Смерть Альбéрта Рудольштадта. История одной вечной любви (гет)

— Это моё наказание за то, что я не сделала ничего с собой, за то, что я осталась жить..., — почти шептала Консуэло, не открывая глаз.

— Господи, что она говорит..., — поддавшись порыву, но быстро осознав свои слова и потому тихо, испуганно и быстро — боясь, как бы она не услышала его — промолвил восемнадцатилетний юноша, что в этот момент проходил мимо. Он не смог удержаться от того, чтобы поднять глаза на нашу героиню. Брови Консуэло были сдвинуты, ресницы всё также сомкнуты, голова склонена набок, а бледное лицо блестело от слёз.

Юноша незаметным, но огромным усилием заставил себя, не останавливаясь, идти дальше.

— ...А теперь у меня нет сил даже помочь себе оставить этот мир... Помогите мне, кто-нибудь, прошу вас... Разве же вы хотите видеть, как я страдаю?.. Если хоть кто-то из вас любит меня так, как говорит об этом — дайте мне что-нибудь, чтобы я смогла покинуть эту бренную землю...

Певчие проходили мимо и шли к двери, стараясь не оборачиваться. Те, что были чуть старше отроков, совершали для этого над собой самые большие усилия среди остальных — ибо внутри их более всех разрывало это вопиющее противоречие между представлениями о любви как о светлом чувстве, на которое мир откликается такой же добротой, и теми страшными испытаниями, кои в действительности посылает она этой душе, чей союз с душой Альберта Рудольштадта был заключён на небесах ещё задолго до их воплощения на земле.

Край одеяла Консуэло насквозь промок от слёз и стал теперь, казалось, таким же ледяным, как и её кожа. Канонисса дважды подогнула ткань, вновь накрыла нашу героиню до подбородка и опять положила свою руку на сцепленные ладони Консуэло сквозь одеяло.

— Я знаю, я поняла — я должна выпрямиться... Я должна отдаться этому холоду всем своим телом... но я не могу... Почему же я не могу?.. Господи... Ведь тогда Всевышний быстрее заберёт меня на небеса, и так я даже за границей ада смогу быть ближе к Альберту... Быть может, я даже смогу видеть его, и это будет одновременно и наказанием, и сладчайшим из зрелищ, коим, быть может, Господь удостоит меня... Но, если же я не заслуживаю даже этого — то пусть мои земные муки длятся столько, сколько пожелает Всевышний — ибо ад земной юдоли теперь для меня равен аду на небесах и нет меж ними различий...

— Коли бы меж вами столь несправедливо встала стена и на небесах — тогда бы это было бы незаслуженной карой, пыткой для вас обоих — потому что вы любите друг друга, и тогда небесами действительно правил бы Дьявол. Да-да, любите — я намеренно не говорю об этом в прошедшем времени. И, нет, мы не позволим вам умереть, слышите? — эту свою фразу графиня Венцеслава была готова повторять как мантру. — Доктор Сюпервиль применит все свои знания и умения и непременно вернёт вас к жизни.

В следующее мгновение, Консуэло, собрав всё своё мужество, попыталась сбросить одеяло.

— Что вы делаете, дитя моё?! Не вредите себе ещё больше!

Но не прошло и нескольких мгновений — пока ещё канонисса произносила свои восклицания — наша героиня быстрее, нежели, чем успела понять, что совершает — укрылась вновь — и на сей раз почти до самых глаз. Пожилая женщина помогла Консуэло, поправила одеяло, не дав ей сделать даже попытку задохнуться — о коей Консуэло, по убеждению канониссы, вполне могла успеть подумать.

Графиня Венцеслава прикоснулась к холодной щеке Консуэло и бережно отерла её слёзы. Наша героиня вздрогнула от этого тепла и безотчётно — по причине предельного нервного напряжения, вызвавшего рефлекторный испуг. Вместо краткого вздоха она издала короткий, влажный, тонкий всхлип, вновь так похожий на детский.

— Это мои руки, дитя моё. Не бойтесь ничего.

