт два! Экстренный вызов! Бёрк, ответьте!

В динамике стояла мёртвая тишина. Бортовая сеть сдохла, а в скальном каньоне Шадакен сквозь такую стену снега радиоволны не пробились бы в город в любом случае.

Алекс рукавом протёрла стекло, которое уже затягивало ледяным узором. Снаружи ревел настоящий белый ад:

— До города мили четыре по трассе. Если пойдём пешком вдоль отбойника…

— Нет, — я мягко, но уверенно перехватил её руку. — В город мы не пойдём.

— Рэй, там двадцать ниже нуля, а с ветром все тридцать пять! Печка умерла, кабина вымерзнет за четверть часа!

— На открытом шоссе при таком шквале мы замёрзнем через полчаса, Алекс, — я посмотрел ей прямо в глаза, заставляя услышать каждое слово. — Ветер встречный, видимость — три фута. Ты собьёшься с дороги в овраг через сто ярдов. Сидеть в железе нельзя, но и идти на перевал — верная смерть.

Она не стала спорить. Оценила пургу за стеклом и спросила с собранным, трезвым спокойствием:

— И что делать? Куда идти?

Я огляделся сквозь заснеженное стекло. Видимости не было, но очертания склона я знал наизусть — справа угадывалась стена старых сосен, а за ними уходила вниз насыпь заброшенной железнодорожной ветки.

— В полумиле ниже, под насыпью у переезда, стоит придорожный мотель — «The Blinding Lights».

Алекс с сомнением посмотрела сквозь мутное стекло:

— В такую погоду? Там наверняка оборвало все провода. Ни света, ни тепла.

— Мотель держит старик Новак с женой, они бывшие путейцы, — объяснил я, отстёгивая замок рундука за сиденьями. — Я проезжал там две недели назад. У них независимый генератор в сарае, колодец и дровяной котёл. Дрова есть всегда. Мы пойдём по насыпи, железнодорожное полотно выведет прямо к ним, а сосны собьют встречный ветер. Дойдём минут за двадцать.

Она посмотрела на замятый капот, на ревущую тьму за стеклом и коротко кивнула:

— Собираемся. Быстро.

Мы выгребли из машины всё необходимое: фальшфейеры, аптечку, шерстяной армейский плед, топор из инструментального рундука и коробку патронов. Я перекинул ремень дробовика через здоровое правое плечо, спрятав затвор под полу куртки от влаги. Папку Макбрайда Алекс надёжно застегнула во внутренний карман пальто.

Я толкнул заклинившую дверь здоровым плечом.

Буран обрушился на нас со всей яростью горного шторма. Ледяная крупа обожгла лицо, залепила веки, перехватила дыхание на вдохе. Я шагнул в целину первым, проваливаясь в сугроб почти по колено, развернулся и крепко перехватил руку Алекс в перчатке:

— Держись за меня. Не отпускай.

Она сжала мою ладонь. Спуск сквозь сосновый бор напоминал тяжёлую борьбу с вязким, ревущим пространством. Ветер с треском ломал промёрзшие сучья над нашими головами. Мы вязли в снегу, нащупывали ногами обледенелые корни, оступались, но упрямо шли вниз. Моё ушибленное плечо ныло от резких движений, но тепло её руки гнало меня вперёд сквозь эту ревущую мглу.

Мир вокруг перестал существовать. Остались только слепящий белый вихрь, глухой хруст наста под тяжёлыми подошвами и её прерывистое дыхание у самого моего плеча.

Мы выбрались к полотну заброшенной дороги. Подошвы нащупали обледенелые рельсы — ориентир был верным, с насыпи нас уже не могло сбить. Ветер здесь чуть притих, запутавшись в густом ельнике, но мороз крепчал. Я чувствовал, как Алекс начинает мелко дрожать от пронизывающего холода.

— Рэй… — её голос едва пробивался сквозь вой метели. — Где он? Мы не сбились?

— Всё правильно, идём вдоль рельсов, — отозвался я, стараясь говорить как можно ровнее, хотя внутри всё сжималось от глухой тревоги.

Я попытался вскинуть «Маглайт» вперёд, но тяжелый луч тут же разбился о летящую белую крупу, превратившись в ослепляющую мутную стену — в буран дальний свет только мешает, отражаясь от миллионов ледяных крошек прямо в глаза. Я опустил фонарь вниз, ведя желтое пятно у самых ног, выхватывая припорошенные шпалы и чернеющие стрелочные тяги. Насыпь шла вперед, но вокруг стояла сплошная, ревущая черная мгла. Ни звука генератора, ни единого просвета. Прошли ещё сотню ярдов. Снег под ногами стал глубже — здесь, на открытом пятачке перед старым переездом, намело уже по колено, и каждый шаг давался с глухим усилием.

На секунду мелькнула гадкая, холодная мысль: а если Новак уехал до снегопада? Если генератор встал, и впереди только мертвый, вымерзший сруб?

Я остановился. Заслонил стекло фонаря ладонью сверху, отсекая слепящие верхние блики, и поднял луч чуть выше еловых лап. Ничего. Белый свистящий хаос.

— Рэй? — позвала Алекс тише, и её пальцы сквозь перчатку сжались на моем запястье. Не со страхом — с тем усилием, когда человек просто ищет опору.

— Здесь он. Сейчас выйдем, — выдохнул я ей в самое ухо.

И словно в ответ на мои слова ветер на мгновение переменил направление — тяжелый ледяной занавес над путями качнуло в сторону, открывая чернеющий просвет между вековыми соснами.

В полусотне ярдов впереди, прямо у кромки тёмного леса, над плоской заснеженной крышей длинного деревянного здания вспыхнул ровный электрический всполох. Сквозь белую пелену, словно маяк посреди шторма, спасительным розовым светом мигала вывеска: «THE BLINDING LIGHTS»

Старый трансформатор под карнизом натужно гудел, буква «i» в слове «Lights» нервно вздрагивала, но из окон первого этажа сквозь толстые узоры инея лился живой, тёплый жёлтый свет дровяного камина. Мотель жил. Там было тепло, была крыша и спасение от бурана.

Я повернулся к Алекс. Её меховой воротник и шапка покрылись сплошным настом снега. Увидев этот неровный неоновый свет, она медленно выдохнула, крепче сжала мою ладонь и подняла на меня глаза. Я притянул её ближе, закрывая здоровым плечом от встречного шквала:

— Дошли. Мы на месте.

​𝙒𝙝𝙚𝙧𝙚 𝙩𝙝𝙚𝙧𝙚 𝙞𝙨 𝙙𝙚𝙨𝙞𝙧𝙚,

𝙩𝙝𝙚𝙧𝙚 𝙞𝙨 𝙜𝙤𝙣𝙣𝙖 𝙗𝙚 𝙖 𝙛𝙡𝙖𝙢𝙚,

𝙒𝙝𝙚𝙧𝙚 𝙩𝙝𝙚𝙧𝙚 𝙞𝙨 𝙖 𝙛𝙡𝙖𝙢𝙚,

𝙨𝙤𝙢𝙚𝙤𝙣𝙚’𝙨 𝙗𝙤𝙪𝙣𝙙 𝙩𝙤 𝙜𝙚𝙩 𝙗𝙪𝙧𝙣𝙚𝙙.

𝘽𝙪𝙩 𝙟𝙪𝙨𝙩 𝙗𝙚𝙘𝙖𝙪𝙨𝙚 𝙞𝙩 𝙗𝙪𝙧𝙣𝙨 𝙙𝙤𝙚𝙨𝙣’𝙩 𝙢𝙚𝙖𝙣 𝙮𝙤𝙪’𝙧𝙚 𝙜𝙤𝙣𝙣𝙖 𝙙𝙞𝙚 —

𝙔𝙤𝙪’𝙫𝙚 𝙜𝙤𝙩𝙩𝙖 𝙜𝙚𝙩 𝙪𝙥 𝙖𝙣𝙙 𝙩𝙧𝙮, 𝙩𝙧𝙮, 𝙩𝙧𝙮.​

Pink " Try"

От лица Рэя

Розовое неоновое марево вывески "The Blinding Lights" тонуло в летящей белой крупе и ложилось на сугробы размытыми пятнами. Мы перебрались через занесённый настил платформы, проваливаясь в наст выше колена. Впереди сквозь мглу проступил тёмный сруб с низкой двускатной крышей.

