Смерть Альбéрта Рудольштадта. История одной вечной любви (гет)

За горничными в дверях очень скоро показался доктор Сюпервиль. Другая служанка, шедшая за ним, держала в руках поднос с дымящейся кружкой тёплого настоя из трав.

— Поставьте сюда, — Сюпервиль указал на соседнюю скамью. — И можете идти.

Обе же горничные, остановившись у временной постели Консуэло, ждали его дальнейших распоряжений.

Доктор подошёл к нашей героине, сел рядом, наклонился ближе — чтобы сквозь свою дрожь и слёзы она могла услышать его, и спросил в самом начале — чтобы вновь на всякий случай проверить её душевное состояние:

— Мадемуазель Консуэло, вы узнаёте мой голос?

— Да... доктор Сюпервиль..., — ответила она, чуть вздрогнув от неожиданности, но всё тем же тихим, дрожащим голосом, с невольно чуть детской, покорной интонацией, однако одновременно в голосе её ощущались усталость и желание, чтобы, уж если эти люди не хотят помочь ей прекратить земные муки — то её хотя бы поскорее оставили в покое.

— Очень хорошо. Сейчас на несколько мгновений нужно будет снять одеяло, чтобы рабочие могли взять вас на руки. Слуги постелят второе одеяло прямо на простынь, а затем вас накроют ещё одним — так вы быстрее сможете согреться.

— Зачем же вы так утруждаете себя?.. Ведь вы же и сами понимаете, что всё это бесполезно... Послушайте меня... ведь вы же доктор... Вы, наверняка знаете вещества, которые... которые могут быстро прекратить человеческую жизнь...

Понимая, что любые его возражения будут бесполезны, Сюпервиль, не обращая внимания на слова нашей героини, сразу же, без лишних прелюдий, обратился к служанкам и гробовщикам:

— Вы слышали всё, что я сказал?

— Да, доктор Сюпервиль, — с тихой покорностью, в состоянии неподходящего страха и потрясения всем происходящим промолвила первая горничная, а рабочие встали с дальней скамьи, выражая готовность помочь в любой момент.

Не желая заставлять Консуэло страдать физически даже лишние мгновения, горничные дождавшись, когда рабочие подойдут к постели нашей героини, осторожно сняли одеяло, отступили назад и крепкие, сильные руки троих гробовщиков подняли её — так же бережно, как если бы она вновь лишилась чувств. Но на сей раз тело Консуэло показалось лёгким — подобно пушинке. Но отчего-то эта лёгкость испугала, встревожила их. И, в следующий же момент сама жизнь преподнесла им объяснение этого страха.

Наша героиня открыла свои невидящие глаза — словно желая лучше донести свои слова до рабочих — и, сама того не осознавая, направив взгляд прямо в лицо того, кто поддерживал её голову, но не смел смотреть в глаза — всё таким же тихим, хриплым, влажным от слёз голосом, едва в состоянии говорить от новой волны слёз убийственной безысходности — прерывисто произнесла — почти прошептала:

— Задушите меня... я знаю — вы сильны... у вас хватит сил... Да и мне незачем будет сопротивляться... Вы же видите — я и так едва жива — от вас не потребуется много усилий... Вы же видите мои муки... Я чувствую, что вы добрые люди... так проявите же сострадание...

Глаза гробовщиков, и без того стоявших в известной степени напряжения и почти не сводивших взгляда с хрупкой фигурки Консуэло, расширились. Каждый из них, теперь до крайности смущённый и вновь напуганный, по-прежнему стоял, не смея пошевелиться.

Доктор Сюпервиль стоял, скрестив руки на груди и смотрел на то, как горничные разглаживают одеяло на простыни, однако на самом деле его взор был направлен вникуда. Он ощущал усталость от того, что "весь этот концерт" длится уже так долго и более всего на свете желал, чтобы всё это поскорее закончилось. Услышав то, что произносила наша героиня, он как-то рефлекторно лишь на мгновение поднял голову и бросил на неё ничего не выражающий, утомлённый взгляд.

И в эту же секунду вторая молодая, почти юная — такая же хрупкая и невысокая, как Консуэло, служанка, робко промолвила:

— Всё готово.

— Прекрасно, — словно очнувшись, подняв брови, проговорил доктор.

И рабочие, одновременно склонившись, медленно опустили нашу героиню на постель, а после поспешили укрыть её вторым одеялом. Сюпервиль знал, что гробовщики и горничные, ведомые страхом и смущением, вновь проявят предельную осторожность и бережность, но, вновь желая выслужиться перед семьёй Рудольштадт, проследил за этим процессом.