Разбитые. Том II (джен)

Лето 1996 года пришло в Литтл-Уингинг с жарой, от которой асфальт на Тисовой улице плавился, а газоны Дурслей пожелтели, несмотря на все усилия тёти Петуньи поливать их из шланга. Гарри сидел в своей комнате — всё той же тесной каморке под лестницей, куда его вернули после возвращения из Хогвартса, — глядя в окно на однообразный пригород. Шрам не болел, но тяжесть пророчества всё ещё лежала на его плечах, как невидимый груз. Дурсли вели себя как обычно: дядя Вернон пыхтел над газетами, тётя Петуния вытирала несуществующую пыль, а Дадли разваливался на диване с очередной порцией чипсов. Но в этом году что-то было иначе — и это «что-то» звали Синия.

После событий в Хогвартсе и их разговора у озера Гарри не ожидал, что она найдёт его здесь, среди магглов. Но однажды утром, когда дядя Вернон орал на газонокосилку, а тётя Петуния причитала про соседей, в дверь постучали. Гарри спустился вниз, ожидая очередного продавца или почтальона, но вместо этого увидел её — Синию, в иллюзии «Сандры», с рыжими волосами, завязанными в неряшливый хвост, и озорной улыбкой. На ней была простая футболка и джинсы, но её глаза — даже под иллюзией — выдавали её настоящую суть.

— Привет, мелкий, — сказала она, прислонившись к косяку. — Скучал?

Гарри замер, а потом улыбнулся так широко, что чуть не забыл про Дурслей, которые уже выглядывали из гостиной.

— Ты как сюда попала? — спросил он, понизив голос.

— Магия, Поттер, — подмигнула она. — И немного хитрости. Я же суккуб, помнишь? Умею находить тех, кто мне нужен.

* * *

Дурсли, конечно, не обрадовались гостье. Дядя Вернон побагровел, увидев «эту рыжую девчонку» на своём пороге, и пробурчал что-то про «соседских хулиганов». Тётя Петуния поджала губы, глядя на потёртые кеды Синии, а Дадли просто пялился, пока чипсы не выпали у него изо рта. Но Синия, с её врождённым талантом к хаосу и обаянию, не дала им шанса выставить её за дверь.

— О, вы, должно быть, дядя Вернон! — сказала она, врываясь в дом с такой уверенностью, будто её приглашали на чай. — Гарри рассказывал, какой вы… крупный мужчина. А это тётя Петуния? У вас такой милый дом, прямо как в журнале! И Дадли, да? Чувствую, мы подружимся.

Она плюхнулась на диван рядом с Дадли, забрав у него миску с чипсами и закинув ноги на журнальный столик. Дурсли остолбенели, а Гарри подавил смешок, закрывая дверь. Это было начало чего-то невероятного.

— Кто ты такая и что тебе надо? — рявкнул дядя Вернон, сжимая газету, как оружие.

Синия пожала плечами, хрустя чипсами.

— Я Сандра, подружка Гарри из школы, — сказала она, её голос был лёгким, но с лукавой ноткой. — Решила заглянуть, проверить, как он тут. Вы же не против, правда?

Тётя Петуния открыла рот, чтобы возразить, но Синия уже переключилась на неё.

— Ой, а это что за цветы в вазе? — сказала она, вставая и нюхая искусственные лилии на камине. — Вы так здорово их сохраняете! У моей тёти всё вечно вянет, а у вас — как настоящее!

Петунья моргнула, её щёки слегка порозовели от неожиданного комплимента, и она пробормотала:

— Ну… это просто уход…

Гарри смотрел, как Синия вертится по гостиной, будто это её собственный дом, и чувствовал, как тепло разливается в груди. Она была здесь — не в Хогвартсе, не в бою, а тут, среди магглов, и это было так… правильно.

Когда Дурсли немного отошли от шока, Синия утащила Гарри на задний двор, где они сели на старую скамейку под кривым деревом. Солнце садилось, окрашивая небо в оранжевый, и она наконец сбросила иллюзию — её тёмная кожа и огненные глаза проступили, как картина из-под холста. Она вытянула ноги, глядя на него с мягкой улыбкой.

— Ну и семейка у тебя, мелкий, — сказала она, её голос был тёплым, без привычной насмешки. — Они как из комедии. Но знаешь, я их понимаю. Живут в своём маленьком мирке, боятся всего, что за его краем.

Гарри хмыкнул, глядя на траву.

— Они ненавидят меня, — сказал он тихо. — Всегда ненавидели. Я для них неудачник, который всё портит.

Синия повернулась к нему, её глаза сузились, но не от гнева, а от чего-то более глубокого.

— Неудачник, да? — сказала она, её голос стал серьёзнее. — Тогда мы с тобой пара, Поттер. Я тоже неудачница. Пять веков шаталась по аду и земле, теряла всех, кого любила, и думала, что это всё, что мне светит. А потом появился ты — с твоими Дурслями, шрамом и этим дурацким геройством. И я вдруг поняла, что неудачники вроде нас… мы можем быть чем-то большим.

Гарри посмотрел на неё, чувствуя, как её слова пробиваются сквозь его броню. Он протянул руку и коснулся её ладони, как тогда у озера, и она сжала его пальцы в ответ, её когти были осторожны, но тёплы.

— Ты не неудачница, Синия, — сказал он тихо. — Ты… ты как свет. Даже здесь, среди всего этого дерьма, ты заставляешь меня смеяться. И я… я рад, что ты пришла.

Она улыбнулась — не ухмылкой, а настоящей, мягкой улыбкой, и её глаза блестели.

— А ты заставляешь меня чувствовать себя человеком, Гарри, — сказала она, её голос дрогнул. — Не демоном, не тварью. Просто… Синией. И я хочу быть рядом с тобой, даже если это значит болтаться с твоими чокнутыми магглами.

Он засмеялся, и она тоже, и этот смех был как лёгкий ветер, уносящий тени прошлого года.

Вечер прошёл неожиданно весело. Синия, вернувшись в гостиную, уговорила Дадли сыграть с ней в карты — маггловскую игру, которую она тут же переделала, добавив свои правила вроде «проиграл — ешь ложку горчицы». Дадли, к удивлению Гарри, хохотал, когда проигрывал, и даже не злился, когда она назвала его «Дадлик». Тётя Петуния, глядя на это, вдруг принесла поднос с печеньем — настоящим, а не магазинным, — и Синия похвалила её так искренне, что Петунья смутилась и пробормотала что-то про «старый рецепт».

Дядя Вернон ворчал, но когда Синия похвалила его газонокосилку («Мощная штука, прямо как дракон!»), он неожиданно расслабился и даже показал ей, как она работает. Гарри смотрел на это, не веря своим глазам: Дурсли, эти холодные, злые люди, таяли под её обаянием — не магическим, а человеческим, тем, что она сама, может, ещё не осознавала.

Когда она ушла — через дверь, как обычный гость, пообещав вернуться, — Дурсли молчали дольше обычного. Петунья вдруг сказала:

— Она… не такая, как те ваши… волшебники.

Дадли кивнул, жуя печенье.

— Прикольная. Не то что ты, Гарри.

Вернон хмыкнул, но промолчал, глядя в окно, где Синия исчезла в сумерках. И Гарри понял: она не просто развеселила их — она показала им что-то, чего они не видели в себе. Возможность быть лучше. Не сразу, не громко, но этот вечер посеял в них семя — как и в ней самой, где добро, давно забытое, начинало расти под влиянием их дружбы, их любви.

Гарри лёг спать с улыбкой, чувствуя её тепло даже через расстояние. Лето обещало быть не таким паршивым, как раньше, потому что у него была она — Синия, его свет в тени. И где-то в глубине души он знал: их история, начавшаяся с неудач, приведёт их к чему-то большему — к надежде, к искуплению, к тому, что даже в мире магии и тьмы можно найти свет подлинной истины, или хотя бы его отражение.

* * *

Лето на Тисовой улице продолжалось, и жара только усиливалась, заставляя дядю Вернона ворчать о «проклятом солнце», а тётю Петунию — поливать газон с маниакальным упорством. Но для Гарри это лето было другим — светлым, несмотря на тень пророчества, висящую над ним. Причина этого света сидела рядом с ним на заднем дворе, жуя яблоко и лениво подбрасывая маленький огненный шарик, который тут же гас в её ладони. Синия, сбросившая иллюзию «Сандры» в укромном уголке сада, выглядела как воплощение огня и тьмы: её тёмная кожа с красноватым отливом блестела на солнце, длинные алые волосы струились по спине, слегка касаясь земли, а чёрные рога с красными прожилками гордо торчали из её головы. Её остроконечные уши подрагивали, когда она прислушивалась к ворчанию Дурслей из дома, а длинный хвост с острым концом лениво покачивался, обвивая её талию. На ней был чёрный кожаный костюм с красными акцентами, который подчёркивал её фигуру — строгий, но с ноткой дерзости, с золотыми эполетами на плечах, будто она была генералом какой-то адской армии. Её глаза, ярко-красные, с вертикальными зрачками, смотрели на Гарри с мягким теплом, которое он всё чаще замечал.

— Ты чего такой задумчивый, мелкий? — спросила она, откусив ещё кусок яблока. Её голос был лёгким, но в нём звучала забота. — Думаешь, как твои магглы меня примут, если я вдруг забуду про иллюзию?

Гарри улыбнулся, качая головой.

— Они и так еле справляются с «Сандрой», — сказал он, глядя на неё. — Если увидят тебя настоящую, дядя Вернон, наверное, вызовет полицию. Или священника.

Синия засмеялась, её смех был как звон колокольчиков, но с низкой, тёплой ноткой, от которой у Гарри каждый раз замирало сердце.

— Пусть попробует, — сказала она, подмигнув. — Я могу устроить такое шоу, что он забудет, как говорить.

* * *

Через несколько дней Тисовая улица стала ареной для событий, которые Дурсли точно не забудут никогда. Первым сюрпризом стало письмо от Рона, доставленное Хедвигой, которая гордо приземлилась на подоконник Гарри, невзирая на возмущённое шипение тёти Петунии. В письме Рон писал, что они с Гермионой собираются навестить его, и, к удивлению Гарри, с ними будут родители Гермионы. Гарри показал письмо Синии, которая уже стала частым гостем в доме Дурслей, к их вящему неудовольствию.

— О, это будет весело, — сказала она, её глаза загорелись озорством. — Маглы, волшебники и я. Твои Дурсли с ума сойдут.

И она оказалась права. Когда Рон и Гермиона прибыли, вместе с мистером и миссис Грейнджер, дом на Тисовой, 4, превратился в цирк. Рон, с его рыжими волосами и веснушками, ввалился в гостиную с криком:

— Гарри, старик, как ты тут выживаешь?!

Гермиона, более сдержанная, обняла Гарри, её глаза светились радостью.

— Мы так волновались, — сказала она, а потом заметила Синию, которая сидела на диване, жуя чипсы Дадли. — Сандра! Ты здесь?

Синия подмигнула, её иллюзия была на месте, но она нарочно добавила в образ пару искр, которые мелькнули в её волосах.

— А где мне ещё быть? — сказала она. — Кто-то же должен следить за нашим героем.

Мистер и миссис Грейнджер, оба дантисты, выглядели слегка ошарашенными, но их манеры были безупречны. Миссис Грейнджер, невысокая женщина с тёплыми карими глазами, протянула тёте Петунии коробку шоколадных конфет.

— Спасибо, что приютили Гарри, — сказала она искренне. — Мы знаем, что это, должно быть, непросто.

Тётя Петуния поджала губы, но взяла коробку, пробормотав что-то невнятное. Мистер Грейнджер, высокий и слегка лысеющий, с любопытством разглядывал дом, а потом повернулся к дяде Вернону.

— У вас очень… аккуратно, — сказал он, явно пытаясь быть вежливым. — Мы с женой всегда хотели завести газон, но у нас вечно всё зарастает одуванчиками.

Дядя Вернон, к удивлению Гарри, расправил плечи и даже улыбнулся.

— О, это целая наука, — сказал он, и через пять минут они с мистером Грейнджером уже обсуждали удобрения, будто старые друзья.

Но настоящий хаос начался, когда на пороге появились Невилл и его бабушка, Августа Лонгботтом. Миссис Лонгботтом, в своей строгой мантии и шляпе с чучелом грифа, вошла в дом с таким видом, будто собиралась инспектировать его на предмет чистоты. Невилл, держа в руках горшок с мимбулус мимблетонией, смущённо улыбнулся Гарри.

— Привет, — сказал он. — Бабушка захотела посмотреть, где ты живёшь. Она… э… очень любопытная.

Миссис Лонгботтом посмотрела на тётю Петунию, которая нервно теребила фартук, и кивнула.

— Хм, — сказала она. — У вас, магглов, такие странные дома. Где же ваши защитные чары? А мантии? Вы что, всегда так ходите?

Тётя Петуния побледнела, а дядя Вернон начал багроветь, но Синия вскочила с дивана, её иллюзия всё ещё держалась.

— О, миссис Лонгботтом, вы выглядите как настоящая волшебница! — сказала она с восторгом, который был наполовину искренним, наполовину насмешливым. — А эта шляпа — просто огонь! Где вы такую достали?

Августа Лонгботтом моргнула, но её суровое лицо смягчилось.

— Это семейная реликвия, — сказала она, явно польщённая. — А ты кто такая, девочка?

— Сандра, подружка Гарри, — ответила Синия, подмигнув Невиллу, который покраснел.

Но настоящий апофеоз наступил, когда на Тисовую улицу заявились Лавгуды. Ксенофилиус Лавгуд, в своей ярко-жёлтой мантии, увешанной амулетами против нарглов, и Луна, с её мечтательным взглядом и серьгами в виде редисок, вошли в дом, будто это была экскурсия. Ксено сразу же начал рассказывать дяде Вернону про «заговор Министерства против мозгошмыгов», а Луна, увидев Синию, улыбнулась.

— У тебя очень красивая аура, Сандра, — сказала она. — Она вся огненная. Ты случайно не встречала огнехвостых дракончиков?

Синия моргнула, но улыбнулась в ответ.

— Не-а, но звучит как моё, — сказала она, и они с Луной тут же начали обсуждать выдуманных существ, будто старые подруги.

Дурсли были в шоке. Дядя Вернон пытался спорить с Ксено, но тот только улыбался и предлагал ему журнал «Придира». Тётя Петуния, к своему ужасу, обнаружила, что миссис Грейнджер и миссис Лонгботтом обсуждают её цветочные горшки, а Дадли, поддавшись обаянию Рона, играл с ним в маггловский футбол во дворе. Гарри смотрел на всё это, чувствуя, как его сердце наполняется теплом. Это было не просто хаос — это была жизнь, настоящая, живая, полная смеха и странностей.

* * *

Когда гости начали расходиться, Синия осталась, помогая тёте Петунии убрать посуду. Петунья, всё ещё слегка ошарашенная, вдруг сказала:

— Ты… ты не такая, как другие его друзья. Ты странная, но… не злая.

Синия улыбнулась, её иллюзия дрогнула, показав на миг её настоящие глаза.

— Я просто хочу, чтобы Гарри был счастлив, — сказала она тихо. — И, может, чтобы вы тоже. Вы ведь не такие уж плохие, правда?

Петунья не ответила, но её взгляд смягчился, и она отвернулась, пряча слабую улыбку. Дурсли, сами того не осознавая, начали меняться — не из-за магии, а из-за света, который Синия несла в себе, света, который разгорался всё ярче под влиянием Гарри и их друзей.

Гарри проводил её до конца улицы, где она собиралась аппарировать. Солнце садилось, окрашивая небо в алый, и он вдруг сказал:

— Ты сделала это лето лучшим в моей жизни.

Синия посмотрела на него, её глаза блестели, и она шагнула ближе, коснувшись его щеки кончиками когтей.

— А ты делаешь меня лучше, мелкий, — сказала она тихо. — И я не остановлюсь, пока мы не победим. Вместе?

— Вместе, — кивнул он, и их улыбки были как обещание — светлого, несмотря на тьму, что уже собиралась на горизонте.

* * *

Лето на Тисовой улице продолжалось, и с каждым днём Гарри всё больше ощущал, как его связь с Синией становится глубже. Она приходила почти каждый день, то принося с собой маггловские сладости, то делясь историями из своего долгого прошлого, которые она рассказывала с лёгкой насмешкой, но всё чаще — с теплотой. Дурсли, к удивлению Гарри, начали привыкать к её присутствию. Тётя Петуния даже стала оставлять для неё лишнюю порцию печенья, а дядя Вернон, хоть и ворчал, больше не пытался выгнать её из дома. Дадли, похоже, вообще считал её «крутой», особенно после того, как она научила его паре маггловских карточных фокусов.

Однажды вечером, ближе к концу июля, Гарри и Синия снова сидели на заднем дворе, скрытые от глаз Дурслей старым деревом. Небо было усыпано звёздами, а воздух пах скошенной травой и жасмином. Синия сбросила иллюзию «Сандры», и её настоящая суть сияла в полумраке: тёмная кожа с красноватым отливом, длинные алые волосы, струящиеся по спине, чёрные рога с красными прожилками, остроконечные уши, слегка подрагивающие, и длинный хвост, который лениво обвивал её талию. Она сидела, скрестив ноги, в своём кожаном костюме с золотыми эполетами, который делал её похожей на воина из другого мира. Её красные глаза с вертикальными зрачками смотрели на Гарри с мягкостью, которая всё чаще заставляла его сердце биться быстрее.

— Знаешь, мелкий, — сказала она, подбрасывая маленький огненный шарик, который тут же гас в её ладони, — я раньше думала, что такие вечера — не для меня. Сидеть, болтать, смотреть на звёзды… это было для людей, а не для таких, как я.

Гарри повернулся к ней, его очки слегка съехали на нос, и он поправил их, улыбнувшись.

— Ты и есть человек, Синия, — сказал он тихо. — Может, не совсем обычный, но… ты чувствуешь, смеёшься, злишься. И ты здесь, со мной. Это что-то значит.

Она посмотрела на него, её глаза сверкнули, и она вдруг наклонилась ближе, её когти слегка коснулись его руки. Её хвост, словно сам по себе, скользнул по земле и слегка обвился вокруг его запястья — не сжимая, а будто обнимая.

— Ты делаешь меня лучше, Гарри, — сказала она, её голос был тише, чем обычно, и в нём звучала уязвимость, которую она редко показывала. — Я жила века, прячась от себя, от того, кем я могла бы быть. Но с тобой… я хочу быть больше, чем просто суккубкой. Я хочу быть… твоей.

Гарри почувствовал, как тепло разливается в груди. Он сжал её руку в ответ, её когти были тёплыми, и он не боялся их — они были частью неё, как её смех, её сила, её свет. Он наклонился ближе, их лица оказались совсем рядом, и он почувствовал её дыхание — горячее, с лёгким запахом серы и яблок, которые она ела весь день.

— Ты уже моя, — сказал он тихо, его голос дрогнул, но был полон уверенности. — И я твой. Я не знаю, что будет дальше, но я знаю, что с тобой я могу всё.

Синия улыбнулась — не ухмылкой, а настоящей, мягкой улыбкой, которая делала её глаза ещё ярче. Она наклонилась ещё ближе, и их губы встретились — осторожно, нежно, как первый шаг в неизведанное. Поцелуй был коротким, но в нём было всё: обещание, тепло, надежда. Её когти слегка коснулись его щеки, а хвост мягко сжался вокруг его запястья, будто боясь, что он исчезнет. Когда они отстранились, её глаза блестели, и она засмеялась — тихо, почти смущённо.

— Чёрт, Поттер, — сказала она, отводя взгляд, но её улыбка осталась. — Ты заставляешь меня чувствовать себя девчонкой, а не пятисотлетней тварью.

Гарри засмеялся, его щёки покраснели, но он не отпустил её руку.

— Ты не тварь, — сказал он. — Ты Синия. И я… я люблю тебя.

Она замерла, её глаза расширились, и на миг он подумал, что сказал что-то не то. Но потом она наклонилась и уткнулась лбом в его плечо, её рога слегка задели его волосы, а хвост обвился вокруг его руки чуть крепче.

— Дурак ты, мелкий, — прошептала она, но её голос дрожал от счастья. — Но я тоже тебя люблю.

Они сидели так, обнявшись, под звёздами, и в этот момент мир казался светлым, несмотря на тьму, что уже собиралась на горизонте.

* * *

Пока Гарри и Синия находили свет друг в друге, в магическом мире тьма сгущалась. Волдеморт, зная, что Министерство под руководством Фаджа продолжает отрицать его возвращение, использовал это в своих целях. Он не торопился — его планы были холодными, расчётливыми, и он знал, что марионетка Фаджа в Хогвартсе, Долорес Амбридж, играет ему на руку. Чем больше Министерство закрывало глаза на правду, тем легче было его Пожирателям Смерти проникать в их ряды, сеять хаос и подготавливать почву для грядущей войны.

Эти новости доходили до Гарри и его друзей через «Ежедневный пророк», который, несмотря на свою лояльность Министерству, не мог полностью игнорировать тревожные события. Однажды утром, когда Синия сидела в гостиной Дурслей, жуя тост и подшучивая над Дадли, который пытался собрать кубик Рубика, Хедвига принесла свежий номер газеты. Гарри развернул его, и заголовок заставил его нахмуриться:

«Таинственные исчезновения: Министерство отрицает связь с «выдумками о Том-Кого-Нельзя-Называть»

Статья, написанная Ритой Скитер, была полна сарказма и намёков. Она описывала, как в последние недели несколько волшебников и магглов исчезли без следа, включая сотрудника Отдела Тайн, который, по слухам, работал над «секретным проектом». Министерство, через голос Фаджа, утверждало, что это «обычные преступления», не связанные с «выдумками Поттера и Дамблдора». Но в конце статьи Скитер добавила:

«Некоторые источники утверждают, что видели странных людей в чёрных мантиях неподалёку от мест исчезновений. Может ли это быть совпадением, или Министерство снова прячет голову в песок?»

Гарри передал газету Синии, которая прочитала её, хмурясь. Её когти слегка царапнули бумагу, и она посмотрела на него, её глаза потемнели.

— Эта жаба в розовом всё ещё правит Хогвартсом, — сказала она, её голос стал ниже. — А твой змееголовый использует это. Пока Министерство притворяется, что его нет, он может делать что угодно.

Гарри кивнул, чувствуя, как шрам заныл, словно в подтверждение её слов.

— Он готовит что-то, — сказал он тихо. — Я чувствую это. Но мы не знаем, что именно.

Синия сжала его руку, её когти были тёплыми, но твёрдыми.

— Тогда мы будем готовы, мелкий, — сказала она. — Вместе.

* * *

В тот же день Гарри получил письмо от Рона, доставленное совой Уизли, Сычиком, который чуть не врезался в окно, прежде чем влететь в гостиную. Дурсли, уже привыкшие к совам, только вздохнули, а Дадли даже бросил Сычику кусок хлеба. В письме Рон писал:

«Гарри, тут творится что-то странное. Папа говорит, что в Министерстве полный бардак — Фадж только и делает, что кричит на всех, кто упоминает Волдеморта. Но мы слышали от Кингсли, что Пожиратели Смерти замечены в Косом переулке, и никто ничего не делает! Мама сходит с ума, хочет забрать нас всех в Нору, но я сказал, что мы должны быть с тобой. Как ты там? Сандра всё ещё с тобой? Гермиона говорит, что приедет к тебе через пару дней, хочет обсудить всё вживую. Держись, дружище!»

Гарри показал письмо Синии, которая фыркнула, но её глаза были серьёзными.

— Твой рыжий прав, — сказала она. — Нам надо держаться вместе. И если эта жаба в розовом всё ещё правит школой, нам нужно придумать, как её скинуть, прежде чем твой змееголовый сделает свой ход.

Гарри кивнул, чувствуя, как тепло её руки успокаивает его. Они были вместе, и это давало ему надежду, даже когда тень Волдеморта становилась всё ближе. Лето ещё не закончилось, но он знал: их свет будет сиять, даже если тьма накроет мир. А Синия, с её огнём и любовью, будет рядом, чтобы сражаться за них обоих.

* * *

Конец июля на Тисовой улице пах жжёной травой и раскалённым асфальтом. Гарри сидел в своей каморке под лестницей, листая старый учебник по заклинаниям, который Синия каким-то образом стащила из Хогвартса («Не спрашивай, мелкий, я просто умею убеждать», — сказала она с ухмылкой). За окном дядя Вернон пыхтел над газонокосилкой, тётя Петуния чистила серебряные ложки, которых никто никогда не использовал, а Дадли смотрел какой-то дурацкий сериал про полицейских. Но в этом доме, где раньше царили только холод и ругань, теперь витало что-то новое — тепло, которое принесла Синия.