Крыльцо замело почти до перил. Дверь не поддалась с первого толчка: снаружи её подпёр свежий пласт снега. Я перехватил брезентовую сумку с аварийным комплектом, вытащенную из кузова "Бронко", навалился на обледенелые доски здоровым плечом, и створка со стоном пошла, рассекая сугроб. Нас буквально вдавило внутрь вместе с клубом пара и свистом метели.

Я захлопнул дверь, вогнал тяжёлый засов в паз и привалился к косяку спиной.

Сумка выскользнула из онемевших пальцев и глухо стукнула о доски; внутри звякнул топор и завёрнутый в плед металл. Рядом Алекс, прижимая к груди "Маглайт", тяжело переводила дух.

И стало тихо. После ледяного воя и колючего свиста на перевале эта тишина давила на уши. Где-то в глубине дома потрескивала печь, неторопливо и громко тикали стенные часы, а за перегородкой ровно гудел генератор. Метель осталась снаружи и сквозь толстые брёвна доносилась только далёким гулом, словно звук моря за песчаной дюной.

Мы стояли у входа и молчали. Лица саднило от секущего снега, мокрые куртки от тепла темнели на глазах, на крашеные доски с полы куртки Алекс падали первые тяжёлые капли. Я смотрел на заиндевевшие пряди у неё на висках и сам не понимал, как мы добрались сюда. Просто шли шаг за шагом, цепляясь взглядом за шпалы, как за ориентир.

Она подняла глаза. Иней на ресницах уже таял, собираясь в прозрачные капли. Алекс медленно выдохнула и посмотрела прямо на меня — так смотрят, когда хотят убедиться, что человек рядом живой, реальный. Я коротко кивнул: мы здесь. Больше ничего и не требовалось.

В холле пахло жарко протопленным деревом, яблочным сидром, хвоей и керосином. Из-за широкой дубовой конторки поднялся Марк Новак — крепкий мужчина лет пятидесяти пяти с аккуратной седой бородой и тяжёлыми плечами. В руке он держал включённый железнодорожный фонарь-прожектор с массивной ручкой; круг жёлтого света скользнул по нашим мокрым курткам, выхватив из клубов пара бляху на моей куртке и ствол дробовика.

— Господи Иисусе, — Новак замер на полушаге, разглядывая нас так, будто мы вынырнули со дна ледяной реки. — Откуда вас принесло в такую круговерть? На переезде пути замело ещё до заката!

Шерифский патруль? Люди Бёрка?

— Да. Сержант Хоскинс, — хрипло ответил я. — А это лейтенант Флэнаган. Шли от Скалы Дьявола. Машину не удержало на льду, сидит в кювете на валунах.

— Скала Дьявола… — Новак покачал головой. — Там и летом на мокром базальте крутит, а сегодня водопад наледью перехлестнуло. Чудо, что живы. Железо Бёрк спишет. Сами-то целы?

— Целы, — негромко отозвалась Алекс, стягивая промокшие перчатки.

— Свет у вас тут через раз? — спросил я, глядя на плотный пыльный луч фонаря, бивший в полумрак холла.

— Генератор гоню только на вывеску и кухню, солярка нынче дорогая, — Новак пожал плечами. — Вывеску зажёг на случай, если кто-то собьётся с пути. Вот, не зря, оказывается.

Я снял с плеча "Ремингтон", передёрнул цевьё над ладонью и поймал выброшенные патроны. Один из ствола, три из подствольного магазина. Убрал в карман и поставил пустое ружьё в деревянную стойку у двери. Послышались быстрые шаги. Из кухни торопливо вышла Марта Новак В пушистой шали поверх платья, с чистым кухонным полотенцем и дымящейся кружкой взвара.

— Марк, подкинь дров в топку! — бросила она мужу и тут же шагнула ко мне, прижимая полотенце к моему виску. — Ох, сынок… Голова не кружится? Не тошнит?

— Всё в порядке, миссис Новак. О стойку двери задело, просто ссадина.

Она всмотрелась в один мой глаз, потом во второй, проверяя зрачки, и только после этого успокоилась. Повернулась к Алекс, и морщинки у её глаз потеплели:

— А ты, милая, совсем заледенела. Одни глаза остались. Марк, проводи их по комнатам!

— Мистер Новак, телефон на станции живой? — спросил я, заметив настенный деревянный ящик под рогами.

— Провод по насыпи в коробе, зуммер есть, — отозвался Марк. — Звоните, пока ветками не оборвало.

Я сделал шаг к аппарату, но остановился и оглянулся на Алекс:

— Лейтенант, доложишь шерифу первой?

Она покачала головой:

— Сначала домой, Рэй. Линия может упасть в любую минуту. Звони.

Я на секунду замер, не решаясь снять трубку с вилки. В горах буран срезал столбы вдоль шоссе за пару минут. Если сосну вывернуло с корнем где-то на спуске к Кэтскиллу, связь с городком легла первой — и тогда ни до родителей, ни до дежурки шерифа уже не пробиться.

​Я стиснул зубы и дёрнул рычаг на себя, вжимая холодную бакелитовую трубку в ухо. ​В мембране сухо щелкнуло, зашуршало... и пробился ровный, спасительный непрерывный гудок. Связь. Живая. Пока живая.

​Не теряя ни секунды, я быстро накрутил диск домашнего номера. Длинный звук зуммера сначала словно застрял в ухе, а затем оборвался на середине второго гудка, и в трубке послышался судорожный щелчок снятого рычага.

​— Рэй? — голос матери был сорванным, сбившимся от быстрого шага и паники, копившейся весь вечер. — Рэй, это ты?!

— Я, мам, — голос мой стал тише, мягче, тем домашним тоном, каким я говорил только с ней на кухне. — Всё хорошо. Машина встала на перевале, дорогу перемело. Пешком дошли до мотеля Новаков, у переезда. Мы в тепле, печка топится. Со мной напарница, лейтенант Флэнаган. Марта нас сейчас накормит. Бёрк в курсе, как только пурга стихнет — пришлют тягач.

— Слава Богу… — она прерывисто, шумно выдохнула. — А я тут весь вечер места не нахожу… Папа ходит из угла в угол, делает вид, что чинит радио. Марте передай поклон. Поешьте горячего. Береги себя.

— Обязательно, мам. Передай папе, что мы в порядке.

Я нажал на рычаг, сбросил линию и тут же накрутил прямой номер дежурки. В не успел зародиться даже первый гудок — аппарат в участке сорвали с рычага так резко, словно шериф держал ладонь прямо на трубке, не отходя ни на шаг.

— Бёрк у аппарата!

— Шериф, это Хоскинс. Борт два.

— Рэй! Где вы к чёрту?! "Бронко" молчит больше часа!

— Снесло на сорок третьей у Скалы Дьявола, — доложил я строго по форме. — Удар о валун, рулевая тяга лопнула, радиатор потёк. Своим ходом дошли до "The Blinding Lights", мы у Новаков.

— Как Флэнаган?! — рявкнул Бёрк в мембрану, перебивая меня, и в его голосе сквозило неприкрытое волнение. — Ты сам как?!

— Я здесь, шериф, всё нормально, — спокойно, чуть повысив голос, сказала Алекс прямо в трубку из-за моего плеча.

На том конце Бёрк шумно выругался, и этот выдох был чистым облегчением:

— Живы… Ну, ребята... Чёрт с ней, с консервной банкой, спишем! Значит так: перевал запечатан, грейдеры сорок вторую до утра не расчистят. До завтрашнего полудня сидите у Марка и носа не высовывайте. Если к обеду буран стихнет — пошлю тягач с цепями. Если связь оборвёт — сидеть на месте и ждать технику. Понял?

— Понял, шериф. Ждём погоды.

— Грейтесь, отдыхайте. Конец связи.

Я собирался опустить трубку на рычаг, но Алекс сделала шаг вперёд и тихо перехватила её из моих пальцев:

— Дай мне.

