Смерть Альбéрта Рудольштадта. История одной вечной любви (гет)

Хрупкие ладони и пальцы нашей героини продолжали свои судорожные движения — словно она пыталась играть на незримом пианино.

Консуэло лежала на белой постели, облачённая в длинное чёрное одеяние. Она была почти неподвижна. Глаза нашей героини были закрыты, а лицо мертвенно бледно. Бесчувственное тело Консуэло положили на белоснежную простынь.

Почти так же — в чёрном, уже заколоченном гробу, на атласной, подобной только что выпавшему, девственно чистому снегу постели, покоился земной облик её возлюбленного. Только теперь, в противоположность нашей героине, он был навеки скрыт от мира и от всех, кто любил и любит его — в то время как маленькую, хрупкую фигурку Консуэло, походящую на музейный экспонат, сделанный из воска, могли видеть все, присутствующие в часовне.

И эта жуткая параллель, конечно же, не могла уйти от восприятия родных Альберта Рудольштадта.

Канониссу объял невольный трепет, когда после того, как рабочие медленно опустили нашу героиню на постель, её глазам предстал этот образ, ужасающий своей схожестью с её дорогим племянником, коего она ещё несколько минут назад видела в последний раз в своей жизни, и коего она, по собственному убеждению, собственным же молчаливым согласием с братьями почти собственноручно лишила жизни.

Руки Консуэло перестали быть видны, когда нашу героиню накрыли таким же белоснежным одеялом, через кое невозможно было угадать эти мелкие конвульсии. И, если бы некий незнакомец по случайному стечению обстоятельств явился свидетелем происходящего — он бы счёл, что здесь готовятся вторые похороны — ибо теперь миниатюрная фигурка Консуэло выглядела совершенно застывшей. И самой явной причиной тому стали бы черты нашей героини, что, казалось, стали ещё тоньше, нежели были до сего момента. Под чуть прозрачной чёрной газовой тканью были заметны хрупкие ключицы. Само её тело, казалось, похудело ещё сильнее. И только испарина, покрывшая сейчас кожу Консуэло и блестевшая на её лбу, над верхней губой и на щеках, смешанная со следами слёз, говорила о том, что наша героиня ещё жива.

Доктор, тотчас же вновь склонившийся над Консуэло, обнаружил нечто новое в её состоянии нашей героини. Всё тело Консуэло — не исключая шеи и едва уловимого трепета ресниц — дрожало. Эта дрожь была еле заметна, но она всё же присутствовала. И только тогда Сюпервиль, казалось, в полной мере осознал, что в действительности минуту назад пережила наша героиня — что это была не просто "истерика", но крушение целого мира, коим являлся для неё "этот сумасшедший", по убеждению доктора, "граф", и что теперь этот мир был разрушен до основания. Но понял своим, циничным умом, в коем было гораздо меньше чувств, нежели логики и рационализма. Теперь он в полной мере понял, что Консуэло испытала то, что в научных кругах, где он вращался, неофициально называлось "психическим коллапсом" — но разрешавшимся сейчас, впрочем, вполне благополучно — колоссальное напряжение, коему подвергся организм Консуэло, выходило теперь с этими мелкими судорогами.

— Я попрошу кого-нибудь из вас принести воды — она может попросить пить, когда придёт в себя. И ещё мне нужна вата, немного вина, небольшая ёмкость с чистой водой, чистая хлопковая ткань и прокалённая над огнём игла — я должен обработать раны и перевязать их, — отдал несколько приказов доктор. — Да, и ещё попрошу небольшую но глубокую ёмкость — по возвращении сознания возможна тошнота и даже рвота. Но я прошу не пугаться этого — это будет вполне нормальной реакцией организма, пережившего шок такой степени.

Три служанки, помогавшие расстилать постель, тут же поспешили к наружному выходу из часовни на кухню.

А Сюпервиль тем временем осторожно взял ладонь нашей героини — ту, где под ногтем запеклась кровь.

Графиня Венцеслава подала знак и последней горничной — её помощь сейчас не требовалась.