Она появилась снова утром, как обычно, через окно заднего двора, сбросив иллюзию «Сандры», едва оказавшись в тени старого дуба. Гарри уже привык к её настоящему облику: тёмная кожа с красноватым отливом, будто закат отражался в полуночи, длинные алые волосы, струящиеся, как расплавленный металл, чёрные рога с тонкими красными прожилками, остроконечные уши, подрагивающие от малейшего звука, и длинный хвост с острым концом, который она то обвивала вокруг талии, то лениво покачивала в воздухе. Её костюм — чёрная кожа с красными вставками и золотыми эполетами — делал её похожей на генерала из какого-то адского войска, но в её движениях было что-то мягкое, почти домашнее. Сегодня он впервые разглядел её лицо в деталях: высокие скулы, слегка заострённый подбородок, тонкий нос с едва заметной горбинкой, и эти глаза — красные, с вертикальными зрачками, как у кошки, но полные глубины, которую он всё чаще замечал. Её губы, тёмные и полные, растянулись в улыбке, обнажая острые клыки, когда она поймала его взгляд.

— Чего пялишься, Поттер? — сказала она, плюхнувшись рядом на кровать и ткнув его когтем в бок. — Решил, что я слишком красивая для этого сарая?

Гарри покраснел, отводя взгляд, но улыбнулся.

— Просто… ты выглядишь по-другому, — сказал он тихо. — Не знаю, спокойнее, что ли.

Она фыркнула, но её хвост мягко коснулся его руки, будто соглашаясь.

— Может, ты на меня так действуешь, мелкий, — сказала она, её голос стал чуть ниже. — Раньше я бы уже подожгла что-нибудь, просто чтобы развлечься. А теперь… сижу тут, с тобой, и мне это нравится.

Он посмотрел на неё, чувствуя, как тепло её слов разливается в груди. Они молчали, но это молчание было живым, полным того, что они уже сказали друг другу под звёздами. Синия менялась — не резко, не громко, но он видел это в её глазах, в том, как она теперь смотрела на мир не только с насмешкой, но и с чем-то похожим на надежду.

* * *

Этот день мог бы остаться просто ещё одним тёплым воспоминанием, если бы не стук в дверь ближе к вечеру. Дядя Вернон, уже уставший от газонокосилки, открыл её с привычным ворчанием, но тут же замер, увидев на пороге Альбуса Дамблдора. Его длинная мантия серебристо-синего цвета переливалась в свете заката, борода развевалась, как облако, а глаза за полумесяцами очков смотрели с лёгкой насмешкой. За ним стоял Сириус Блэк, небрежно прислонившийся к косяку, с ухмылкой, которая обещала неприятности, и Ремус Люпин, чья потёртая мантия и усталый взгляд контрастировали с его тёплой улыбкой. Тонкс, с ярко-зелёными волосами, замыкала процессию, весело помахав Гарри, который уже выбежал в коридор.

— Какого чёрта… — начал дядя Вернон, но Дамблдор поднял руку, и его голос, мягкий, но властный, прервал тираду.

— Мистер Дурсль, я Альбус Дамблдор, директор школы, где учится ваш племянник, — сказал он. — Мы здесь по важному делу. Не могли бы вы впустить нас? Это займёт немного времени.

Дурсли остолбенели. Тётя Петуния уронила ложку, которую чистила, а Дадли, выглянув из гостиной, пробормотал: «Это что, ещё твои психи?» Гарри подавил смешок, но напряжение в воздухе было ощутимым. Синия, всё ещё в иллюзии «Сандры», вышла из каморки, её рыжие волосы слегка дымились от сдерживаемой магии.

— О, привет, старик, — сказала она Дамблдору, подмигнув. — Решили устроить вечеринку у магглов?

Дамблдор улыбнулся, его глаза сверкнули, будто он знал больше, чем говорил.

— Сандра, рад видеть тебя в добром здравии, — сказал он, и Гарри понял, что он, скорее всего, давно разгадал её секрет, но молчал. Сириус, заметив её, ухмыльнулся шире.

— Ты всё ещё таскаешься с этим сопляком? — сказал он, хлопнув Гарри по плечу. — Хороший вкус, девочка.

Тонкс хихикнула, а Люпин кашлянул, пытаясь сохранить серьёзность.

— Мы здесь не просто так, — сказал он, глядя на Гарри. — Ордену нужно обсудить кое-что, и это место… неожиданно стало безопасным.

— Безопасным? — переспросил Гарри, хмурясь. — Но почему здесь?

Дамблдор кивнул, шагнув в гостиную, где Дурсли всё ещё стояли, как статуи.

— Министерство усилило слежку за Хогвартсом и домами членов Ордена, — сказал он. — Мадам Амбридж, хотя и остаётся в Хогвартсе как верховный инквизитор, больше не преподаёт — её заменили новым учителем Защиты от Тёмных Искусств, о котором мы пока мало знаем. Но её влияние растёт, и она следит за каждым нашим шагом. А вот дом твоих родственников, Гарри, под защитой древней магии крови, остаётся вне её досягаемости. Волдеморт тоже пока избегает этого места — он знает о защите и не хочет рисковать. Мы решили, что это идеальная точка для встречи.

Дядя Вернон побагровел, но, к удивлению Гарри, промолчал, когда Сириус плюхнулся на диван и закинул ноги на журнальный столик.

— Неплохая хата, — сказал он, оглядываясь. — Чистенько, как в больнице. Вы что, живёте или притворяетесь?

Тётя Петуния поджала губы, но Синия, не теряя времени, подскочила к ней.

— О, тёть Пет, давайте я помогу с чаем! — сказала она с такой искренностью, что Петунья растерялась и кивнула. Гарри смотрел, как Синия, всё ещё в иллюзии, ловко схватила поднос и начала разливать чай, подмигивая ему через плечо.

Когда Дурсли, ворча, ушли на кухню (Дадли остался подглядывать из-за двери), Орден собрался в гостиной. Дамблдор сел в кресло Вернона, Сириус растянулся на диване, Люпин и Тонкс встали у камина, а Гарри с Синией устроились на полу, скрестив ноги. Синия сбросила иллюзию, едва Дурсли скрылись, и её хвост лениво покачивался, пока она слушала.

— Волдеморт набирает силу, — начал Дамблдор, его голос был спокойным, но тяжёлым. — Он использует слепоту Министерства. Фадж продолжает отрицать его возвращение, а Амбридж, сидя в Хогвартсе, укрепляет его иллюзию контроля. Но мы знаем, что Пожиратели Смерти уже действуют — исчезновения, о которых писала Скитер, это их работа. Они ищут что-то… или кого-то.

Гарри почувствовал, как шрам заныл, и сжал руку Синии. Её когти слегка сжались в ответ, тёплые и твёрдые.

— Пророчество? — спросил он тихо.

Дамблдор кивнул.

— Возможно, — сказал он. — Но я подозреваю, что его планы шире. Он хочет ослабить нас, разделить. И Хогвартс под властью Амбридж становится уязвимым.

Сириус фыркнул.

— Эта жаба в розовом думает, что всё под контролем, — сказал он. — А на деле она открывает дверь для Тома. Надо её убрать.

— Это не так просто, — возразил Люпин. — Она под защитой Фаджа. И новый учитель… мы должны узнать, кто он и на чьей стороне.

Синия, молчавшая до этого, вдруг подалась вперёд, её глаза сверкнули.

— Дайте мне пять минут с этой жабой, — сказала она, её голос был хриплым, но живым. — Я ей мозги выжгу, и она забудет, как дышать.

Тонкс засмеялась, её волосы сменились с зелёного на оранжевый.

— Я бы посмотрела на это, — сказала она. — Но нам нужен план, а не пожар.

Дамблдор улыбнулся, глядя на Синию.

— Твоя страсть похвальна, дитя, — сказал он. — Но мы должны действовать умнее. Гарри, Синия, вы оба будете нашими глазами в Хогвартсе. Амбридж не знает, на что вы способны вместе.

Гарри кивнул, чувствуя, как рука Синии сжимает его сильнее. Он посмотрел на неё, и в её глазах увидел не только огонь, но и решимость — не просто сражаться, а защищать.

* * *

Когда Орден ушёл — Дамблдор через камин, Сириус с подмигиванием, а Люпин и Тонкс через заднюю дверь, — Синия осталась с Гарри в гостиной. Дурсли вернулись, но, увидев её настоящую форму (она забыла вернуть иллюзию), замерли. Петунья уронила поднос, Вернон побагровел, а Дадли выдавил: «Круто!»

— Ой, — сказала Синия, её хвост дёрнулся, и она быстро вернула иллюзию «Сандры». — Забыла переодеться. Не ссыте, я не кусаюсь… обычно.

Но вместо криков случилось неожиданное. Петунья, дрожа, подняла поднос и сказала:

— Ты… ты не такая, как они, — её голос был тихим, но в нём не было злобы. — Ты странная, но… не злая.

Синия моргнула, её иллюзия дрогнула, показав на миг её настоящие глаза.

— Я пытаюсь быть лучше, — сказала она тихо, глядя на Гарри. — Из-за него.

Вернон хмыкнул, но промолчал, а Дадли вдруг спросил:

— А ты можешь ещё что-нибудь поджечь? Ну, типа, для прикола?

Синия засмеялась, её смех был тёплым, и щелчком пальцев создала маленький огненный шарик, который превратился в танцующую фигурку Дадли. Он захохотал, и даже Петунья слабо улыбнулась.

Гарри смотрел на это, чувствуя, как его сердце наполняется светом. Синия менялась — не ради себя, а ради него, ради них всех. Её прошлое, полное боли и огня, уступало место чему-то новому — добру, которое она находила в нём, в их любви. И он знал: что бы ни ждало впереди — Амбридж, Волдеморт, война — они встретят это вместе, с её огнём и его надеждой.

* * *

Начало августа на Тисовой улице было жарким и душным, но в воздухе витало что-то тревожное, как перед грозой. Гарри и Синия проводили дни вместе, то прячась от Дурслей на заднем дворе, то обсуждая новости из «Ежедневного пророка», которые становились всё мрачнее. Волдеморт оставался в тени, но его присутствие ощущалось — в исчезновениях, в слухах, в нытье шрама Гарри. Орден готовился, но никто не знал, с какой стороны ждать удара. А Синия… она становилась всё ближе к Гарри, её огонь смягчался теплом, которое он в ней разжигал.

Однажды вечером, когда они сидели в каморке под лестницей, она вдруг замолчала, глядя на свои когти. Её хвост, обычно подвижный, замер, обвившись вокруг её талии. Гарри заметил это и коснулся её руки.

— Что случилось? — спросил он тихо.

Она вздохнула, её красные глаза с вертикальными зрачками потемнели, и впервые он увидел в них не только силу, но и старую боль.

— Я рассказывала тебе про него, да? — сказала она, её голос был хриплым, но мягким. — Про Эдмунда.

Гарри кивнул. Она упоминала его однажды, в ту ночь у озера, когда впервые открылась ему. Эдмунд был человеком, которого она любила пять веков назад, когда сама ещё была смертной. Он погиб от рук охотников на демонов — людей, которые выследили её после того, как она стала суккубом против своей воли, поддавшись проклятию, наложенному тёмным магом. Эдмунд пытался защитить её, и это стоило ему жизни.

— Они называли себя «Орден Сумерек», — продолжила она, её когти слегка царапнули пол. — Не церковь, не инквизиция, а что-то своё. Они охотились на существ вроде меня — демонов, духов, тварей из теней. Но у них были свои правила. Они не просто убивали — они изучали, искали, как «очистить» мир. Эдмунда они убили, потому что он встал у них на пути. А меня… оставили жить. Сказали, что я «не совсем потеряна». С тех пор я их ненавижу.

Гарри сжал её руку, чувствуя, как её тепло смешивается с его собственным.

— Ты не потеряна, Синия, — сказал он твёрдо. — Ты здесь, со мной. И я не дам им тебя забрать.

Она улыбнулась, слабо, но искренне, и её хвост мягко обвился вокруг его запястья.

— Ты не знаешь, на что они способны, мелкий, — сказала она. — Они всё ещё существуют. И я чувствую… они близко.

* * *

На следующий день её слова оказались пророческими. Утро началось как обычно: дядя Вернон читал газету, тётя Петуния чистила кастрюли, а Дадли жевал тосты. Синия сидела в гостиной с Гарри, подбрасывая огненный шарик и подшучивая над его попытками научить её маггловской игре в «крестики-нолики». Но внезапно воздух сгустился, как перед её появлением, только на этот раз он был холодным, почти ледяным. Хедвига заухала, взлетев к потолку, а дверь в дом распахнулась сама собой.

На пороге стояли трое. Они не были похожи на магов или магглов — их одежда была строгой, чёрной, с серебряными знаками на груди: круг, пересечённый тремя линиями, как символ равновесия. Первый — высокий мужчина с седыми волосами и шрамом через левую бровь, его глаза были холодными, как сталь. Вторая — женщина средних лет, с короткими тёмными волосами и тонким кинжалом на поясе, её взгляд был цепким, но не злым. Третий — молодой парень, почти ровесник Гарри, с тёмной кожей и нервной улыбкой, державший в руках что-то вроде компаса, который слабо светился. Они не выглядели угрожающе, но их присутствие давило, как тяжёлое небо.

Дядя Вернон вскочил, побагровев.

— Кто вы такие и какого чёрта ломаете мне дверь?! — рявкнул он.

Седой мужчина шагнул вперёд, его голос был ровным, но властным.

— Мы из Ордена Сумерек, — сказал он. — Нам нужен Гарри Поттер и та, что зовётся Синией. Мы не причиним вреда, если вы не дадите нам повода.

Гарри встал, сжимая палочку, а Синия вскочила, её иллюзия «Сандры» дрогнула, обнажая её настоящую форму: тёмную кожу, алые волосы, рога и хвост. Её когти сверкнули, и она зарычала, её глаза запылали ярче.

— Вы, ублюдки, — прорычала она, шагнув к ним. — Я знала, что вы придёте. Чего вам надо? Моей головы? Или вы опять хотите поиграть в свои игры?

Женщина с кинжалом подняла руку, её голос был спокойным, но твёрдым.

— Мы знаем тебя, Синия, — сказала она. — Я — Элиза Кроу, это Виктор Рейн (она кивнула на седого) и Лукас Терн (парень с компасом неловко кивнул). Мы здесь не для того, чтобы убивать. Мы следили за тобой весь год в Хогвартсе. Ты изменилась.

Синия замерла, её хвост дёрнулся, но она не опустила когти.

— Изменилась? — фыркнула она. — Вы убили Эдмунда, а теперь говорите, что я изменилась? Да пошли вы!

Гарри шагнул к ней, встав между ней и охотниками.

— Если вы тронете её, вам придётся иметь дело со мной, — сказал он, его голос дрожал от гнева, но был твёрд. — Она не ваша добыча.

Виктор Рейн посмотрел на него, его глаза сузились, но в них мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Мы не охотимся на неё, Поттер, — сказал он. — Мы знаем, что происходит в вашем мире. Волдеморт — угроза не только для волшебников, но и для нас. Его тьма распространяется, и демоны, вроде неё, становятся его пешками. Но Синия… она другая. Мы видели, как она сражается за вас, за добро. И мы хотим предложить сделку.

Дурсли, ошарашенные, сбились в угол гостиной, но не вмешивались — присутствие Ордена Сумерек подавляло даже их. Синия сжала руку Гарри, её когти слегка впились в его кожу, но он не отстранился.

— Сделку? — переспросила она, её голос был полон подозрения. — Вы никогда не предлагали мне ничего, кроме смерти.

Элиза шагнула вперёд, её взгляд был прямым.

— Мы знаем твою историю, — сказала она. — Проклятие, которое сделало тебя суккубом, было не твоим выбором. Ты любила Эдмунда, и он умер, защищая тебя. Мы ошиблись тогда, и мы сожалеем. Но теперь у нас общий враг. Волдеморт использует демоническую силу, чтобы усилить свои армии. Мы можем помочь вам остановить его — у нас есть знания, оружие, магия, которой нет у ваших волшебников. Но нам нужна ты, Синия.

Гарри нахмурился.

— Что вы хотите от неё? — спросил он.

Виктор посмотрел на Синию, его голос стал тише.

— Мы можем снять проклятие, — сказал он. — Вернуть тебе человеческую природу полностью. Но есть цена. Чтобы победить Волдеморта, нам нужно уничтожить его источник силы — артефакт, который он создал, питаясь демонической энергией. Ты должна помочь нам найти и уничтожить его. Это опасно. Возможно, смертельно. И если ты выживешь… ты станешь смертной. Уязвимой. Обычной.

Синия замерла, её глаза расширились. Гарри почувствовал, как её рука дрожит, и сжал её сильнее.

— А если я откажусь? — спросила она, её голос был хриплым.

Лукас, молодой парень, впервые заговорил, его голос был мягким, но серьёзным.

— Тогда мы уйдём, — сказал он. — Но Волдеморт найдёт тебя. Он уже знает о тебе, Синия. Ты слишком сильна, чтобы остаться в стороне. Он либо подчинит тебя, либо убьёт.

Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как свинец. Синия посмотрела на Гарри, её глаза блестели — не от гнева, а от страха и надежды.

— Я не хочу терять тебя, мелкий, — прошептала она. — Но если я останусь такой… я могу стать угрозой. Для тебя, для всех.

Гарри покачал головой, его горло сжалось.

— Ты не угроза, — сказал он твёрдо. — Ты моя сила. И если ты сделаешь это, я пойду с тобой. Мы сделаем это вместе.

Элиза кивнула, её взгляд смягчился.

— Мы дадим вам время подумать, — сказала она. — Но не долго. Волдеморт не ждёт.

Охотники ушли так же тихо, как появились, оставив за собой холодный ветер и вопросы. Дурсли молчали, но в их глазах было что-то новое — не страх, а уважение, смешанное с тревогой.

* * *

Гарри и Синия сидели на заднем дворе под звёздами, её голова лежала на его плече, а хвост обвился вокруг его талии. Она молчала, но он чувствовал её тепло, её борьбу.

— Я хочу быть человеком, Гарри, — сказала она наконец, её голос был тихим, почти сломленным. — Для тебя. Чтобы мы могли жить… по-настоящему. Но я боюсь. Что, если я не вернусь?

Он повернулся к ней, его руки обняли её, не боясь её когтей, её рогов, её огня.

— Тогда я найду тебя, — сказал он, его голос был полон решимости. — В этом мире или в другом. Я люблю тебя, Синия. И я не отпущу тебя одну.

Она улыбнулась, её глаза блестели от слёз, которые она не могла скрыть.

— Дурак ты, Поттер, — прошептала она, но её губы нашли его, и их поцелуй был обещанием — жить, бороться, найти свет даже в самой тёмной тени.

Они не знали, что ждёт впереди — жертва, искупление или рай, который они построят вместе. Но в этот момент, под звёздами, они были счастливы, и это было началом их пути — к войне, к любви, к тому, что могло стать их маленьким кусочком вечности.

Небо над Лотарингией в 1478 году было цвета разбавленной крови. Оно обещало либо долгий, изнуряющий дождь, либо мор, и люди, втаптывая грязь своими деревянными башмаками, чаще молились о втором — мор был по крайней мере честнее. Деревня, затерянная в складках этой земли, как забытая складка на саване, жила по законам страха и шепота. Днем здесь пахло навозом, кислым хлебом и потом, а ночью — только страхом.

В этой деревне жила девушка по имени Синиа. Она не была ни святой, ни ведьмой, хотя молва позже припишет ей и то, и другое. Она была просто девушкой, чьи волосы пахли вереском, а в глазах отражались звезды, которые она любила больше, чем людей. Люди были переменчивы, как погода; звезды — вечны. Ночью, когда все спали, она тайком выбиралась из дома и садилась на холме, глядя в бархатную бездну. Она не умела читать по-настоящему, не знала букв, но она «читала» созвездия. И иногда, когда мир казался особенно добрым, она слагала в уме простые, неуклюжие строки, которые никто никогда не слышал.

— Звезды не ведают боли людской, — шептала она, глядя, как тусклый свет ложится на ее грубые ладони, — но дарят нам свет в бесконечной ночи.

Она верила в это. Верила, что в каждом, даже самом черством сердце, есть крохотный осколок звездного света. Нужно было лишь уметь его разглядеть. Она видела его в глазах своего младшего брата Лукаса, когда тот приносил ей полевой цветок. Видела в мозолистых руках отца, чинившего плуг. Видела в усталой улыбке матери. И ярче всего она видела его в глазах Яна — молодого каменотеса с добрыми, сильными руками, который обещал построить для них дом, где из окна будет видно ее любимое созвездие.

Но в деревне жил и другой свет — сальный, коптящий, как пламя плохой свечи. Он исходил от старосты, Этьена, человека, чье тело было мягким, как тесто, а душа — твердой, как жернов. Он смотрел на Синию не так, как Ян. В его взгляде не было звезд. Там была только тяжелая, удушливая плоть, желание владеть, согнуть, подчинить. Однажды вечером, когда она возвращалась с реки, он преградил ей дорогу у старого дуба.

— Красивая ты, девка, — просипел он, и его дыхание пахло луком и кислым вином. — Слишком красивая для этого заморыша Яна. Старосте нужна жена. Крепкая, чтобы рожала сыновей.

Синиа отступила на шаг, прижимая к груди ведро с водой. Ее сердце забилось, как пойманная птица.

— Мое сердце отдано Яну, господин староста. И я дала слово.

Этьен скривил губы в усмешке, обнажив гнилые зубы.

— Слово… Слово девки стоит меньше, чем слово собаки. Подумай, Синиа. Со мной ты будешь в тепле и сытости. С ним — грызть камни.

Он протянул свою пухлую, влажную руку, чтобы коснуться ее щеки, и она отшатнулась, расплескав воду ему на сапоги. В его глазах на мгновение вспыхнуло что-то уродливое, злое, как огонек на болоте. Он ничего не сказал, лишь молча отступил в сторону, пропуская ее. Но Синиа почувствовала, как воздух стал холодным. Она побежала домой, не оглядываясь, и в ту ночь звезды впервые показались ей холодными и далекими.

Неприятности начались на следующий день. Сначала это был шепот. «Видели, как она травы в лесу собирает? Не иначе как для приворота». Потом — взгляды. Косые, полные подозрения. Старая корова соседей сдохла — «ведьма сглазила». Ребенок заболел лихорадкой — «она насылает порчу». Этьен не говорил ничего, он лишь молча кивал, слушая сплетни, и его молчание было громче любого обвинения.

Взрыв произошел через неделю. Ночью в дом ворвались люди с факелами и вилами. Их лица, освещенные мечущимся пламенем, были искажены праведным гневом, который всегда так легко спутать с животной жестокостью. Яна там не было, он ушел в соседний город за камнем для их будущего дома.

Они вытащили ее отца на улицу. Он кричал, что они безумцы, что его дочь невинна, но его крик оборвался под ударами вил. Мать, пытавшуюся его защитить, просто отшвырнули в сторону, и ее голова ударилась о каменный порог с глухим, мокрым звуком. Синиа видела все это из угла, парализованная ужасом, прижимая к себе кричащего от страха Лукаса.

— Вот отродье! — прорычал один из крестьян, указывая на мальчика. — Он тоже отравлен ее злом! Очистить огнем и водой!

Лукаса вырвали из ее рук. Она цеплялась за него, царапалась, кусалась, но ее отбросили, и она видела, как маленькое тельце ее брата уносят в сторону реки. Она слышала его отчаянный крик, а потом — булькающий звук и тишину, которая была страшнее любого крика.

Ее саму потащили на площадь, к столбу, который обычно использовали для ярмарочных объявлений. Они рвали на ней одежду, били, плевали в лицо. Староста Этьен стоял в стороне, наблюдая с выражением постного благочестия на лице. Их взгляды встретились, и в его глазах она увидела торжество.

Когда ее привязывали к столбу, когда под ноги ей бросали сухой хворост, в ней что-то оборвалось. Вера в звездный свет внутри людей умерла, сожженная заживо еще до того, как первый факел коснулся дров. Она смотрела на лица тех, кого знала всю жизнь — на соседку, которой помогала принять роды, на мельника, которому ее мать носила лечебный отвар, на детей, с которыми она играла у реки. И в их глазах не было ничего. Пустота.

Факел опустился.

Боль была не такой, как она представляла. Это был не просто огонь. Это был живой, всепожирающий монстр, который вгрызался в ее плоть, плавил кожу, заставлял кровь кипеть в жилах. Она кричала. Кричала не от боли — от предательства. Она звала Яна, звала мать, звала Бога, но отвечал ей только треск пламени и рев толпы.

И в тот момент, когда ее легкие наполнились раскаленным дымом, когда мир сузился до одной ослепительной точки агонии, она перестала звать на помощь. Она начала ненавидеть.

Это была не просто человеческая ненависть. Это была чистая, первозданная, абсолютная ненависть, рожденная из величайшей несправедливости. Ненависть к людям, к их молчанию, которое позволило этому случиться, к звездам, которые молча взирали с небес. Эта ненависть была такой силы, что прожгла не только ее умирающее тело, но и саму ткань реальности.

В ее сознании, которое уже покидало истлевшую плоть, что-то треснуло. Мир замер. Рев толпы стал далеким гулом. Треск огня — тихим шелестом. Она увидела, как пространство вокруг столба пошло рябью, как воздух сгустился, почернел, словно на него пролили чернила. Из этой тьмы, из трещин между мгновениями, на нее смотрели Они.