Я чуть посторонился. Она набрала длинный номер, не глядя на диск. Я замер рядом, слушая щелчки дальних реле, и только в эту секунду сообразил: я совсем забыл, что у неё тоже есть родные. Семья в городе, мать, которая наверняка видит вечерний выпуск новостей про арктический фронт над горами Кэтскиллса. Если бы мать набрала её съёмный дом у реки и наткнулась на длинные пустые гудки — она бы сошла с ума от тревоги.

— Мама? Это я — её голос изменился, потеряв привычную собранность, — Нет, всё хорошо, не волнуйся. Мы на выезде в округе, пережидаем непогоду на станции. Не слушай телевизор, обычный снегопад, просто перекрыли перевалы. Да, под крышей, печка топится. Не переживайте. Завтра позвоню, как только выберемся. Люблю вас.

Она положила трубку, повернулась ко мне и чуть повела плечом, словно оправдываясь за эту домашнюю интонацию. Я сдержал улыбку. В холле стало совсем спокойно. Марк снял со щитка две деревянные бирки:

— Шестой и седьмой, по коридору. Смежные номера, для семей. Раньше путейцы с жёнами останавливались. Под полом разводка от котла, батареи горячие. Устраивайтесь, Марта сейчас принесёт поесть.

Мы вышли в тёмный коридор, пахнущий нагретой смолой. Доски мягко поскрипывали. Остановились возле своих дверей: шестой номер и сразу за ним, через стену, — седьмой. Я отдал Алекс её ключ:

— Ложись отдыхать, ты вымоталась.

Она сжала гладкое дерево бирки, посмотрела на меня и тихо ответила:

— Ты тоже, Рэй.

Двери закрылись. В комнате я бросил сумку на пол, привалился спиной к двери и только теперь позволил себе сквозь зубы втянуть воздух. Левое плечо ныло тяжёлой, тупой болью. Я расстегнул куртку, высвободил здоровую руку, а левый рукав стягивал миллиметр за миллиметром. Мышцы под ключицей спазмировало, словно свело железной скобой.

Когда я работал на лесопилке, сорвавшееся бревно выбило мне сустав из сумки. Та боль была тошнотворной, острой, выворачивающей наизнанку. Сейчас я спокойно пошевелил пальцами: кость на месте, связки держат. Обычный сильный мышечный ушиб. К утру почернеет, но сустав цел.

В глубине стены была сосновая дверь — та самая, смежная. С моей стороны латунная щеколда была отодвинута. Я заметил это не сразу, но задвигать её не стал. В коридоре послышались шаги Марты, короткий стук в шестой номер, приглушённые женские голоса за тонкой перегородкой. Потом Марта вернулась по коридору обратно на кухню.

Я сел на край кровати, стянул сапоги и поймал себя на том, что прислушиваюсь к каждому звуку за стеной. Скрипнула половица под её шагом. Глухо загудела труба в полу — Алекс открыла воду в душевой.

Через пару минут в мою дверь постучал Марк. Принёс поднос: миску с тушёным мясом и картошкой, хлеб, кружку с сидром и круглую жестяную баночку.

— Вот, держи «Бен-Гей». К утру отпустит. И ешь, парень, ты за двоих отработал.

Марк постоял у двери, и неторопливо, как все люди в этих краях, завёл разговор о новостях округи: о том, что у кого-то лесопилка встала из-за обледенения, что на Нижнем переезде сошёл сугроб, а на прошлой неделе у мясника угнали фургон. И уже в дверях, взявшись за ручку, Новак обронил мимоходом:

​— Да ещё в ноябре на старой ветке неладно было. Обходчик клялся, будто видел дымок из трубы у заброшенной будки на сороковой миле. Кому там сидеть по осени, кроме бродяг?

​Он закрыл за собой дверь. Голова гудела так, что любые мысли о службе буксовали на месте: зацепиться за этот дымок не хватало сил. Я доел рагу, втёр пахучую ментоловую мазь в ноющее плечо, смыл руки у крана и снова сел на край постели. За стеной было тихо. Я сидел в полумраке, слушая, как ветер с размаху бьёт в брёвна снаружи, и эта дверь между нами...

От лица Алекс

В шестом номере было жарко. Вдоль плинтуса тянулась толстая чугунная труба, отдававшая в комнату сухой сосновый жар. Я выложила на комод кобуру с револьвером, жетон и непромокаемую папку с записями егеря.

Подошла к окну. Стекло снаружи было залеплено настом толщиной в ладонь. Ни путей, ни ущелья, ни брошенного «Бронко». Только ровный, глухой гул метели, бьющей в брёвна.

В Нью-Йорке шквалы тоже налетали каждую зиму, да и весной городу тоже нередко доставалось. Атлантика швыряла на тротуары мокрый снег, кэбы вставали в заторы, авеню превращались в кашу. Но там стихия никогда не ощущалась хозяином. Всегда оставался подземный гул поездов под ногами, неоновые вывески, телефонные будки и знание, что можно пройти два квартала и зайти в тёплый дайнер.

Здесь горы не торговались. Час назад мы могли остаться в искорёженном металле над пропастью. Я прижала ладонь к груди. Странно. Я ждала, что меня накроет запоздалая дрожь — та самая реакция, когда тело задним числом осознаёт опасность. Руки должны были трястись, а внутри всё переворачиваться.

Но нет, ничего такого не произошло.

Страха не было, и я чётко понимала почему. За рулём сидел Рэй. Когда машину сорвало на льду, он не закричал и не зажал тормоз в истерике. Он действовал молча, точно, выжав из руля и двигателя всё, что было возможно. А потом вёл меня сквозь снежный хаос, и мне ни на секунду не пришло в голову, что мы можем остаться на тех камнях. Рядом с ним само пространство вокруг казалось надёжным, лишённым паники.

В дверь мягко постучали. Марта Новак занесла поднос с горячим рагу и объёмистый свёрток:

— Поешь, дочка. И скидывай мокрую одежду, развесь прямо над трубой, к утру высохнет. А сама завернись вот в это.

Она развернула на постели пушистый махровый халат цвета топлёного молока и толстые овечьи носки.

— Спасибо, Марта. Огромное спасибо.

— Не за что, милая. Вода в душе горячая, если нужно.

Когда дверь закрылась, я сбросила промёрзшие вещи. В крошечной ванной комнате пахло нагретым кафелем и чистым мылом. Я закрыла дверь, включила воду и шагнула за плотную шторку под обжигающие тугие струи. Стояла неподвижно, запрокинув голову, чувствуя, как кипяток вымывает из мышц ледяной дорожный холод, копоть и то глухое нью-йоркское напряжение, которое я таскала в себе месяцами.

Растёрлась жёстким полотенцем, натянула мягкие шерстяные носки и запахнула просторный халат, туго перевязав пояс на талии. Мокрые тёмные волосы рассыпались по плечам.

Я съела горячее рагу за столиком. Тепло окончательно разлилось по телу, согревая изнутри. Когда тарелка опустела, в номере повисла густая, тягучая тишина.

Маленький отель жил своей приглушённой жизнью. За окном неистовствовала буря, а сквозь общую стену с соседним номером доносились едва уловимые вибрации. Вот скрипнула половица под тяжёлым шагом. Вот глухо звякнула о тарелку ложка. Потом донёсся тихий металлический щелчок — Рэй закрыл кран у себя. Он не спал. Он был там, в нескольких футах от меня.

Я подошла к сосновой двери в смежной стене. С моей стороны блестела старая латунная щеколда. Она была задвинута. За досками стояла тишина, но я чувствовала его присутствие почти физически — той скрытой внутренней интуицией, которую бесполезно отрицать. Я посмотрела на кровать с лоскутным пледом. Я могла лечь. Могла укрыться тяжёлым одеялом, закрыть глаза и провалиться наконец в спасительный, глухой сон. У меня было полное право отгородиться: приказ шерифа был ясен, субординация соблюдена, а усталость свинцом наливала веки.

Но две недели назад в салоне «Бронко» я сама попросила времени. Я привыкла держать периметр. Потому что так лучше, потому что мужчины не выдерживали тяжести моего характера. Мне казалось, что если дать себе время всё взвесить, расставить по полочкам и просчитать последствия, я смогу защитить от новой ошибки, защитить не себя, Рэя.

