Смерть Альбéрта Рудольштадта. История одной вечной любви (гет)

А потом все трое рабочих выпрямились и замерли, не зная, что делать дальше, могут ли они теперь окончательно заколотить гроб. Они растерянно смотрели на отца Августина. Гробовщик, что наблюдал за всей сценой, продолжал стоять на своём месте, присоединившись к этому немому вопросу. Они боялись повторения, убеждённые в том, что ещё один такой приступ убьёт Консуэло — и, быть может, их вера была не так далека от правды...

Но доктор Сюпервиль быстро раздал им указания — громким, уверенным голосом, не терпящим возражений:

— Кладите её на скамью — туда, где второй ряд! И прикажите слугам принести одеяло, подушку и матрац!

И те, что ещё минуту назад удерживали нашу героиню, не давая ей получить смертельные увечья, всё так же, втроём — подложив свои руки под ноги, спину, плечи и голову Консуэло, бережно подняли её и очень неспешно и осторожно понесли туда, где располагался неф. Наша героиня была подобна, маленькой, хрупкой фарфоровой статуэтке — настолько Консуэло была бледна. Её голова лежала на сгибе локтя одного из рабочих. Он чувствовал прикосновение её лёгких, нежных чёрных волос, кожа шеи под которыми была ещё тёплой. Бесчувственное тело нашей героини покоилось в сильных, крепких, надёжных руках. Тёмные, воздушные, растрепавшиеся волосы беспорядочно, как у прекрасной миниатюрной куклы, обрамляли побелевший лоб Консуэло. Ресницы её в таком состоянии были особенно тонкими и пушистыми, придававшими виду нашей героини ещё больше уязвимости и хрупкости, а следы слёз на мраморной коже создавали впечатление, что это ангел, упавший с небес и едва не разбившийся, превратившись в статую, окаменев от невыразимой жестокости земного мира.

— А вы..., — он подошёл к четвёртому из рабочих, — с тем, чтобы наша героиня, внезапно очнувшись, не могла слышать их разговор и негромко продолжил, — вы можете заканчивать заколачивать гроб.

— Но... как же... а если она..., — начал было гробовщик.

— Не волнуйтесь об этом. Я буду с ней. Я смогу остановить новую истерику ещё на подходе — у меня с собой есть лекарство, — Сюпервиль положил ладонь на карман, в коем угадывались очертания небольшого пузырька того самого лауданума. — Ведь я всё-таки врач, и это моя обязанность — знать, что делать в подобных случаях.

И рабочий, не найдясь, что ответить — понимая, что доктор прав — но, видимо, первому необходимо было услышать слова, подтверждавшие очевидность — поспешил выполнять указание.

Канонисса ушла давать распоряжения слугам о том, чтобы они принесли постельные принадлежности.

А Сюпервиль тем временем уже подходил к тому месту, куда клали Консуэло. Он подвинул скамью из первого ряда спинкой назад и очень близко к нашей героине.

— Осторожно... я подставлю свою руку..., — проговорил доктор, подходя к скамье, когда тело нашей героини уже лежало на скамье и последний рабочий обернулся в сторону доктора, понимая, что не может опустить голову Консуэло на эту твёрдую, голую поверхность.

И, таким образом, доктор Сюпервиль обеспечивал для неё временные частичное удобство позы и мягкость.

После этого все трое гробовщиков отошли в сторону и, немного помешкав и едва заметно кивнув друг другу, направились к самой дальней скамье, что стояла во второй половине часовни и тихо сели. Они стали смотреть перед собой, вниз — на свои руки, на пол — куда угодно — боясь случайно, ненароком повернуть голову туда, где лежала та, что повергла их в такой, не переживаемый ими доселе ужас.