Это не были демоны из священных книг. У них не было рогов или копыт. Они были геометрией боли, архитектурой отчаяния. Существа, сотканные из холодного света мертвых звезд и вечного голода. Их не привлек грех. Их привлекла чистота ее ненависти. Такая концентрированная, такая незамутненная эмоция была для них деликатесом, источником энергии, произведением искусства.

Один из них, тот, чья форма напоминала осколок обсидиана размером с человека, протянул к ее угасающей душе нечто, похожее на руку. И она услышала Голос, который звучал не в ушах, а прямо в центре ее агонии.

«ТВОЯ БОЛЬ ПРЕКРАСНА. ТВОЯ НЕНАВИСТЬ — ШЕДЕВР. ОНИ ХОТЕЛИ СДЕЛАТЬ ТЕБЯ ПЕПЛОМ. МЫ СДЕЛАЕМ ТЕБЯ ОГНЕМ. ТЫ БУДЕШЬ ЖЕЧЬ ИХ МИР НЕ СНАРУЖИ, А ИЗНУТРИ. ТЫ БУДЕШЬ ИХ ВЕЧНЫМ НАПОМИНАНИЕМ О ТОМ, ЧТО ДАЖЕ САМЫЙ ЯРКИЙ СВЕТ МОЖЕТ РОДИТЬ САМУЮ ГЛУБОКУЮ ТЬМУ. СОГЛАСНА ЛИ ТЫ?»

Она не могла говорить. Она не могла дышать. Все, что у нее осталось — это последний, обугленный осколок воли. И этим осколком она закричала беззвучное «Да».

Огонь на площади взревел, взметнувшись к небесам столбом черного пламени. Люди в ужасе отшатнулись. Когда пламя опало, на месте, где только что горела девушка, не было ничего. Даже костей. Только круг алой, еще тлеющей золы на земле.

Деревня была спасена от ведьмы.

А в месте, где нет ни времени, ни пространства, Синиа открыла глаза. И впервые заплакала кровавыми слезами. Ее перерождение началось.

* * *

Сознание вернулось не теплом, а холодом. Не светом, а его полным, абсолютным отсутствием, которое было настолько плотным, что казалось физическим давлением на глазные яблоки. Она лежала на чем-то, что не было ни твердым, ни жидким — на поверхности из застывшего небытия. Воспоминание об огне, о боли, о криках еще цеплялось за нее, как погребальный саван, но оно стремительно тускнело, вытесняемое новой, непостижимой реальностью.

Она села, и само движение показалось ей чужим. Мир вокруг нее был геометрией безумия. Не было ни неба, ни земли. Лишь бесконечные, уходящие во все стороны конструкции из материала, похожего на базальт, но поглощающего свет. Здания без окон и дверей росли под невозможными углами, их шпили пронзали пустоту, в которой не могло быть верха. Тишина была такой глубокой, что она слышала, как движется кровь в ее новых, незнакомых венах.

И тогда она увидела Их. Тех, кто привел ее сюда. Они стояли вокруг, их формы были четкими и в то же время расплывчатыми, словно идеи, еще не до конца обретшие плоть. Один был похож на колонну из скрученного, дымящегося стекла. Другой — на многогранник, каждая грань которого отражала разные стадии разложения плоти. Третий был просто тенью с глазами-углями, которые не горели, а высасывали тепло. Они были не демонами. Они были Архитекторами, Вечными Геометрами. А это место не было Адом. Это была их мастерская.

«ТЫ ПРОСНУЛАСЬ», — Голос прозвучал не в воздухе, а прямо в ее черепе, холодный, как прикосновение скальпеля к нерву. «ТВОЕ СТАРОЕ ИМЯ — ПЕПЕЛ. ТВОЯ СТАРАЯ ЖИЗНЬ — ПРАХ. ТЕПЕРЬ ТЫ — НАШ ПРОЕКТ. НАШ ИНСТРУМЕНТ».

Она попыталась встать, закричать, но ее тело не слушалось. Она посмотрела на свои руки и увидела, что они больше не ее. Кожа стала бледной, с едва заметным лиловым отливом. Ногти заострились, почернели, превратившись в элегантные, но смертоносные когти. Она почувствовала тяжесть на голове и провела по волосам. Пальцы наткнулись на два костяных нароста, пробивающихся сквозь кожу у висков. Боль от их роста была тупой и постоянной. За спиной что-то шевельнулось, и она с ужасом увидела длинный, гибкий хвост с острой кисточкой на конце, который лежал на черной поверхности, подрагивая, как змея.

«ТВОЕ ТЕЛО — ГЛИНА. МЫ — СКУЛЬПТОРЫ», — мысленно произнес второй Архитектор, тот, что был похож на кристалл гниения. «МЫ ДАДИМ ТЕБЕ ФОРМУ, ДОСТОЙНУЮ ТВОЕЙ НЕНАВИСТИ. ТЫ БУДЕШЬ ВОПЛОЩЕНИЕМ ЖЕЛАНИЯ И СМЕРТИ. КРАСОТОЙ, КОТОРАЯ УБИВАЕТ».

И тогда начался первый урок: Уничтожение Памяти через Боль.

Они заставили ее снова и снова переживать свою смерть. Но не как жертва. В одном видении она была Этьеном, старостой, и чувствовала его сальное удовлетворение, глядя на горящий столб. В другом — она была крестьянином с факелом, и ее рука, бросающая огонь, ощущалась как своя собственная, а праведный гнев толпы был ее гневом. Она была пламенем, пожирающим свою плоть. Была дымом, душащим свои легкие. Они заставляли ее смотреть на смерть своей семьи глазами убийц, чувствовать тяжесть камня, который увлек на дно ее брата, ощущать рукоять вил, пронзающих тело отца.

Они не просто пытали ее. Они переписывали ее прошлое, вплавляя в ее душу вину за то, в чем она была невинна. Они делали ее соучастницей ее собственной трагедии, пока крики «Я не виновата!» не сменились беззвучным, полным отчаяния вопросом: «А вдруг?..»

Второй урок: Превращение Любви в Оружие.

Когда ее воля была почти сломлена, они показали ей его. Яна. Он стоял посреди этого кошмарного пейзажа, живой и невредимый, в своей простой рубахе каменотеса, и смотрел на нее с той же нежностью, что и раньше.

— Синиа? — его голос был единственной реальной вещью в этом мире. — Я нашел тебя. Я пришел за тобой.

Она зарыдала, впервые с момента своего перерождения. Она поползла к нему, не в силах встать на дрожащие ноги. Она была чудовищем, но он смотрел на нее так, будто видел ту же девушку, что читала стихи звездам.

— Ян… прости меня… — прошептала она, касаясь его сапога.

Он опустился на колени, обнял ее, и в его объятиях она на мгновение забыла, где находится. Он гладил ее по волосам, не обращая внимания на рожки.

— Я все еще люблю тебя, — прошептал он ей на ухо. — Всегда буду любить. Никто не причинит тебе зла, пока я рядом.

А затем она почувствовала голод. Не человеческий голод по еде. Это был глубокий, сосущий вакуум в центре ее существа, который требовал наполнения. Он требовал… его. Его тепла. Его жизни. Его души.

«ПИТАЙСЯ», — приказал Голос в ее голове. «ЭТО ТВОЯ НОВАЯ ПРИРОДА. ПОГЛОТИ ТО, ЧТО ЛЮБИШЬ. И СТАНЬ СИЛЬНЕЕ».

— Нет… нет, пожалуйста… — она пыталась отстраниться, но ее тело, ее новые инстинкты, предали ее.

Ее губы сами нашли его губы. И это был не поцелуй любви. Это был акт вампиризма. Она почувствовала, как жизненная сила Яна, его светлая, чистая душа, перетекает в нее. Это было омерзительно. И это было… блаженством. Тепло разливалось по ее венам, голод утихал, заменяясь чувством мощи, которого она никогда не знала.

Иллюзия Яна в ее руках начала таять, истаивать, как дым. Его лицо исказилось, и на мгновение она увидела под ним ухмыляющуюся рожу одного из Архитекторов.

«ЛЮБОВЬ — ЭТО ЛИШЬ СПОСОБ ОТКРЫТЬ ДВЕРЬ», — прозвучал Голос. «А ТЕПЕРЬ ТЫ — КЛЮЧ».

Она осталась одна, на коленях, с привкусом души любимого на губах. И что-то в ней сломалось окончательно. Не со звуком, а с тишиной. С тишиной мертвой галактики, где погасли все звезды.

Третий урок: Искусство Маски.

После того как они сломали ее, они начали учить ее, как скрыть трещины. Они создали перед ней зеркало из полированной тьмы и заставили смотреть на свое новое отражение.

«ТВОЯ БОЛЬ — ТВОЯ СЛАБОСТЬ. СКРОЙ ЕЕ», — приказали они. «ТВОЕ ОТЧАЯНИЕ — ИХ ОРУЖИЕ ПРОТИВ ТЕБЯ. СДЕЛАЙ ЕГО СВОИМ ОРУЖИЕМ ПРОТИВ НИХ. УЛЫБАЙСЯ, КОГДА ХОЧЕШЬ ПЛАКАТЬ. ШУТИ, КОГДА ХОЧЕШЬ КРИЧАТЬ. СОБЛАЗНЯЙ, КОГДА ЧУВСТВУЕШЬ ОМЕРЗЕНИЕ. ТВОЯ МАСКА ДОЛЖНА СТАТЬ ТВОИМ ЛИЦОМ».

Они заставляли ее репетировать. Говорить фразы, полные цинизма и двусмысленности. Учиться смеяться смехом, в котором не было и тени радости. Ходить походкой, которая обещала все и не давала ничего. Веками они оттачивали ее, как клинок, пока от прежней Синии не остался лишь едва уловимый призрак в глубине ее янтарных глаз.

И они дали ей книгу. Черную, в переплете из кожи, которая была холодной на ощупь, как кожа мертвеца. Книга была пуста.

«ЭТО ТВОЯ НОВАЯ ПАМЯТЬ», — объяснили они. «КАЖДАЯ ДУША, КОТОРУЮ ТЫ ПОГЛОТИШЬ, СТАНЕТ СЛОВОМ НА ЭТИХ СТРАНИЦАХ. ЭТО БУДЕТ ЛЕТОПИСЬ ТВОЕГО СЛУЖЕНИЯ. ЧЕРНАЯ КНИГА БЕССЕРДЕЧИЯ».

Это была их самая жестокая шутка. Девушке, которая слагала стихи о звездах, они подарили книгу, которую можно было писать только душами ее жертв.

И был последний урок. Экзамен. Они привели к ней настоящую душу — не фантома. Душу молодого рыцаря, плененного в одной из бесчисленных войн наверху. Он был ранен, но его дух был чист и светел, как у Яна. Он посмотрел на нее без страха, лишь с состраданием.

— Бедное создание, — сказал он. — Что они с тобой сделали?

В этот момент маска треснула. Синиа увидела в нем не еду, а человека. Она отшатнулась.

«ТЫ ЗАБЫЛА УРОКИ?» — Голос Архитекторов был подобен ледяному обручу, сжавшему ее мозг. Боль, которую она испытала на костре, вернулась, умноженная в тысячу раз.

Она закричала, корчась на полу. Рыцарь шагнул к ней, желая помочь, и этот жест доброты стал его приговором. Инстинкт, вбитый в нее веками пыток, взял верх. Она бросилась на него.

Когда все было кончено, она стояла над его остывающим телом, чувствуя, как его сила наполняет ее. И в этот раз, вместе с омерзением, она почувствовала укол холодного, извращенного удовлетворения. Коррупция была завершена.

Она была готова.

Она подняла глаза на своих хозяев. На ее лице была идеальная, пустая ухмылка. Ее поза выражала дерзкую уверенность. Маска сидела как влитая. Но в глубине мастерской, куда не проникал даже их всевидящий взор, по ее щеке скатилась одна-единственная слеза. Не кровавая, как в начале. А прозрачная, человеческая, последняя. Она яростно стерла ее тыльной стороной ладони, оставив на бледной коже красный след, похожий на шрам. Война не была проиграна. Она просто ушла в подполье, в самую глубокую, самую темную катакомбу ее новообретенной бессмертной души.

* * *

Августовская ночь над Литтл-Уингингом была густой и липкой, как неостывшая смола. Воздух в крохотной спальне Гарри на Тисовой улице казался твердым, он стоял в горле, мешая дышать. За окном стрекотали цикады — единственный звук, нарушавший мертвую тишину пригорода. Гарри лежал на кровати, глядя в потолок, и чувствовал, как остатки дня медленно вытекают из него, оставляя привычную, тупую пустоту.

На краю его кровати, скрестив ноги, сидела Синия. Сегодня она была в иллюзорном обличье «Сандры» — рыжеволосой девушки в рваных джинсах и черной майке с выцветшей надписью какой-то маггловской рок-группы. Этот образ она создала специально для визитов сюда, чтобы случайно выглянувший в окно сосед не умер от разрыва сердца. Но сейчас, в полумраке комнаты, иллюзия казалась тонкой, почти прозрачной. Иногда, когда она двигалась, Гарри казалось, что он видит проступающий сквозь рыжие пряди истинный, иссиня-черный цвет ее волос, а в контурах ее человеческого лица — тень высоких, аристократических скул и едва заметный изгиб рогов.

Они молчали. За лето они научились этому молчанию. Оно не было неловким. После того, как ураган ее появления сменился штилем их странной дружбы, слова часто становились ненужными. Она приходила почти каждый вечер, материализуясь в его комнате с неизменной ухмылкой и саркастичной шуткой, и они говорили. Обо всем и ни о чем. О тупости Дурслей, о квиддиче, о дурацких маггловских фильмах, которые она иногда смотрела от скуки. Она никогда не лезла ему в душу с расспросами о Волдеморте, а он никогда не спрашивал ее об Аде. Это было их негласное соглашение. Хрупкое перемирие между двумя израненными мирами.

— Ты засыпаешь, Поттер, — тихо сказала она, нарушив тишину. Ее голос, лишенный обычной хриплой насмешки, звучал неожиданно мягко. — Прямо как котенок после миски молока. Только молока не было, а котенок — замученный мелкий гриффиндорец.

Гарри слабо улыбнулся, не открывая глаз.

— Просто устал, — пробормотал он. — От жары. От ожидания. От всего.

Его веки наливались свинцом. Ее присутствие, как ни странно, успокаивало. С ней он не чувствовал себя одиноким. Она была его личным, ручным демоном, который почему-то предпочитал травить анекдоты, а не высасывать души. Он чувствовал, как ее рука осторожно убирает с его лба прядь волос. Ее прикосновение было прохладным, как камень из глубокого подземелья, и эта прохлада была приятной.

— Спи, мелкий, — прошептала она так тихо, что это было почти мыслью. — Я покараулю.

И Гарри провалился в сон, убаюканный этим шепотом и стрекотом цикад. Он не знал, что его собственное доверие, его уязвимость и ее минутная, неосторожная нежность стали ключом, который провернулся в замке, слишком долго остававшемся запертым.

Сон пришел к нему не как гость, а как вор. Он вырвал его из теплой дремы и швырнул в холод.

Он не открыл глаза. Мир возник вокруг него сам, сотканный из тишины и запаха несуществующего вереска. Он стоял на берегу реки, что текла беззвучно, как ртуть, под небом без солнца и луны, но усеянном мириадами холодных, равнодушных звезд. И он увидел ее.

Девушку Синию. Она была такой юной, что казалась почти ребенком. В ее каштановых волосах запутались полевые цветы, а в глазах отражалась вся звездная бездна над головой. Она сидела на гладком валуне и держала в руках маленькую книжицу, переплетенную грубой кожей. Ее губы шевелились, и Гарри услышал голос — чистый и хрупкий, как первый лед на луже.

— Звезды не ведают боли людской,

Но дарят нам свет в бесконечной ночи.

Так путник, встречая страдание и зной,

Должен быть светом для тех, кто в пути.

Не требуй за помощь ни злата, ни слов,

Просто светись — как звезда в вышине.

Каждый твой луч — это чистая любовь,

Которая вечна в небесной тишине.

В этот момент Гарри почувствовал не просто сочувствие. Он почувствовал острую, пронзительную тоску по той чистоте, которой в его собственном мире, полном шрамов и потерь, уже никогда не будет. Он хотел подойти, что-то сказать, но не мог. Он был лишь эхом в ее воспоминании.

И тут звезды на небе дрогнули. Река из ртути пошла рябью. Девушка подняла голову, и ее лицо исказилось от страха.

Мир взорвался. Гарри больше не был на берегу. Он стоял на грязной деревенской площади, и ночь была разорвана криками и светом факелов. Он был не собой. Он был толпой. Он чувствовал в своих руках липкую тяжесть камня, готового сорваться в полет. Он чувствовал на своих губах вкус праведного гнева, который так сладко смешивался со страхом. Его ноздри щекотал запах сухой соломы и пота.

В центре площади, привязанная к столбу, была она. Синиа. Разорванное платье, кровь на губах, но в глазах — не мольба. Вызов. Она смотрела на них, на него, и в ее взгляде он читал свой приговор.

— Ведьма! — кричал он чужим голосом, и этот крик был полон животной радости.

И в этот момент, сквозь рев толпы, он услышал ее беззвучную мысль, ее последнюю молитву, обращенную в пустое, беззвездное небо.

— Отче, видишь ли Ты с высоты,

Как гаснут звезды в моих глазах?

Если видишь, почему молчишь Ты,

Оставив меня в этих огненных слезах?

Факел опустился. Пламя взревело, как голодный бог. Гарри хотел закричать, отвернуться, но не мог. Сон заставлял его смотреть. Он видел, как огонь пожирает ее плоть, как ее волосы вспыхивают короной мученицы, как ее крик превращается в беззвучный хрип. И он чувствовал восторг толпы. Он был частью этого восторга. Он был ее убийцей. Эта мысль была невыносимее, чем вид ее агонии.

Огонь пожрал все: деревню, небо, саму реальность. Гарри оказался в абсолютной пустоте, перед лицом Архитекторов. Они не были существами. Один был уравнением, решением которого была боль. Другой — симфонией, где каждая нота была криком. Третий — молчанием, которое было тяжелее любой планеты.

И они начали творить. Они взяли ее душу — обугленный, кричащий комок ненависти и отчаяния — и начали ее перекраивать. Он видел, как они вливали в нее тьму, каплю за каплей. Он видел, как они привели фантом Яна, и он, Гарри, почувствовал на своих губах омерзительную сладость выпиваемой души, смешанную с привкусом предательства.

Они протянули ей пустую черную книгу.

— Твоя поэзия мертва, — прозвучал в его голове Их Голос, похожий на звук ломающегося льда на Антарктиде. — Отныне ты будешь писать кровью. Каждая душа — новая строка в твоей книге. Черной Книге Бессердечия.

И Гарри понял: они не просто сделали ее монстром. Они надругались над самой ее сутью, над ее даром, превратив ее творчество в летопись ее проклятия.

Они поставили ее перед зеркалом из полированной тьмы. В нем отражалось чудовище с лиловой кожей и янтарными глазами, в которых плескался вечный ужас.

— Скрой это, — приказали Они. — Боль — это уродство. Никто не должен его видеть. Улыбайся.

И Гарри видел, как она пыталась. Как ее губы не слушались, складываясь в гримасу агонии. Они пытали ее за каждую неудачную попытку, пока она наконец не научилась. Она создала ее — «Сандру». Идеальную, дерзкую, пустую маску. Рыжие волосы, насмешливый взгляд, ухмылка, за которой можно было спрятать конец света.

Она смотрела на свое творение в зеркале, и ее лицо-маска было безупречно. Но Гарри, находясь внутри ее сознания, услышал ее настоящий голос. Голос, который царапал строки на обугленной стене ее души.

— Моя душа — это комната,

где сожгли всю мебель.

Пепел на полу,

копоть на стенах.

Они думают, она пуста.

Но на самой дальней, обугленной стене

я каждую ночь,

осколком собственного когтя,

царапаю окно.

И за ним — звезды.

Время потекло, как черная река. Гарри видел калейдоскоп лиц: короли и нищие, воины и поэты. Все они тянулись к ней, к ее обманчивому свету, и все они умирали, оставляя после себя лишь новую строчку в ее книге. Он чувствовал ее омерзение к себе после каждого убийства, ее глухую, безысходную боль.

И он увидел ее тайник. Маленькую шкатулку, спрятанную в складках небытия. Внутри — ее сокровища. Пуговица с камзола французского мушкетера. Засушенная роза от венского композитора. Потертый клочок ткани от плаща английского врача. Маленький алтарь памяти тех, кто посмел ее полюбить. Ее личное кладбище надежды.

Он услышал ее мысли, когда она смотрела на эти реликвии. Еще один белый стих. Горький, как яд.

— Говорят, суккуб не умеет любить.

Ложь.

Я люблю.

Каждого.

До последнего вздоха.

До последней капли света в их глазах.

Моя любовь — идеальный некролог,

написанный поцелуем.

Сон швырнул его в настоящее. Он снова был в ее сознании, но теперь она стояла перед Архитекторами. Настоящая она. И они говорили о нем. О Гарри.

— Ты привязалась к мальчишке, — констатировали Они. — Сорняк. Его нужно вырвать.

Они показывали ей видения: как она убивает его, как выпивает его душу, как смеется над его телом. Ее агония была физической, она передавалась Гарри, и он задыхался от нее.

Но сквозь эту агонию, сквозь пытку, он почувствовал, как она собирает в кулак последние остатки своей воли. Она не могла сопротивляться им физически. Но она могла верить. И эта вера стала ее последним, беззвучным стихотворением, ее щитом.

— В самой глубокой тьме есть свет —

Тот, что внутри, не снаружи.

Звезды сияют тысячи лет,

Даже когда их не видно в стуже.

Так и любовь живет в тишине,

В сердце, что били, но не сломали.

Я сохраню ее в глубине,

Там, где они никогда не бывали.

Этот мысленный крик непокорства разорвал сон.

Гарри не проснулся. Его выбросило из сна, как пловца из девятого вала — с хрипом, с водой в легких, с привкусом пепла и соли на языке. Он рванулся в сидячее положение, и реальность комнаты на Тисовой улице обрушилась на него, такая же чужая и неправильная, как молчание после взрыва. Его сердце билось не в груди, а в горле, в висках, в кончиках пальцев. Воздух пах озоном и горелым вереском. Он задыхался от чужой агонии.

В полумраке он увидел ее. Иллюзия «Сандры» была сорвана, как дешевый плакат. Перед ним сидела настоящая Синия, и лунный свет, пробивавшийся сквозь пыльное окно, рисовал на ее бледно-лиловой коже карту тонких, серебристых шрамов — тех, что не могли скрыть ни магия, ни столетия. Ее янтарные глаза были расширены от ужаса, но этот ужас был направлен не внутрь, а на него. Она смотрела на него так, словно он был сделан из стекла и вот-вот должен был рассыпаться в пыль.

— Гарри? — ее голос был шепотом, который боялся потревожить тишину. — Гарри, что с тобой? Ты кричал…

Он смотрел на нее и видел все сразу: девушку у реки, горящий столб, ухмылку Архитекторов, нацарапанное на стене окно. И маску «Сандры», которая теперь казалась ему самой уродливой пыткой из всех.

— Я был там, — прохрипел он, и голос был чужим, надтреснутым. — Синия, я был там. На площади. Я чувствовал огонь.

Ее лицо исказилось. Это был не просто страх. Это была паника загнанного в угол зверя, который понимает, что охотник нашел его последнее убежище.

— Замолчи, — прошипела она, отползая к краю кровати. — Замолчи, Поттер, это был просто кошмар. Глупый, плохой сон, вызванный жарой. Ты ничего не видел.

— Я видел, как они вырывали страницы из твоей книги, — он не слушал ее, слова рвались из него сами, как кровь из раны. — Я видел Яна. Я видел, как они заставили тебя…

— Прекрати! — ее крик был резким, как удар хлыста. В нем было отчаяние. — Ты не понимаешь, что ты говоришь! Эти слова… они как маяк! Они услышат! Они узнают, что ты знаешь!

— Я знаю, что ты прячешь пуговицы и засушенные цветы, — его голос стал тише, но от этого только тяжелее. Он смотрел ей прямо в глаза, в самую глубину ее янтарного ужаса. И он произнес слова, которые были ключом и приговором. — Звезды не ведают боли людской, но дарят нам свет в бесконечной ночи.

В этот момент мир замер.

Ее лицо перестало выражать что-либо. Оно стало просто лицом, с которого сошли все маски. Из ее правого глаза медленно выкатилась одна слеза. Прозрачная. Человеческая. Она пересекла ее щеку, оставив влажный след на лиловой коже. А за ней рухнула плотина.

Ее плечи затряслись, и из груди вырвался звук, который Гарри не забудет до конца своих дней. Это был не плач. Это был беззвучный вой души, которой впервые за пятьсот лет позволили почувствовать боль. Она согнулась пополам, обхватив себя руками, будто боясь развалиться на части, и слезы хлынули из ее глаз, настоящие, соленые, искупительные.

