Разбитые. Том II (джен)

Лес шумел. Но это был не тот добрый, зеленый шум, к которому привык Хагрид. Лес стонал. Деревья скрипели, словно у них ломило суставы, а тени между корнями казались слишком густыми, маслянистыми.

Хагрид тащил тушу мертвого акромантула. Это был не Арагог, а один из его дальних потомков, павший жертвой неизвестной темной твари, что завелась в чаще. Паук был огромным, размером с небольшую карету, и весил целую тонну. Хагрид упирался сапогами в влажную землю, кряхтел, утирая пот рукавом кротовой шубы. Ему было тяжело. Не физически — силы полувеликану было не занимать. Ему было тяжело на душе.

— Эх, бедолага, — бормотал он, перехватывая мохнатую лапу. — И кто ж тебя так…

Вдруг лес затих. Птицы смолкли. Даже ветер перестал путаться в кронах.

Хагрид почувствовал спиной взгляд. Тяжелый. Древний.

Он резко обернулся, выпуская тушу (земля дрогнула) и хватаясь за свой розовый зонтик.

На тропинке, в десяти шагах от него, стоял Человек.

Он был огромен. Даже Хагрид, привыкший смотреть на людей сверху вниз, почувствовал в этом незнакомце ровню. Не по росту — Хагрид был выше, — а по масштабу. Ширина плеч незнакомца казалась невозможной для человека.

На нем была странная одежда: грубая шкура, наброшенная поверх школьной мантии, которая трещала по швам на бицепсах, похожих на пушечные ядра.

Но страшнее всего было его лицо.

Оно было красивым, античным, но искаженным мукой. Его глаза были затянуты белесой, полупрозрачной дымкой — словно он смотрел на мир сквозь грязное стекло. Это была Повязка Атэ, невидимая для простецов, но ощутимая для магии. Она давила ему на виски, шептала, путала мысли.

— Ты… — пророкотал Незнакомец. Его голос звучал как камнепад в ущелье.

Он сделал шаг вперед. Хагрид поднял зонтик.

— Стой, где стоишь! Я лесничий Хогвартса! Ты кто такой? И чего тебе надо в Запретном лесу?

Человек остановился. Он тряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху. Дымка в его глазах чуть рассеялась.

В его голове звучал голос Дамблдора. Спокойный, тихий голос старого мага, который не испугался его безумия.

«Я могу снять с тебя этот морок, Геракл. Но тогда ты увидишь свою боль сразу и целиком. Ты не выдержишь. Иди к лесничему. Он знает, что такое быть большим в мире маленьких людей. И он знает, как любить чудовищ».

— Лесничий… — повторил Геракл. Слово давалось ему с трудом, продираясь сквозь туман Атэ. — Хранитель… зверей.

Он посмотрел на мертвого паука.

В его памяти вспыхнули другие пауки. Гигантские, которых он давил голыми руками в болотах. Инстинкт, вбитый веками, завопил: «Враг! Уничтожить! Разорвать!»

Его руки дернулись. Цепи, висевшие на запястьях, звякнули.

Хагрид, обладавший звериным чутьем, увидел эту борьбу. Он увидел, как напряглись мышцы гиганта, как исказилось лицо. Но он увидел и другое. Боль.

Хагрид опустил зонтик.

— Тебе плохо, парень? — спросил он неожиданно мягко. — Выглядишь так, будто съел фею-кусаку.

Геракл моргнул. Агрессия сбилась. Вместо удара он получил… вопрос о самочувствии?

— Тяжело, — сказал он, указывая на паука. — Не тебе. Мне. Смотреть.

Он подошел к туше. Хагрид напрягся, но не отступил.

Геракл наклонился. Он не стал рвать паука. Он просто подхватил его — тушу, которую Хагрид тащил волоком — и взвалил себе на плечи. Легко. Как мешок с пухом.

— Я понесу, — сказал Геракл. — Это… Труд.

Хагрид открыл рот.

— Э-э… ну… спасибо. Нам туда, к хижине. Я его похоронить хотел. Арагог бы расстроился, если б узнал.

Они пошли рядом. Два титана. Лес расступался перед ними.

Геракл шел молча. Тяжесть на плечах — привычная, физическая тяжесть — немного заглушала шепот в голове.

— Ты сильный, — заметил Хагрид, поглядывая на спутника. — Никогда не видел, чтобы человек так пауков таскал. Ты полувеликан?

— Полубог, — буркнул Геракл. — Но это одно и то же. Слишком большой для людей. Слишком маленький для неба.

Хагрид хмыкнул. Это чувство ему было знакомо.

— Понимаю. Я сам… ну, мама у меня была великаншей. Фридвульфа. Не сахарная женщина была.

Геракл повернул голову. Дымка в его глазах стала тоньше.

— Моя мать была смертной. А отец… — он скрипнул зубами. — Отец был Громом. Он любил только себя.

— Бывает, — философски заметил Хагрид. — Семью не выбирают. Зато друзей выбирают.