А сегодня на обледенелом склоне, когда машину несло к обрыву над водопадом, у меня была ровно одна секунда, чтобы подумать о смерти. И ни единой — о том, чтобы пожалеть, что я сижу рядом с ним.

Пока мы шли по занесённым шпалам сквозь белую тьму, пока его рука сжимала моё запястье, мне ни разу не пришло в голову отстраниться, оглянуться назад или уйти.

Жизнь могла оборваться на том базальтовом выступе час назад. Она была слишком хрупкой, непредсказуемой и короткой, чтобы разменивать её на отсрочки

Я уже знала ответ. Знала его ещё там, у заглохшего капота на морозе. Пальцы легли на холодную латунь.

Щеколда отошла с сухим, отчётливым щелчком, прозвучавшим в тишине комнаты как выстрел. Я помедлила секунду, перевела дыхание, подняла руку и негромко постучала по сосновой филёнке:

— Рэй?

За дверью на миг всё замерло. Затем послышались быстрые, тяжёлые шаги, и дверь распахнулась внутрь.

Рэй стоял на пороге — в расстёгнутой на груди тёмной фланелевой рубашке, с закатанными до локтей рукавами. От него пахло мылом, чистой горячей кожей и ментоловым холодком мази. Волосы у него тоже были влажными, темнеющими у висков.

Он замер, глядя на меня.

Его взгляд скользнул по просторному светлому халату, затем поднялся к мокрым прядям, прилипшим к моим ключицам, и остановился на лице. В полумраке его зрачки расширились, потемнели с такой сокрушительной, голодной силой, что воздух перехватило у меня в горле. Словно вся эта сдержанность последних недель выгорела дотла, оставив только глухое, обнажённое ожидание.

Я смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как колотится пульс в висках. Рэй медленно выдохнул. Его пальцы сжались на деревянном косяке, и он отступил на полшага вглубь комнаты, не сводя с меня глаз и освобождая проход:

— Заходи, Алекс.

От лица Алекс

Дверь в мой номер осталась приоткрытой за спиной, бросая на некрашеный пол комнаты Рэя неровную полосу тёплого жёлтого света. У него царил полумрак: Рэй так и не зажёг лампу. Только серый отблеск бурана едва пробивался сквозь залепленное снегом окно.

Он не сделал ко мне шага. Стоял неподвижно посреди полумрака и смотрел так, словно давно ждал этого звука щеколды, но проверял, наяву ли это. Я медленно подошла к нему сама. Подняла руку, осторожно положив ладонь на его левое плечо — прямо туда, где ткань тёмной расстёгнутой рубашки чуть натягивалась на мышцах, густо пахнущих ментолом.

— Болит? — спросила я тихо.

Рэй не отвёл глаз:

— Терпимо.

И всё. Больше ни одного слова. Комната снова погрузилась в звенящую, густую тишину, в которой каждый вдох звучал оглушительно. Не существовало ни одного взрослого, трезвого объяснения тому, почему я стою в его комнате и держу ладонь на его ключице.

Мы оба понимали, к какому решению подошли. И оба не могли произнести это вслух — не из робости, а потому что любое слово опошлило бы, разрушило этот немой, накопленный голод.

Рэй смотрел на меня в упор тем взглядом, который не просит и не уговаривает — он просвечивает насквозь, до самого нутра, заставляя признать неизбежное. Воздух между нашими лицами сжался, стал вязким, горячим. Рэй ждал. Давал мне последнюю долю секунды передумать, отступить за свою дверь. Я чувствовала его давление — не принуждение, а тяжёлый, скрытый импульс, готовый сорваться в ответ на любое моё движение.

Я не убрала ладони. Я смотрела прямо в его расширившиеся зрачки, и этот немой вызов окончательно всё решил. Рэй поднял руку — медленно, тяжело, и опустил её поверх моей кисти на своём плече, прижимая. Вторая рука уверенно перехватила меня за талию, и Рэй сделал слитный, неотвратимый шаг вперёд, мягко, но наглухо вдавливая меня спиной в сосновый косяк двери.

Между нашими телами почти не осталось пространства. Мы замерли, глядя друг другу в глаза; его частое, горячее дыхание обжигало мои губы, сплетаясь с моим собственным в рваный, лихорадочный ритм.

Вдруг в коридоре за входной дверью скрипнула половица. Тяжёлый, уверенный шаг — Марк шёл обратно на кухню, глухо ворча что-то себе под нос.

Мы оба не шелохнулись, вслушиваясь, как его шаги удаляются и затихают у лестницы. Я едва заметно усмехнулась:

— Думаешь, постучит нам?

— Плевать мне, — выдохнул Рэй.

И в этот же миг накрыл мои губы.

Никакой осторожности больше не было. Он целовал тяжело, жадно, до щемящей боли в губах, с той накопившейся силой, которую больше незачем было прятать. Его пальцы жёстко зарылись в мои влажные волосы, фиксируя голову. У меня даже не получилось стонать вслух — он забирал каждый выдох, каждый звук без остатка. Его язык ворвался глубоко, властно подчиняя себе каждое движение, перехватывая контроль и не оставляя мне ни единого глотка воздуха. Это был сокрушительный, почти яростный натиск, от которого закружилась голова.

Я не собиралась отстраняться. Подалась навстречу всем телом, отвечая с той же требовательной яростью, впиваясь пальцами в плотную ткань рубашки на его лопатках. Я чувствовала его тяжёлую мужскую сил, от которой внутри всё сладко обрывалось.

Рэй оторвался от моих губ ровно настолько, чтобы судорожно втянуть воздух, обжигая мне щёку. Его рот скользнул по линии челюсти к пульсирующей жилке под ухом, влажно прижался к шее, а затем ощутимо прикусил кожу у самого основания ключицы. Вспышка боли мгновенно растаяла в горячей волне, прокатившейся по телу. Я запрокинула голову к гладкой сосне косяка, судорожно втягивая воздух, подставляя ему шею целиком:

— Рэй… — выдохнула я, почти теряя равновесие.

Он глухо застонал в ответ — сдавленно, с дрожью в груди, словно этот стон рвал его изнутри. Его губы скользнули чуть выше, и он прикусил мою кожу ещё раз, коротким, жадным движением заявляя права на каждый дюйм моего тела, а затем опалил горячим шёпотом:

— Алекс…

В этом жесте было столько неприкрытого обожания и собственнической метки, что внутри отозвалось чистым восторгом: он брал то, за чем я сама к нему пришла.

Его пальцы на моей талии безошибочно нащупали грубый узел махрового пояса. Одно плавное движение — и узел распустился мягко, без звука.

Плотная белая махра разошлась в стороны, но халат не упал на пол — он соскользнул с плеч, задержавшись на предплечьях, и я рефлекторно придержала ткань пальцами у бёдер. Не от стыда — скорее от острого, внезапного холода, обжёгшего разгорячённую кожу. Полумрак номера обнажил шею, ключицы и мягкую линию груди, подсвеченную лишь тусклым отблеском бурана из окна.

Рэй замер. Его дыхание оборвалось на полувдохе. Глаза, и без того тёмные, стали абсолютно чёрными, не отрываясь от открывшейся полосы кожи. В этом оцепенении не было спешки — было тяжёлое, глухое желание, от которого у меня перехватило горло.

Его ладони — горячие, шершавые от мозолей — медленно скользнули вверх по моим обнажённым рёбрам, согревая, оставляя за собой невидимый след расплавленного жара. Пальцы чуть дрожали, и эта мелкая дрожь передавалась мне.

Когда его руки осторожно поднялись выше, очерчивая грудь, а большие пальцы коснулись напряжённых от озноба и предвкушения сосков, у меня вырвался короткий, прерывистый выдох. По телу прокатилась ослепляющая волна, колени на миг ослабли.

Рэй склонился ниже. Его губы коснулись ложбинки между ключицами, а затем влажно и жадно накрыли грудь.