— Они теперь знают, — прошептала она сквозь рыдания, и ее слова были обрывками стекла. — Они почувствовали, как ты заглянул. Они придут за тобой. Они всегда приходят за светом. Они вырвут твою душу, Гарри, и заставят меня смотреть. Они сделают тебя… просто еще одной строчкой… в моей проклятой книге…

Гарри двинулся к ней. Медленно, осторожно, как сапер к неразорвавшейся мине. Он опустился на колени перед ней и, преодолевая дрожь в собственных руках, протянул их и коснулся ее лица. Она вздрогнула всем телом, но не отстранилась. Он стер ее слезы большими пальцами.

— Тогда пусть приходят, — сказал он тихо, но в его голосе была твердость закаленной в битвах стали. — Я всю жизнь сражался с монстрами, Синия. Эти — просто другие. Я не позволю им прикоснуться к тебе. И я не позволю им забрать меня.

Она подняла на него заплаканные глаза, в которых смешались вековой ужас и крохотная, невозможная искра надежды. Она искала в его взгляде ложь, жалость, страх. Но не нашла ничего, кроме упрямой, безрассудной решимости.

— Ты невозможный… — прошептала она, и слово «идиот» застряло у нее в горле, замененное судорожным вздохом. — Абсолютно невозможный.

А затем она подалась вперед и впилась в его губы поцелуем. Это не было ни нежностью, ни страстью. Это был жест отчаянный, собственнический, поцелуй человека, который тонет и из последних сил цепляется за единственный обломок скалы в бушующем океане. Гарри чувствовал на своих губах соленый вкус ее слез, привкус ее горя, и он отвечал ей с той же отчаянной силой, безмолвно давая клятву, которая была крепче любых слов.

Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, он прижал ее голову к своей груди и крепко обнял, чувствуя, как она дрожит. За окном начал накрапывать дождь, его тихий стук по стеклу был единственным звуком, кроме ее тихих, утихающих всхлипов и гулкого стука его собственного сердца.

Он держал ее долго, пока ее дрожь не унялась, а дыхание не выровнялось. Она не уснула, но впала в какое-то оцепенение, измотанная эмоциональным штормом, бушевавшим в ней пять веков. Гарри осторожно уложил ее на свою кровать, укрыв одеялом, а сам сел рядом, в кресло, не сводя с нее глаз. Он был ее стражем. Ее единственным стражем в надвигающейся ночи.

Он и не заметил, как сам провалился в тяжелый, беспокойный сон без сновидений.

Когда он проснулся через пару часов от предрассветного холода, кровать была пуста. На подушке остался лишь едва уловимый запах дыма и корицы да влажный след от ее слез.

А снаружи, в идеально подстриженном саду Дурслей, который еще не знало солнце, Синия уже начала свой ритуал. Больше не было слез. Больше не было отчаяния. На ее лице застыла холодная, алмазная решимость. Она открыла для Гарри свою самую страшную тайну, свою самую глубокую рану. И теперь он был в опасности. Она проиграла битву за свое одиночество, и теперь ей предстояло вступить в войну за его жизнь. А для войны нужны союзники. Даже те, кому ты не доверяешь. Даже те, кто однажды уже предал твой мир.

Рассвет еще даже не думал о том, чтобы родиться. Небо над Тисовой улицей было цвета пергамента, на который пролили чернила. В саду Дурслей, где каждый лепесток и каждая травинка знали свое место, стояла мертвая, почти вакуумная тишина.

В центре этого оплота порядка, как сбой в идеальном механизме, стояла Синия.

На ее лице застыло выражение холодной, отточенной веками решимости. Она знала, что Гарри, заглянув в ее душу, поставил на себе метку, видимую для ее тюремщиков. Архитекторы, эти сущности за гранью добра и зла, для которых души были лишь строительным материалом, рано или поздно придут за аномалией. Они придут за мальчиком.

Пятьсот лет она не молилась. Ее сожгли под знаками веры; ее первая любовь после смерти, Эдмунд, был убит теми, кто называл себя воинами Света. Для нее Небеса были так же пусты и жестоки, как и Ад. Но сейчас, в этой безвыходной ситуации, у нее не осталось ничего, кроме самой отчаянной, самой еретической из надежд.

Она опустилась на колени на влажный от росы газон. Ей не нужны были ритуалы. Чтобы докричаться до самого Престола, требовалось нечто иное. Требовался акт абсолютной веры, рожденный в сердце абсолютного безверия.

Она закрыла глаза, и весь ее разрушенный, истерзанный мир сузился до одной точки — до образа спящего мальчика наверху. Она думала не о его силе, не о его судьбе. Она думала о том, как он слушал ее боль и не отвернулся. О том, как его рука стерла слезу с ее щеки. О том, что он был первым за столетия, кто увидел в ней не суккуба, а Синию.

И в этой выжженной пустыне, которой стала ее душа, родилось чувство такой чистоты и силы, что оно стало для нее чужеродным. Это была не страсть, не привязанность. Это был тот самый свет, о котором она когда-то писала стихи. Любовь, которая ничего не просит взамен. Любовь, готовая пожертвовать собой. Агапе.

Она позволила этому чувству затопить себя, сжечь остатки цинизма и ненависти. И когда оно достигло пика, она прошептала одно-единственное слово. Имя, которое она не произносила с тех пор, как стояла на костре.

— Боже.

Это не была молитва. Это был выдох. Признание. Капитуляция. Оно ей далось невероятным трудом, и вот оно прозвучало.

В этот момент мир перестал существовать.

Звук исчез. Запах роз исчез. Сам сад исчез. Синия оказалась в пространстве абсолютной белизны, настолько яркой, что она должна была ослеплять, но вместо этого дарила странную, пугающую ясность. Перед ней стояли три Сущности.

Они были бесполы. У них не было лиц в человеческом понимании, но она видела их. Один был столпом света, чья геометрия была безупречна и оттого невыносима для взгляда. Второй был живой симфонией, гармонией, которая звучала как тишина и ощущалась как тяжесть звезды. Третий был воплощением Закона — его контуры были четкими, как лезвие меча, и от него исходил холод абсолютного правосудия. Это не

были воины. Это были фундаментальные константы вселенной.

— Синия. Душа человеческая, — их Голос был един, хотя исходил от всех троих. Он не звучал в ушах. Он просто стал знанием в ее разуме.

Она подняла голову, и ее привычная дерзость показалась ей самой жалкой и неуместной. Но она заставила себя говорить.

— Пятьсот лет назад ваши последователи убили невинного. Они сожгли поэта, который пытался мне помочь.

— Свободная воля, дарованная всем, есть величайший дар и величайшее бремя, — ответил Голос без тени сочувствия или осуждения. Это была просто констатация факта, как закон гравитации. — Мы не диктуем выбор. Мы лишь наблюдаем за равновесием последствий.

— Равновесие? — выплюнула она. — Архитекторы, которые создали меня, Волдеморт, которому они теперь служат, — это ваше равновесие?

— Они — ошибка в Великом Замысле. Диссонанс в Музыке Сфер. Искажение, которое должно быть исправлено.

— Так исправьте! — в ее голосе прорвалось отчаяние. — Вы — архангелы! Одним вашим словом эти твари будут сброшены в огненное озеро!

— Наше Слово может быть произнесено лишь тогда, когда на то будет Воля Всевышнего, — Голос стал тяжелее, как давление на дне океана. — Апокалипсис — это конец времен, а не инструмент для решения проблем смертных. Вмешаться напрямую — значит нарушить Закон Свободной Воли для миллиардов душ. Этого не будет.

Синия почувствовала, как ее последняя надежда рушится.

— Тогда зачем вы здесь? Чтобы прочитать мне лекцию о законах, пока они идут убивать его?

— Мы здесь, потому что ты воззвала, — Голос на мгновение смягчился, если абсолют вообще может смягчиться. — Не словами. Делом. В тебе, в выжженной земле твоего отчаяния, пророс цветок Агапе. Этот свет мы не могли не заметить. Он — отражение нашего Источника.

Они видели ее. Не суккуба. Не сломленную игрушку. Они видели тот крохотный, почти невозможный акт любви, который она совершила.

— Мы не можем сражаться за тебя, — продолжил Голос. — Но мы можем дать тебе право сражаться под нашим знаменем. Мы предлагаем тебе путь. Каждый твой шаг, сделанный ради защиты другого, каждое твое действие, продиктованное не ненавистью, а любовью, будет очищать твою душу. Это не сделка. Это — шанс.

Синия смотрела на эти невыносимые в своем совершенстве Сущности. Они не предлагали ей ни силы, ни защиты. Они предлагали нечто куда более страшное и куда более ценное: ответственность.

— А если я проиграю? — прошептала она. — Если я не смогу его защитить?

— Исход битвы не важен. Важно, на чьей стороне ты сражалась, — ответил Голос.

Она выпрямилась. Вся горечь, вся ярость пятисот лет сфокусировались в одной последней вспышке непокорства.

— А если я приму ваш путь, а вы меня предадите, как предали ваши люди? Я найду способ дотянуться до ваших Небес. И я заставлю их гореть.

На ее угрозу не последовало ни гнева, ни удивления. Столп Света перед ней на мгновение стал ярче.

— Ты не можешь сжечь то, что является источником самого огня, дитя человеческое, — прозвучал Голос, и в нем впервые послышалась тень бесконечной, древней печали. — Но ты можешь сжечь тьму внутри себя. Это и есть твой путь. Выбирай.

Выбор. Все всегда сводилось к нему. Ее сожгли за чужой выбор. Ее переделали, потому что она сделала выбор в момент агонии. И теперь ей снова предлагали выбрать.

— Я согласна, — сказала она твердо.

Белизна схлопнулась.

Синия снова стояла на коленях в саду Дурслей. Солнце только-только начало окрашивать край неба в розовый. Все было как прежде. Но на том месте, где она стояла, среди обычной травы, распустилась одна-единственная белая роза. Она была невозможной, идеальной формы, и каждый ее лепесток светился изнутри мягким, жемчужным светом.

Она не заключила сделку с демонами в ангельском обличье. Она получила аудиенцию у настоящих Сил. И они не дали ей ничего, кроме надежды. А надежда, как она теперь понимала, была самым тяжелым и самым грозным оружием во вселенной.

Война началась. И впервые за пять веков Синия знала, на чьей она стороне.

Сон не пришел. Вместо него пришла Тишина.

Гарри знал эту тишину. Она не была спокойствием ночного дома на Тисовой улице. Это была тишина вакуума, тишина между ударами сердца, когда кажется, что следующий удар может и не наступить.

Он открыл глаза, но не проснулся.

Он стоял посреди бескрайней, идеально ровной поверхности, похожей на черное зеркало. Неба не было. Вместо него над головой висела серая, неподвижная дымка, в которой не было ни звезд, ни солнца. Здесь не было ветра, не было запахов. Только холод. Стерильный, абсолютный холод, от которого не спасала одежда.

Рядом с ним стояла Синия.

Но это была не та Синия, которую он знал. Не дерзкая «Сандра», не величественная демоница в боевой броне. Это была Синия, лишенная всего. Одетая в арестантскую робу и сжавшаяся в комок, лишенная кожи, словно с нее заживо содрали все слои защиты. Она стояла на коленях, обхватив себя руками, и ее тело била крупная, неконтролируемая дрожь. Она не смотрела на него. Она смотрела перед собой, в одну точку, и в ее глазах, обычно горящих огнем, сейчас плескался только первобытный, животный ужас.

Гарри попытался коснуться ее, позвать, но его голос пропал. Воздух в легких застыл.

Перед ними, из серой дымки, соткалась Фигура.

Оно не было похоже на монстра. Оно не было уродливым. Оно было… совершенным. Высокая, стройная фигура, сотканная из материала, напоминающего жидкую ртуть и звездный свет. У него не было лица — только гладкая, зеркальная поверхность, в которой Гарри увидел свое собственное, искаженное ужасом отражение.

Это был Архитектор. Тот, кто спроектировал ад Синии.

Он не шел. Он просто сокращал расстояние, меняя координаты в пространстве. Шаг — и он уже нависает над ними.

Голос прозвучал не снаружи, а внутри черепной коробки Гарри. Это был звук трескающегося ледника.

«ТЫ РАЗОЧАРОВАЛА НАС, ПРОЕКТ 7-34».

Синия издала звук — тонкий, скулящий визг, какой издает собака, когда понимает, что хозяин занес палку. Она вжалась лбом в черный пол, пытаясь исчезнуть.

«МЫ ДАЛИ ТЕБЕ ФОРМУ. МЫ ДАЛИ ТЕБЕ ЦЕЛЬ. ТЫ РЕШИЛА, ЧТО МОЖЕШЬ ИМЕТЬ ВОЛЮ?»

Архитектор протянул руку — идеальную, длинную, с семью пальцами — и коснулся воздуха над головой Синии.

Гарри увидел, как ее тело выгнулось дугой. Безмолвный крик разорвал ее рот. Из ее спины, там, где должны быть крылья, брызнул черный свет. Он вырывал из нее куски — не плоти, а самой ее сути. Ее воспоминания. Ее гордость. Ее силу.

Гарри почувствовал, как оковы спали с его голоса. Ярость — горячая, красная, человеческая — затопила его страх.

— ОТОЙДИ ОТ НЕЕ!

Крик Гарри прозвучал в этой мертвой тишине как выстрел пушки.

Зеркальное лицо Архитектора медленно повернулось к нему. В этом движении было столько пренебрежения, сколько человек испытывает к муравью, ползущему по ботинку.

«А. АНОМАЛИЯ», — прозвучало в голове Гарри. Тон был скучающим. «ТЫ ДУМАЕШЬ, ТВОЙ ГОЛОС ИМЕЕТ ЗДЕСЬ ВЕС? ТЫ — ОШИБКА ОКРУГЛЕНИЯ В УРАВНЕНИИ ВЕЧНОСТИ. ТВОЯ ДУША — БРАКОВАННЫЙ МАТЕРИАЛ».

— Мне плевать, кто я, — Гарри шагнул вперед, закрывая собой дрожащую Синию. Он не знал заклинаний, которые работают здесь. У него не было палочки. У него была только его воля. — Но ты ее не тронешь.

Архитектор замер. Зеркальная поверхность его лица пошла рябью. Он ожидал молитв. Он ожидал бегства. Он ожидал, что смертный сломается от одного его присутствия.

Но смертный стоял. Маленький, растрепанный, в нелепой пижаме. Он стоял между Богом Боли и его жертвой и смотрел в Бездну с выражением… брезгливости.

«ТЫ СМЕШОН», — сказал Архитектор, но в его голосе проскользнула нота сомнения.

Он щелкнул пальцами.

Гарри почувствовал, как его кости начинают плавиться. Боль была такой, что зрение померкло. Это была боль всех кругов Ада разом. Ему ломали позвоночник, выкручивали суставы, вливали кислоту в вены.

«УПАДИ. ПОКЛОНИСЬ. ОТКАЖИСЬ ОТ НЕЕ», — давил Голос.

Гарри рухнул на одно колено. Кровь хлынула у него из носа, капая на черный пол. Синия за его спиной выла, умоляя Архитектора остановиться, взять ее, только не трогать его.

Но Гарри не упал.

Он уперся руками в пол. Его пальцы побелели. Он дышал со свистом, выплевывая кровь.

— Нет, — прохрипел он.

Он поднял голову. Сквозь пелену боли он посмотрел в зеркальное лицо.

— Я. Сказал. Нет.

И встал.

Медленно. С хрустом. Преодолевая давление, способное расплющить танк. Он выпрямился.

Зеркало на лице Архитектора треснуло. Тонкая, едва заметная паутинка побежала по идеальной поверхности.

Существо отшатнулось. Впервые за эоны лет оно сделало шаг назад. Оно столкнулось не с силой. Оно столкнулось с Константой, которую не могло просчитать.

«ЭТО… НЕВОЗМОЖНО», — прошелестел Голос, и теперь в нем был не холод, а растерянность. «МЫ ЕЩЕ ВСТРЕТИМСЯ, ГАРРИ ПОТТЕР. И ТОГДА ТЫ БУДЕШЬ МОЛИТЬ О СМЕРТИ».

Мир схлопнулся.

Гарри проснулся в своей кровати на Тисовой улице. Он был мокрым от пота, его нос кровоточил, а мышцы болели так, словно он пробежал марафон.

Рядом, свернувшись калачиком у его ног, лежала Синия. Она спала, но ее сон был беспокойным. Она скулила.

Гарри вытер кровь с лица. Его рука дрожала, но сердце билось ровно и тяжело, как молот.

Враг обозначил себя. И враг испугался.

Теперь начинался новый этап их пути.

* * *

Поезд мчался на север, разрезая пелену дождя, который, казалось, не прекращался с того самого момента, как Гарри открыл глаза после встречи с Архитектором.

В купе было тихо. Слишком тихо.

Рон и Гермиона спали, измотанные бессонной ночью сборов и тревог. Джинни читала журнал, перевернутый вверх ногами, её взгляд был расфокусирован.

Гарри сидел у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Его отражение в темном окне казалось чужим. Иногда, когда поезд дергался на стыках, ему чудилось, что отражение не двигается вместе с ним. Что оно замирает на долю секунды дольше, наблюдая за ним пустыми, зеркальными глазами.

Синия сидела напротив.

Она не поддерживала иллюзию «Сандры» для друзей — они уже знали. Но для проходящих по коридору она набросила на себя легкий морок отвода глаз. Для Гарри же она выглядела так, как есть: бледная, с заострившимися чертами лица, в черной маггловской толстовке, из-под капюшона которой едва заметно выступали кончики рогов.

Она не спала. Она смотрела на Гарри. В её взгляде была смесь страха и благоговения, которую она безуспешно пыталась скрыть за привычной маской скуки.

— Ты фонишь, Поттер, — тихо сказала она, не разжимая губ. — От тебя несет статическим электричеством и… чем-то еще. Тем, что остается после удара молнии.

— Я просто устал, — соврал он.

— Не ври демону, — она подалась вперед, и её когтистая рука накрыла его колено. — То, что ты сделал там, в моем кошмаре… Ты понимаешь, что ты сделал?

— Я сказал «нет», — пожал плечами Гарри.

— Ты треснул его власть, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Ты отказал существу, которое возомнило себя Творцом в своей собственной яме. Архитекторы не пишут законы мироздания, Гарри, хоть и хотят, чтобы мы так думали. Они лишь паразиты, играющие с чужими судьбами. Но для меня, для таких, как я… они были Абсолютом. Непреложной истиной.

Она сжала его колено сильнее, почти до боли.

— А ты посмотрел на него и увидел не божество, а просто зарвавшегося надзирателя. И когда ты это сделал… его идеальная тюрьма дала трещину. Ты показал, что над ним есть Закон, который ему неподвластен. Ты унизил его, Гарри. И теперь реальность вокруг тебя… натянута, как струна. Он попытается взять реванш.

В этот момент дверь купе с грохотом отъехала в сторону.

На пороге стоял Драко Малфой.

За ним маячили Кребб и Гойл, но они выглядели как размытые пятна. Все внимание притягивал Драко. Он изменился. Исчез лоск, исчезла надменная ухмылка. Его мантия висела на нем, как на вешалке, лицо было серым, а под глазами залегли тени, похожие на синяки.

Он выглядел не как школьный враг. Он выглядел как призрак.

Обычно в такой момент Малфой отпустил бы едкую шутку про Уизли или грязнокровок. Но он молчал. Он смотрел на Гарри, и в его взгляде была странная, голодная пустота.

— Поттер, — голос Драко был тусклым, как старая монета.

Гарри напрягся, готовый вскочить. Рон заворочался во сне.

— Чего тебе, Малфой? — спросил Гарри, но в его голосе не было привычной злости. После встречи с Архитектором школьные разборки казались возней в песочнице.

Драко перевел взгляд на Синию. Он не видел её истинного облика, но он чувствовал. Его ноздри раздулись, он словно почуял запах опасности, исходящий от неё.

— Мой отец, — сказал Драко, и его голос дрогнул, — сказал, что в Министерстве… ты был не один. Что с тобой была какая-то… сила.

Синия медленно, лениво улыбнулась. Это была улыбка акулы, плавающей вокруг тонущего.

— Твой отец много болтает для человека, сидящего в клетке, — промурлыкала она.

Драко дернулся, словно его ударили. Его рука потянулась к палочке, но движение было вялым, обреченным.

— Ты думаешь, ты победил, Поттер? — прошептал он, глядя Гарри в глаза. — Ты думаешь, что ты герой? Ты даже не представляешь, что идет. Ты не знаешь, что Темный Лорд готовит для тебя. И для… — он запнулся, глядя на Синию, — …для всех нас.

— Я знаю больше, чем ты думаешь, — ответил Гарри. — Я знаю, каково это — когда тебя ломают те, кому ты должен служить.

Драко замер. Эти слова ударили в точку. Он посмотрел на Гарри с внезапным, пронзительным узнаванием. На секунду в купе повисла тишина, в которой звенело напряжение не вражды, а общей обреченности.

Драко увидел в глазах Гарри то же самое, что видел в зеркале: страх, долг и отсутствие выбора.

— Тебе не спастись, — выплюнул Малфой, но это прозвучало не как угроза, а как предупреждение. — Никому из нас.

Он резко развернулся и ушел, хлопнув дверью.

Гарри откинулся на спинку сиденья. Стекло за его головой издало тихий, жалобный треск. По нему, от того места, где касался лоб Гарри, побежала тонкая, змеящаяся трещина.

Синия посмотрела на трещину, потом на Гарри.

— Началось, — констатировала она. — Мир начинает трещать под твоим весом, Избранный. А этот блондинчик… от него пахнет смертью. Не чужой. Его собственной.

— Он напуган, — сказал Гарри.

— Нет, — покачала головой Синия. — Он уже мертв. Он просто еще не лег в землю. И он ищет, кого бы утащить с собой.

Поезд нырнул в тоннель, и купе погрузилось во тьму. В этой тьме глаза Синии вспыхнули красным, как сигнальные огни опасности.

Они ехали не в школу. Они ехали на войну.

* * *

Хогвартс встретил их не теплом свечей, а сыростью и сквозняками. В этом году Распределение первокурсников прошло быстро и скомканно. Шляпа спела песню о том, что «стены дрожат, когда старые боги ворочаются во сне», но мало кто понял намек.

Дамблдор за преподавательским столом выглядел старше обычного. Его рука была почерневшей и иссохшей (последствие уничтожения Кольца, о котором Гарри еще не знал), и он то и дело потирал ее, морщась от боли.

Гарри, Рон, Гермиона и Синия сидели на краю гриффиндорского стола. Синия, снова в иллюзии «Сандры», не ела. Она смотрела на зачарованный потолок Большого зала.

Там не было привычных звезд. Там бушевала буря. Тяжелые, свинцовые тучи кружились в неестественном вихре, и время от времени по небу проскакивали беззвучные, но ослепительно яркие молнии.

— Потолок отражает погоду снаружи, — пробормотала Гермиона, тревожно глядя вверх. — Но на улице просто дождь. Откуда там такая гроза?

— Это не погода, — тихо сказала Синия, не отрывая взгляда от туч. — Это взгляд. Кто-то смотрит на нас сверху. И ему очень не нравится то, что он видит.

В ту ночь Гарри снова оказался в «тихой комнате» своего разума, которую они строили с Синией. Но стены дрожали.

Снаружи, за пределами его ментального щита, кто-то ходил. Тяжелые шаги, от которых вибрировало мироздание.

— ТЫ НОСИШЬ МОЮ МЕТКУ, МАЛЬЧИК, — голос был похож на рокот грома. Он не был злым. Он был снисходительным, как голос деда, говорящего с неразумным внуком. — МОЛНИЯ — ЭТО ОРУЖИЕ ЦАРЕЙ. ПОЧЕМУ ТЫ ПОЛЗАЕШЬ В ГРЯЗИ С ЭТИМИ СМЕРТНЫМИ, КОГДА МОГ БЫ СИДЕТЬ НА ТРОНЕ?

Гарри стоял в центре своей внутренней комнаты. Рядом с ним, как всегда, была призрачная фигура Синии.

— Кто ты? — крикнул Гарри в пустоту.

— Я ТОТ, КТО БЫЛ ОТЦОМ БОГОВ И ЛЮДЕЙ, — ответил Голос. — Я ТОТ, КТО ДАРИЛ ЗАКОН. Я ТОТ, КОГО ВЫ, НЕБЛАГОДАРНЫЕ ДЕТИ, ЗАБЫЛИ РАДИ СЛАБОГО ПЛОТНИКА. НО Я НЕ ЗАБЫЛ. Я ВЕРНУЛСЯ, ЧТОБЫ НАВЕСТИ ПОРЯДОК. И ТЫ, ГАРРИ ПОТТЕР, СТАНЕШЬ МОИМ ГЕРАКЛОМ. ИЛИ МОИМ ПРОМЕТЕЕМ — ПРИКОВАННЫМ И ТЕРЗАЕМЫМ ВЕЧНОСТЬЮ.

Вспышка молнии расколола темноту снаружи. На мгновение Гарри увидел Его. Гигантскую фигуру, сидящую на троне из черных туч. У него была седая борода, сплетенная из штормовых облаков, и глаза, в которых горело холодное электричество. В руке он сжимал пучок молний, но они были черными.