Они вышли к хижине. Из будки выскочил Клык. Огромный волкодав, увидев чужака с пауком на плечах, зарычал, шерсть на загривке встала дыбом.

Геракл замер. Он сбросил паука.

В его глазах Клык начал меняться. Туман Атэ искажал реальность. Пес стал расти. У него выросли две лишние головы. Слюна капала на траву, превращаясь в яд.

«Цербер!» — закричал голос в голове Геракла. «Страж Аида! Убей его, пока он не утащил тебя обратно!»

Геракл зарычал в ответ. Звук был страшнее рыка собаки. Он шагнул к Клыку, занося кулак, способный проломить скалу.

— НЕ ТРОНЬ! — рявкнул Хагрид.

Он не ударил Геракла. Он бросился между ними, закрывая собой дрожащего пса.

— Фу! Клык, свои! А ты… — он посмотрел на Геракла снизу вверх, прямо в его безумные глаза. — Не смей. Это просто собака. Трусливая, добрая собака.

Геракл застыл. Кулак завис в воздухе.

Он видел монстра. Но Хагрид видел собаку.

И Хагрид закрывал её собой.

«Как я закрывал своих детей…» — пробилась мысль сквозь пелену.

Туман отступил. Три головы исчезли. Осталась одна. Клык скулил, прижимаясь к ногам хозяина.

Геракл медленно опустил руку. Его грудь ходила ходуном.

— Я… видел другое, — прохрипел он. — Глаза… врут.

— Бывает, — снова сказал Хагрид, похлопывая Клыка по боку. — Глаза часто врут. Сердце слушать надо. Заходи. Чайку попьем. У меня кексы есть. Каменные, правда, но тебе, я смотрю, зубы позволяют.

Геракл посмотрел на свои руки. Потом на Хагрида.

Дамблдор был прав. Этот бородач не боялся его силы и не презирал его безумие. Он просто предложил чай.

— Кексы… — повторил Геракл. Это было странное, мирное слово. — Я… зайду.

Он шагнул в хижину, пригибая голову, чтобы не снести притолоку.

Повязка Атэ все еще была на нем. Безумие никуда не делось. Но теперь рядом был тот, кто умел успокаивать даже драконов.

В хижине Хагрида было тесно даже для обычных людей. Для двух гигантов она превратилась в кукольный домик.

Геракл сидел на огромном деревянном стуле (единственном, который не скрипел под ним), и его колени упирались в столешницу.

В очаге ревел огонь. В медном чайнике свистела вода.

Хагрид, стараясь не задеть гостя локтями, расставлял на столе кружки размером с ведро.

— Кексы, — сказал он, придвигая блюдо с чем-то, напоминающим булыжники в глазури. — Свежие. Сам пек.

Геракл взял кекс. Он сжал его пальцами. Кекс не раскрошился. Это был камень.

В обычной ситуации человек сломал бы об него зубы. Геракл просто откусил половину с громким хрустом, даже не заметив твердости.

— Хороший хлеб, — кивнул он. — Плотный. Как в Спарте.

Хагрид просиял. Наконец-то кто-то оценил его кулинарию.

— Ешь, ешь! Сила нужна. Ты вон какой… жилистый. Сразу видно — жизнь потрепала.

Геракл жевал, глядя в огонь. Пламя напоминало ему о погребальном костре. О боли. О безумии.

Туман Атэ снова начал сгущаться в углах комнаты. Тени от чайника вытягивались, превращаясь в змеиные шеи. Свист пара звучал как шипение Лернейской гидры.

«Руби,» — шепнул голос в голове. — «Она здесь. Она везде. Огонь не поможет. Руби головы.»

Геракл напрягся. Его рука потянулась к поясу, где висела дубина (которую он сделал из вырванного в лесу дерева по дороге).

Хагрид, заметив, что гость смотрит на чайник с желанием его убить, спокойно снял его с огня.

— Шумит, зараза, — сказал он мирно. — Как банши с похмелья.

Он разлил чай. Запах трав и крепкой заварки перебил запах гари. Иллюзия Гидры дрогнула и распалась. Остался просто закопченный чайник.

— Скажи, парень, — спросил Хагрид, садясь напротив. Стул под ним жалобно пискнул. — А что это у тебя за накидка такая? Шкура-то?

Геракл коснулся львиной шкуры, которая всегда была на нем.

— Немейский лев, — глухо сказал он. — Зверь, чью шкуру не берет железо. Он пожирал людей. Я задушил его.

Хагрид покачал головой, разглядывая золотистый мех.

— Эх… Жалко животинку.

Геракл поперхнулся чаем.

— Жалко? — переспросил он. — Это был монстр. Он убивал.

— Ну так он же лев! — развел руками Хагрид, словно объяснял очевидное ребенку. — Львы хищники. Им кушать надо. А если шкуру не берет железо, так у него, небось, характер испортился от того, что у него блохи завелись, а почесаться нельзя — когти скользят.