Я запрокинула голову, зажмурившись до цветных кругов перед глазами. Мои пальцы разжались, окончательно выпуская полы халата; руки сами собой нашли его плечи, зарываясь в ткань рубашки, нащупывая напряжённые мышцы. Его язык дразнил, вытягивал из меня стон за стоном, превращая рассудок в звенящую пустоту. Я плавилась в его руках, теряя счёт секундам, отдавая ему каждый дюйм своего тела — без остатка, с жадным облегчением женщины, которая слишком долго не позволяла себе чувствовать.

Одно плавное, слитное движение — и мы оказались на кровати. Ткань халата окончательно сползла куда-то в изножье, сменившись грубоватым хлопком покрывала, но я едва почувствовала эту смену.

Рэй опустился надо мной в полумраке, его губы снова нашли шею, влажно скользнули к ключице и опустились к груди. Он целовал медленно, глубоко, забирая каждый мой прерывистый выдох, дразня языком и заставляя пальцы судорожно сжимать покрывало. Я запрокидывала голову, не сдерживая тихих, сдавленных стонов, чувствуя, как от этой тягучей ласки внутри всё натягивается струной. В этой неторопливости не было робости — только уверенное, жадное смакование каждой секунды.

Он приподнялся, удерживая вес на локте, он явно берёг меня: не давил, оставлял пространство, стараясь держаться осторожно. Но мне не нужна была осторожность и расстояние. Я хотела его глухой, осязаемой тяжести — той самой, от которой исчезают любые мысли и контроль.

Я подняла руки, обхватила его за шею и потянула вниз — требовательно, уверенно, без единого слова. Рэй на мгновение отозвался на это движение напряжением мышц, а затем сдался: шумно выдохнул мне в ключицу и опустился, накрывая меня своим телом.

Его грудь прижалась к моей, кожа обожгла жаром, и я почувствовала каждый дюйм его веса — плотного, надёжного, настоящего. Никакого дискомфорта. Только глубокое, первобытное чувство правильности: тело словно само просило этой силы, растворяясь под ней. Я выдохнула с тихим стоном облегчения, зарываясь пальцами в тёмные волосы у него на затылке.

Рэй чуть приподнял голову. Его лицо было в дюйме от моего; зрачки в полумраке казались абсолютно бездонными.

— Ты с ума меня сведёшь, — выдохнул он хрипло, почти зло от бессилия перед этим голодом.

— Да, — бросила я с той же горячей, требовательной злостью, глядя прямо ему в глаза.

Его губы снова накрыли мои — жадно, властно, как два хищника, сошедшихся на равных. Одной рукой он нащупал мою ладонь на простыне, намертво переплёл свои пальцы с моими и сжал их, вдавливая в матрас. Я ответила тем же хватом, кожей ощущая его мозоли и то, как натягиваются жилы под кожей.

Вторая его ладонь скользнула по талии вниз. Огладила бедро, сжав плотную мягкость с той уверенной властью, от которой перехватило дух. Он очертил изгиб, задержался, а затем его пальцы медленно, невыносимо неторопливо перешли на внутреннюю сторону.

Кожа отозвалась мгновенной, острой дрожью. Рэй вёл ладонью выше, миллиметр за миллиметром, согревая, дразня, не оставляя сомнений в том, куда стремится это прикосновение. Я невольно выгнулась навстречу, подавая бёдра вперёд, раскрываясь перед ним.

Все остатки сдержанности окончательно сгорали в этом вязком жаре. Тело само отвечало на каждый нажим, требуя большего, признавая его абсолютные права на этот огонь.

Рэй оторвался от моих губ, уткнулся лицом в изгиб шеи и замер на долю секунды, шумно, с дрожью втягивая воздух, когда его пальцы нашли влажный, обжигающий центр ожидания.

— Господи, Алекс... — вырвалось у него глухо, с тем сорванным восхищением, перед которым меркнут любые слова. — Какая же ты...

Дальше слов уже не было. Он сместился, его бёдра легли между моими, стирая последние преграды. Когда он заполнил меня — медленно, глубоко, преодолевая сопротивление, — я вскрикнула ему в плечо, намертво впиваясь ногтями в его лопатки.

Рэй остановился, давая привыкнуть к его размеру и жару. Он тяжело дышал мне в висок, сдерживая напор, бережно пережидая эти первые секунды.

— Дыши, — хрипло выдохнул он прямо в мои губы. — Смотри на меня.

Я распахнула глаза, встречая его тёмный, лихорадочный взгляд.

— Я здесь, — ответила я на выдохе.

И начался ритм. Густой, тягучий, с той непреодолимой силой, которой невозможно было сопротивляться. Рэй забирал меня целиком, шаг за шагом, заполняя собой всё моё существо до самого дна. Я подавалась навстречу каждому движению, сгорая без остатка, теряя всякое представление о том, где кончается моё тело и начинается его.

Каждый толчок был глубже предыдущего — не спешка, а тяжёлая, выверенная сила, которая заполняла меня целиком и не оставляла пустого места внутри. Я чувствовала, как он входит до самого предела, как горячая, плотная тяжесть растягивает, заполняет, заставляет внутренние мышцы сжиматься вокруг него сами собой. Это было не просто движение, а давление, от которого внизу живота всё тянуло и натягивалось до звона.

Я дышала рвано, срываясь на короткие, глухие звуки, которые гасила ему в плечо. Пальцы на его лопатках уже не просто держались — впивались, оставляя следы, потому что телу не хватало опоры. Каждый раз, когда он уходил и снова входил, внутри поднималась новая волна: сначала узкая, острая, потом шире, гуще, горячее. Она шла снизу вверх, заставляя спину выгибаться, бёдра подаваться ему навстречу без моего участия.

Рэй держал ритм жёстко, но ровно. Его дыхание сбивалось, становилось хриплым, прерывистым, горячим у моего виска. Я слышала, как он сдерживает голос — низкий, сдавленный стон, который всё равно прорывался, когда я сжималась вокруг него особенно сильно. Его ладонь, всё ещё переплетённая с моей, вдавливала мою руку. Второй рукой он прижал моё бедро, раскрывая сильнее, и угол изменился. Внутри всё вспыхнуло резче.

Волна перестала быть отдельными толчками. Она стала сплошной, нарастающей, которую уже нельзя было ни остановить, ни назвать.

Контроль просто исчез — не сломался, а растворился, как будто его никогда и не было. Осталось только это: жар, тяжесть, глухое, нарастающее давление, от которого сжималось горло и под закрытыми веками вспыхивали белые точки.

Пик пришёл не вспышкой, а глухим, мощным срывом. Всё внутри сжалось разом — туго, почти до боли, — а потом отпустило длинной, содрогающейся волной. Я вскрикнула ему в шею, коротко и низко, ногти снова впились в кожу. Тело билось под ним мелкими, неконтролируемыми спазмами, а он продолжал двигаться сквозь них, продлевая, пока волна не начала медленно спадать.

Рэй вошёл ещё дважды — глубоко, уже без прежней выверенности, с тяжёлым, сорванным выдохом, — и замер. Его вес осел на меня полностью. Горячий, плотный, настоящий. Я чувствовала, как внутри него тоже отпустило: короткие, сильные толчки, которые гасли, превращаясь в дрожь. Его лоб опустился мне на ключицу. Дыхание обоих стало общим, рваным, постепенно выравнивающимся.

Теперь мы просто лежали. Буран за стенами выл ровно, как и раньше. В номере было тихо, только наше дыхание и редкий скрип кровати, когда кто-то из нас чуть шевелился. Я не убирала руки с его затылка. Пальцы сами перебирали влажные волосы. Внутри ещё пульсировало — глухо, тепло, медленно затихая. Ни слов, ни необходимости что-то объяснять. Просто тяжесть его тела и то, как постепенно успокаивалось дыхание.

От лица Рэя

Я не двигался. Просто лежал, полностью опустив вес, и чувствовал, как она ещё сжимается вокруг меня — короткими, непроизвольными спазмами, которые медленно затихали. Каждый раз, когда её внутренние мышцы сокращались, по мне проходила тупая, горячая волна, почти болезненная от чувствительности.