Это был Зевс. Падший, искаженный, ставший Архитектором Ада, но сохранивший свою гордыню и жажду поклонения.

Синия рядом с Гарри задрожала.

— Он… Громовержец, — прошептала она. — Древний Тиран. Он хочет не твою боль, Гарри. Он хочет твое поклонение. Это гораздо хуже.

— Я никому не кланяюсь, — сказал Гарри. — И уж тем более — старому призраку с комплексом бога.

— ПОСМОТРИМ, — прогремел смех, от которого по ментальным щитам Гарри пошли трещины. — ТЫ СЛОМАЕШЬСЯ, МАЛЬЧИК. НЕ ОТ БОЛИ. ОТ ТЯЖЕСТИ ВЛАСТИ, КОТОРУЮ Я ВЗВАЛЮ НА ТВОИ ПЛЕЧИ. ТЫ САМ ПРИПОЛЗЕШЬ КО МНЕ И БУДЕШЬ УМОЛЯТЬ, ЧТОБЫ Я УКАЗАЛ ТЕБЕ ПУТЬ.

Гром затих. Гарри проснулся.

За окном башни Гриффиндора бушевала настоящая гроза. Молния ударила в Гремучую Иву, расколов одну из ветвей.

Синия сидела на его кровати. Она не спала.

— Он назвался? — спросила она.

— Он сказал, что он Отец Богов, — ответил Гарри, потирая шрам, который дергал не болью, а странным, электрическим зудом.

Синия горько усмехнулась.

— Ну конечно. Самый гордый из падших. Тот, кто не захотел служить, а захотел править. Теперь понятно, почему он так ненавидит тебя. Ты — все, чем он не смог стать. Ты обладаешь силой, но служишь другим. Для него это… оскорбление.

Она легла рядом, положив голову ему на грудь.

— Держись, Гарри. Он будет искушать тебя силой. Он будет предлагать тебе решить все проблемы одним ударом молнии. Не бери. Это ловушка.

— Я знаю, — сказал Гарри, глядя на вспышки за окном. — Я знаю.

Война перешла на новый уровень. Теперь это была битва не просто с волшебником-террористом. Это была битва с древним архетипом власти, который решил вернуть себе трон, используя Гарри как ступеньку.

* * *

Сон пришел снова. На этот раз Архитектор не стал менять декорации. Он перенес Гарри прямо в свой «тронный зал» — на вершину призрачной горы, окруженной черными тучами.

Зевс сидел на троне, поигрывая черной молнией. Он выглядел величественно. Он явно подготовил речь.

— ТЫ СОМНЕВАЕШЬСЯ ВО МНЕ, МАЛЬЧИК, — пророкотал он. — ТЫ СЛУШАЕШЬ ЭТУ ПАДШУЮ ДЕВКУ, ВМЕСТО ТОГО ЧТОБЫ СЛУШАТЬ ТОГО, КТО ПРАВИЛ МИРОМ ТЫСЯЧЕЛЕТИЯМИ. Я ДАЛ ЛЮДЯМ ЗАКОН. Я ДАЛ ИМ ПОРЯДОК. Я — ИСТОЧНИК СПРАВЕДЛИВОСТИ.

Гарри стоял перед ним. Рядом, как всегда, была проекция Синии. Она была напряжена, ожидая удара.

Но Гарри вдруг хмыкнул.

— Справедливости? — переспросил он. — Это ты про ту историю с Медузой?

Зевс замер. Молния в его руке перестала потрескивать.

— ЧТО?

— Медуза Горгона, — спокойно пояснил Гарри, словно отвечая урок Гермионе. — Девушка, которую изнасиловали в храме твоей дочери. И вместо того, чтобы наказать насильника, вы превратили её в чудовище. Вы, «справедливые» олимпийцы. Это твоя «справедливость»?

Синия удивленно посмотрела на Гарри. Она не знала этой истории в деталях, но параллель с её собственной судьбой (когда наказали жертву, а не палача) ударила её под дых.

— ЭТО БЫЛО ДАВНО… ЭТО БЫЛА НЕОБХОДИМОСТЬ… — голос Архитектора потерял немного басов.

— А Геракл? — продолжил Гарри, входя во вкус. — Твой сын. Ты так им гордился. Но позволил своей жене свести его с ума, чтобы он убил своих собственных детей. Отличный отец. Просто пример для подражания. Дядя Вернон по сравнению с тобой — просто ангел.

Лицо Зевса начало идти рябью. Его идеальная маска величия трескалась от банальных фактов.

— И кстати, — Гарри скрестил руки на груди, — я читал про твои похождения. Лебедь? Бык? Золотой дождь? Серьезно? Ты не «Отец Богов». Ты просто старый развратник, который не мог удержать свою похоть в штанах.

Синия издала звук, похожий на сдавленное хрюканье. Она пыталась не заржать в голос. Впервые в жизни она видела, как Великого Архитектора, перед которым трепетали легионы Ада, отчитывает пятнадцатилетний подросток за аморальное поведение.

— МОЛЧАТЬ! — взревел Зевс. Небо раскололось. — ТЫ СМЕЕШЬ СУДИТЬ МЕНЯ, СМЕРТНЫЙ? Я ДАЛ ВАМ ОГОНЬ!

— Вранье, — скучающим тоном перебил Гарри. — Огонь дал Прометей. А ты приковал его к скале и велел орлу клевать ему печень. Ты не даешь, ты только забираешь и наказываешь тех, кто добрее тебя.

Гарри сделал шаг вперед. Теперь он не казался маленьким.

— Ты ничем не отличаешься от Волдеморта, — сказал он. — Только у Волдеморта хватило честности признать, что он злодей. А ты строишь из себя святошу. Ты жалок.

Трон под Зевсом пошел трещинами. Иллюзия Олимпа задрожала. Величие держится на вере. Когда веры нет — есть только старый, злой дух в пустой декорации.

— ВОН! — взвизгнул Архитектор. Голос сорвался на фальцет. — ВОН ИЗ МОЕГО ЦАРСТВА!

Гарри открыл глаза в своей спальне.

Синия сидела на его кровати и хохотала. Она смеялась так, что слезы текли по её лицу.

— «Не умел держать свою похоть в штанах»! — простонала она сквозь смех. — О, Боже… Гарри, ты понимаешь, что ты сейчас сделал? Ты не просто отказал ему. Ты превратил его в посмешище. Для демонов нет ничего страшнее. Теперь он будет делать ошибки. Он будет психовать.

— Он заслужил, — буркнул Гарри, переворачиваясь на другой бок.

— Медуза… — Синия вдруг перестала смеяться. Её голос стал тихим. — Значит, он делал это и раньше. Превращал жертв в чудовищ.

— Да, — сказал Гарри. — И Медузу убили. Но тебя мы не отдадим.

* * *

Следующие несколько дней в Хогвартсе прошли под знаком библиотеки.

Гарри больше не прятался от своих снов. Он к ним готовился. Гермиона, узнав о «мифологической сущности» врага, восприняла это как личный вызов. Она обложилась томами по древнегреческой истории и теологии, составляя досье, которому позавидовал бы любой прокурор.

— Вот, Гарри, — говорила она, яростно тыкая пальцем в страницу. — Посмотри на это. Гефест. Его собственный сын. Зевс сбросил его с Олимпа просто потому, что младенец показался ему уродливым. Это же чистой воды евгеника!

— Записал, — кивал Гарри.

— А Метида? — продолжала Гермиона. — Его первая жена. Он проглотил её. Буквально сожрал, потому что боялся пророчества, что её сын свергнет его. Паранойя уровня Грозного Глаза Грюма, только хуже.

Синия, сидящая рядом и поедающая шоколадную лягушку, слушала это с выражением мстительного восторга.

— Он сожрал жену? — переспросила она. — Серьезно? И этот урод смел читать мне лекции о морали?

К ночи Гарри был вооружен до зубов.

Когда он закрыл глаза, он оказался в знакомом тронном зале. Но теперь атмосфера изменилась. Если в первый раз Гарри был гостем, то теперь он чувствовал себя инспектором, пришедшим с проверкой в неблагополучную семью.

Зевс сидел на троне. Он выглядел мрачнее тучи. Он хотел испепелить мальчишку, но его руки были скованы. Не цепями. Светом. Тонкие, едва заметные нити, исходящие из ниоткуда (от Тех, к кому взывала Синия), удерживали его на месте. Он мог говорить, мог пугать, но не мог причинить прямой вред, пока Гарри сам не даст слабину.

— ТЫ СНОВА ЗДЕСЬ, — пророкотал Архитектор. В его голосе была усталость. — ЧТО ТЕБЕ НУЖНО, ЧЕРВЬ?

— Поговорить о семейных ценностях, — спокойно сказал Гарри, доставая воображаемый свиток (проекцию конспектов Гермионы). — Ты же любишь называть себя Отцом Богов. Давай обсудим твои отцовские качества.

Гарри прошелся перед троном, заложив руки за спину.

— Гера, — произнес он имя, как удар хлыста. — Твоя жена.

Зевс дернулся.

— ОНА БЫЛА КОРОЛЕВОЙ! Я ДАЛ ЕЙ ТРОН!

— Ты дал ей ад, — отрезала Синия, появляясь рядом с Гарри. — Ты изменял ей с каждой нимфой, каждой смертной, каждым кустом. Ты сделал её посмешищем для всего Олимпа. Ты превратил Богиню Брака в истеричку, одержимую местью твоим любовницам, потому что до тебя она добраться не могла.

— Ты сломал её, — продолжил Гарри. — Ты уничтожил женщину, которая должна была быть тебе ближе всех. Ты говоришь о порядке? Твой брак был хаосом. Ты — не патриарх. Ты — домашний тиран, которого жена ненавидела настолько, что однажды даже пыталась поднять против тебя восстание. Помнишь? Когда тебя пришлось спасать сторукому великану, потому что вся твоя семья хотела тебя связать.

Зевс молчал. Его лицо потемнело, став похожим на грозовое небо перед ураганом. Он хотел ударить молнией, но нити Света натянулись, обжигая его эфирную плоть. Он был вынужден слушать правду, и эта правда жгла сильнее любого огня.

— А Гефест? — не унимался Гарри. — Сбросить собственного сына с горы, потому что он родился хромым? Это поступок «Великого Отца»? Да даже Волдеморт ценит верность своих слуг больше, чем ты ценил своих детей. Арес? Ты ненавидел его. Афина? Ты заставил её родиться из своей головы, лишь бы не делить её с матерью.

Гарри подошел к подножию трона. Он смотрел на олимпийца снизу вверх, но казалось, что это Зевс смотрит из ямы.

— Ты одинок, — сказал Гарри. И в его голосе не было злорадства, только холодная констатация факта. — У тебя были сотни детей, десятки жен, миллионы поклонников. Но никто, слышишь, никто никогда тебя не любил. Тебя только боялись.

Синия шагнула вперед.

— А нас, — сказала она, беря Гарри за руку, — били, жгли, проклинали. Но у нас есть то, чего у тебя никогда не было. Мы знаем, каково это — когда кто-то готов умереть за тебя не из страха, а по любви.

— ЗАМОЛЧИТЕ! — рев Зевса сотряс иллюзорные горы. — Я — ВЕЧНОСТЬ! Я — ЗАКОН!

— Ты — прошлое, — ответил Гарри. — Ты пыльный миф, который забыли, потому что он прогнил изнутри. Ты сидишь здесь, в своей Бездне, играешь в солдатики чужими душами, потому что на Небесах тебе места нет. Тебя выгнали, Зевс. Признай это. Ты не ушел. Тебя вышвырнули за профнепригодность.

Трон под Архитектором пошел крупными трещинами. Кусок подлокотника отвалился и с грохотом упал в пустоту.

Великий глава Олимпа сидел, вцепившись в остатки своей власти, и молчал. Ему нечем было крыть. Факты, собранные девочкой-заучкой в библиотеке Хогвартса, оказались страшнее титанов.

— Мы закончили, — сказал Гарри. — Пошли, Синия. Здесь воняет плесенью.

Они развернулись и ушли в темноту, оставив за спиной разрушающийся тронный зал и бывшего громовержца, который впервые за эоны лет почувствовал себя не всемогущим, а старым, уставшим и никому не нужным развратником.

* * *

Гарри проснулся не от крика, а от тишины. Сон отступил мягко, как отлив, оставив на берегу сознания странное чувство опустошенности и… легкости.

Синия не смеялась. Она сидела на подоконнике открытого окна в спальне мальчиков, свесив одну ногу наружу. Холодный ночной ветер шевелил подол ее мантии. Иллюзия «Сандры» была снята — здесь, в темноте, она не боялась быть собой.

— Не спится? — спросил Гарри, садясь и надевая очки.

— Там, — она кивнула в сторону окна, в темноту ночи, — слишком тихо. После того, как мы разнесли его тронный зал, я ждала грома. Ждала, что небеса рухнут. А они молчат. Это нервирует.

— Пойдем, — сказал Гарри, накидывая мантию-невидимку. — Здесь душно.

Они поднялись на Астрономическую башню. Это было единственное место в Хогвартсе, где небо казалось огромным, давящим своей бесконечностью. Ветер здесь был злым, ледяным, но он выдувал из головы остатки кошмара.

Гарри подошел к парапету. Внизу темнело Черное озеро, вверху — бездна космоса.

Синия встала рядом. Она не мерзла — холод был ее естественной средой, но Гарри заметил, как она поежилась. Не от температуры, а от воспоминаний.

— Знаешь, — тихо сказала она, глядя на звезды, — когда я была человеком, я думала, что звезды — это глаза ангелов. Что они смотрят и берегут. Потом, в Аду, я узнала, что это просто гигантские шары газа, сжигающие сами себя в пустоте. Бессмысленная, холодная физика.

Она повернулась к Гарри. Ее глаза в темноте светились тусклым, тлеющим багрянцем.

— А сейчас я смотрю на них и думаю о гравитации.

— О гравитации? — переспросил Гарри.

— Да. Есть такая теория… Я подслушала ее у одного физика, душу которого забирала в шестидесятых. Он говорил, что где-то там, в невообразимой дали, есть точка. Великий Аттрактор. Никто не знает, что это. Может, черная дыра, может, Бог, может, просто ошибка вселенной. Но эта точка тянет к себе все. Галактики, скопления звезд, свет, время… Все течет туда. Неотвратимо. Как по канату.

Она протянула руку и коснулась невидимой нити в воздухе перед собой.

— Мы все летим в пропасть, Гарри. Вся эта планета, все наши войны, Зевс с его комплексом неполноценности, Волдеморт с его крестражами — мы просто пыль, которую засасывает в воронку. Это должно пугать.

— Но тебя не пугает?

— Нет, — она покачала головой. — Потому что у меня есть своя гравитация.

Она взяла его руку. Ее пальцы были холодными, но хватка — железной.

— Ты — мой Аттрактор, Поттер. Ты тянешь меня сильнее, чем Бездна, сильнее, чем Рай, сильнее, чем этот чертов космос. Ты — единственная причина, по которой я не разлетаюсь на атомы в этой пустоте. Ты держишь меня. Как канат.

Гарри посмотрел на их переплетенные пальцы. В голове зазвучала та самая мелодия — The Rope. Тягучая, темная, но в то же время дающая опору.

— А ты держишь меня, — ответил он. — Без тебя я бы уже давно сорвался. Я бы сдался в Министерстве. Или сошел с ума от этих снов.

Они стояли молча, два маленьких силуэта на вершине башни, под прицелом миллиардов равнодушных звезд. Зевс мог метать молнии, Волдеморт мог кромсать душу, но здесь, в этой точке пространства и времени, существовала сила, которую никто из них не мог просчитать.

Сила притяжения двух разбитых душ, которые, столкнувшись, не рассыпались, а сплавились в новую звезду.

— Он вернется, — сказала Синия, глядя на горизонт, где начинал сереть рассвет. — Зевс. Он унижен. А униженные демоны страшнее всего. Он захочет сломать то, что делает тебя сильным.

— Пусть попробует, — сказал Гарри. И в его голосе не было страха. Только спокойная, тяжелая уверенность человека, которому есть что защищать. — У нас есть то, чего нет у него. У нас есть правда. И у нас есть мы.

Синия улыбнулась. В предрассветных сумерках эта улыбка была самой человечной вещью во вселенной.

— И у нас есть конспекты Гермионы, — добавила она. — Не забывай про это супероружие.

Гарри рассмеялся. Смех улетел в небо, растворяясь в шуме ветра. Передышка закончилась. Но теперь они дышали в унисон.

* * *

Октябрь принес с собой дожди, которые смывали остатки тепла, но не могли смыть напряжение, висевшее над замком.

Гарри нашел его не по Карте Мародеров. Он нашел его по звуку.

Это был не плач. Это был разговор. Яростный, шепотом, срывающийся на крик, доносившийся из туалета Плаксы Миртл. Гарри замер у двери. Синия, идущая рядом (под мантией-невидимкой, которую они теперь носили по очереди или вместе), положила руку ему на плечо.

— Чувствуешь? — беззвучно спросила она.

Гарри кивнул. Воздух пах озоном. Как перед грозой. Как в его сне.

Гарри толкнул дверь.

Драко стоял у раковины, вцепившись в ее края так, что побелели костяшки. Он смотрел в зеркало. Но зеркало было неправильным. Отражение Драко не плакало. Оно… улыбалось. Величественной, холодной, отеческой улыбкой.

— Ты не понимаешь! — кричал настоящий Драко своему отражению. — Я не могу! Он убьет мою мать!

— ОН НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЕТ, — голос, исходивший не от Драко, а от самого зеркала, вибрировал в кафельных стенах. Это был тот самый Громовержец. — ПРИМИ МОЙ ДАР, МАЛЬЧИК. Я ДАМ ТЕБЕ СИЛУ, КОТОРАЯ СОКРУШИТ ЗМЕЮ. ТЫ СТАНЕШЬ НЕ СЛУГОЙ, А ЦАРЕМ.

— Я не хочу быть царем! — всхлипнул Драко. — Я просто хочу вернуть все как было!

— КАК БЫЛО — ЭТО СЛАБОСТЬ. ТВОЙ ОТЕЦ БЫЛ СЛАБ. ОН ПОКЛОНЯЛСЯ ПОЛУКРОВКЕ. Я ПРЕДЛАГАЮ ТЕБЕ СТАТЬ РАВНЫМ БОГАМ.

Отражение в зеркале протянуло руку к поверхности стекла. По зеркалу побежали электрические разряды.

— Малфой! — крикнул Гарри.

Драко резко обернулся. Его лицо было мокрым от слез, но глаза горели фанатичным, чужим блеском. Он выхватил палочку.

— Уходи, Поттер! — взвизгнул он. — Тебе здесь не место! Ты не понимаешь! Он… он поможет мне!

— Он тебя сожрет, — спокойно сказал Гарри, делая шаг вперед. Он не доставал палочку. Это сбило Драко с толку. — Он использовал собственного сына, Геракла, как туалетную бумагу. Ты думаешь, с тобой он поступит иначе?

Зеркало за спиной Драко потемнело. Лицо в нем исказилось гневом.

— ТЫ! — громыхнуло из стекла. — МАЛЕНЬКИЙ БОГОХУЛЬНИК. ТЫ СМЕЕШЬ ВМЕШИВАТЬСЯ В МОЙ ДИАЛОГ С ИЗБРАННЫМ?

— Избранным? — Гарри рассмеялся. Это был короткий, жесткий смешок. — Малфой, ты слышишь? Он вешает тебе ту же лапшу, что и мне неделю назад. Ты для него — запасной вариант. Вторсырье.

Лицо Драко перекосилось. Удар по самолюбию был точным. Быть «запасным» для Малфоя было хуже смерти.

— Врешь! — крикнул он, и с кончика его палочки сорвался луч.

Гарри не успел поставить щит. Но луч не достиг цели.

Синия сбросила мантию. Она возникла между Гарри и заклятием, просто отмахнувшись от него рукой, как от назойливой мухи.

— Остынь, блондинчик, — сказала она.

Драко попятился, ударившись спиной о раковину. Он видел ее в Министерстве. Он помнил, что она сделала с Беллатрисой.

Синия не смотрела на Драко. Она смотрела в зеркало, прямо в глаза Архитектору.

— Оставь ребенка в покое, старик, — сказала она с брезгливостью. — Тебе не стыдно? Окучивать школьников в туалете? Это даже для тебя низко. Похоже, твои стандарты упали ниже Аида.

Зеркало задрожало. Сила, заключенная в нем, рвалась наружу. Зевс хотел ударить, уничтожить, сжечь. Но он не мог прорваться в реальность без согласия носителя. Ему нужно было «Да» от Драко.

— ПРИКАЖИ ИМ УМЕРЕТЬ, ДРАКО! — ревел голос. — ВОЗЬМИ МОЛНИЮ! УБЕЙ ИХ!

Драко переводил взгляд с зеркала на Гарри и Синию. Он дрожал. В его руке была палочка, а за спиной — обещание всемогущества.

Но перед ним стоял Гарри Поттер. Который не нападал. И демон, который смотрел на него не как на врага, а как на… идиота, который вот-вот сунет пальцы в розетку.

— Не слушай его, — сказал Гарри тихо. — Он врет. Он не спасет твою мать. Он просто превратит тебя в монстра, а потом бросит, когда ты сломаешься. Я знаю. Я видел.

Драко опустил палочку.

— У меня нет выбора, — прошептал он.

— Выбор есть всегда, — ответила Синия. — Просто иногда он хуже некуда. Но он твой.

Драко посмотрел на свое отражение. На обещание силы. А потом он сделал то, чего от него никто не ожидал.

Он развернулся и со всей силы ударил кулаком по зеркалу.

Стекло брызнуло во все стороны. Зеркало осыпалось в раковину серебряным дождем. Рев Зевса оборвался, превратившись в затихающий электрический треск.

Драко стоял, глядя на свою окровавленную руку. Он тяжело дышал.

— Убирайтесь, — сказал он, не оборачиваясь. — Просто… убирайтесь.

Гарри хотел что-то сказать, но Синия потянула его за рукав.

— Пойдем, — шепнула она. — Он сделал выбор. Дай ему побыть с этим.

Они вышли, оставив Драко одного в разрушенном туалете. Он не стал героем. Он не перешел на их сторону. Но он отказался стать куклой в руках древней легенды. И это была первая, крошечная победа человека над мифом.

Гермиона не искала Малфоя. Она искала тихое место, чтобы перепроверить свои расчеты по мифологии Зевса. Библиотека была переполнена, гостиная Гриффиндора гудела.

Туалет Плаксы Миртл на втором этаже казался идеальным убежищем. Туда никто не ходил.

Она толкнула дверь и замерла.

В туалете кто-то был. Она услышала тихий, спокойный голос, который никак не вязался с этим местом.

— …и тогда я подумал, что отец просто не понимает, — говорил голос. — Он думает, что власть — это когда тебя боятся. А я смотрю на Поттера… на то, как за ним идут… и понимаю, что я идиот, Миртл. Полный идиот.

Гермиона прижалась к стене. Это был Драко. Но он не плакал, как рассказывал Гарри. Он сидел на подоконнике, глядя в мутное окно, а рядом, паря над раковиной, висела Миртл.

Обычно Миртл визжала, стонала или пыталась подглядывать. Сейчас она выглядела… серьезной. И почти счастливой.

— Ты не идиот, Драко, — сказала она мягко. — Ты просто одинокий. Как я.

— Знаешь, Миртл, — Драко грустно усмехнулся, вертя в руках свою палочку. — Ты единственная в этом замке, кто не ждет от меня подлости. Забавно, да? Живые видят во мне Пожирателя, а мертвая девочка — просто человека.

— Миртл Элизабет, — поправил он сам себя. — Прости. Я обещал называть тебя по имени.

Гермиона почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Драко Малфой, чистокровный сноб, который называл её грязнокровкой, сидел в заброшенном туалете и проявлял к призраку магглорожденной девочки больше уважения, чем большинство учеников Хогвартса.

В этом было столько скрытого надлома, что вся её неприязнь к нему мгновенно трансформировалась в профессиональный интерес исследователя. И в сочувствие.

Она сделала шаг вперед. Половица скрипнула.

Драко мгновенно соскочил с подоконника, выставив палочку. Его лицо снова стало жесткой, непроницаемой маской.

— Грейнджер? — выплюнул он. — Что ты здесь забыла? Пришла добить? Или позвать своего святого Поттера?

Миртл тут же подлетела к нему, словно закрывая собой.

— Не обижай её, Драко! Она не злая!

— Она — подруга Поттера, — огрызнулся Драко, но палочку опустил. Рука у него дрожала.

Гермиона подняла руки, показывая, что она безоружна (хотя палочка была в рукаве). Она посмотрела на него своим фирменным, пронзительным взглядом, который обычно заставлял Рона чувствовать себя виноватым за невыученные уроки.

— Я слышала, — сказала она просто.

— Что ты слышала? — Драко побелел.

— Что ты обращаешься к ней по имени. И что ты считаешь себя идиотом.

Драко напрягся, готовясь к насмешке.

— И что? Побежишь рассказывать всему Хогвартсу, что Малфой плачется привидению?

