Смерть Альбéрта Рудольштадта. История одной вечной любви (гет)

В этот миг порог спешно переступили три служанки, что были отправлены за всем необходимым для обработки ран Консуэло. Одна из них держала в руках большой металлический овальный поднос с волнистыми краями, а две другие несли остальное.

Они подошли туда, где сидел доктор Сюпервиль. Поставив поднос на скамью, они разместили на нём предметы: графин с вином, рядом — несколько кусков ватного полотна, иглу и ножницы на отдельном блюдце, небольшую пустую ёмкость и кружку чистой воды.

— Благодарю вас, — сказал Сюпервиль со своей обычной, притворной теплотой, безуспешно скрываемой холодной вежливостью и привычной ноткой формализма — но, разумеется, неискренность доктора вновь не была замечена никем.

И в это же самое мгновение веки нашей героини затрепетали сильнее — словно она пыталась открыть их, дыхание её сделалось чуть глубже, а дрожь стала ещё сильнее.

— Доктор... может быть... подождать, пока она придёт в себя..., — робко проговорила канонисса.

— Нет, ждать, напротив, нельзя. Иначе я помимо собственной воли могу нанести мадемуазель Консуэло новые серьёзные увечья, кроме тех, что она уже причинила себе. Нужно пользоваться моментом, пока она ещё не полностью пришла в сознание и не способна чувствовать боль в полной мере, и, как следствие, рефлекторно сопротивляться, — ответил Сюпервиль тоном мягким, но одновременно не терпящим возражений.

Он принял решение приступить к лечению своей нежданной пациентки с левой руки — с самой болезненной процедуры, вновь осмотрев рану и бросив быстрый взгляд на её черты, что стали теперь неспешно, тихо оживать, и, убедился, что её сознание всё так же находится на границе между сном и пробуждением. Доктор надеялся на то, что успеет сделать прокол того, как наша героиня откроет глаза.

— Но... может быть, хотя бы не с этой раны..., — опять попыталась вмешаться Венцеслава.

— Нет, стоит начать именно с этой травмы — так как здесь боль будет самой сильной. А вы видите, что её руки и так дрожат от остаточного возбуждения. А что будет с ней, когда она очнётся и вспомнит обо всём, что происходит — я не могу сказать наверняка. Быть может, едва только осознав, где она находится и что происходит вокруг — мадемуазель Консуэло сразу же захочет встать и оказаться у гроба — в её состоянии это очень вероятно. И, если же в момент окончательного пробуждения она ощутит эту пронзающую боль, то она может начать вырываться — хотя и мгновенную — я могу не успеть вовремя убрать иглу и причинить мадемуазель новые раны. Но равновероятно и то, что она будет совершенно лишена сил. Словом, поведение мадемуазель Консуэло сейчас не представляется возможным предсказать. И, исходя из этого, осторожность в подобного рода делах никогда не бывает излишней.

— Но... как же вы будете...

— Вы говорите о треморе? Я знаю, как обращаться с людьми в таких состояниях — у меня всё-таки долгий опыт работы. Госпожа графиня, я понимаю вашу тревогу, но и здесь спешу заверить вас — здесь у меня всё под контролем. И сейчас вы лишний раз убедитесь в этом.

Доктор Сюпервиль поднял глаза туда, где сидели гробовщики. Они поймали его взгляд и теперь выжидающе смотрели на него.

— Я попрошу вас подойти сюда и положить руки на плечи мадемуазель Консуэло — достаточно крепко, но не причиняя боли. Вот, видите? — Я знаю, что делать.

— Только... прошу вас... не причините ей боли по неосторожности... Она уже столько пережила за эти два дня..., — почти с мольбой и печалью в глазах обратилась канонисса к рабочим.

Несколько мгновений все трое рабочих молчали, не зная, что ответить.

— Мы... мы проявим предельную осторожность..., — наконец проговорил, опустив голову, один из до крайности смущённых гробовщиков.