Я дышал ей в ключицу, тяжело и редко, и слышал, как её собственное дыхание постепенно выравнивается. Она не отстранялась. Пальцы у меня на затылке всё ещё слабо перебирали волосы, иногда чуть сжимаясь. Я чувствовал её пульс — там, где мои губы касались кожи, и глубже, вокруг себя. Жар, влажность, медленное, тяжёлое биение. Мне не хотелось выходить. Казалось, что если я сдвинусь, что-то важное исчезнет.

Я чуть сместил руку, чтобы не давить ей на рёбра, и оставил ладонь на её боку. Кожа под пальцами была горячей и чуть влажной. Снаружи ветер всё так же бил в стену, ровно и глухо. В номере пахло нами — жаром, ментолом от мази и её кожей. Алекс тихо выдохнула, и я почувствовал, как она снова сжалась, уже слабее. Я закрыл глаза и просто остался. Боль в плече притупилась, сменившись ноющим давлением . Дыхание Алекс стало ровным, глубоким, её вес полностью осел под моим.

​Буран за стенами выл уже где-то на самом краю сознания, мысли стали вязкими, короткими и наконец оборвались. Я провалился в тяжелый, глухой сон — впервые за много недель без дежурной тревоги и ожидания вызова.

​

Утром я проснулся от того, что она чуть пошевелилась. Свет за окном был серым и плоским — буран ещё не кончился, но уже не ревел так сильно. Я лежал на боку, прижимаясь к ней сзади. Алекс спала, повернувшись ко мне спиной, и моя рука всё ещё тяжело лежала у неё на талии, ладонь накрывала бедро.

Я не сразу вспомнил, где мы. Потом пришло всё сразу: её тело подо мной, как она выгнулась, как сжималась в самом конце, как потом просто лежала и дышала. Она дышала ровно. Волосы разметались по подушке, тёмные, спутанные. Я смотрел на линию её плеча и на то, как одеяло сбилось, открывая участок кожи над лопаткой. Мне хотелось провести по этому месту ладонью, но я не стал — только придвинулся ближе, зарываясь носом в её растрепавшийся затылок.

За окном ветер всё ещё лениво тащил снег по карнизу, стекло побелело намертво. В номере было тепло, нарушаемое только редким потрескиванием остывающих балок. Суббота. В мотеле стояла сонная, тягучая тишина.

"Хоть бы этот чертов тягач от Бёрка не пробился раньше времени, — мелькнула первая трезвая мысль. — Пусть парни из округа застрянут в заносах ещё на полдня".

Странное, непривычное чувство. С одной стороны — глухая, оседающая в груди тяжесть обладания, которую хотелось растянуть до бесконечности. С другой — трезвое понимание, с кем именно я лежу в одной постели. Это была Флэнаган.

То, что произошло ночью, черт возьми, ещё ничего не значило Я бы ни на цент не удивился, если бы она прямо сейчас открыла глаза, окинула меня холодным взглядом, и выдала что-нибудь в духе: "Сержант, всё было отлично, претензий не имею. А теперь будь добр, одевайся и проваливай". И это при том, что её халат валяется в изножье моей кровати, и что это она пришла ко мне. Алекс просто выставила бы меня за порог собственного номера через смежную дверь. Заявить на неё права только потому, что мы переспали? Смешно. Алекс умела осаживать так, что звенело в ушах.

Но пока она спала. Её худое тело согрелось под одеялом до жара, и я только крепче сомкнул пальцы на её боку, прижимая её к себе всем весом. Пока есть это утро — она здесь и можно ничего не решать.

Где-то через полчаса она зашевелилась по-настоящему. Сначала глубоко вздохнула, повела плечом, пытаясь расправить затёкшие мышцы. Потом замерла, явно осознавая обстановку и то, чья тяжесть держит её со спины. Я тут же прикрыл глаза, сделав вид, что сплю мертвецким сном.

Сначала Алекс попыталась тихо, по-кошачьи высвободиться. Она осторожно упёрлась локтем в матрас, пытаясь сдвинуть мою руку со своей талии хотя бы на пару дюймов. Ноль эффекта. Я даже во сне не собирался разжимать хватку.

Она предприняла вторую попытку — чуть резче, стараясь выскользнуть из-под меня. Моя ладонь на её бедре только тяжелее вдавила её в постель, а нога надёжно зафиксировала её снизу.

— Рэй… — раздался хриплый со сна, раздражённый шёпот.

Я даже бровью не повёл, только глубже ткнулся подбородком ей в шею и демонстративно тяжело выдохнул.

— Хоскинс, пусти, — уже громче потребовала она, начиная по-настоящему выпутываться.

Она дёрнулась, попыталась скинуть мою ногу, но против разницы в весе и габаритах её приёмы не работали. Вся эта возня под одеялом превратилась в глухую, ленивую борьбу: простыня сбилась, одеяло натянулось, а я только плотнее подмял её под себя, блокируя любые попытки к бегству.

— Рэй, ну пожалуйста, что за чёрт? — зашипела Алекс, уже пытаясь развернуться ко мне лицом и упираясь обеими руками мне в грудь. — Мне дышать нечем! Пусти!

— Нет, — не открывая глаз, глухо отозвался я ей в лоб.

— В смысле "нет"? — она аж задохнулась от возмущения, продолжая безуспешно брыкаться в кольце моих рук. — Хоскинс, подъём! У тебя совесть есть?

— Не положено по уставу, — пробормотал я, лениво перехватывая её запястья и окончательно прижимая её к себе. — Лежи и не дёргайся, Флэнаган. Буран ещё идёт.

Она замерла, тяжело дыша мне в подбородок, поняв, что грубой силой этот заслон не взять. Потом попыталась натянуть сбившийся край одеяла повыше, прикрывая шею, и сердито ткнула меня свободным пальцем в ребро:

— Ты меня вообще-то искусал, Хоскинс. У меня ключица горит. И шея тоже. Как я, по-твоему, вниз спущусь?

Я приоткрыл один глаз, разглядывая её раскрасневшееся лицо и отчётливые тёмные следы на бледной коже у самого горла. Моя ладонь на её запястье сжалась чуть плотнее.

— А ты не была сильно против, Флэнаган.

— Очень смешно, — фыркнула она, но вырываться уже перестала, только уткнулась лбом мне в плечо, пряча то ли раздражение, то ли смущение. — Пусти хотя бы руку. Мне нужно умыться.

— Пять минут, — отозвался я, снова закрывая глаза и натягивая одеяло ей на плечи. — Потом пойдёшь натягивать свой бронежилет.

Она не ответила, но перестала сопротивляться. Мы ещё немного полежали в тишине. Я чувствовал, как её дыхание выравнивается, а тело перестаёт упираться, но это не было капитуляцией. Контроль она отпустила только на ночь. Сейчас он медленно возвращался — не рывком, не ударом, а так, словно она аккуратно собирала себя заново по кусочкам. И всё же хотя контроль вернулся, но стал тоньше, податливее. Не похоже на то, что меня сейчас показательно выставят за дверь с вещами. Кажется, пронесло.

​Когда я наконец неохотно убрал руку с её талии, Алекс села, натянув край простыни почти до подбородка. Несколько секунд она неподвижно смотрела в деревянную стену перед собой, будто прислушиваясь к гулу ветра за окнами. ​Потом скосила на меня ещё сонные глаза и поджала губы:

​— Подай халат. И отвернись.

​Я усмехнулся углом рта, не двигаясь с подушки:

​— Серьёзно? После всего?

​— Хоскинс, отвернулся, — отрезала она строгим голосом, в котором, впрочем, не было ни капли настоящей злости.

​Я показательно закинул руку за голову и уставился в потолок. Алекс сама дотянулась до изножья, выудила измятый белый халат, запахнула на себе, перетянув поясом на узел. Затем соскользнула с кровати и шагнула в свой номер через смежную дверь, прикрыв её за собой, но так и не повернув щеколду до конца.

Я ещё немного полежал, заложив руки за голову, и слушал, как за стеной с глухим гулом труб зашумела горячая вода. Потом встал, умылся у себя и оделся.

Вниз мы спустились ближе к десяти.

Коридор на втором этаже был пустой. Кроме наших двух номеров, остальные двери стояли закрытыми — в такую погоду больше никто не приехал. Мы вышли почти одновременно и направились к лестнице. Никаких касаний. Но воздух между нами уже не был прежним — да, он остался плотным, тяжёлым от взаимного притяжения, но из него ушло ожидание.