— Нет, — Гермиона подошла к соседней раковине и положила на неё свои книги. — Я подумала, что если ты достаточно умен, чтобы понять разницу между страхом и уважением… то, возможно, ты достаточно умен, чтобы понять еще кое-что.

— Что именно?

— Что тебе нужна помощь, Малфой. Не жалость. Не магия древних богов из зеркала. Тебе нужен план. А в этой школе нет никого, кто составляет планы лучше меня.

Драко смотрел на неё. В его серых глазах боролись гордость и отчаяние. Он видел перед собой «грязнокровку». Но он также видел девушку, которая только что не стала его унижать, имея на руках все козыри.

— Зачем тебе мне помогать? — спросил он подозрительно.

— Потому что Гарри сказал, что зеркало пыталось тебя съесть, — ответила она. — А враг моего врага… ну, ты знаешь. И еще… — она взглянула на Миртл. — Тот, кто помнит имена мертвых, заслуживает шанса остаться в живых.

Драко медленно опустил палочку в карман. Он все еще был настороже, но лед тронулся.

— Моя мать, — сказал он тихо. — Если я провалюсь, он убьет её. Если я предам его, он убьет её. У меня нет выхода, Грейнджер.

Гермиона открыла самую толстую книгу и достала перо.

— Выход есть всегда, Драко. Просто иногда он находится в сносках, которые никто не читает. Садись. Будем искать.

* * *

Теплица №3 всегда была для Невилла чем-то большим, чем просто учебным классом. Это было его королевство. Здесь пахло сырой землей, драконьим навозом и терпким соком ядовитых тентакул. Здесь было тихо. Здесь жизнь текла не рывками заклинаний, а медленным, неумолимым движением соков по стеблям.

Невилл пересаживал китайскую жующую капусту. Была глубокая ночь, но ему не спалось. Он привык работать руками, когда мысли становились слишком тяжелыми.

Воздух изменился внезапно.

Влажный, теплый дух теплицы вдруг прорезал резкий запах озона. Лампы замигали. Капуста, до этого бодро чавкающая, вдруг сжалась в кочаны и затихла.

Невилл выпрямился, вытирая грязные руки о передник.

В проходе между рядами мандрагор стоял Он. Архитектор не стал принимать гигантскую форму, как во сне Гарри. Здесь, среди зелени, он выглядел как высокий старик в сером плаще, сотканном из грозовых облаков. Его глаза горели электрическим светом, но этот свет дрожал. Как лампа, у которой кончается заряд.

— ТЫ РАБОТАЕШЬ В ГРЯЗИ, НАСЛЕДНИК, — голос Зевса был тихим, но от него дрожали стекла теплицы. — ТЫ КОПАЕШЬСЯ В ОТБРОСАХ, ПОКА ДРУГИЕ ЛЕТАЮТ.

Невилл не испугался. Страх — это реакция на неизвестное. А Невилл знал, что такое опасность. Он каждый день работал с растениями, которые могли задушить или отравить за секунду.

— Я не летаю, — спокойно ответил Невилл. — Я садовник. Вы стоите на проходе. Вы пугаете растения.

Зевс скривился. Его гордыня была уязвлена этим бытовым тоном.

— Я ПРИШЕЛ ПРЕДЛОЖИТЬ ТЕБЕ НЕБО, — пророкотал он. — Я ЗНАЮ ТВОЮ БОЛЬ, ЛОНГБОТТОМ. Я ЗНАЮ О ТЕХ, КТО ЛЕЖИТ В БОЛЬНИЦЕ, ЛИШЕННЫЙ РАЗУМА. Я МОГУ ДАТЬ ТЕБЕ ГНЕВ. Я ДАМ ТЕБЕ МОЛНИЮ, КОТОРАЯ ИСПЕПЕЛИТ ЛЕСТРЕЙНДЖЕЙ В ПРАХ. ТЫ ОТОМСТИШЬ.

Невилл взял лопатку и вернулся к капусте.

— Гнев, — повторил он задумчиво, подсыпая земли. — Гнев — это как сорняк. Он растет быстро, да. Но он высасывает из почвы все соки. И в итоге ничего не остается. Только сухая земля.

— ТЫ ОТКАЗЫВАЕШЬСЯ ОТ СИЛЫ?! — Зевс сделал шаг вперед. Вокруг его рук затрещали разряды. — ТЫ СМЕЕШЬ ИГНОРИРОВАТЬ БОГА?

Невилл воткнул лопатку в землю и посмотрел на Архитектора. Взгляд Невилла был тяжелым, спокойным и абсолютно лишенным пиетета.

— Вы не Бог, — сказал он. — Вы — засуха. Вы — буря, которая ломает ветки. Но знаете, что происходит после бури?

— ЧТО?

— Вырастает новый лес. Корни остаются в земле. Вы можете сжечь крону, но вы не достанете до корней.

Невилл шагнул к Зевсу.

— Моя бабушка страшнее вас, — сказал он просто. — Она носит шляпу с чучелом грифа и может убить взглядом. Но даже ее я перестал бояться. А вы… вы просто шум. Громкий, пустой шум.

Лицо Зевса исказилось. Контуры его фигуры поплыли, напоминая помехи на старом экране. Он начал мерцать.

— Я ВЕЧЕН! — закричал он, и этот крик был похож на скрежет металла. — Я НЕ УМИРАЮ! Я — ИСТОЧНИК!

В этот момент зазвучала тягучая напряженная мелодия. Она ускорялась к финалу, но временами давала понять — она играет о времени, чей ход всегда переменчив, и никто не знает, сколько его есть у него или же у неё. Невилл не слышал музыку, он чувствовал её ритм. Ритм угасания. Ритм существа, которое кричит «Я не умираю», потому что знает — оно уже мертво. Оно забыто.

— Вы уже умерли, — тихо сказал Невилл. — Вас просто забыли похоронить. Уходите. Вы мешаете им расти.

Он указал на грядки.

Зевс замахнулся, чтобы ударить молнией. Чтобы уничтожить этого наглого, круглолицего мальчишку, который смел говорить с ним, как с вредителем.

Но молния не сорвалась с его рук.

Она ушла в землю. Сквозь подошвы Невилла, сквозь влажный пол теплицы. Земля просто впитала гнев небес, переварила его и превратила в пищу для корней.

Архитектор задохнулся. Он почувствовал, как его сила утекает в никуда. Он столкнулся не с сопротивлением. Он столкнулся с поглощением.

Фигура в сером плаще задрожала, стала прозрачной и рассеялась, оставив после себя лишь слабый запах озона, который тут же перебил запах навоза и цветущих лилий.

Невилл вздохнул, вытер пот со лба и вернулся к своей капусте.

— Шумный какой, — пробормотал он растению, которое осторожно развернуло листья. — Ничего. Скоро рассвет.

* * *

Сентябрь в этом году выдался на удивление теплым, словно природа пыталась извиниться за мрачную атмосферу в замке.

Гарри и Синия (в своей неизменной личине «Сандры») шли по коридору третьего этажа, направляясь в библиотеку. Синия была в хорошем настроении: она только что незаметно подменила мел у профессора Бинса на заколдованный леденец, и теперь призрак пытался писать на доске вишневым сиропом.

Впереди, в нише у окна, они увидели знакомую картину. Группа пятикурсниц из Когтеврана окружила Луну Лавгуд. Луна, как всегда, была в своем мире — читала «Придиру» вверх ногами и, казалось, не замечала, что у нее спрятали сумку.

— Эй, Полумна! — хихикнула одна из девиц, Мэнди Броклхерст. — Ты опять потеряла свои мозги? Или их нарглы украли?

Гарри напрягся, готовый вмешаться, но Синия вдруг придержала его за локоть.

— Погоди, — шепнула она, кивнув куда-то в сторону. — Кажется, у Луны появилась новая фан-база. Смотри.

От стены отделилась девушка. Она была невысокой, с копной непослушных, вьющихся волос, собранных в два забавных хвостика. На ее мантии значок Когтеврана висел криво, а в руках она вертела какую-то блестящую монетку.

Она подошла к задирам с улыбкой, в которой было слишком много зубов для дружелюбной.

— Скучно, — протянула она звонким голосом. — У вас, британок, такой скудный репертуар. «Нарглы», «Полоумная». Это же банально. Где стиль? Где драма?

Мэнди моргнула, глядя на новенькую.

— Ты кто такая?

— Эв, — представилась девушка, подбрасывая монетку. — А вон та, которая сейчас смотрит на тебя как на испорченный йогурт — это Стеф.

Вторая девушка, высокая, со строгим каре и осанкой королевы в изгнании, стояла чуть поодаль, лениво листая учебник. Она даже не подняла глаз, но от ее фигуры исходила такая волна холодного равнодушия, что задирам стало неуютно.

— Мы тут новенькие, — продолжала Эв, подходя к Луне и бесцеремонно заглядывая в перевернутый журнал. — Слушай, а про мозгошмыгов — это правда? Они реально залетают в уши и разжижают мозг? Потому что, глядя на этих куриц, — она кивнула в сторону Мэнди, — я начинаю верить. У них там явно сквозняк.

Луна опустила журнал и посмотрела на Эв своими большими, туманными глазами.

— Ты видишь их? — спросила она с надеждой.

— Я вижу много чего, милая, — хмыкнула Эв. — Но твои очки — это просто бомба. Дашь поносить?

Задиры, поняв, что их игнорируют, решили восстановить статус-кво.

— Слышь, новенькая, — начала Мэнди, делая шаг вперед. — Не лезь не в свое…

— Ана, — вдруг громко сказала Стеф, не отрываясь от книги. — Иди сюда. Тут слишком шумно.

Из-за поворота вышла третья.

Гарри невольно затаил дыхание. Девушка была высокой, стройной, с длинными, прямыми волосами удивительного фиолетового оттенка, которые водопадом падали ей на лицо, почти полностью скрывая его. На носу у нее сидели массивные, непроницаемо-черные очки, больше похожие на маггловские горнолыжные, чем на аксессуар для чтения. На шее была повязана широкая черная лента.

Она двигалась странно — плавно, бесшумно, стараясь держаться ближе к стене, словно боялась задеть кого-то или быть задетой.

— Что здесь происходит? — спросила она. Голос у нее был тихим, низким и бархатным. От него по спине Гарри пробежали мурашки.

— Местные аборигены пытаются самоутвердиться за счет творческой личности, — фыркнула Эв. — Ана, скажи им, чтобы они исчезли. У меня от их писка голова болит.

Девушка, которую назвали Аной, чуть повернула голову в сторону Мэнди и ее подружек. Она не сняла очков. Она просто посмотрела в их сторону.

Мэнди открыла рот, чтобы огрызнуться, но вдруг осеклась. Она побледнела, потом покраснела. Она сделала шаг назад, хватаясь за сердце, словно ей вдруг стало не хватать воздуха. Остальные девочки тоже замерли, глядя на Ану с какой-то странной смесью страха и… обожания?

— Пойдемте, — тихо сказала Ана. Ей явно было некомфортно от этого внимания. Она поправила очки, словно проверяя, плотно ли они сидят. — Пожалуйста.

Стеф захлопнула книгу с громким хлопком, который прозвучал как выстрел.

— Слышали? — спросила она ледяным тоном. — Представление окончено. Кыш.

Задиры, все еще пребывая в странном оцепенении, поспешно ретировались, спотыкаясь на ровном месте.

Эв довольно рассмеялась и подхватила Луну под руку.

— Ну так что, покажешь, где тут кухня? Я слышала, у вас эльфы готовят потрясающие эклеры. И расскажешь про этих твоих шмыгов. Ана, не отставай! Ты вечно плетешься как черепаха.

Троица — нет, теперь уже квартет вместе с Луной — двинулась дальше по коридору. Ана шла чуть позади, кутаясь в мантию, словно ей было холодно.

Гарри и Синия вышли из своего укрытия.

— Ну и дела, — пробормотал Гарри. — Ты видела? Мэнди Броклхерст выглядела так, будто сейчас в обморок упадет. От любви.

Синия смотрела вслед уходящим девушкам. На ее лице было написано сложное чувство — узнавание, смешанное с настороженностью.

— Интересные экземпляры, — протянула она. — Слишком… цельные для обычных школьниц. Та, мелкая, Эв — в ней энергии как в маленьком урагане. А старшая — скала.

— А та, в очках? Ана? — спросил Гарри. — Почему она их носит в помещении?

— Может, у нее конъюнктивит, — хмыкнула Синия, но Гарри видел, что она шутит только наполовину. — Или она просто очень, очень не хочет, чтобы кто-то заглянул ей в душу. Или наоборот — чтобы она случайно не заглянула в чью-то.

Она повернулась к Гарри и вдруг серьезно добавила:

— Знаешь, Поттер, мне кажется, нам стоит познакомиться с ними поближе. У меня такое чувство, что эта Ана знает об одиночестве не меньше нас с тобой.

— Почему ты так решила?

— Потому что она стоит в центре толпы, но при этом прячется в своей собственной тени, — ответила Синия. — Знакомая тактика.

* * *

Октябрь принес дожди, которые барабанили по окнам замка с настойчивостью тюремщиков, проверяющих решетки.

Жизнь в Хогвартсе вошла в странную, напряженную колею. Это была не та открытая война, что в прошлом году, а холодная, вязкая осада. Долорес Амбридж лишилась титула Генерального инспектора, но сохранила свой кабинет, свои розовые кофточки и, что самое важное, право «надзора за соблюдением морального облика учащихся».

Никто не бегал по коридорам. Смех звучал редко и быстро затихал, стоило в конце галереи мелькнуть розовому пятну. Члены Инспекционной дружины (теперь переименованной в «Комитет содействия администрации») — Малфой, Паркинсон, Забини — ходили с блокнотами, записывая каждое нарушение формы или громкое слово. Баллы снимались тихо, без скандалов, но тысячами.

Но самое главное изменение ждало их на третьем этаже.

Дверь кабинета Защиты от Темных Искусств распахнулась сама собой, ударившись о стену.

— Внутрь, — раздался холодный, бархатный голос Северуса Снейпа. — Быстрее. У нас нет времени на ваше шарканье.

Класс изменился. Исчезли розовые тарелочки с котятами, исчезли кружевные салфетки. Окна были задернуты тяжелыми шторами. Единственным источником света были свечи, отбрасывающие длинные, пляшущие тени. На стенах висели изображения людей, страдающих от ужасных проклятий — наглядные пособия того, что бывает с теми, кто не успел поставить щит.

Гарри и Синия (в своей обычной маскировке «Сандры») сели за последнюю парту. Синия поморщилась.

— Здесь пахнет полынью и… подавленной агрессией, — прошептала она. — Этот ваш зельевар, наконец, на своем месте.

Снейп встал перед классом. Он выглядел как гигантская летучая мышь, готовая к броску.

— Темные искусства, — начал он, и его голос был тише шепота, но слышен в каждом углу, — это многоголовая гидра. Вы отрубаете одну голову, и на ее месте вырастают две. Они изменчивы, они непредсказуемы, они…

— Кхм-кхм.

Звук, который заставил половину класса вздрогнуть.

В углу, на специально поставленном высоком стуле, сидела Амбридж. Она что-то писала в своем блокноте ядовито-зеленым пером.

Снейп медленно повернул голову. Его черные глаза встретились с выпуклыми глазами Амбридж. Тишина стала звенящей.

— У вас вопрос, профессор Амбридж? — спросил Снейп с такой ядовитой вежливостью, что ею можно было травить крыс.

— Просто наблюдаю, Северус, — пропела она своим девичьим голоском, не поднимая глаз от блокнота. — Министерство озабочено… сменой методологии. Прошлый год показал, что практические занятия могут быть… травмоопасными.

— Прошлый год показал, — отчеканил Снейп, делая шаг к ней, — что без практических навыков наши студенты не способны защитить себя даже от разозленного пикси. Не говоря уже о том, что ждет их за стенами школы.

Амбридж поджала губы, делая пометку.

— Продолжайте, — процедила она.

Снейп резко отвернулся к классу, взмахнув мантией.

— Сегодня мы будем практиковать невербальные заклинания. Ваша защита должна быть быстрее мысли. Ваш противник не будет ждать, пока вы выговорите «Протего». Он убьет вас на первом слоге.

Он разбил их на пары. Гарри встал в пару с Роном, Синия — с Гермионой.

— Пытаешься пролезть мне в голову, Грейнджер? — ухмыльнулась Синия, лениво отбивая заклинание Гермионы простым взмахом палочки. — Старайся лучше. Твои мысли слишком громкие. Ты думаешь заклинание до того, как его послать.

Амбридж слезла со своего стула и пошла между рядами. Она останавливалась, заглядывала через плечо, цокала языком.

Она остановилась возле Гарри.

— Мистер Поттер, — сказала она сладко. — Я вижу, вы все еще пытаетесь играть в героя. Невербальная магия требует концентрации и дисциплины. Качеств, которых вам так не хватает.

Гарри проигнорировал её. Он сосредоточился на Роне, который, побагровев от натуги, пытался послать в него сглаз без слов.

— Протего! — мысленно крикнул Гарри. Невидимый щит отбросил Рона на пару шагов назад.

— Неплохо, Поттер, — раздался голос Снейпа у него за спиной. — Для того, чьи мозги обычно заняты сентиментальной чепухой.

Снейп посмотрел на Амбридж.

— Видите, Долорес? Даже Поттер способен обучиться простейшим щитам, если на него не давить бессмысленными запретами.

Амбридж сузила глаза.

— Министерство считает, Северус, что некоторые студенты используют эти навыки для создания незаконных формирований. И мы будем… следить.

Она посмотрела прямо на Синию. Синия, которая в этот момент изящным движением обезоружила Гермиону, поймала этот взгляд. Она не отвела глаз. Она улыбнулась — той самой, едва заметной улыбкой, от которой у Амбридж дернулась щека.

— Наблюдайте, профессор, — тихо сказала Синия. — Внимательность — полезное качество. Особенно когда смотришь в бездну.

Амбридж побледнела, вспомнив, должно быть, свои кошмары, но ничего не сказала. Она развернулась и пошла к выходу, громко стуча каблуками.

— Урок окончен, — объявил Снейп, как только дверь за ней закрылась. — Поттер, Блейк. Останьтесь.

Когда класс опустел, Снейп подошел к ним. Он выглядел измотанным.

— Директор просил передать, — сказал он, не глядя на них, а перебирая бумаги на столе. — Сегодня в восемь вечера. В его кабинете. И… — он поднял глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на предупреждение. — Будьте осторожны с этой женщиной. Она ищет покровителя посильнее Министра. И, боюсь, она может его найти.

Гарри и Синия переглянулись. Они поняли намек. Амбридж была идеальным кандидатом для вербовки Зевсом. Обиженная, жаждущая порядка и власти, ненавидящая «хаос» Дамблдора.

— Спасибо, сэр, — сказал Гарри.

Снейп лишь махнул рукой, прогоняя их.

В коридоре Гарри выдохнул.

— Снейп нас предупредил. Мир точно сошел с ума.

— Снейп прагматик, — ответила Синия. — Он знает, что если Зевс доберется до Амбридж, то школьные правила сменятся на законы Олимпа. А Снейп не любит конкуренции в вопросах тирании.

Они пошли на урок Зельеварения к Слизнорту, где пахло засахаренными фиалками и лицемерным уютом, но ощущение холодного взгляда в спину не исчезло. Надзор не прекращался ни на секунду.

* * *

Подземелье Слизнорта разительно отличалось от мрачной пещеры Снейпа. Здесь пахло не формалином и страхом, а расплавленным оловом, жженым сахаром и чем-то неуловимо пряным. Пар от двадцати котлов поднимался к низкому потолку, создавая атмосферу душной, но уютной алхимической лаборатории.

Гарри стоял у своего котла, чувствуя странную смесь раздражения и азарта. Ему достался старый, потрепанный экземпляр «Расширенного курса зельеварения». Обложка висела на честном слове, уголки страниц были загнуты.

Слева от него работала Гермиона, чьи волосы от влажности распушились еще сильнее. Справа — Рон, который уже успел обжечься о собственный котел. А вот прямо перед ним, за соседним столом, работали они. Новенькие с Когтеврана.

Слизнорт объединил Гриффиндор и Когтевран, и по какой-то прихоти судьбы (или из-за нехватки столов) Гарри оказался спиной к спине со Стефанией, Эв и Аной.

— Напиток Живой Смерти, — провозгласил Слизнорт, сияя, как начищенный медный таз. — Сложный, опасный, но невероятно красивый в своем исполнении. У вас час. Приз — флакончик «Феликс Фелицис». Жидкая удача!

Гарри открыл учебник. Страницы были испещрены мелким, бисерным почерком. «Раздавить дремоносные бобы плоской стороной кинжала, сок выделяется лучше».

Гарри попробовал. Боб с хрустом лопнул, выпустив обильное количество серебристого сока. Гермиона рядом продолжала яростно пилить свои бобы, получая крохи.

— Любопытно, — раздался шепот у самого уха Гарри.

Это была не Гермиона. И не Рон. Синия (в образе Сандры) наклонилась над его плечом, бесцеремонно разглядывая страницу.

— Что именно? — шепнул Гарри, добавляя сок в котел. Жидкость мгновенно сменила цвет с темно-фиолетового на нежно-лиловый, как и обещали пометки.

— Почерк, — ответила Синия, её палец, скрытый иллюзией, провел по строчке «Сектумсемпра — для врагов», написанной на полях. — Посмотри на нажим. Острые углы. Рваные линии. Тот, кто это писал… он был не просто умным. Он был злым. И очень, очень одиноким. Это почерк человека, который изобретает заклинания, потому что больше ему нечем защититься.

Гарри посмотрел на книгу другими глазами. До этого момента бывший владелец учебника, подписавший его как "собственность Принца-Полукровки" казался ему просто отличником. Теперь, благодаря комментарию Синии, он почувствовал за этими чернилами чью-то застарелую боль.

— Эй, герой, — раздался звонкий голос спереди.

Гарри поднял глаза. Эв, средняя из сестер, повернулась к нему. Она небрежно нарезала корни валерианы, даже не глядя на нож. На её пальцах сверкали кольца, но движения были хирургически точными.

— Ты чего там колдуешь? — спросила она, кивнув на его котел, который уже приобретал идеальный цвет. — У тебя там что, суп из единорогов? У Грейнджер вон до сих пор бурда какая-то.

Стефания, работавшая рядом с сестрой, не повернулась, но Гарри почувствовал, как напряглась её спина. Она слушала. Она контролировала периметр даже во время варки зелья.

— Просто следую инструкциям, — пожал плечами Гарри.

— Не ври, — Эв усмехнулась, блеснув глазами. — В стандартных инструкциях такого нет. Ты жульничаешь. Но мне это нравится.

В этот момент Ана, работавшая у самого края стола, тихо ойкнула. У неё из рук выскользнул половник и с грохотом упал на пол.

Она замерла, сжавшись, словно ожидая удара. Её темные очки съехали на кончик носа.

Гарри, не раздумывая, наклонился, чтобы поднять половник. Ана тоже потянулась за ним. Их руки встретились на холодном камне пола.

Гарри замер. Кожа Аны была холодной. Не просто прохладной, как у человека с плохим кровообращением, а ледяной, как у мраморной статуи. И сухой.

Ана дернулась, пытаясь отдернуть руку, но Гарри уже поднял половник и протянул ей.

— Держи, — сказал он просто. — Осторожнее, пол скользкий.

Она медленно выпрямилась, поправляя очки дрожащими пальцами. Сквозь темные стекла он не видел её глаз, но чувствовал на себе её взгляд. Тяжелый, плотный, ощутимый физически.

— Спасибо, — прошелестела она. Её голос был похож на шуршание сухих листьев. — Ты… ты не боишься?

— Чего? — искренне удивился Гарри. — Половника?

Уголки губ Аны дрогнули в намеке на улыбку. Но тут вмешалась Стефания. Она резко развернулась, заслоняя сестру собой. Она была на полголовы выше Гарри, мощная, с тяжелым подбородком.

— Все в порядке? — спросил она, глядя на Гарри как на врага народа.

— В полном, — спокойно ответил Гарри, выдержав её взгляд. — Просто вернул инструмент.

Стефания прищурилась. Она искала в нем насмешку, похоть или страх. Не нашла ничего. Она медленно кивнула и вернулась к котлу.

— У него странная аура, Стеф, — тихо сказала Ана сестре, но Гарри услышал. — Он… теплый. Но внутри у него зима. Как у нас.

Синия, которая все это время наблюдала за сценой, помешивая свое (довольно посредственное) зелье, тихо хмыкнула.

— Рыбак рыбака, — пробормотала она. — Похоже, наш клуб «Разбитых сердец» пополняется.

Урок подходил к концу. Зелье Гарри было безупречным. Оно было прозрачным, как вода, и от него исходила легкая спираль пара. Даже зелье Гермионы уступало ему.

— Великолепно! — воскликнул Слизнорт, всплеснув руками. — Гарри, мальчик мой, ты превзошел самого себя! Наследственный талант, не иначе! Лили была волшебницей в зельях!

Он торжественно вручил Гарри маленький флакончик с золотистой жидкостью. «Феликс Фелицис».

Гарри спрятал флакон в карман. Он чувствовал на себе завистливые взгляды окружающих и одобрительный кивок Синии.