Держа руку под головой Консуэло, доктор Сюпервиль сел напротив ладоней нашей героини и взял её запястье с тем, чтобы прощупать пульс, который был медленным, нитевидным, а кожа — холодной, почти ледяной. Ему едва удалось отыскать едва видную по причине крайне низкого давления полоску вены на узком запястье, и на несколько мгновений доктора посетила неясная тревога, он чуть нахмурился. Но, вновь бросив беглый взгляд на её по-прежнему бледные, но всё же розоватые губы, Сюпервиль мгновенно отверг все возможные негативные предположения и, продолжив скользить пальцами по запястью нашей героини, наконец почувствовал эту нужную ему, тонкую пульсирующую линию, и, спокойно отсчитав несколько ударов, промежуток между которыми увеличивался на доли секунды, и не удивился этой картине — она была типичной для глубокого обморока. Доктор приложил ухо к груди нашей героини — сердце билось тихо, неровно — каждый следующий толчок как бы запаздывал на доли секунды по сравнению с предыдущим, и это также было обычным, типичным для доктора явлением после того, что только что пережила Консуэло.

А тем временем гробовщик взял в руки молоток, и, с опаской посмотрев на нашу героиню, коею теперь всецело занимался доктор Сюпервиль, принялся за свою работу.

Граф Христиан медленно подошёл, с тяжёлым вздохом опустился на скамью с самого края, и, крайне измученным жестом проведя по лицу руками, поставив локти на колени, закрыл лицо ладонями, а потом, отняв руки от глаз, и оставшись всё в той же позе, опустил руки, скрестил пальцы и устремил взгляд перед собой, куда-то вниз, в одну точку.

— Кто-нибудь может ненадолго зажечь одну свечу? Мне нужно проверить реакцию зрачков на свет, — чуть обернувшись, проговорил доктор.

— Да, конечно, — вызвался барон Фридрих, который до того стоял в какой-то печальной растерянности, оглядываясь по сторонам, не зная, что ему делать.

Доктор Сюпервиль хотел было сказать о том, что тому не следовало бы утруждать себя, когда в его семье случилось такое горе, да и по правилам светских приличий — ведь для этого есть специально нанятые люди — те же самые гробовщики — но понимал, что брату отца Альберта просто некуда было себя деть.

И брат графа Христиана, сделав несколько шагов туда, где стояли погашенные свечи и, взяв одну из них, подошёл к стене, где был закреплён факел, поднёс свечу к этому единственному источнику света, и она загорелась своим маленьким пламенем, и в нём, казалось, возродился дух всё той же скромной и одновременно священной скорби.

В этот момент возле второй двери часовни раздались шаги и почти тотчас же на пороге появилась канонисса в сопровождении трёх служанок, нёсших белоснежное белье. В руках первой из них была подушка из самых мягких и свежих перьев (за этим лично проследила сама графиня Венцеслава), у другой — одеяло и простынь, а последняя едва удерживала огромный, широкий, хотя и лёгкий матрац.

Увидев это, все трое рабочих в одно мгновение встали, готовые помочь. Они знали, что должны будут сделать. От них потребуется вновь поднять Консуэло на свои руки и держать до тех пор, пока не застелят для неё это импровизированное, почти каменное ложе.

Брат графа Христиана уже стоял рядом со свечой.

Венцеславе же не пришлось долго просить гробовщиков. Они подошли в те же мгновения и, одновременно склонившись, всё с той же бережностью и осторожностью вначале чуть приподняли тело нашей героини, и, чуть продвинув ладони вперёд так, чтобы оно само легло в их руки, подняли Консуэло, и, отступив на несколько шагов, дали возможность горничным устроить всё наилучшим в этих обстоятельствах образом. Канонисса неусыпно наблюдала за действиями прислуги — как кладётся матрац, достаточно ли взбивается подушка и одновременно за тем, надёжно ли и с надлежащей ли осторожностью держат нашу героиню невольные помощники.

По бледным пальцам Консуэло продолжали течь тонкие струи крови, становясь невидимыми на траурной ткани, и это делало её облик подобным образу Иисуса Христа, в чьи руки были вбиты гвозди, а раны нашей героини были подобны стигматам Сына Божьего, только что снятого с креста. Глаза Консуэло были закрыты, и это только усиливало сходство, порождающее состояние на грани святого, священного ужаса.