На узкой деревянной лестнице Алекс чуть повернулась и на секунду задержала на мне взгляд. Не долго. Просто чуть дольше, чем нужно было бы для обычного "идём". Я ответил тем же и ничего не сказал. Мы просто продолжили спускаться.

С первого этажа тянуло запахом жареного бекона, яичницы, крепкого кофе и тёплой выпечки.

Марта как раз вытирала руки полотенцем у плиты. Увидев нас, она заулыбалась:

​— Ох, ну наконец-то! А я уже и не знала, спуститесь вы вообще к столу или нет. Молодцы, что отдохнули.

Марк стоял у стойки, наливая себе из кофейника. Он окинул нас спокойным взглядом, коротко кивнул и молча плеснул кофе во вторую кружку, пододвинув её мне. Никто ничего не спросил. Но когда мы сели рядом, Марк чуть дольше обычного посмотрел на нас поверх кружки, а Марта, ставя на стол ещё одну тарелку с оладьями, едва заметно улыбнулась уголком губ — так, как улыбаются люди, которые живут вместе много лет и узнают кое-что без слов.

Алекс взяла кружку обеими руками. За окном снег всё ещё падал, но уже редкими крупными хлопьями. В зале было тепло. Она посмотрела в окно и тихо сказала:

— Прям как перед Рождеством. Хотя ещё рано.

Я подал ей сахарницу и промолчал.

​Марк допил свой кофе, отставил тяжёлую кружку на стойку, снял с крючка брезентовую куртку и бросил жене:

— Пойду гляну, как там генератор. Снегу навалило по пояс.

​Дверь хлопнула, впустив на секунду морозную свежесть, и в зале стало совсем тихо. Марта звенела посудой где-то в глубине кухни, напевая себе под нос, оставив нас вдвоём за длинным столом.

​Алекс опустила ложку в чашку, размешивая сахар. Двигалась она нехарактерно неторопливо, словно в теле всё ещё отзывалась ночная усталость. Я не отводил от неё взгляда.

​Смотрел, как она берёт тост тонким

и пальцами, как аккуратно отламывает край, как поднимает кружку к губам. Она была без капли косметики, со слегка припухшими после сна веками, в свитере грубой вязки, который надёжно скрывал всё, к чему я прикасался ночью. Но в э

Но в этой её домашней небрежности было столько скрытой, острой женственности, что внутри снова поднялась та же глухая, жадная волна, с которой невозможно бороться.

​Почувствовав мой взгляд, Алекс замерла с чашкой у рта, скосила глаза и не выдержала. Уголки её губ дрогнули, сдерживать улыбку стало бесполезно. Она тихо хмыкнула:

​— Хватит сверлить меня взглядом, Хоскинс. Ешь давай, остынет.

​— Смотрю, как детектив Флэнаган уничтожает запасы мотеля, — отозвался я, лениво подцепляя вилкой бекон.

​— Детектив Флэнаган потратила слишком много калорий за последние сутки. Не по своей воле.

​Она снова коротко улыбнулась в край кружки — той самой редкой, тёплой улыбкой, от которой её строгое лицо становилось совсем молодым и мягким.

Когда тарелки опустели, Алекс посмотрела на тяжёлый чёрный телефон на бревенчатой стене.

— Надо проверить связь, — сказала она, отодвигая чашку. — Позвонить Бёрку, как договаривались.

Марк, который к этому времени вернулся с улицы, выпустил струйку дыма из трубки и кивнул на аппарат:

— Гудок вроде есть. Пробуйте, сержант.

Я поднялся из-за стола и подошёл к телефону. Снял массивную трубку. В мембране сухо шуршало, но длинный, устойчивый гудок пробивался без сбоев. Я набрал прямой номер дежурной части участка. Прошло всего два гудка, щелчок — и в ухо ударил знакомый хриплый голос:

— Участок, Бёрк на проводе.

— Шериф, это Хоскинс. Связь держится, докладываю по договорённости.

— Здорово, Рэй. Вовремя, — без лишних предисловий отозвался Бёрк; на заднем плане шумела рация дорожной службы. — Перевал немного отпустило, но снега намело прилично. Мы не стали тянуть, пока снова не затянуло небо: навстречу вам уже вышел тяжёлый эвакуатор за «Бронко», а следом за ним — патрульный «Блейзер» за вами.

— Сколько им до нас?

— Снегоочистители только-только пробили одну колею, ребята идут медленно. Часа два, не меньше, если перевал снова не запрёт. Сидите на месте и ждите машины у Новака. Сами пешком на трассу не суйтесь.

— Принял, шериф. Ждём парней в мотеле.

— Отбой.

Я опустил трубку на рычаг. Алекс уже стояла рядом, прислонившись плечом к дверному косяку у большого панорамного окна. Руки она спрятала в карманы брюк, глядя на заснеженный двор.

— Два часа, — сказал я, подходя ближе. — Если перевал не закроет снова. Выслали эвакуатор за машиной и патрульный джип за нами.

— Успеют, — негромко отозвалась она.

За стеклом медленно кружили крупные, ленивые хлопья. В зале пахло кофе, смолистым деревом и жаром от печи.

Мы не говорили о том, что будет, когда тяжёлые моторы прорежут этот белый занавес на подъезде к мотелю. Не обсуждали, как вернёмся в участок, как начнётся привычный рабочий ритм.

Я опустил ладонь ей на плечо — тяжело, уверенно, накрывая пальцами край высокого воротника. Алекс не попыталась отстраниться. Наоборот, чуть заметно качнулась в мою сторону, опёршись о моё плечо.

Машины приедут. Нас заберут. Вернётся работа, протоколы и напряжение, от которого никуда не деться. Но прямо сейчас за окном ещё падал снег, укрывая мотель от всего мира, и у нас было целых два часа, чтобы просто стоять вдвоём в этой тишине.

От лица Алекс

Понедельник начался с запаха мокрого брезента, пережжённого кофе и хлопанья тяжёлой входной двери дежурной части. Снежная буря, заперевшая нас на двое суток по ту сторону хребта, наконец отвалила на восток, оставив на перевалах трёхфутовые надувы, ослепительное белое солнце и пробитые грейдерами колеи.

Мы вошли в участок почти одновременно, с разницей в полшага: так входят двое людей, которым не нужно ни о чём договариваться заранее. Никто не держал дистанцию нарочно. Рэй поднялся на верхнюю ступеньку чуть раньше, протянул руку и толкнул тяжёлую дверь, впуская меня вперёд. Он и раньше всегда придерживал её — то ли из природной провинциальной вежливости, то ли по какой-то другой причине. Но сегодня его ладонь задержалась на раме чуть дольше, а сам он не просто отступил в сторону, а чуть наклонил голову, встречая мой взгляд с тем спокойным, глухим теплом, которое предназначалось только мне. Когда я проходила мимо, он чуть подался вперёд и коснулся меня плечом, почти невесомо.

Я едва заметно повела уголком губ:

— Спасибо.

Он ничего не ответил, только чуть прищурился в ответ.

Гарриган сидел над свежим номером окружной газеты, держа карандаш над кроссвордом. Окинул нас ленивым взглядом и проворчал:

— Служебный "Бронко" в овраге оставили, двое суток в сугробах просидели, а заходят, как с курорта. Хоскинс, ты чего такой довольный с утра скалишься? Не к добру это, ох не к добру…

Гарриган, конечно, прекрасно знал, что нас подобрали меньше чем через сутки после аварии, и понимал, чем грозит вылет в овраг во время бурана на горном перевале. Но отказать себе в мелком удовольствии уколоть "городскую", а заодно и Рэя он не мог: в его картине мира следователь из Нью-Йорка непременно жировала за счёт окружного бюджета, пока местные корячились в сугробах.

Я остановилась напротив его конторки:

— Тронута твоей заботой о нашем здоровье, Гарриган. Спасибо, что так сильно переживал.