Геракл замер.

Блохи?

Он совершил Первый Подвиг. Он спас Немею. Он стал легендой.

А этот бородатый великан сидит и жалеет «бедную кису», у которой чесалась спина?

— Ты… странный, — сказал Геракл.

— Я просто зверей люблю, — смутился Хагрид. — Они ж не виноваты, что их такими сделали. Вот у меня брательник есть, Грохх. Великан. Чистокровный. Он меня поначалу бил. Деревья вырывал. Все говорили — монстр, убийца. А ему просто одиноко было. И скучно. Я ему велосипедный звонок подарил — так он теперь счастливый, сидит, дзынькает.

Глаза Геракла расширились. Туман Атэ, который пытался показать ему Хагрида как врага, отступил.

Потому что в этой истории он увидел себя.

Бил. Рвал. Потому что было больно и одиноко.

— Звонок… — повторил Геракл. — И он… перестал бить?

— Ну, иногда бывает, — признал Хагрид. — Силу-то девать некуда. Но мы с ним теперь друзья. Семья все-таки.

Геракл опустил голову. Он посмотрел на свои руки. На цепи.

— У меня была семья, — прошептал он. — Но я не подарил им звонок. Я подарил им смерть. Потому что мне сказали, что они — враги.

— Кто сказал-то? — тихо спросил Хагрид, подливая чаю.

— Боги. Голоса.

Хагрид накрыл своей огромной ладонью кулак Геракла.

— Ну так то боги. Они, брат, в зверях не разбираются. Они только командовать умеют. А ты… ты, я вижу, не злой. Ты просто уставший. И запутанный.

В углу хижины, в корзине, зашевелилось что-то мелкое и пушистое. Это были детеныши нюхлеров, которых Хагрид выхаживал. Один из них выбрался наружу и, смешно переваливаясь, подошел к сапогу Геракла. Зверек понюхал металлическую цепь на ноге героя. И принялся за попытки её стащить (блестящее же).

Геракл дернулся.

«Вор! Убей!» — крикнула Атэ.

Геракл посмотрел вниз. Маленький, носатый комок шерсти воевал с цепью, которая сковывала полубога. Нюхлер пыхтел, упирался лапками, пытаясь освободить Геракла (ну, или украсть цепь, но результат был

один).

Губы Геракла дрогнули.

Это было не чудовище. Это была… мелочь. Живая, жадная, смешная мелочь.

Он протянул палец. Огромный, мозолистый палец, которым он душил львов. И осторожно, едва касаясь, погладил зверька по спинке.

Нюхлер замер, а потом доверчиво потерся о палец.

— Мягкий, — выдохнул Геракл.

— А то, — улыбнулся Хагрид в бороду. — Ты заходи почаще, Герк. Мне помощь нужна. Грохху скучно. Может, ты его научишь… ну, камни кидать аккуратно? Или просто посидишь с ним. Ему нужен кто-то его размера.

— Я… зайду, — сказал Геракл.

Пелена на его глазах стала совсем тонкой. Он все еще слышал приказы Волдеморта. Он все еще чувствовал волю Атэ. Но теперь у него было кое-что еще.

Кекс, чай и маленький пушистый вор, который не боялся его силы.

Впервые за три тысячи лет Геракл почувствовал себя не Героем, а просто гостем. И это чувство было слаще нектара.

* * *

Они шли через чащу. Деревья здесь были старыми, узловатыми, и даже днем тут царил полумрак.

Геракл шел тяжело. Чай и кексы притупили голод, но Голос в голове становился громче.

«Там, впереди, Титан,» — шептала Атэ, затягивая пелену на его глазах туже. — «Порождение Геи. Враг Олимпа. Ты должен убить его, прежде чем он раздавит тебя. Это твой Тринадцатый Подвиг».

Геракл сжимал кулаки. Он не хотел подвигов. Он хотел еще чая. Но инстинкт воина, вбитый в подкорку, заставлял его сканировать местность в поисках угрозы.

— Вот мы и пришли, — прошептал Хагрид, раздвигая ветви вековых елей. — Только ты это… не делай резких движений, Герк. Он стеснительный. И невоспитанный малехо.

Они вышли на поляну.

Посреди нее, привязанный канатом к двум соснам (которые уже накренились), сидел Грохх. Великан.

Для обычного человека он был горой. Для Геракла он был… соразмерным.

Грохх спал, пуская слюни, которые образовали небольшую лужу. Во сне он дергал ногой и бормотал что-то похожее на «Герми».

«УБЕЙ ЕГО!» — взвизгнула Атэ в голове Геракла. — «ПОКА ОН СПИТ! ЭТО МОНСТР!»

Пелена перед глазами Геракла стала красной. Он увидел не спящего гиганта, а Тифона, готового извергнуть пламя.

Геракл шагнул вперед, поднимая свою дубину-дерево.

— Грохх! — гаркнул Хагрид. — Просыпайся, лежебока! Гости!