После этого хладнокровно, но с максимальной осторожностью взял запястье Консуэло и прижал её предплечье к своей груди, но так, чтобы не сделать больно. Наша героиня почувствовала эти прикосновения, эти движения сквозь ещё не вернувшееся сознание, не понимая ничего, и, казалось, дыхание её сделалось ещё отчётливее и глубже.

Но Консуэло, среди прочего, также не понимала до сей поры и того, что она до сих пор слепа.

Когда доктор приблизил остриё иглы к ногтю нашей героини — канонисса невольно сжалась, замерла и закрыла глаза.

Руки Сюпервиля чуть дрожали — но отнюдь не по причине неуверенности, отсутствия должной степени ловкости или слабости пальцев — нет — но от напряжения, коего требовала точность. Разговоры с графиней Рудольштадт и рабочими отняли у него драгоценные минуты и ему пришлось вновь бросить беглый взгляд на лицо Консуэло — всё такое же бледное, на её тело — и заметил едва уловимое, совсем лёгкое напряжение в мышцах — и этот знак подсказал ему, что сейчас нельзя терять ни мгновения.

И в следующий миг доктор Сюпервиль не колеблясь, быстро, резко, но с предельной аккуратностью сделал прокол. Кровь тонкой красной струйкой потекла наружу. В это же самое мгновение наша героиня вздрогнула всем телом и чуть более шумно вдохнула воздух — всё ещё не открывая глаз.

Руки гробовщиков инстинктивно сжали плечи Консуэло чуть крепче. Сюпервиль поднял на них глаза, как бы говоря: "Спасибо. Но всё же это было излишне. Прошу вас — не переусердствуйте".

И это была уже не судорога, но реакция на боль, что вполне удовлетворила доктора, который затем оторвал немного от ватного полотна и начал промакивать им кожу. И в этот самый момент наша героиня, чуть нахмурив брови, пребывая всё ещё в почти бессознательном состоянии, стала делать попытки поднять веки, что помимо её воли вновь и вновь начинали смыкаться.

Увидев, что Консуэло уже тщится окинуть взглядом окружающее пространство, Сюпервиль, будучи не до конца уверенным в том, слышит ли она его — а если и слышит — то воспринимает ли смысл его слов — тихим, но твёрдым, властным тоном — надеясь, что наша героиня воспримет хотя бы его посыл — проговорил:

— Спокойно. Вы в безопасности. Я доктор Сюпервиль, я рядом с вами, я обрабатываю ваши раны. Не двигайтесь.

— Всё?.. — тихо, почти шёпотом спросила канонисса, несмело размыкая веки и отнимая руки от лица.

— Конечно. Здесь не было ничего страшного, — почти спокойно ответил доктор. — Повторюсь — я делал подобное далеко не единожды.

Убрав всю кровь, что излилась всего лишь за несколько секунд, доктор осторожно положил ладонь Консуэло на обратно на белую ткань одеяла, и, взяв ножницы и отрезав от лоскута ткани короткую, но широкую полоску, забинтовал образовавшуюся небольшую рану и одновременно самый верх ногтя — то место, где она сама себе так жестоко повредила руку.

В следующий момент наша героиня наконец смогла разомкнуть веки и, пусть и с огромным трудом, но удерживать их в этом положении — так ей хотелось поскорее понять, где она находится, что происходит, что произошло с ней и почему она лежит на какой-то твёрдой, жёсткой поверхности и ощущает мучительную, запредельную, почти пугающую слабость.

Графиня Венцеслава, не сводившая глаз с трепещущих черт Консуэло, в тот же миг подошла и, опустившись на скамью, что стояла рядом, взяла её руку — ту, чья ладонь была глубоко изранена и ещё кровоточила. И потому канонисса держала в своих руках тонкое, хрупкое, бледное запястье нашей героини.

— Я здесь, дитя моё. Я с вами... Мы все — с вами...

Веки Консуэло словно налиты свинцом и опухли после страшных рыданий, и по этой причине Консуэло была не в силах широко распахнуть ресницы. Она смотрела почти вниз, перед собой, но... она не видела ничего. Перед взглядом нашей героини была тьма.