Гарриган хмыкнул и уткнулся обратно в кроссворд. Мы сняли верхнюю одежду и разошлись по рабочим столам, зарывшись в накопившиеся за два дня снежного хаоса сводки: рапорты дорожного патруля о брошенных на обочинах машинах и целая пачка срочных запросов на проверку благополучия. В городках, подобных Кэтскиллу, после каждого бурана начиналось одно и то же: телефонные линии в горах рвало на версту вокруг, половина отдалённых хуторов оставалась без света, и перепуганная родня из Олбани и Нью-Йорка осаждала дежурку звонками с требованием немедленно проверить, не замёрзли ли их старики на глухих фермах.

Я придвинула первую папку и углубилась в адреса, координаты съездов и списки дорожных завалов, напрочь потеряв счёт времени. Очнулась я только тогда, когда сквозь пыльный запах казённой бумаги пробился густой, горьковатый аромат свежего кофе.

Рядом со стопкой на стол опустилась белая керамическая чашка — простая, без рисунков, которую я купила себе недавно в местной бакалее. От неё поднимался упругий пар.

Рэй стоял у самого края стола. Я подняла голову, встречая его спокойный, внимательный взгляд. Он не спешил убирать руку; когда я потянулась за чашкой, его пальцы на долю секунды накрыли мои на горячей керамике, и мы обменялись взглядами. Тихое, спокойное движение, понятное только нам двоим.

— Бёрк у себя, — негромко сказал он, кивнув на приоткрытую дверь. — Нужно закрыть вопрос с машиной.

Я сделала несколько медленных глотков. Терпкий, обжигающий кофе наконец смыл остатки утренней усталости. Поставив чашку на угол стола, я поднялась:

— Идём.

Шериф сидел за массивным дубовым столом. Перед ним лежала расшифровка сводки дорожного патруля штата и пепельница с окурками. Увидев нас, он снял очки, потёр переносицу и кивнул на стулья напротив:

— Садитесь, полярники. Дорожники с перевала передали рапорт по «Бронко». Радиатор и аккумулятор в хлам, рулевую тягу погнуло, передний мост придётся выправлять. Недели на две в окружном боксе. Оформим как занос в условиях нулевой видимости. Пока возьмёте старый полноприводный «Форд», ключи у Марва на стойке.

— Спасибо, шериф, — ответила я, садясь на стул. — И ещё насчёт Марка Новака и мотеля. Мы хотели оплатить комнату, но Марк наотрез отказался брать деньги. Надо выписать казённый ваучер от управления.

Бёрк хмыкнул, придвинув к себе чёрный телефон:

— Да, надо закрыть бумаги. Окружной бюджет не разорится на казённый чек. Сейчас звякну ему.

Он снял трубку, прокрутил диск и прижал аппарат к уху. Мы с Рэем молча ждали.

— Марк? — пробасил Бёрк. — Это Бёрк из Кэтскиллса. Слышишь меня?.. Ага. Слушай, спасибо, что приютил моих ребят на перевале. Давай оформим документы: перешлёшь по почте квитанцию за постой и солярку, округ всё компенсирует до цента…

Бёрк замолчал, слушая далёкий голос в трубке. Уголок его рта дёрнулся вверх в подобии улыбки:

— Да понял я, понял. Не ори в ухо… Ладно. Добро, Марк. С меня ящик эля и пара канистр перед Новым годом. Дорожникам передам, чтобы твой съезд вычистили в первую очередь…

— Шериф, подождите, — Рэй шагнул вперёд, коснувшись края стола. — Спросите Марка про того обходчика с сороковой мили. Он перед нашим отъездом обмолвился про дым над лесом, но толком рассказать не успел.

Бёрк поднял бровь и снова прижал трубку к уху:

— Погоди, Марк, не вешай. Тут Хоскинс говорит, ты что-то плёл про дым и обходчика на старой ветке за сороковой милей?.. Какой к чёрту обходчик, Марк? Там пути разобрали ещё при Эйзенхауэре.

Бёрк слушал объяснения Новака секунд двадцать, и его лицо постепенно разгладилось. Он усмехнулся:

— А, Хендерсон… Старый Боб со своим псом. Понятно… Где, говоришь? Возле насосной за виадуком? В начале ноября?.. Ладно, Марк, спасибо. Бывай.

Бёрк опустил трубку на рычаг и посмотрел на нас:

— Старый путеец на пенсии, гуляет с фокстерьером по насыпи каждое утро по старой привычке. Видел дымок за виадуком в ноябре, решил, бродяги греются. Земля там принадлежит водному ведомству, ордер не нужен. Но сегодня на насыпь не суйтесь: снега по пояс, грейдеры ещё туда не дошли. Разгребём текущие бумаги по аварии, а к концу недели, когда наст осядет, съездите и проверите эту будку. Без лишнего шума.

— Принято, шериф.

К среде буран окончательно перешёл в серую оттепель. Снег вдоль шоссе потемнел и осел. Участок жил обычным ритмом: звонки от фермеров из-за оборванных проводов, сверка номеров по сводкам, рутинная возня со служебными бумагами.

Перемену в поведении Бёрка я заметила ещё в понедельник, и за два дня это ощущение только окрепло. На утренних летучках, слушая доклады патрульных, старик то и дело задерживал на мне взгляд — не въедливый, не служебный, а тяжёлый и выжидающий. Так смотрят люди, которые хотят сказать что-то важное не по работе, но в силу характера терпеть не могут лезть в чужие дела. Сначала я подумала, что мне показалось, но к среде поняла: Бёрк выжидает момент.

Около полудня Рэй уехал по распоряжению шерифа на станцию техобслуживания — передать квитанции за эвакуатор и проверить, как идёт ремонт подвески нашего «Бронко».

Я не собиралась специально искать разговора. Просто шла по коридору с папкой закрытых за утро протоколов и в тупике у пожарного выхода увидела Бёрка. Он стоял у запылённого окна, выходившего на мокрый задний двор, и неторопливо катал в пальцах коробок кухонных спичек.

Я остановилась в паре шагов и прислонилась плечом к косяку.

— Шериф.

Он чуть повернул голову:

— А?

— Вы третий день смотрите на меня так, будто ждёте, пока я сама зайду в кабинет, — спокойно сказала я. — Если есть разговор не по делу — говорите прямо.

В глазах Бёрка промелькнуло нескрываемое облегчение — он явно обрадовался, что я сама избавила его от необходимости начинать этот разговор. Он убрал коробок в нагрудный карман рубашки, повернулся ко мне и тяжело опёрся ладонью о подоконник:

— Спасибо, Флэнаган. Терпеть не могу ходить кругами.

Он выдержал паузу, глядя мне прямо в глаза, и негромко произнёс:

— Ты и Рэй.

Я ничего не ответила, ожидая продолжения. Бёрк на секунду замолчал, будто подбирал слова. Для человека его склада, привыкшего отдавать чёткие приказы и оперировать статьями кодекса, подобные темы давались с трудом.

— Я вижу, что парень изменился, — наконец произнёс он. — Да и ты сама стала… поспокойнее. Лезть в вашу жизнь я не собираюсь — это не моё дело, и вы оба не дети. Но ты, наверное, знаешь, что с ним было год назад.

Имени он не назвал. В этом был весь Бёрк: я бы даже удивилась, если бы он произнёс вслух имя Клариссы. Хотя понимала, что шериф в курсе каждой детали — в таком городке, как Кэтскилл, все всё знали наперечёт. Но Бёрк никогда не стал бы трепать языком о таких вещах.

— Знаю, — ответила я так же коротко.

В памяти на секунду всплыл прилавок хозяйственного магазина в Кингстоне и тот неловкий разговор, который я тогда случайно услышала.

— Вот и ладно, — Бёрк выдохнул, и по его лицу было видно: он рад, что мы поняли друг друга на полутонах. — Рэя тогда сильно выбило из колеи. Он собрал себя заново только потому, что по уши ушёл в работу. Сейчас он снова ожил.

Шериф снова сделал долгую, вескую паузу, глядя на талые капли на стекле, а затем снова повернулся ко мне:

— Ты здесь, пока не закроется дело, и сама понимаешь, что в этих горах насовсем не останешься. Это нормально, город есть город. Но когда придёт время уезжать… не делай это молча. Скажи ему сама. В лицо, заранее. Не через сухой рапорт об отзыве из штата.