Великан всхрапнул, открыл один глаз (размером с тарелку) и сел. Земля дрогнула.

Он увидел Хагрида и улыбнулся кривой, зубастой улыбкой.

— Хаггер!

А потом он увидел Геракла.

Грохх замер. Он склонил огромную голову набок. В его глазах не было злобы. В них было детское, незамутненное любопытство. Он никогда не видел «маленьких людей», которые были бы такими… плотными. Такими похожими на него.

Геракл зарычал, готовясь к прыжку.

— Вставай, чудовище! — проревел он на древнегреческом (магия перевела). — Сражайся!

Грохх моргнул. Он не понял слов, но понял тон. Но вместо того, чтобы разозлиться, он… расстроился. Он подумал, что новому другу больно.

Великан подался вперед.

Геракл напрягся для удара.

Но удара не последовало.

Грохх протянул свою руку — огромную, как ковш экскаватора.

— Бо-бо? — гулко спросил он.

И он сделал то, что делают приматы, когда хотят проявить заботу.

Он потянулся к лицу Геракла.

Геракл был так ошеломлен (он ждал удара дубиной, камнем, молнией, но не этого), что не успел уклониться.

Грязные, толстые пальцы Грохха коснулись лица полубога.

Великан увидел на лице «маленького брата» какую-то гадость. Мутную, серую паутину, которая мешала тому смотреть. Для Грохха, чья кожа была непробиваема для заклятий, эта «магическая повязка Атэ» была вполне материальной грязью.

— Кака, — констатировал Грохх.

Он ухватил невидимую для людей, но осязаемую для великанов ткань проклятия двумя пальцами. И дернул.

Раздался звук, похожий на треск рвущегося паруса в шторм.

Воздух вокруг Геракла взорвался искрами.

Геракл закричал.

Это была не боль. Это был свет.

Пелена, которая застилала его взор три тысячи лет, исчезла. Словно с объектива сняли грязную крышку.

Грохх с удивлением посмотрел на свои пальцы. В них дымилась и растворялась серая, склизкая дрянь. Он брезгливо вытер руку о бок.

Геракл упал на колени. Он дышал так, словно только что вынырнул с глубины океана.

Он поднял голову.

Мир был… ярким. Четким.

Он посмотрел на Грохха. И впервые увидел не Тифона, не монстра, не цель.

Он увидел огромного, неуклюжего ребенка, который испуганно смотрел на него, боясь, что сделал больно.

Голоса в голове смолкли. Приказ Волдеморта («Иди и убей») растворился, потому что исчезла почва, на которой он держался — безумие.

Геракл медленно поднялся. Слезы текли по его щекам, смывая вековую пыль.

— Ты… — прошептал он. — Ты снял её.

Грохх шмыгнул носом.

— Хаггер, — пожаловался он брату, тыча пальцем в Геракла. — Плачет.

Хагрид, который стоял, открыв рот (он видел вспышку магии), подошел ближе.

— Все нормально, Грохх. Он от радости.

Геракл подошел к Грохху. Гигант инстинктивно отпрянул, но Геракл протянул руку. Не сжатую в кулак. Открытую ладонь.

Он положил её на колено великана.

— Спасибо, брат, — сказал Геракл.

Грохх расплылся в улыбке, показав кривые желтые зубы. Он аккуратно, одним пальцем, погладил Геракла по голове, взъерошив ему волосы.

— Герк! — радостно объявил он, давая имя новому другу.

Геракл обернулся к Хагриду. Его глаза были ясными, как небо Эллады.

— Я остаюсь, — сказал он. — Этому… парню нужен учитель. У него отличный удар правой, но он совершенно не работает корпусом. И ему нужно научиться мыться.

— Эт точно, — согласился Хагрид, сияя. — Я ж говорил — поладите! У нас тут в Запретном лесу, знаешь ли, хорошая компания подбирается.

Так величайший герой Греции нашел свой Тринадцатый подвиг. Не убить чудовище. А воспитать его. И впервые за вечность этот подвиг он выбрал сам.

* * *

В Выручай-комнате было тепло и пахло какао, пергаментом и машинным маслом. Комната сегодня решила стать гибридом гостиной Когтеврана и мастерской да Винчи.

В одном углу, обложившись схемами защиты замка, сидели Драко и Гермиона.

Малфой выглядел утомленным, но вовлеченным. Его мантия была расстегнута, галстук сбит набок. Он яростно тыкал пальцем в карту подземелий.

— Грейнджер, это самоубийство, — говорил он, но без привычного нытья, а с азартом спорщика. — Ты хочешь перекрыть водосток из озера, чтобы заблокировать вход для Инферналов? Но тогда мы затопим гостиную Слизерина!

— И это, безусловно, трагедия вселенского масштаба, — невозмутимо ответила Гермиона, делая пометки. — Но если мы этого не сделаем, Инферналы полезут через канализацию. Ты что предпочитаешь: сырость или мертвеца, вылезающего из твоего унитаза?

