Смерть Альбéрта Рудольштадта. История одной вечной любви (гет)

Но вот, наконец, зрачки Консуэло пришли в движение. Она смотрела по сторонам, поворачивая голову. Но повсюду был лишь кромешный мрак.

— Что случилось? Почему так темно?.. Уже ночь? Но... как же похороны?.. Похороны Альберта... Что случилось со мной? Где я? — голос нашей героини звучал тихо и ещё не вполне разборчиво.

— Мадемуазель Консуэло, это временная слепота. Она была вызвана вашим приступом, — начал было спокойно объяснить всё Консуэло доктор Сюпервиль.

Но она уже не слышала его. Наша героиня вновь начала задыхаться, и почти сразу же всё её существо захлестнула волна животного страха. Консуэло бессознательно высвободила свою ладонь из рук графини Венцеславы.

— Господи... я знаю... Это наказание... наказание за мой страшный грех... Я умерла и попала в ад..., — однако сквозь её слёзы, сквозь этот беспросветный ужас пробивался луч какого-то странного, невидимого света. — Но... что это?.. Я чувствую, что... Альберт... он где-то здесь, где-то близко, — Консуэло протягивала руки в темноту, пытаясь найти в этом кромешном мраке руку Альберта. — Но... почему он здесь?.. Да... границы рая и ада — я помню — он говорил мне... Значит, он где-то дальше... его святость, его праведность не дают ему сделать шаг, переступить этот порог... Мы разделены навек... Но тогда... для чего?.. Неужели же дьявол искушает меня?.. Но... нет, нет, я чувствую, чувствую, что это не так, что это ты, мой возлюбленный... Я иду к тебе, чтобы вымолить прощение, встать перед тобой на колени... Да, я теперь знаю, что здесь, на небесах — ты позволил себе не лгать мне и самому себе — твой гнев на меня реален... Господь даёт мне шанс — я знаю... и я не упущу его... любой ценой..., — словно в каком-то трансе, продолжала говорить Консуэло.

Говоря эти слова, она стала приподниматься на постели. Нашей героине ценой весьма ощутимых усилий удалось привстать на локтях, а потом она протянула ладонь — ту самую, на которой уже была обработана рана — однако её пальцы наткнулись лишь на тонкую цепочку золотых часов, висевших на жилете костюма доктора и неприступную стену его груди. Сюпервиль сидел непоколебимой скалой — ибо слишком слабы были попытки Консуэло высвободиться. Рабочие, уже успевшие сесть на свои места, поспешили было на помощь доктору. Но он, видя их готовность, тихо сказал им:

— Не нужно. Я сам остановлю её. Я думаю, что теперь это не составит труда.

Рабочие подчинились ему, но всё же переглянулись между собой — они помнили, на что была способна эта хрупкая женщина в момент затмения своего измученного рассудка — и потому не отводили опасливых взглядов от доктора и Консуэло.

Сам же Сюпервиль мягко взял её за плечи, чтобы не дать подняться, и всё тем же — тихим, но твёрдым и властным, почти приказным тоном, предельно чётко артикулируя слова, заговорил:

— Мадемуазель Консуэло, слушайте мой голос. Я доктор Сюпервиль. Вы слышите меня? Прошу вас, остановитесь — так вы только ещё больше навредите себе.

— Я знаю, почему я так слаба — это дьявол хочет помешать мне... но я не поддамся... Но странно — почему мне так знаком этот голос?.. Откуда я знаю его?.. Почему он притворяется человеком, которого я знала при жизни?.. Но... возможно... возможно, это душа человека, который тоже умер и ... Но кто же это?.. Господи... он держит меня так крепко, что я не могу освободиться, пользуясь моей слабостью... Почему он не отпускает меня?.. Почему я не понимаю его речи, почему она звучит словно сквозь толстое стекло?.. Что он говорит мне?.. И что же мне сделать, чтобы преодолеть это препятствие?.. Господи, ответь же мне!.. Что я должна понять, какими словами или действиями пройти через это испытание?.. Где же твоя помощь?.. Но да... да... я знаю, что ты отвернулся от меня, и что я должна сама...

Доктору, который только сейчас смог вставить своё слово в полную мистического ужаса, обречённости и надежды частью бессвязную, беспорядочную речь нашей героини, которая, не в силах более говорить и ощутив, что буквально задохнётся, если тотчас не сделает паузу — на несколько мгновений замолчала, понял, что теперь ему нужно говорить громче:

— Мадемуазель Консуэло, с вами говорит не Господь и не Дьявол, а я — доктор Сюпервиль. Вы должны слушать меня. В этой бесплодной борьбе вы потеряете последние силы, и за этим может последовать нечто более серьёзное, нежели обморок. Вы в состоянии понять это?..