— Игла?.., — переспросила канонисса, ещё не успевшая отойти от всех потрясений, что выпали на её долю в этот вечер.

— Ну да, конечно, — доктору вновь едва удалось скрыть раздражение. — Посмотрите, — он осторожно приподнял ладонь нашей героини, так, чтобы Венцеслава могла лучше увидеть рану. — Я не смогу иначе очистить эту рану. Да, это причинит боль, но зато избавит мадемуазель Консуэло от возможных страшных болезней. Я надеюсь, вы понимаете меня?

— Да, да, теперь понимаю... простите меня — я должна была сама догадаться об этом..., — проговорила графиня Рудольштадт и отошла на несколько шагов — и иконе Иисуса Христа — но в её мыслях всё же пронеслось:

"Бедная Консуэло, столько испытаний на её долю послал Господь... И теперь эта новая мука — за что?.. Хотя, быть может, она не ощутит её, находясь без чувств, или, если она придёт в себя — то эта краткая пытка покажется ей чем-то ничтожным в сравнений с тем адом, коим стала её душа сейчас...".

— Барон Фридрих, дайте мне свечу, — попросил доктор Сюпервиль, обернувшись к брату графа Христиана и протянув руку.

Он осторожно приподнял веко Консуэло и поднёс пламя как можно ближе, но соблюдая осторожность, дабы не обжечь ненароком её лицо. Поначалу в ответ ничего не произошло. Но, понимая, что реакция может быть замедлена, доктор принял решение ждать полминуты. Это был принятый во врачебной науке той эпохи предел времени, в течение коего даже в состоянии тяжелее того, в коем находилась наша героиня, организм либо подаёт знак о том, что мозг пациента жив, либо — что не осталось ничего иного, кроме как констатировать необратимое состояние.

Канонисса, вновь подойдя, замерла, не дыша, стоя рядом и не отводя глаз от лица нашей героини. И с каждым мгновением тревога в выражении её черт всё более походила на ужас.

Лицо Сюпервиля оставалось каменным — он был твёрдо намерен ждать до самого последнего момента — в надежде не потерять авторитет и расположение семьи Рудольштадт.

Но вот, на исходе последней секунды, зрачок Консуэло едва заметно сузился. Пожилая графиня вздохнула с невыразимым облегчением.

"Ну, наконец-то. Прекрасно", — отметил про себя Сюпервиль, который, видя столь долгое отсутствие реакции, также подумал было о том, что произошло непоправимое.

И в эти мгновения еле уловимый тремор, сотрясавший всё тело Консуэло, стал едва заметно усиливаться.

— Доктор, да что же с ней такое?.. — в голосе канониссы, заметившей это, как и остальные, теперь слышалось несравнимо больше тревоги, нежели тогда, в первый раз — когда она в числе прочих присутствующих стала свидетельницей нежданного трепета рук Консуэло. — Теперь я ни за что не поверю в то, что это всего лишь последствие истерики... нет, даже не истерики, а... Что же это было, доктор?..

— Но, тем не менее, это вновь именно так. С ней случилась истерика, перешедшая в психический коллапс, вызванный этим приступом. И, если вы хотите знать, может ли произойти что-то подобное в будущем, то я отвечу вам: такие эпизоды, как правило, не повторяются.

Графиня Венцеслава колебалась между непререкаемым авторитетом доктора и страхом, который, казалось, не могли заглушить даже доводы самого компетентного врача, коим, по её убеждению, и являлся Сюпервиль.

— Но... как же эти судороги...

— Это не судороги, не эпилептический припадок а умеренный тремор тела. Так её нервная система избавляется от той нагрузки, коей подверглась только что. Тремор постепенно станет спадать тогда, когда она окончательно придёт в сознание.

— Вы... вы уверены?.. — боясь поверить словам доктора Сюпервиля, вновь переспросила пожилая женщина. Но, теперь, кажется, в её интонации было больше готовности поверить в то, что говорил Сюпервиль.

— Конечно. Я видел такие случаи не однажды и очень хорошо знаю, о чём говорю.