Драко передернуло. Он вспомнил свой «сон» в туалете Плаксы Миртл.

— Ладно. Топим. Но если мой чемодан из драконьей кожи испортится, ты будешь писать объяснительную моему адвокату.

— Драко, — Гермиона посмотрела на него поверх пера. — Твой адвокат сейчас пытается доказать, что твой отец действовал под Империусом… садового гнома. Тебе не кажется, что у него есть дела поважнее?

Драко хмыкнул, но уголок его губ дернулся вверх. Ему нравилось, что она не сюсюкает с ним. Она разговаривала с ним как с равным интеллектом, а не как с «бедным мальчиком».

Чуть поодаль разворачивалась другая драма.

Персей сидел на ковре перед диваном, на котором расположились три сестры. Он держал в руках свой знаменитый зеркальный щит и банку с полиролью (той самой, от Гермеса).

— Я всегда думал, что он должен быть чистым, — бормотал он, яростно натирая медь. — Чтобы видеть монстра, не глядя на него. Чтобы… выжить.

— Ты прятался за ним, — сказала Стеф, которая чистила яблоко своим кинжалом. — Как за стенкой.

— Да, — кивнул Персей. — Я боялся увидеть мир. Боялся увидеть… тебя, Медуза. Мне сказали, что ты ужасна. Что у тебя клыки до подбородка и язык из огня.

Ана (Медуза) сидела, подтянув колени к груди. Она была без очков (в кругу своих она чувствовала себя спокойно). Её золотые глаза смотрели на Персея с мягкой грустью.

— Страх рисует самые страшные картины, Персей, — сказала она. — Щит показывал тебе не меня. Он показывал тебе твои собственные кошмары. Искажение.

Персей остановил руку. Он посмотрел в идеально отполированную поверхность щита. Там отражалось лицо Аны. Красивое, спокойное, немного печальное. Никаких змей. Никаких клыков.

— Теперь я вижу, — тихо сказал он. — Без искажений. Ты не монстр. Монстр был нарисован на внутренней стороне моих век.

Ева свесилась с подлокотника и щелкнула Персея по носу.

— Эй, философ! Хватит рефлексировать. Ты обещал показать, как работают эти твои «крылатые сандалии». Мне нужно знать аэродинамику, если мы собираемся сбрасывать что-нибудь тяжелое на голову Волдеморту.

Персей улыбнулся — робко, но искренне.

— Они капризные. Но я покажу.

В дальнем углу комнаты Невилл пересаживал какой-то агрессивный куст в горшок побольше. Куст пытался укусить его за палец, но Невилл ловко шлепал его лопаткой.

Вокруг него, совершая сложные пируэты и размахивая руками, как мельница, кружила Луна Лавгуд.

— Осторожнее, Невилл! — напевала она. — Ты почти наступил на Бундящую жужелицу!

Невилл замер, держа ногу на весу.

— На кого?

— На Бундящую жужелицу, — пояснила Луна, глядя куда-то в район левого уха Невилла. — Они очень редкие. Появляются там, где назревает какое-то возмущение в обществе. Они питаются духом противоречия и крошками от печенья.

— Она… опасная? — уточнил Невилл, осторожно ставя ногу в другое место.

— О, нет, — улыбнулась Луна. — Она просто очень громко топает. Ментально. Если их наберется много, они могут затопать даже Министра магии. Я думаю, она пришла, потому что ты решил взбунтоваться против правил ботаники и скрестить ядовитую тентакулу с геранью.

Невилл покраснел.

— Это не бунт. Это… селекция.

— Это бунт, — уверенно кивнула Луна. — Жужелицы не врут. Они бундят.

Гарри и Синия наблюдали за всем этим, сидя у камина.

Синия грела руки о кружку.

— Посмотри на них, — сказала она. — Герой, который боится смотреть. Горгона, которая боится, что на неё посмотрят. Слизеринец, который чинит водопровод с грязнокровкой. И девочка, которая видит бунтующих жуков.

— И мальчик, который должен был умереть, — добавил Гарри. — С демоном, который должен был его убить.

Синия положила голову ему на плечо.

— Мы не просто «Клуб разбитых», Гарри. Мы — коллекция невозможных вероятностей. Волдеморт просчитывает ходы. Зевс просчитывает власть. А мы… мы просто существуем вопреки всем законам жанра.

— И это, — сказал Гарри, глядя, как Персей учит Еву шнуровать сандалии, а Драко спорит с Гермионой о сантехнике, — наша главная сила. Они не знают, как с нами бороться, потому что нас не должно быть.

В этот момент дверь Выручай-комнаты распахнулась.

На пороге стоял запыхавшийся, но сияющий Хагрид. А за его спиной маячила гигантская фигура.

— Ребята! — гаркнул Хагрид. — Вы не поверите! Герк… то есть Геракл… он только что научил Грохха играть в «Камень-Ножницы-Бумага»! И Грохх не съел камень!