Канонисса с ужасом и состраданием смотрела на Консуэло, ожидая повторения страшного приступа.

Но наша героиня с маниакальным упорством стремилась собрать все крупицы своих сил воедино, и в какой-то момент ей всё же удалось оттолкнуть доктора Сюпервиля и встать на дрожащие ноги, которые плохо слушались её. Консуэло пошатнулась и едва не упала но её удержали в объятиях руки доктора.

— Вот — видите, что вы с собой делаете!

Но она, вновь совершив какое-то нечеловеческое усилие, открыла глаза, которые уже начали закрываться, оторвала себя от груди Сюпервиля, и, всё ещё шатаясь, каким-то чудом сделав шаг в сторону, нащупала во тьме, что окружала её, деревянную спинку скамьи и, неловко наклонившись и опершись о неё, пошла вперёд. Нашей героине удалось сделать несколько шагов. Дрожащая, бледная ладонь Консуэло оставляла на дереве кровавые разводы. Доктор, не убирая рук с плеч Консуэло, неотступно следовал за ней.

— Да что же это такое... Мадемуазель Консуэло, очнитесь же, или вы и в действительности можете умереть! — на этот раз доктор почти кричал.

И, казалось, эти слова наконец достигли её сознания. Консуэло вздрогнула и остановилась, застыла, глядя всё так же перед собой невидящими глазами, которые вдруг расширились.

— Как?.. Но... разве... разве я уже не..., — голос её был полон беспомощности и растерянности.

— Слава Богу, нет... Вы не в аду и не в раю, вы всё так же в часовне замка Рудольштадт.

"Но, признаться, многие из нас всерьёз опасались, что вы последуете за Альбертом...", — канонисса едва не произнесла эти слова вслух, неотрывно, с печальным трепетом наблюдая за нашей героиней.

— Но... что же тогда... И... почему я ничего не вижу?..

И в следующий миг, не в силах более самостоятельно стоять на ногах, Консуэло начала медленно оседать назад, вновь теряя силы и сознание. Она стояла спиной к доктору Сюпервилю, но он успел подхватить её, и, не давая, упасть, осторожно поворачивая к себе лицом, проговорил следующее:

— Это временно. Это слепота, вызванная истерикой. Она пройдёт максимум через день после приступа, который вы пережили. Или, быть может, даже через несколько минут. Так что я прошу вас не пугаться и не тревожиться. Это не божья кара — это защитная реакция вашего организма, это благо для вас. А сейчас — мне нужно довести вас до постели. Вы сможете с моей помощью пройти несколько шагов? Я стану поддерживать вас, и вы не упадёте — но только если вы в состоянии двигаться — пусть и с моей помощью.

— Я... я не знаю..., — неуверенно, растерянно промолвила наша героиня.

— Что ж... давайте попробуем... Помните — я не дам вам споткнуться и упасть. Я приложу для этого все старания. Сейчас — пока вы можете идти — вы в безопасности. Я держу вас. Медленно, не торопитесь, не теряйте силы.

Сюпервиль не хотел повторения суеты с гробовщиками и потому призвал всю свою надежду на провидение, которое помогло бы его нежданной пациентке дойти до импровизированного ложа, но всё же не был уверен, что наша героиня справится.

Рабочие уже готовы были встать и подойти к ним, но доктор, устремив взгляд в их сторону, твёрдо и безмолвно покачал головой.

Одной рукой врач поддерживал Консуэло за талию, а другой, положив руку на её плечи, не давал голове нашей героини упасть на грудь и постоянно говорил с ней, чтобы не дать чувствам Консуэло отключиться:

— Не закрывайте глаз, — проговорил он прежде всего, видя, что веки её тяжелеют и уже готовы сомкнуться. — Слушайте меня. Сейчас мне нужно будет до конца обработать ваши раны. Ваш повреждённый ноготь скоро заживёт. Теперь же мне предстоит заняться вашей правой ладонью. Ответьте мне что-нибудь. Вы поняли то, что я сказал вам? Можете просто кивнуть, если вам трудно говорить.

И она кивнула. Потому что теперь, Консуэло, казалось, уже и сама отчаянно старалась не лишиться сознания по дороге к постели, осознавая, какие новые страдания может она причинить сама себе — ведь только сейчас наша героиня ощутила, что на её ладони — глубокая, кровоточащая рана, словно зверь, терзающая не её душу, но физическое, земное тело.