Но внезапно её пальцы затрепетали. Однако поначалу эти лёгкие шевеления не были заметны ни рабочим, что стояли, не смея пошевелиться, ни родным Альберта, ни певчим, замершим на хорах, ни священнику, и лишь Сюпервиль, со своим врачебным чутьём, не упустил этот чуть уловимый трепет. Доктор перевёл взгляд на её лицо — сама наша героиня, как и прежде, не открывала глаз. Врач едва заметно — скорее по причине усталости и недовольства, нежели тревоги и беспокойства — нахмурил брови, не переставая наблюдать за Консуэло.

Но с течением времени — за те десятки секунд — пока горничные приготавливали эту импровизированную постель — движения её рук стали видны и гробовщикам, что держали нашу героиню. Дрожь усилилась. Но работники, стараясь быть сосредоточенными на том, чтобы ненароком не дать Консуэло упасть, обернулись к доктору Сюпервилю. В их глазах отражалась крайняя тревога, граничащая со страхом.

В следующий момент подёргивания ладоней нашей героини стали похожими на мелкие судороги, и тогда это сделалось видимо и родным Альберта Рудольштадта, и отцу Августину, и певчих, что замерли на хорах, словно в каком-то трансе, не в силах отвести взгляда от происходящего.

Теперь оцепенение в глазах графа Христиана, барона Фридриха и канониссы Венцеславы смешалось с крайней тревогой за душевное здоровье Консуэло. Ведь они помнили каждый приступ Альберта, что он не успел, не смог скрыть от их глаз, и потому эти мелкие конвульсии виделись им предвестниками той же загадочной болезни, что, будучи усугублённой страданиями, вызванными их жестоким обманом, унесла жизнь их любимого сына и племянника.

В глазах самых маленьких мальчиков, на коих потрясение истерикой, попыткой вырвать гвозди из крышки гроба и обмороком нашей героини произвели самое мощное, самое пронзительное действие, только что пережитый страх смешался с новой волной ужаса. Им казалось, будто они очутились в какой-то страшной, готической сказке — из тех самых, что некогда собирали, записывали и обрабатывали братья Гримм.

Те, что были постарше — четырнадцати или шестнадцати лет — смотрели на Консуэло более взрослым взглядом — не со сказочным, но человеческим, земным — пусть и с неполным — но пониманием того, что только что случилось и того, что происходит сейчас.

Лица всех певчих были бледны, а глаза, наполненные слезами, казались ярче, горя каким-то ярким, ясным, но болезненным светом.

Молодые же мужчины, стоявшие позади остальных — казалось, и вовсе осознавали всё, чем была наполнена её душа — до самого дна. Они чувствовали гораздо большее спокойствие, нежели их собратья по пению.

— Дамы и господа, прошу не пугаться. Не происходит ничего страшного. Это не приступ падучей болезни. Это нервное. Это обычное явление после такого потрясения. После того, как она очнётся — это пройдёт. Постепенно, не сразу — но пройдёт, — поспешил заверить всех присутствующих доктор Сюпервиль, едва скрывая раздражение, сквозившее в его голосе, в коем так же слышалось чуть больше формализма и сухости, нежели ему хотелось бы выказать, однако, кажется, это ускользнуло от их восприятия.

Наконец, когда всё было устроено — рабочие тихо и бережно опустили Консуэло на спешно созданное ложе. Вопреки словам Сюпервиля они боялись того, что эти мелкие судороги превратятся во что-то страшное, способное помешать им удержать её, что, забившись в приступе, она выскользнет из их рук. Они боялись нового падения. Руки их теперь также чуть дрожали, но это ощущали лишь они сами и не замечал больше никто — хотя они и пытались унять эту дрожь — но действия их, невзирая на крайние волнение и тревогу — как и прежде, были уверенными, а сами гробовщики были сосредоточены как никогда — слишком велика была ответственность.

Но, благодарение Богу — как и говорил доктор Сюпервиль — Консуэло удалось положить на готовую постель так, словно она была хрупкой, неподвижной мраморной статуей ангела, потерявшего крылья.