Геракл, протиснувшись в дверь (комната услужливо расширила проем), смущенно почесал затылок. Повязки Атэ на его глазах не было. Взгляд был ясным.

— Это было несложно, — пророкотал он. — Главное — объяснить, что бумага может обернуть камень. Грохх любит заворачивать вещи.

В комнате повисла тишина, а потом все, как по команде, рассмеялись.

Команда была в сборе. «Неминуемая сила» была готова.

* * *

Утро в Большом Зале началось не с сов. Оно началось с того, что двери распахнулись от удара такой силы, что с петель посыпалась вековая пыль.

Вошел не Волдеморт. И не дементоры.

Вошла Делегация.

Впереди шествовала женщина в сером, наглухо застегнутом деловом костюме, который сидел на ней как броня. Ее волосы были стянуты в пучок так туго, что казалось, кожа на лице вот-вот лопнет. В руках она несла не щит и копье, а огромную, пухлую папку с документами и перо, с которого капали чернила цвета желчи. Афина.

Рядом с ней, тяжело топая мокрыми сапогами, шел мужчина в адмиральском кителе на голое тело. От него пахло тиной, дешевым ромом и скандалом. Он сжимал трезубец, как полицейскую дубинку. Посейдон.

Зал затих. Дамблдор встал из-за стола, его лицо было непроницаемым, но в глазах плясали опасные огоньки.

— Кто вы? — спросил он вежливо, но так, что эхо разнеслось под потолком.

Афина не удостоила его взглядом. Она подошла к центру зала, развернула папку и, поправив очки, начала читать скрипучим, механическим голосом:

— Именем Высшего Порядка и Департамента Нравственной Стабильности! Мы, уполномоченные представители Комитета по Защите Традиций от Реальности, объявляем о введении чрезвычайного режима «Стерильность».

Она обвела зал взглядом, полным брезгливости.

— Пункт 1. Запрещается ношение одежды ярких цветов, так как это провоцирует нездоровые фантазии и отвлекает от страдания, которое облагораживает.

— Пункт 2. Запрещается смех громче 30 децибел. Смех — это признак легкомыслия и неуважения к серьезности текущего момента.

Посейдон ударил трезубцем в пол.

— А еще запретить воду! — рыкнул он. — В смысле, купаться! Только по расписанию! И в одежде! Чтобы никаких… этих… русалочьих мыслей!

Афина поморщилась, но кивнула.

— Пункт 3. Водные процедуры регламентируются отдельным актом. Пункт 4… — она повысила голос, глядя в сторону гриффиндорского стола. — Запрещаются любые формы тактильного контакта, включая рукопожатия, объятия и дружеские похлопывания. Данные действия будут расцениваться как пропаганда распущенности и караться исключением.

Гарри медленно поднялся со скамьи. Синия встала рядом. За ними поднялись Гермиона, Рон и Драко.

А за столом Когтеврана встали три сестры.

— Это вы, — громко сказал Гарри.

Афина прервала чтение.

— Что «мы», мистер Поттер?

— Это вы писали те письма, — продолжил Гарри, выходя в проход. — Про «Узы крови». Про квадратные метлы. Про то, что дружба — это разврат.

Синия рассмеялась. Это был злой, колючий смех.

— Я-то думала, в Министерстве просто идиоты сидят. А оказывается, у них консультанты с Олимпа. Богиня Мудрости, которая боится, что мальчик возьмет девочку за руку? Серьезно?

— Это не страх! — взвизгнула Афина, и её лицо пошло красными пятнами. — Это превентивная мера! Вы, смертные, не умеете контролировать свои импульсы! Вам дай волю — вы устроите хаос! Мы защищаем вас от самих себя!

— Вы защищаете себя от нас, — сказала Ана. — От жизни в любом ее проявлении.

Она вышла из-за стола Когтеврана. На ней были темные очки и школьная форма, но двигалась она как королева. Стеф и Ева шли по бокам, их руки лежали на палочках (и кинжалах под мантиями).

Афина поперхнулась. Она выронила перо.

— Ты… — прошептала она. — Ты должна быть мертва. Или в пещере. Или на моем щите! Почему ты здесь?! Это нарушение канона!

— Канон переписали, — ответила Ана. — Ты писала законы, Афина. Ты писала жалобы. Ты придумывала правила, чтобы оправдать то, что ты сделала со мной. «Она сама виновата», «Она была слишком красивой», «Ее взгляд опасен». Ты настрочила тысячи томов лжи, чтобы не признавать одну простую истину.

Ана подошла ближе. Посейдон попятился, выставив трезубец.

— Эй! Не смотри на меня! Я знаю твои штучки! Я женатый бог!

— Ты — старый развратник, — сказала Ева. — Который прячется за юбкой сестры и пишет анонимки в Министерство о вреде купальников.

— Я защищаю мораль! — заорал Посейдон. — Вода должна быть чистой! А вы… вы мутите воду своим существованием!