Прозвенел звонок. Началась суматоха. Ученики спешно собирали сумки, гася огонь под котлами.

Гарри закинул сумку на плечо и повернулся к выходу. В проходе было тесно. Кто-то толкнул Ану.

Она потеряла равновесие. Её нога подвернулась, и она начала падать назад, прямо на Гарри.

Времени на раздумья не было. Гарри шагнул вперед и подхватил её под локти, не давая удариться головой о каменный косяк двери.

Она оказалась на удивление тяжелой для своей хрупкой фигуры — словно её кости были сделаны из камня. Она вцепилась в его мантию, чтобы удержаться. Её очки слетели.

На одну секунду, пока весь класс шумел и толкался, они оказались лицом к лицу. Гарри увидел её глаза.

Они выглядели вполне обычными, человеческими. Вот только радужка была цвета старого, потрескавшегося золота, с прожилками багрового. Взгляд был древним. Бесконечно глубоким.

Гарри почувствовал, как его сердце пропустило удар. Мир вокруг замедлился. Звуки исчезли. Были только эти золотые глаза. Он почувствовал странное оцепенение, ползущее от кончиков пальцев вверх. Не страх. А желание… остановиться. Замереть. Навсегда остаться в этом моменте, потому что он прекрасен и ужасен одновременно.

Ана зажмурилась. Резко, с гримасой боли. Она оттолкнулась от него, нашаривая на полу очки.

— Не смотри! — выдохнула она.

Гарри моргнул, наваждение спало. Оцепенение ушло, сменившись легким покалыванием.

Он поднял её очки и вложил ей в руку.

— Я не смотрю, — соврал он мягко. — Ты в порядке?

Она надела очки, спрятав свои золотые глаза. Её грудь вздымалась от паники.

— Ты… ты не замер, — прошептала она. — Почему ты не замер?

— У меня иммунитет к странным взглядам, — Гарри попытался улыбнуться, хотя внутри его все еще трясло от пережитого ощущения. — Меня василиск кусал. И Волдеморт смотрел. После этого трудно удивить.

Ана замерла. Она «увидела» его сквозь черные стекла.

— Василиск… — повторила она. — Король змей.

В этот момент к ним пробились Стефания и Эв. Стефания выглядела так, будто готова была убить любого, кто обидел сестру. Но увидев, что Гарри просто стоит рядом, а Ана цела, она выдохнула.

— Спасибо, Поттер, — бросила она коротко. Это было первое вежливое слово, которое она сказала кому-либо за пределами их круга.

Они увели Ану.

Синия подошла к Гарри. Она выглядела задумчивой.

— Ты почувствовал? — спросила она.

— Да, — кивнул Гарри. — Как будто время остановилось.

— Она сильная, — сказала Синия. — Сильнее, чем кажется. И она боится своей силы больше, чем смерти. Ты ей понравился, Гарри. Не как парень. Как… исключение. Ты первый, кто посмотрел ей в глаза.

Гарри посмотрел на дверь, за которой скрылись сестры.

— Им нужна помощь, — сказал он. — Как и нам.

— Им нужен не герой, — поправила его Синия. — Им нужен кто-то, кто не боится монстров. А в этом деле, Поттер, мы с тобой эксперты.

Гарри проснулся от того, что у него заныли зубы. Это была не зубная боль, а странная, вибрирующая ломота, словно он жевал алюминиевую фольгу. Воздух в спальне был сухим и наэлектризованным. Волоски на руках встали дыбом.

Он сел, нащупывая очки.

Синия не спала. Она стояла у окна, прижавшись лбом к стеклу. Даже в темноте Гарри видел, как напряжена её спина. Иллюзия «Сандры» была снята, и её хвост нервно бил по полу, как у рассерженной кошки.

— Ты тоже это чувствуешь? — спросил Гарри шепотом.

— Это не почувствует только мертвый, — процедила она, не оборачиваясь. — Или маггл. Фон изменился, Гарри. Где-то в замке включили «глушилку». Или, наоборот, маяк.

Она повернулась. Её глаза в темноте светились тусклым, тревожным багрянцем.

— Это Зевс. Он больше не играет в сны. Он притащил сюда что-то материальное. Я чувствую запах озона и… старой, прокисшей власти.

Гарри потер шрам. Он молчал, но это было другое. Это была не боль от Волдеморта. Это было давление.

— Амбридж, — сказал он. — Днем я видел, как Филч тащил в её кабинет какой-то ящик. Черный, окованный бронзой. Филч выглядел так, будто ящик весит тонну, хотя он был небольшим.

Синия кивнула.

— Якорь. Он пытается заземлиться здесь, чтобы обойти защиту Дамблдора. Если он активирует эту штуку, Хогвартс перестанет быть убежищем. Он станет его храмом.

Она подошла к кровати Гарри и села на край.

— Нам нужно собрать людей, Поттер. Не просто «Отряд Дамблдора», где учат Экспеллиармус. Нам нужны те, кто понимает. Те, кто чувствует этот зуд в костях.

— Гермиона и Рон, — начал перечислять Гарри.

— И новенькие, — перебила Синия. — Сестры. Я видела сегодня Ану в Большом Зале. Она не могла есть. Её трясло. Она чувствует эту энергию лучше нас с тобой по каким-то причинам.

— Они не придут, — с сомнением сказал Гарри. — Они ни с кем не общаются, кроме Луны.

— Придут, если позовем правильно, — усмехнулась Синия, но улыбка вышла хищной. — И нам нужен Малфой.

Гарри поперхнулся воздухом.

— Малфой?! После того, что было в туалете?

— Именно поэтому, — твердо сказала она. — Он был там. Он видел лицо Зевса. И он отказался. Значит, он знает врага. И, что важнее, он знает расписание Амбридж. Он староста, Гарри. Он — наш ключ к её кабинету.

— Рон меня убьет, — простонал Гарри.

— Рон переживет, — отрезала Синия. — Это не школьная вечеринка. Это мобилизация. Завтра начинаем вербовку.

* * *

Гермиона Грейнджер не любила, когда её отвлекали от занятий. Но еще больше она не любила, когда логика мира рушилась. А присутствие Драко Малфоя в библиотеке, в отделе «Архаичных проклятий», без свиты и с выражением затравленного зверька на лице, было вопиющим нарушением логики.

Она наблюдала за ним из-за стеллажа минут десять. Малфой не читал. Он смотрел на страницу невидящим взглядом, а его левая рука постоянно, нервно теребила рукав на предплечье. Там, где была Метка.

Гермиона сделала глубокий вдох, поправила сумку и вышла из укрытия.

— Ты ищешь не там, Малфой, — сказала она громко, чтобы не испугать его (слишком сильно).

Драко дернулся так, будто в него кинули заклятием. Книга с грохотом захлопнулась. Он выхватил палочку, но, увидев Гермиону, не опустил её, а лишь чуть расслабил плечи.

— Грейнджер, — выплюнул он, но яда в голосе было мало. Скорее, усталость. — Следишь за мной?

— Пытаюсь понять, зачем ты читаешь «Проклятия крови и рода», если нам задали эссе по лунным камням, — она подошла к соседнему столу и положила свои книги. — Ты ищешь способ разорвать контракт, верно? С Ним?

Драко побелел.

— Не твое дело, грязнокровка, — прошипел он, но слово прозвучало механически, как заезженная пластинка.

— Прекрати, — спокойно сказала Гермиона. Она села напротив него. Это был риск, но она просчитала его. Драко был один. И он был напуган. — Я знаю про зеркало. Гарри рассказал.

Рука Драко с палочкой опустилась.

— Поттер трепло, — буркнул он, отводя взгляд.

— Гарри переживает, — поправила она. — И Синия… она сказала, что ты поступил храбро.

Драко поднял голову. В его глазах мелькнуло удивление. Похвала от демона (он чувствовал, что «Сандра» — не человек) значила для него странно много.

— Слушай, Малфой, — Гермиона понизила голос. — Амбридж притащила в школу что-то опасное. Что-то, что связано с тем голосом из зеркала. Ты староста. Ты вхож в её кабинет. Нам нужно знать, что это.

— С чего бы мне помогать вам? — Драко скривился. — Если Темный Лорд узнает…

— Если Темный Лорд узнает, что ты разбил зеркало его «союзника», тебе конец в любом случае, — жестко припечатала Гермиона. — Ты уже выбрал сторону, Драко, просто боишься в этом признаться. Ты не хочешь служить ни тому, ни другому. Ты хочешь спасти мать.

Драко молчал. Он смотрел на свои руки.

— У нас есть место, — сказала Гермиона мягче. — Безопасное место. Там можно говорить. Там можно… планировать. Сегодня в восемь. Восьмой этаж.

Она встала и пододвинула к нему книгу, которую он читал.

— И кстати, разрыв кровных клятв лучше описан у Вендига, страница 394. Но это больно.

Она развернулась и ушла, оставив Драко смотреть ей в спину. Он медленно открыл книгу на 394-й странице.

* * *

Луна Лавгуд спускалась по лестнице, напевая себе под нос мелодию, которой не существовало. За ней, стараясь держаться в тени, шли три сестры.

Ана была в своих неизменных очках и высоком воротнике. Ева крутила в руках монету. Стеф шла последней, прикрывая тылы.

Внизу, в нише у статуи Ровены Рейвенкло, их ждали.

Гарри и Синия.

Стеф мгновенно вышла вперед, заслоняя сестер. Её рука скользнула в карман мантии.

— Засада? — спросила она холодно.

— Приглашение, — ответила Синия. Она стояла расслабленно, прислонившись к постаменту. — Привет, девочки. Как голова? Не болит?

— От тебя — болит, — огрызнулась Ева, но в её глазах был интерес. — Вы фоните, ребятки. Особенно ты, рыжая. Твоя иллюзия трещит по швам.

— Я знаю, — кивнула Синия. — Статика. В замке слишком много напряжения.

Ана выглянула из-за плеча Стеф. Она посмотрела на Гарри сквозь темные очки.

— Ты пришел, — тихо сказала она.

— Нам нужно поговорить, — сказал Гарри, обращаясь к Ане. Он интуитивно чувствовал, что решение принимает она, несмотря на опеку сестер. — Не здесь.

— Про ящик? — спросила Ана. — Тот, что гудит, как рой ос?

— Про него. И про того, кто его прислал.

Стеф нахмурилась.

— Мы не вмешиваемся в ваши войны, Поттер. У нас свои проблемы. Орден Сумерек спрятал нас здесь, чтобы мы не отсвечивали, а не чтобы мы лезли на рожон.

— Орден Сумерек далеко, — вмешалась Синия. — А опасность уже здесь. Вы думаете, он вас не почувствовал? Мы все для него как красная тряпка. Если он наберет силу, он придет за нами первыми. Просто из старой привычки.

Ана вздрогнула. Она коснулась ленты на своей шее.

— Она права, Стеф, — прошептала Ана. — Я чувствую Его. Старый запах. Гроза и высокомерие. Он найдет нас.

— И что ты предлагаешь? — Стеф посмотрела на Гарри. — Объединиться? С кучкой школьников?

— С кучкой школьников, которые уже один раз дали ему по зубам, — сказал Гарри твердо. — У нас есть место. Выручай-комната. Там безопасно. Приходите. Пожалуйста.

Ева подбросила монету и поймала её.

— Орел, — сказала она, посмотрев на ладонь. — Мы идем. Мне все равно скучно, а у вас, кажется, намечается веселье.

Стеф вздохнула, закатив глаза, но убрала руку от палочки.

— Ладно. Но если это ловушка, Поттер, ты превратишься в очень красивую садовую статую. Обещаю.

Гарри нервно улыбнулся.

— Договорились.

* * *

В этот раз Комната постаралась. Она чувствовала настроение Гарри.

Это не был учебный класс. Это был гибрид бункера и древнего храма. Стены из грубого темного камня, высокий сводчатый потолок, теряющийся в тени. Посредине — огромный круглый стол из черного дерева, вокруг которого стояли разномастные кресла: от бархатных тронов до простых табуреток. В камине ревел огонь, но он не давал тепла, только свет.

Гарри, Рон и Синия пришли первыми.

Рон нервничал. Он ходил кругами вокруг стола, пиная воздух.

— Ты уверен, что это хорошая идея, Гарри? — бормотал он. — Малфой? Эти девчонки с Когтеврана? Это же… это же паноптикум какой-то. Нас Дамблдор убьет. Или мама.

— Дамблдор занят, — отозвалась Синия, развалившись в кресле и закинув ноги на стол. — А твоей маме мы не скажем. Расслабься, Рыжий. Историю делают странные союзы.

Дверь (массивная, дубовая, с железными кольцами) скрипнула.

Вошла Гермиона. Она была бледна, но собрана. За ней, сутулясь и глядя в пол, вошел Драко Малфой.

Рон замер. Его уши начали краснеть.

— Ты привел его, — сказал он глухо.

— Я пришла с ним, — поправила Гермиона. — Привет, Рон. Драко, садись туда.

Драко молча сел на самый дальний стул, стараясь ни на кого не смотреть. Он выглядел как человек, который ожидает казни.

— Предатель, — прошипел Рон.

— Заткнись, Уизли, — беззлобно огрызнулся Драко. — Я здесь, чтобы спасти свою шкуру, а не дружить с тобой.

— Уже прогресс, — прокомментировала Синия.

Снова скрип двери.

Вошли Луна и три сестры.

Стеф вошла первой, палочка в руке. Она обвела комнату взглядом профессионального телохранителя. Увидев Малфоя, она напряглась, но ничего не сказала.

Ева впорхнула следом, с любопытством разглядывая интерьер.

Ана вошла последней. Она сняла мантию, оставшись в черном платье. Очки были на месте.

В комнате повисла тишина. Тяжелая, плотная тишина, в которой смешались неприязнь, страх, любопытство и общая, объединяющая всех тревога.

Гриффиндорцы. Слизеринец. Когтевранки. Демон.

Они смотрели друг на друга.

Гарри встал во главе стола. Он чувствовал себя самозванцем. Кто он такой, чтобы командовать ими?

Синия, словно прочитав его мысли, встала рядом. Её плечо коснулось его плеча. Это была поддержка.

— Ну что, — сказал Гарри, и его голос эхом отразился от каменных стен. — Добро пожаловать в «Клуб разбитых». У нас есть одна проблема. И её зовут Зевс.

Драко поднял голову. Ана поправила очки. Рон перестал сжимать кулаки.

Совет начался.

* * *

Гарри стоял во главе стола. Каменные стены Выручай-комнаты, казалось, впитывали напряжение, висящее в воздухе.

— Итак, — начал он, глядя на разношерстную компанию. — Мы знаем врага. Мы знаем, что он здесь. Амбридж притащила в школу артефакт.

— Не просто артефакт, — поправила Гермиона, раскладывая на столе пергамент с нарисованной схемой кабинета ЗОТИ (составленной по описаниям Драко). — Это накопитель. Или передатчик. Магический фон вокруг кабинета такой плотный, что у меня начинают искрить волосы, когда я прохожу мимо по третьему этажу.

— Это ящик Пандоры, версия 2.0, — фыркнула Ева, подбрасывая в руке монету. — Только вместо болезней там сидит чье-то раздутое эго.

Драко, сидевший на краю стула, словно готовый в любой момент сорваться и убежать, подал голос:

— Она держит его в сейфе за своим столом. Там сигнальные чары, настроенные на магию учеников. И она почти не выходит из кабинета. Даже спит там. Боится.

— Чего боится? — спросил Рон, косясь на Малфоя с недоверием.

— Того, кто дал ей этот ящик, — тихо ответила Ана. Она сидела, опустив голову, но её голос был слышен каждому. — Она чувствует, что это не подарок. Это поводок. И она знает, чей он. Зевс не прощает ошибок.

Стеф, стоявшая за спиной сестры, положила руку ей на плечо.

— Этот предмет фонит той же силой, что и… наш старый знакомый. Если Амбридж его активирует, или если он наберет достаточно заряда, защита Хогвартса рухнет изнутри.

— Он хочет заземлиться, — добавила Синия. — Ему нужно физическое присутствие.

— Значит, нужно его украсть, — сказал Невилл. Его голос был спокойным, почти будничным, но в нем звучала та самая тяжелая уверенность, которой он осадил Архитектора в теплице. — И изолировать.

— …и отдать нам, — закончила Стеф. — Мы знаем, как утилизировать божественный мусор. Мы делали это веками.

В комнате повисла тишина. Рон нахмурился, переводя взгляд с бледного Малфоя на странных сестер в темных очках.

— А с чего нам вам доверять? — спросил он прямо. — Малфой — понятно, он спасает свою шкуру. Но вы? Вы новенькие. Странные. И вы, — он кивнул на Ану, — смотрите так, что кровь стынет.

Ана сжалась, поправляя высокий воротник. Но Гарри не дал ей ответить.

— Мы доверяем им, Рон, — твердо сказал он. — Потому что мы все здесь не от хорошей жизни.

Он обвел взглядом присутствующих.

— Посмотри на нас. Малфой, которого предал его «Лорд». Синия, которая пошла против своей природы. Ана и её сестры, которые прячутся от прошлого уже тысячи лет. Невилл… ты сам знаешь. Мы все — разбитые. В той или иной степени.

Синия посмотрела на него с гордостью.

— Но разбитое стекло режет острее, Рыжик, — добавила она с кривой ухмылкой.

— Допустим, — буркнул Рон, хотя вид у него был уже не такой враждебный. — Но как мы вытащим ящик из-под носа у Амбридж? Она там сидит безвылазно.

— Нам нужен отвлекающий маневр, — сказала Гермиона. — Грандиозный. Такой, чтобы даже Амбридж была обязана покинуть свой пост.

— Квиддич, — сказала Джинни. Её глаза загорелись. — Завтра матч. Гриффиндор против Слизерина. Вся школа будет на стадионе. Амбридж ненавидит квиддич, но согласно новым декретам, она обязана присутствовать на всех массовых мероприятиях для «контроля порядка».

— Точно, — кивнул Гарри. — Я, Рон, Джинни — мы будем на поле. Мы дадим ей шоу. Сделаем вид, что назревает драка или нарушение правил, чтобы удержать её внимание.

— А я проведу группу захвата, — сказал Драко. — Я знаю пароль. «Порядок». Банально, как и она сама.

— Я пойду с Драко, — сказала Гермиона. — Нужно снять сигнальные чары.

— И я, — сказала Синия. — Если там внутри сидит часть силы Зевса, вам понадобится кто-то, кто может держать её голыми руками и не сгореть.

— И мы, — сказала Стеф, кивнув на сестер. — Мы понесем его. На нас его влияние не действует так, как на смертных. У нас иммунитет к его «очарованию».

— Я тоже пойду, — неожиданно сказал Невилл. — Вам нужен кто-то на стреме. Кто-то, кого не жалко, если поймают… в смысле, кто-то, кто умеет держать удар, — поправился он под строгим взглядом Гарри.

— Отлично, — подытожил Гарри. — Операция «Громоотвод».

Он посмотрел на часы.

— У нас двенадцать часов до матча. Драко, нарисуй схему коридоров. Гермиона, подбери контр-заклятия. Синия, объясни им, чего нельзя касаться.

Команда — странная, сломанная, но невероятно опасная — склонилась над столом. В свете синего пламени их тени на стенах казались огромными, сплетающимися в единое целое.

— Знаешь, Поттер, — прошептал Малфой, проходя мимо Гарри к карте. — Мой отец сказал бы, что это безумие — работать с грязнокровками и предателями.

— Твой отец сидит в Азкабане, Драко, — ответил Гарри. — А мы на свободе. И мы собираемся ограбить Министерство внутри школы.

Драко криво усмехнулся. Впервые за долгое время эта усмешка не была злой.

— Туше.

* * *

Карта была свернута, роли распределены. Напряжение, державшее их в тонусе во время планирования, начало спадать, уступая место тяжелой, липкой тишине ожидания.

И именно в этой тишине голос Рона прозвучал особенно громко.

— Ладно, — сказал он, скрестив руки на груди и глядя исподлобья на троицу когтевранок. — План отличный. Безумный, но отличный. Но есть одно «но».

Все повернулись к нему. Гарри напрягся, предчувствуя неладное.

— Мы идем грабить кабинет главной инквизиторши, — продолжил Рон, и его уши начали предательски краснеть. — Мы рискуем вылететь из школы, а Малфой — вообще загреметь в Азкабан. И мы делаем это вместе с вами.

Он ткнул пальцем в сторону Стеф.

— Кто вы такие? Реально. Не надо мне заливать про «перевод из Греции». Вы говорите о богах, как о старых знакомых. Вы знаете про Орден Сумерек. И ты, — он перевел палец на Ану, — носишь эти очки даже в темной комнате. Что вы скрываете? Если мы одна команда, мы должны знать, что у вас в шкафу.

Стеф медленно поднялась со своего места. Она не сделала резких движений, но воздух вокруг неё словно сгустился. Она была выше Рона, и в её позе читалась угроза хищника, которого загнали в угол.

— В наших шкафах, Уизли, — сказала она голосом, в котором звенел металл, — лежат скелеты, которые древнее твоего семейного древа. И они кусаются.

— Стеф, не надо, — тихо попросила Ева, но её обычная игривость исчезла. Она встала рядом с сестрой, плечом к плечу. — Рыжий просто нервничает.

— Я не нервничаю! — вспыхнул Рон. — Я просто хочу знать, не превращусь ли я в жабу, если случайно чихну рядом с вами! Синия — демон, ладно, с этим мы смирились. А вы кто? Вампиры? Вейлы? Или что-то похуже?

Он сделал шаг к Ане.

— Почему ты прячешь глаза? Что там такого?

Это было ошибкой.

Стеф оказалась перед Роном быстрее, чем кто-либо успел моргнуть. Её рука, сильная, как тиски, схватила Рона за грудки и впечатала в ближайший книжный шкаф.

— Еще один шаг, — прошипела она, и её лицо исказилось, на мгновение потеряв человеческие черты: зрачки сузились, а зубы показались слишком острыми. — Еще один вопрос к ней, и я вырву твой язык, мальчишка. Ты понятия не имеешь, через что она прошла.

Рон захрипел, болтая ногами. Гермиона вскрикнула и вскинула палочку. Гарри и Синия бросились разнимать их.

— Стефания! — голос Аны был тихим, но он перекрыл шум потасовки. — Отпусти его. Пожалуйста.

Стеф замерла. Она тяжело дышала, глядя в испуганные глаза Рона. Медленно, с явной неохотой, она разжала пальцы. Рон сполз по стеллажу, хватая ртом воздух и потирая шею.

— Ты псих… — просипел он.

Ана встала. Она подошла к сестре и мягко коснулась её руки, успокаивая. Затем она повернулась к Рону. Она не сняла очки, но Рон почувствовал, как под этим черным стеклом на него смотрит бездна.

— Ты хочешь знать правду, Рон Уизли? — спросила она. Её голос был ровным, безжизненным, как ветер в пустом храме. — Правда в том, что две с половиной тысячи лет назад я была обычной девушкой. Я любила море. Я любила цветы. И я совершила ошибку. Я была красивой. И я была в храме не того бога.

Гермиона прижала руку ко рту. Она читала мифы. Она начала понимать.

— Меня не прокляли за зло, — продолжала Ана, и каждое слово давалось ей с трудом. — Меня прокляли за то, что я стала жертвой. Боги не любят, когда им напоминают об их грехах. Они превратили мою жизнь в бесконечный кошмар, где каждый, кто посмотрит на меня… теряет себя.

Она коснулась оправы очков.

— Ты спрашиваешь, почему я их ношу? Не для того, чтобы видеть. А для того, чтобы вы остались живы. Мой взгляд… он не убивает сразу. Он заставляет замереть. Забыть, как дышать. Забыть, как жить. Это не дар, Рон. Это клетка. И я сижу в ней дольше, чем существует этот замок.

В комнате повисла оглушительная тишина. Рон смотрел на неё снизу вверх, и его злость испарилась, сменившись стыдом и ужасом.

— Я… — начал он, но осекся.

— Мы не монстры, — жестко сказала Ева, обнимая Ану за плечи. — Мы просто те, кто выжил после встречи с Олимпом. И если мы здесь, значит, мы готовы драться с тем, кто это сделал. Тебе этого мало?

Рон медленно поднялся. Он посмотрел на Стеф, которая все еще сверлила его взглядом, потом на Ану, которая казалась такой хрупкой в своем черном платье.

— Простите, — буркнул он, глядя в пол. — Я просто… ну, я дурак иногда.

— Иногда? — фыркнула Синия, разряжая обстановку. — Уизли, это твое перманентное состояние.

Драко Малфой, который все это время сидел тихо, как мышь, вдруг произнес:

— Мой отец говорил, что Горгоны — это чудовища, которых нужно истреблять. Но мой отец ошибался во многом.

Он посмотрел на Ану с чем-то похожим на благоговение.

— Если вы смогли пережить гнев богов и остаться собой… я рад, что вы на нашей стороне.

Ана чуть заметно улыбнулась уголками губ.

— Спасибо, Драко.

Гарри выдохнул. Конфликт был погашен, но он обнажил нерв. Теперь они знали. Не всё, не детали насилия в храме (это было бы слишком), но суть: они — жертвы произвола высших сил.