И доктор Сюпервиль, почувствовав это напряжение в спине, плечах и руках нашей героини, в эти минуты осознал весь её героизм, ощутил всю её волю и вновь был поражён — он-то думал, что, перенеся уже несколько приступов бурных слёз, истерик, состояние, подобное лихорадке, дважды пережив близость обморока и настоящую потерю сознания — это хрупкое существо, почти без сомнений станет спотыкаться, что ему придётся удерживать её от падения на каждом шагу. Но сейчас он был свидетелем обратному. Наша героиня, вопреки своей внешней, а сейчас и внутренней хрупкости — пыталась быть скалой для самой себя. Словно внутри Консуэло был стержень, который можно согнуть, но нельзя сломать.

Да, несомненно, наша героиня обладала той опорой, что позволила ей оставаться на этом свете, пережив так много горестей — смерть матери, вероломную измену Андзолетто, неприглядную правду закулисья театральной жизни, жестокое посягательство на её честь, её невинность... Для описания этого удивительного явления внутреннего мира Консуэло до встречи с Альбертом подошли бы понятия "привычка" или "сила характера". Её держало на этой земле призвание. Она знала, что будет петь. Всегда знала. Петь. Где бы ни находилась. До встречи с младшим графом Рудольштадтским она жила искусством и всю свою боль выплёскивала в репетициях оперных партий, а в часы выступлений — топила в этой боли зрителей — тех, чьи сердца ещё хранили хотя бы частицу чистоты и веры в искренность поступков и устремлений.

Но сейчас... сейчас это было привычкой, лишённой своего духа, своей сути. В ней не было желания жить. Оно не теплилось даже в самой глубине её существа. И единственное, что ясно ощущала наша героиня — было противление перспективе вновь стать физической обузой для тех людей, кому пришлось ловить её, когда она падала и нести, когда она потеряла сознание, и вновь причинить нестерпимые душевные страдания, смешанные со страхом, канониссе и её братьям — отцу Альберта и барону Фридриху. Да, Консуэло уже вспомнила, что лишилась чувств. Перед тем, как её взор был затуманен истерическим приступом — она видела гробовщиков, и теперь, краем своего разума она осознавала, что помогли ей тогда именно они. Она не видела их, не знала, где они сейчас, но понимала, что последние находятся в том же помещении, и, без сомнения, наблюдают за ней. И потому она просто не могла позволить себе упасть.

Но эти несколько шагов показались нашей героине вечностью, и даже лёгкие, случайные касания пораненной ладони о платье отзывались мелкими, точечными уколами сильнейшей боли. В её плоть будто вонзались иглы. А, быть может, её душевная боль усиливала физическую, делая её почти невыносимой? Кто же теперь может знать это...

И наша героиня преодолела эту дорогу, показавшуюся ей почти бесконечной — с опущенной головой, полуопущенными веками — но дошла. Почти сама. Это был её крестный путь.

Когда Консуэло сделала последний шаг к импровизированному ложу — доктор проговорил:

— Мы дошли. Мы на месте. Сейчас я помогу вам сесть.

Он медленно повернул её корпус спиной к кровати и сказал:

— Садитесь. Медленно. Опускайтесь. Вот так... осторожно... не торопитесь...

Он по-прежнему держал одну свою руку на её талии, а другую — на плечах. Консуэло повиновалась. Она знала, что сейчас она наконец сможет расслабиться и закрыть глаза. Теперь всё мышцы её дрожали от пережитого напряжения, от этих немыслимых в её состоянии усилий.

— Я помогу вам лечь...

Оказавшись вновь на мягкой постели, ощутив на своём теле спасительную, успокаивающую мягкость, тяжесть и уют одеяла, наша героиня успокоилась. Нет, горе никуда не ушло. Оно ждало, затаившись в самой, недоступной сейчас даже для самой Консуэло глубине её рассудка. Но это возбуждение, этот транс, это болезненное стремление покинуло её сознание. В изнеможении наша героиня закрыла глаза — хотя по-прежнему не видела перед собой ничего. И это был не сон, но исцеляющий отдых, что сейчас был так необходим Консуэло. Она не ощущала в себе силы совершить ни единого движения. Но сейчас это не испугало уже никого, но напротив — дало долгожданное облегчение.

Канонисса Венцеслава вновь села на скамью рядом с нашей героиней, но уже не осмелилась взять её ладонь в свою — она боялась потревожить покой Консуэло, казавшийся ей теперь ещё более хрупким, нежели ранее.