— Мы — не муть, — сказал Драко Малфой. Он тоже вышел вперед. Его голос дрожал, но он говорил. — Мы — результат вашего «порядка». Вы создали монстров, чтобы вам было с кем бороться.

— Молчать! — Афина ударила папкой по воздуху. — Я аннулирую вас! Я напишу декрет, который сотрет вас из реальности! «Запрещается существование Горгон на территории учебных заведений»! Я запрещу суккубов! Я запрещу…

— Попробуй, — сказала Синия.

Она щелкнула пальцами. Иллюзия «Сандры» стекла с неё, как вода. Перед богами предстала демоница во всей своей темной, величественной красоте.

— Ты можешь запретить слова, Афина. Ты можешь завалить Министерство бумажками. Но ты не можешь запретить природу. Ты не можешь запретить гравитацию. И ты не можешь запретить нам быть здесь.

В этот момент двери Зала снова открылись.

Но не от ветра.

В проеме стояла фигура, заслоняющая свет.

— А еще, — пророкотал бас, от которого задрожали стекла, — вы не можете запретить мне зайти на чай.

В зал вошел Геракл. Без цепей. Без безумия в глазах. На плече у него сидел довольный нюхлер, а рядом, держа его за руку (огромной лапищей), шлепал Грохх.

Афина побледнела так, что стала похожа на мраморную статую.

— Геракл?.. — просипела она. — Но… Атэ… Программа безумия…

— Грохх снял, — просто сказал Геракл. — Он сказал, что это «кака». И он был прав, сестра. Твоя мудрость — это просто грязь на глазах.

Он подошел к столу Гриффиндора, взял яблоко и смачно откусил.

— Вкусные яблоки, — заметил он, жуя. — Не то, что ваши золотые. От тех только изжога и войны.

Посейдон и Афина стояли в центре зала. Окруженные.

С одной стороны — «Разбитые» во главе с Гарри и Синией.

С другой — освобожденные Герои (Геракл, и где-то рядом Персей).

С третьей — Дамблдор и учителя.

Их бюрократическая атака захлебнулась. Их бумажный щит порвался.

— Вы… вы пожалеете! — взвизгнула Афина, прижимая к груди свою папку, как самое дорогое сокровище. — Мы напишем в Высшую Инстанцию! Мы скажем, что вы пропагандируете анархию!

— Пишите, — сказал Гарри. — Только адрес проверьте. Мы теперь отправляем почту не в Министерство. Мы отправляем её прямиком в реальность. А там ваши жалобы не рассматривают.

Дамблдор поднял палочку.

— Полагаю, урок этики окончен, — сказал он. — Афина, Посейдон. Вы нарушаете режим школы. У вас есть пять секунд, чтобы покинуть территорию, прежде чем я применю к вам пункт школьного устава о «выдворении вредителей».

— Мы боги! — рявкнул Посейдон.

— Вы — хулиганы, — поправила МакГонагалл. — И вы топчете мой пол. Вон.

— Вы защищаете себя от нас, — повторила Ана, глядя в глаза Афины. Она сделала еще один шаг, и теперь стояла прямо перед Афиной, возвышаясь над ней не ростом, а духом. — От жизни в любом ее проявлении.

Ана сняла очки. Но она не стала превращать богиню в камень. Она заставила её смотреть.

— Жизнь — это не прямая линия в твоем отчете, Афина. Жизнь — это грязь, это кровь, это слезы. Это ошибки. Это любовь, которая не спрашивает разрешения у Министерства. Жизнь — это хаос, из которого рождаются звезды. А вы… вы хотите превратить мир в музей. В стерильный, холодный морг, где все лежат по полочкам, с бирками на ногах, и никто не дышит, чтобы не нарушить тишину.

— Это порядок! — взвизгнула Афина, пятясь назад и прикрываясь папкой. — Это структура! Без нас вы — животные!

— Животные убивают ради еды. Вы убиваете ради тщеславия, — отрезала Ана. — А вы — мертвые. Вы застыли в своих мифах три тысячи лет назад. Вы не живете, вы функционируете. И вы ненавидите нас, потому что мы, «разбитые», «проклятые», «неправильные», — мы живем ярче, чем вы на своем золотом Олимпе.

Ана сделала еще один шаг. Теперь она говорила не только для Афины. Она говорила для всего Большого Зала, для каждого студента, которого пытались загнать в рамки абсурдных запретов.

— Есть вещи, которые нужно запрещать, Афина. Жестокость. Предательство. Насилие над слабым. То, что превращает человека в зверя. Но вы… вы запрещаете то, что делает нас людьми.

Она указала на Гарри и Синию, которые стояли плечом к плечу. На Драко, стоящего рядом с Роном.

— Дружба. Милосердие. Взаимовыручка. Душевное тепло. Вы называете это «риском», «развратом», «нарушением». Вы видите грязь там, где её нет, потому что ваши собственные глаза забиты грязью тысячелетий.