Но этот жест графини был почти тщетен — прозрачные ручьи вновь и вновь продолжали течь из-под сомкнутых ресниц Консуэло.

Однако она, поначалу сама того не осознавая, в ответ выпростала из-под одеяла свои дрожащие ладони и прижала их к пальцам канониссы, а потом — ладони графини — к своим губам и закрытым глазам — также влажным от слёз — отчего на лице растроганной до глубины сердца женщины появилась печальная улыбка, глаза её наполнились слезами, и она, едва не расплакавшись, проговорила:

— Ну, вот... Дитя моё... Разве же этот ваш порыв не говорит о том, что на самом деле вы всем своим сердцем желаете жить?..

Да, наша героиня не могла не ответить на это, полное любви, заботы и нежности, почти материнское прикосновение, но воспринимала, ощущала она его как своё горькое прощание с земным миром, где эти люди были бесконечно, но в высшей мере незаслуженно добры к ней.

Однако, вновь быстро почувствовав холод, Консуэло всё так же безотчётно убрала руку обратно под одеяло.

— Вечный мрак и холод — это ли не атмосфера и не атрибуты преисподней?.. Я знаю, что больше никогда не увижу вас, милая канонисса. Ни вас, ни графа Христиана — этого святого человека, ни барона Фридриха... Зрение более не вернётся ко мне, как и жизнь... Прошу вас — скажите вашим братьям и отцу Августину, чтобы все они подошли ко мне — я хочу сказать своё последнее слово и выразить вам свою благодарность... Я была недостойна вашей доброты...

— Нет, я не выполню эту вашу просьбу, — стараясь придать своему голосу твёрдости, проговорила Венцеслава.

— Какую же боль вы причиняете мне... Скажите мне, почему вы так жестоки?..

— Моя милая, дорогая Консуэло... В вас говорит затуманенное горем сознание. Столько людей — певчие, отец Августин, мой брат — отец вашего возлюбленного — граф Христиан, барон Фридрих, я сама и даже прислуга — вы же ощущаете, как заботятся о вас даже горничные — все, кто окружает вас — хотят, чтобы вы жили, слышите?

Всё то время, пока певчие удалялись, наша героиня продолжала повторять слова прощения.

— Не нужно, дитя моё, не нужно виниться перед теми, кто стал невольным свидетелем вашей муки — ведь вы и сами знаете, что вашего греха нет ни в чём. А они... они забудут. Или же поймут о жизни то, чего не поняли бы, не пережив подобного. И, значит, так было нужно — не для вас — для них. И это пойдёт им на благо. Так вы поможете им. Не истязайте, не мучайте себя ещё пуще, не лишайте себя последних сил. А вот и служанки. Они несут ещё одно одеяло. Сейчас вы сможете согреться.

Две горничные едва не столкнулись с последним певчим — высоким и стройным, почти худым молодым мужчиной, покидавшим часовню. Лицо его было бледно, а черты тонки и печальны. По общему своему духу красота его походила на облик Альберта Рудольштадта, однако всё же была чуть иной — немного больше "земного", "простого" и "человеческого" было во всей его внешности. Черты его были чуть грубее, нежели те, коими обладал умерший молодой он граф. Певчий не думал о том, чтобы оборачиваться к Консуэло. Он был ведом какой-то взрослой, усталой, серьёзной печалью, порождённый неведомыми ему самому причинами. И он понимал, что нужно оставить нашу героиню одну, дать ей пройти это испытание в одиночестве, что, пусть эта молодая женщина испытывает нечто невыносимое — как бы он ни хотел помочь ей, как-то защитить, облегчить её страдания — он для неё — всего лишь посторонний, незнакомый человек, и они никогда больше не увидят друг друга.

— О, нет, это холод смерти... Меня не согреет уже ничто — как же вы не понимаете?..

В этот раз канонисса решила не спорить с нашей героиней, но просто проговорила:

— Пусть так. Но как бы то ни было — сейчас мы укроем вас.