— Мы защищаем чистоту! — прошипела богиня, но её голос дрогнул.

— Вы защищаете свою гордыню! — голос Аны зазвенел сталью. — Если вы запретите норму… если вы отнимете у людей право любить, право касаться друг друга, право ошибаться и прощать… человечество рухнет. Оно превратится в стадо, которое умеет только бояться и подчиняться.

Она подошла к Афине вплотную. Богиня мудрости казалась карликом перед этой девушкой в черных очках.

— Тебе не нужны люди, Афина. Тебе нужна выжженная пустыня. Гладкая, стерильная, мертвая пустыня, где никто не посмеет быть красивее тебя. Где никто не будет счастливее тебя. Ты хочешь править кладбищем, потому что только мертвые не вызывают у тебя зависти.

— Я… я Богиня! — Афина попыталась выпрямиться, но слова Аны давили на неё тяжелее могильной плиты.

— Ты — величайшая из лгуний, — припечатала Ана. — Ты говоришь «мораль», а подразумеваешь «контроль». Ты говоришь «традиция», а подразумеваешь «стагнация». И сегодня мы отменяем твои законы. Потому что живое всегда побеждает мертвое.

В зале повисла звенящая тишина. Студенты смотрели на Ану не как на новенькую, а как на пророка. Она озвучила то, что они чувствовали кожей: эти запреты были направлены не против «зла», а против самой жизни.

— Хватит болтать! — взревел Посейдон, чувствуя, как уходит почва из-под ног (в переносном смысле, пока что). — Я сотру вас! Я утоплю этот замок!

Он замахнулся трезубцем, собираясь призвать цунами прямо из кубков с тыквенным соком.

Но тут произошло то, чего никто не ожидал.

Нюхлер, сидевший на плече Геракла, увидел блестящий золотой трезубец.

Маленький зверек, не ведающий страха перед богами, прыгнул.

В полете он выхватил трезубец из рук опешившего бога (нюхлеры удивительно сильны, когда речь идет о золоте) и, приземлившись на стол Пуффендуя, дал деру, унося символ власти морей в сторону кухни.

— МОЯ ВИЛКА! — заорал Посейдон, бросаясь в погоню, спотыкаясь о скамейки и путаясь в собственной мантии. Он выглядел не как грозный повелитель стихий, а как пьяный матрос, у которого украли кошелек.

Афина осталась одна. Она выхватила палочку (которую, видимо, конфисковала у кого-то из студентов).

— Я аннулирую вас! — закричала она. — Делетриус!

Но магия не сработала. Замок блокировал её.

Зато сработал Пивз.

Полтергейст вылетел из люстры прямо над головой Афины. Он был одет в судейскую мантию и парик.

— ВИНОВНА! — провизжал он. — ВИНОВНА В ЗА-НУД-СТВЕ!

Он перевернул огромное ведро, которое держал в руках.

На безупречный серый костюм Афины, на её идеально уложенный пучок, на её драгоценную папку с жалобами обрушился поток… чернил. Самых стойких, магических, несмываемых чернил, которые Филч конфисковал у близнецов Уизли пять лет назад.

Афина застыла. Черная жижа стекала по её очкам, по носу, капала с подбородка на «Декрет о нравственности». Она была похожа на мокрую ворону.

Зал взорвался хохотом. Смеялись все. Студенты, учителя, призраки. Геракл хохотал так, что с потолка сыпалась штукатурка. Даже Снейп, стоявший в тени, криво ухмыльнулся.

Величие пало. Осталось только мокрое, грязное посмешище.

— Вон! — скомандовал Дамблдор. — Мистер Филч, откройте двери пошире.

Афина, хлюпая полными туфлями чернил, и Посейдон, которого загнал под стол третьекурсник (пытаясь отобрать трезубец у нюхлера, бог застрял), бросились к выходу.

Они бежали. Не гордо уходили, а позорно бежали под свист и улюлюканье.

Пивз летел за ними, швыряясь шариками с навозом и распевая:

«Олимпийцы дураки! Потеряли башмаки! Написали ерунду — и теперь горят в Аду!»

Двери захлопнулись за ними с грохотом.

В Большом Зале повисла тишина, которая тут же сменилась овациями.

Синия подошла к Ане.

— «От жизни в любом её проявлении», — повторила она слова сестры. — Ты убила их, Ана. Ты убила их лучше, чем любым ядом. Ты сделала их смешными.

Ана улыбнулась. Впервые за тысячи лет она чувствовала себя не жертвой и не монстром.

Она чувствовала себя победительницей.

— Это только начало, — сказал Гарри, подходя к ним. — Теперь они побегут к Волдеморту. И они будут злыми, униженными и готовыми на любую глупость.

— И мы будем готовы, — ответил Драко, который аплодировал вместе со всеми.

«Неминуемая сила» выиграла битву за умы. Теперь предстояла битва за души. И впереди их ждала Чаша.