— Ладно, — сказал Гарри. — Скелеты пересчитали. Теперь давайте поспим. Завтра нам предстоит украсть молнию у Зевса.

* * *

Ветер на стадионе ревел так, что заглушал комментатора. Трибуны были морем из алого и зеленого.

Гарри висел на метле высоко над полем. Дождь заливал очки, но он не использовал «Импервиус». Ему нужно было видеть все размытым, чтобы сосредоточиться на главном пятне — ярко-розовой точке в центральной ложе.

Амбридж была там. Она сидела под магическим навесом, сжимая бинокль, и выглядела так, словно съела лимон. Она ненавидела квиддич, но еще больше она ненавидела выпускать ситуацию из-под контроля.

— Поттер! — прокричала Джинни, пролетая мимо. — Начинаем!

Гарри кивнул.

Это не была игра. Это был спектакль.

Рон на воротах пропустил квоффл, но сделал это так артистично, словно его сбило невидимым блуджером. Слизеринцы заорали от восторга.

Гарри резко пустил метлу в пике. Он летел не за снитчем. Он летел прямо к трибуне преподавателей, изображая потерю управления.

Трибуны ахнули. Амбридж вскочила, выронив бинокль.

* * *

В замке было тихо, как в гробу. Весь шум остался на улице.

Драко Малфой шел первым. Его мантия старосты развевалась. За ним, ступая след в след, двигалась странная процессия: Гермиона, Невилл, Синия и три сестры c Когтеврана.

— Чисто, — шепнул Драко, сворачивая к кабинету ЗОТИ. — Филч на стадионе, следит за «порядком».

Они остановились перед дверью. На ней висела табличка: «Долорес Джейн Амбридж. Генеральный Инспектор (в отставке)». Последнее было приписано кем-то (вероятно, Пивзом) углем, и Амбридж не смогла это стереть.

— Пароль, — Драко коснулся ручки. — «Дисциплина».

Замок щелкнул. Дверь со стоном открылась.

В нос ударил запах сушеных цветов и кошачьей шерсти, смешанный с резким, металлическим запахом озона.

* * *

Гарри выровнял метлу в метре от ограждения ложи. Амбридж отшатнулась, прижав руку к груди.

— Простите, профессор! — крикнул Гарри, перекрывая ветер. — Метлу занесло! Ветер странный, не находите? Как будто… божественный!

Амбридж сузила глаза. Она почувствовала издевку, но не могла понять суть.

В этот момент Джинни «случайно» врезалась в ловца Слизерина (заменявшего Драко). Началась потасовка. Свистки. Крик мадам Трюк.

Внимание Амбридж было приковано к полю. Она достала волшебную палочку, готовясь наводить порядок.

* * *

Они были внутри.

Розовые стены. Тарелочки с котятами (которые теперь жалобно выли, спасибо Синии). И сейф за массивным столом.

— Он там, — сказала Ана. Она не снимала очков, но её голова была повернута к сейфу. — Я слышу, как он дышит.

Гермиона подошла к сейфу.

— Алохомора… нет, слишком просто. Здесь чары кровного доступа. Или должностного.

— Отойди, Грейнджер, — Драко шагнул вперед. Он достал из кармана значок Инспекционной дружины. — Она дала нам полномочия. «Полный доступ в чрезвычайных ситуациях».

Он приложил значок к замочной скважине.

Сейф издал звук, похожий на недовольное ворчание, и дверца приоткрылась.

Внутри, на бархатной подушке, стояла черная шкатулка. Она не выглядела особенной, если не считать того, что воздух вокруг неё мелко вибрировал, а по поверхности пробегали крошечные черные искры.

— Не трогайте руками! — резко сказала Синия, когда Невилл потянулся к ней. — Это чистая энергия. Тебя испепелит.

— Я возьму, — сказала Стеф.

Как старшая из горгон, она подошла к сейфу. Она не использовала магию. Она просто взяла шкатулку голыми руками.

Раздалось шипение. По рукам Стеф поползли черные вены, но она даже не поморщилась. Её природа — древняя, хтоническая — могла выдержать вес чужого бога.

— Тяжелая, — процедила она сквозь зубы. — Как могильная плита. Уходим. Быстро.

* * *

Гарри увидел, как в одном из окон замка (окно Выручай-комнаты, куда они должны были вернуться) мигнул свет. Сигнал.

«Взяли».

Теперь нужно было уходить.

Гарри развернул метлу. Снитч, маленький золотой мячик, трепетал у самого уха слизеринского ловца, но тот был занят спором с Джинни.

Гарри рванул.

Он поймал снитч не потому, что хотел выиграть. А потому, что конец матча означал, что толпа хлынет в замок, создавая идеальное прикрытие для группы в коридорах.

— Гриффиндор победил! — завопил Ли Джордан.

Трибуны взорвались.

Амбридж, красная от злости (опять Поттер, опять победа), развернулась и пошла к выходу с трибуны. Она спешила в свой кабинет, чтобы написать очередной декрет о запрете полетов.

Она еще не знала, что писать ей будет нечем и не на чем.

* * *

Стеф с грохотом опустила шкатулку на каменный стол. Черные вены на её руках медленно исчезали.

— Мы сделали это, — выдохнула Гермиона, сползая в кресло.

— Рано радуешься, — сказала Синия. Она ходила вокруг шкатулки, как хищник вокруг капкана. — Мы украли радиоприемник Зевса. Но он все еще включен. И он, скорее всего, очень недоволен переездом.

В этот момент шкатулка дернулась.

Крышка приподнялась на миллиметр.

Из щели вырвался луч ослепительно белого света и уперся в потолок. По комнате пронесся низкий, рокочущий звук:

— КТО. ПОСМЕЛ.

Голос Зевса.

Ана шагнула к столу. Она сняла очки.

Её золотые глаза вспыхнули.

— Привет, папочка, — прошептала она, глядя на луч света. — Мы пришли вернуть должок.

Уроды любят красоту. Они тянутся лапами в темноте, заставляя проснуться в поту…

Выручай-комната изменилась. Она больше не пыталась быть уютной. Стены из темного камня сдвинулись, потолок ушел в бесконечную, давящую высоту, где клубился неестественный, серо-зеленый туман. Воздух стал плотным, как вода на глубине; каждое движение давалось с трудом, каждый вдох отдавал металлическим привкусом крови и озона.

В центре, на черном алтарном столе, стояла Шкатулка.

Она была открыта. Внутри не было механизмов, не было драгоценностей. Там была Тьма. Живая, пульсирующая субстанция, похожая на нефть, в которой тонули и умирали редкие искры света.

Гарри сидел напротив. Его шрам горел ровным, белым огнем, но он не отводил взгляда.

Рядом с ним, на полу, в позе лотоса, сидела Синия. Ее глаза были закрыты, но губы беззвучно шевелились, повторяя ритм, который слышала только она. Ритм песни о любви уродов к красоте.

— Он здесь, — прошептала она. — Он не просто внутри ящика. Он размазан по стенам. Он в наших легких.

Остальные члены «Совета» стояли кругом, но держались на расстоянии. Драко был бледен до синевы, его руки дрожали, когда он чертил мелом сложные геометрические фигуры на полу. Гермиона, с растрепавшимися волосами и лихорадочным блеском в глазах, сверялась с тремя раскрытыми фолиантами одновременно, шепча формулы на мертвых языках.

Ана стояла ближе всех к столу, за исключением Гарри. Она не надела очки. Ее глаза были закрыты, но голова была повернута к Шкатулке, словно она прислушивалась к шелесту травы перед прыжком змеи.

— КАК ЖЕ ВЫ ПРЕКРАСНЫ В СВОЕМ СТРАХЕ, — голос не прозвучал. Он возник сразу в сознании каждого, как воспоминание, которое ты пытался забыть. Он был тягучим, сладким и гнилостным. Это был уже не громовой бас Зевса-Владыки. Это был шепот Зевса-Насильника, Зевса-Соблазнителя.

— ПОСМОТРИТЕ НА СЕБЯ. СЛОМАННЫЕ ИГРУШКИ. МАЛЬЧИК, КОТОРОГО РАСТЯТ НА УБОЙ. ДЕВОЧКА, КОТОРАЯ БОИТСЯ СОБСТВЕННОГО ВЗГЛЯДА. ДЕМОН, КОТОРЫЙ ИГРАЕТ В СВЯТУЮ. ВЫ ДУМАЕТЕ, ВЫ ЦЕЛЬНЫЕ?

Из Шкатулки потянулись тонкие, едва заметные нити дыма. Они ласкали воздух, ища прикосновения.

— Я — ЕДИНСТВЕННЫЙ, КТО ЛЮБИТ ВАС ПО-НАСТОЯЩЕМУ. ПОТОМУ ЧТО Я СОЗДАЛ ВАШУ БОЛЬ. А БОЛЬ — ЭТО ЕДИНСТВЕННАЯ ИСКРЕННЯЯ ВЕЩЬ В ЭТОМ ЛЖИВОМ МИРЕ.

— Не слушайте, — голос Гарри был хриплым. — Это ментальная атака. Он ищет трещины.

— Он не ищет, — отозвалась Стеф, стоящая в тени. Ее лицо было каменным, но по щеке катилась одинокая слеза. — Он уже внутри. Он давит на старые переломы.

— И СМОТРЯТ, И ГЛАДЯТ ВСЁ, ЧТО БЫЛО ДО НИХ НЕВИННО… — процитировал Зевс строчку из стихов, которых никто из них не знал. Он залез к ней в голову. — ТЫ ПОМНИШЬ, СИНИЯ? ТОТ РЫЦАРЬ. ТЫ ВЕДЬ ПОЛУЧИЛА УДОВОЛЬСТВИЕ, КОГДА УБИВАЛА ЕГО. НЕ ОТРИЦАЙ. ТЫ МОЕ ТВОРЕНИЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ИХ.

Синия вздрогнула, словно от удара хлыстом. Ее иллюзия пошла рябью, на мгновение обнажив черную, прожженную кожу и оскал черепа.

— Заткнись, — прошипела она.

— А ТЫ, ГОРГОНА? — дым потянулся к Ане. — ПОМНИШЬ ХРАМ? ПОМНИШЬ ХОЛОДНЫЙ ПОЛ? ПОМНИШЬ, КАК ТЫ МОЛИЛА АФИНУ, А ОНА СМЕЯЛАСЬ? Я БЫЛ ТАМ. Я СМОТРЕЛ. ЭТО БЫЛО… ИЗЫСКАННО.

Ана не закричала. Она медленно открыла глаза. Золотая радужка вращалась, как водоворот.

— Ты называешь это любовью? — спросила она. Ее голос был тихим, но от него завибрировали камни в стенах. — Ты называешь насилие искусством?

— КОНЕЧНО. ВЕДЬ Я СДЕЛАЛ ТЕБЯ ВЕЧНОЙ. Я ДАЛ ТЕБЕ ОРУЖИЕ, КОТОРОГО БОЯТСЯ ГЕРОИ. ТЫ ДОЛЖНА БЫТЬ МНЕ БЛАГОДАРНА.

Гермиона уже открыла рот, чтобы выкрикнуть контрзаклятие, но Ана подняла руку. Жест был легким, почти невесомым, но в нем было столько спокойного достоинства, что Гермиона замерла.

Ана медленно, без дрожи, потянулась к своим очкам. Она сняла их и аккуратно положила на край стола, рядом с пульсирующей тьмой Шкатулки.

Она открыла глаза.

Ее взгляд не превратил дым в камень. Пока нет. В ее золотых глазах сейчас не было проклятия. В них была бесконечная, древняя печаль и ясность, от которой становилось больно смотреть. Она смотрела на дымную проекцию Зевса не как на врага. Она смотрела на него как врач смотрит на гнилостную, неизлечимую рану.

— Благодарна? — переспросила она. Ее голос был тихим, но в сгустившейся тишине Выручай-комнаты он звучал громче грома. — За что? За то, что ты превратил мою жизнь в бесконечный побег? Или за то, что ты сам, Великий Отец, настолько пуст, что тебе пришлось украсть мою смертность, чтобы заполнить свою вечность развлечением?

— НЕ СМЕЙ… — дым зашипел, пытаясь принять угрожающую форму, но Ана сделала шаг вперед. Она не боялась.

— Ты говоришь о силе, — продолжила она, и в ее голосе зазвучали нотки той самой жрицы, которая когда-то пела гимны в белом мраморе храмов. — Но посмотри на себя. Ты не Бог. Ты — паразит. Ты питаешься нашим страхом, потому что своего света у тебя нет. Ты называешь себя Громовержцем, но ты всего лишь эхо, которое кричит в пустой комнате, надеясь, что кто-то испугается.

Она подошла к самому краю стола. Дымные щупальца тянулись к ее лицу, но останавливались в дюйме, не смея коснуться этой чистоты.

— Ты думаешь, что сломал меня в том храме? — спросила она мягко. — Ты думаешь, что, отдав меня на растерзание, а потом превратив в чудовище, ты уничтожил мою душу? Ошибаешься. Ты лишь закалил ее. Ты научил меня цене чистоты. Ты научил меня, что настоящая красота — это не лицо, которое можно изнасиловать или изуродовать. Это то, что остается внутри, когда все остальное сожжено дотла.

Гарри смотрел на нее и не мог дышать. Он видел перед собой не девочку-подростка. Он видел существо, которое стояло выше мести. Выше ненависти.

— Я не ненавижу тебя, Зевс, — сказала Ана. И это был самый страшный удар. — Я тебя жалею.

Дым конвульсивно дернулся.

— ЖАЛЕЕШЬ?! МЕНЯ?! Я — ВЛАДЫКА…

— Ты — ничтожество, — перебила она его спокойно, без злобы. — Ты сидишь в своей Бездне, окруженный тенями, и играешь куклами, потому что боишься остаться один. Ты боишься тишины. Потому что в тишине ты слышишь правду: тебя никто никогда не любил. Даже те, кто приносил тебе жертвы. Они просто торговались. А меня… — она оглянулась на своих сестер, на Гарри, на Синию. — Меня любят. Меня защищают. Не за мою силу. А вопреки ей.

Она снова посмотрела на Шкатулку. В ее глазах начали загораться золотые искры — не магии, а святого гнева.

— Ты сказал, что дал мне оружие? — спросила она. — Ты прав. Ты дал мне взгляд, который видит суть. И сейчас я смотрю на тебя, Зевс. И я вижу не Бога. Я вижу старого, больного, испуганного старика, который забыл, как создавать, и умеет только портить.

Ана положила ладони на края стола, словно собираясь читать проповедь.

— Ты недостоин моей ненависти. Ты недостоин моего страха. Ты достоин только забвения. Именем той боли, что ты причинил, именем тех слез, что я пролила, и именем Любви, которой ты никогда не знал…

Ее голос зазвенел, как колокол.

— …Я отказываю тебе в праве быть здесь. Я отказываю тебе в праве называться Отцом. Ты — пыль. Ты — вчерашний день. Изыди.

Она не кричала. Она просто выпустила то, что держала внутри тысячи лет. Свет. Чистый, нестерпимый свет истины, который хлынул из ее глаз, из ее кожи, из самой ее сущности.

Это был не взгляд Горгоны, обращающий плоть в камень. Это был взгляд Жрицы, обращающий ложь в ничто.

— ААААААА!!!

Вопль Зевса был не физическим звуком. Это был ментальный визг существа, которое вдруг увидело себя в зеркале истины и ужаснулось собственной уродливости. Он не мог вынести этого света. Он не мог вынести этой жалости. Его величие, построенное на страхе других, рассыпалось в прах перед лицом девушки, которая просто отказалась играть в его игру.

Черный дым над шкатулкой начал белеть, выцветать, распадаться на лохмотья. Он пытался сжаться, спрятаться, уйти обратно в ящик, но слова Аны запечатали его, как бетонная плита. Ему не было места в этом ящике. Ему не было места в этой комнате.

Ему нужно было бежать. Бежать туда, где есть грязь, где есть страх, где есть тьма, в которой можно спрятать свое ничтожество.

Шкатулка треснула с сухим, жалким звуком. Дым, потерявший форму и величие, превратившийся в серую, паникующую кляксу, рванулся вверх, прочь от сияющей Аны, прочь от спокойного Гарри, прочь от их света.

Он пробил потолок не силой удара, а силой панического бегства.

Ана пошатнулась. Свет в ее глазах погас, уступив место обычной человеческой усталости. Стеф и Ева тут же подхватили ее под руки.

— Ты убила его? — шепотом спросил Драко. Он смотрел на Ану так, словно видел сошествие божества.

Ана покачала головой. Она дрожащей рукой надела очки обратно.

— Нет, — прошептала она. — Я просто показала ему, кто он есть. И он не выдержал. Но такие твари не умирают от стыда, Драко. Они ищут норы поглубже.

Синия, которая все это время стояла неподвижно, вдруг резко втянула воздух носом.

— Он нашел нору, — сказала она, и в ее голосе звенела тревога. — Я чувствую вонь. Страх и злоба. Амбридж.

Гарри вскочил. Моральная победа была одержана, но физическая угроза только что родилась.

— Бежим! — крикнул он. — Если он возьмет ее тело… ему будет плевать на истину. Он захочет просто убивать, чтобы заглушить то, что ему сейчас сказала Ана.

Они рванулись к дверям, но Гарри на секунду задержался. Он посмотрел на Ану, которая висела на руках у сестер, слабая, но не сломленная.

— Спасибо, Медуза, — сказал он. И это прозвучало не громко, но весомо, как удар печати.

Ана замерла. Она медленно повернула к нему голову. Очки скрывали её глаза, но Гарри видел, как дрогнули её губы. Впервые за тысячи лет кто-то произнес это имя без страха и без желания убить. Он вернул ей её имя, очистив его от яда.

— Ты назвал меня по имени, — прошептала она, и по её щеке, из-под черной оправы, скользнула слеза. — И ты всё еще жив.

Она слабо, но искренне улыбнулась.

— Иди, Поттер. Добивать драконов — это твоя работа. Моя была — лишить его крыльев. И… Гарри?

— Да?

— Не дай ему подняться. Если он встанет в новом теле… он уже не будет играть. Он будет уничтожать.

Гарри кивнул и рванул к выходу, а за ним, грохоча сапогами и готовя заклинания, бежал его «Отряд».

* * *

Долорес Амбридж не успела дойти до двери.

Удар пришелся в потолок. Каменная кладка, защищенная древними чарами Хогвартса, взорвалась внутрь, осыпав розовый ковер щебнем и пылью.

Но вместе с пылью в комнату ворвалось Нечто.

Это не было дымом. Это была Воля. Концентрированная, униженная, обезумевшая от боли и стыда сущность, которую только что вышвырнули из её собственного храма. Зевс не искал союзника. Он искал убежище. Он искал форму, в которую можно зарыться, чтобы спрятаться от обжигающего света истины Аны.

Амбридж подняла голову. Она увидела сгусток серого электричества, падающий на неё.

— Нет! — взвизгнула она, выставляя вперед руки. — Я верна Минист…

Удар.

Её тело выгнулось так, что послышался влажный треск суставов. Она не упала. Невидимая сила вздернула её в воздух, распяв посреди кабинета.

«Уроды любят красоту…» — эта строчка пульсировала в эфире, но теперь она обрела физический смысл. Зевс ненавидел это тело. Оно было старым, слабым, жалким. Но он начал его перекраивать. Грубо. Без наркоза.

Кожа на лице Амбридж пошла волнами, словно под ней кипели черви. Её знаменитая розовая кофточка лопнула по швам, не выдержав резкого, неестественного роста мышц. Но это были не мышцы атлета. Это была бугристая, узловатая масса.

— А-а-а-а-а! — её крик перешел в низкий, рокочущий бас, от которого лопнули стекла в окнах.

Её глаза, и без того выпуклые, стали огромными, заполнив орбиты белым электрическим светом. Зрачки исчезли.

Из пальцев, унизанных кольцами, вырвались когти — не острые, как у зверя, а зазубренные, похожие на фульгуриты (спекшийся от молнии песок).

Она рухнула на пол на четвереньки. Тяжело, как мешок с камнями.

— МЕРЗОСТЬ, — прохрипело Существо. Голос двоился: визг Долорес и гром Зевса звучали одновременно, создавая чудовищный диссонанс. — ЭТА ОБОЛОЧКА… ОНА ВОНЯЕТ СТРАХОМ.

Существо медленно выпрямилось. Оно стало выше. Шире. Розовый бант на голове чудом уцелел, и теперь он смотрелся как издевательская корона на голове чудовища.

Оно подошло к зеркалу.

Из отражения на него смотрела не женщина. На него смотрела Жаба-Громовержец. Гротескная пародия на величие. Оживший персонаж старой культовой игры вроде Battletoads или чего-то подобного, но эта жаба была не на стороне добра.

Существо оскалилось. Зубы стали острыми и мелкими.

— ОНИ ЗАПЛАТЯТ, — сказало оно отражению. — ОНИ УВИДЯТ МЕНЯ. И ОНИ ПОЙМУТ, ЧТО ТАКОЕ НАСТОЯЩИЙ ПОРЯДОК.

Дверь кабинета разлетелась в щепки.

В коридоре стояли Гарри, Синия, Драко и Гермиона. Они успели.

Или опоздали.

Гарри замер, глядя на то, во что превратилась Амбридж.

— Господи… — выдохнула Гермиона.

Существо повернуло голову. Белые глаза уставились на Гарри.

— ПОТТЕР, — пророкотало оно. По подбородку Амбридж текла слюна, смешанная с искрами. — ПРИШЕЛ ЗАКОНЧИТЬ УРОК?

Синия вышла вперед. Её лицо было бледным, но решительным.

— Мы пришли вынести мусор, — сказала она.

Существо рассмеялось. Звук был похож на камнепад.

Оно подняло руку. В ней не было палочки. Палочка не нужна тому, кто сам является источником магии.

С когтей сорвалась черная молния.

— ПРОТЕГО! — заорали все четверо.

Щит выдержал, но их отшвырнуло назад, как кегли. Сила удара была чудовищной. Стены коридора пошли трещинами.

— Я НЕ БУДУ ТРАТИТЬ ВРЕМЯ НА ДЕТЕЙ, — заявило Существо, перешагивая через обломки двери. — МНЕ НУЖНА АРМИЯ. МНЕ НУЖЕН ТОТ, КТО ПОНИМАЕТ ЯЗЫК СИЛЫ.

Оно не стало добивать их. В его безумии Гарри и остальные были слишком мелкими. Ему нужен был равный.

Существо развернулось и с разбегу выпрыгнуло в разбитое окно.

Гарри, кашляя от пыли, подполз к проему.

Он увидел, как гигантская, неуклюжая, светящаяся фигура несется по газону в сторону Запретного Леса, оставляя за собой выжженную землю.

— Куда оно? — спросил Драко, вытирая кровь с губы.

Синия встала рядом, опираясь на подоконник.

— К Волдеморту, конечно, — сказала она мрачно. — Зевс ищет союзника. И он только что сделал Темному Лорду подарок, от которого тот не сможет отказаться.

* * *

Волдеморт не любил ждать. Но сегодня лес сам подсказал ему, что грядет нечто… занимательное.

Сначала был треск. Деревья не просто ломались — они разлетались в щепки, словно в них врезался локомотив. Земля дрожала.

На поляну вывалилось Оно.

Пожиратели Смерти, стоявшие в оцеплении, в ужасе отшатнулись, поднимая палочки. Даже Беллатриса захихикала и спряталась за дерево.

Существо было гротескным. Это была гора бугристых мышц, обтянутых серо-розовой кожей. Остатки вязаной кофточки врезались в плоть, треща по швам. На голове, среди редких волос, чудом держался бархатный бант. Это выглядело как оживший персонаж из ночного кошмара геймера 90-х — Боевая Жаба, которая перешла на сторону зла и стероидов.

Существо остановилось, тяжело дыша. Изо рта капала пена вперемешку с искрами.

Волдеморт медленно повернулся. Он окинул взглядом фигуру — от огромных, ластообразных ступней до выпученных, светящихся глаз.

Тишина на поляне затянулась. Волдеморт не нападал. Он просто… смотрел.

— Кхм, — наконец произнес он. Его высокий, холодный голос разрезал тишину, как скальпель. — Кто?

Существо выпрямилось во весь свой трехметровый рост.

— Я — ЗЕВС! — проревело оно. Голос был похож на камнепад в металлической трубе. — Я — ВЛАДЫКА ОЛИМПА! Я ПРИШЕЛ…

— Зевс? — перебил Волдеморт. На его губах, лишенных цвета, появилась тонкая, брезгливая усмешка. Он повернулся к Петтигрю, который дрожал в кустах. — Хвост, ты слышал? К нам пожаловал Владыка Олимпа. В костюме… — он снова окинул взглядом лохмотья розовой кофты, натянутые на бугристые мышцы, — …престарелой библиотекарши, которая злоупотребляла стероидами.

Пожиратели Смерти, несмотря на страх, издали нервные смешки. Ситуация была слишком абсурдной.

Существо побагровело. Вены на его шее вздулись, как канаты.

— ТЫ СМЕЕШЬСЯ? — голос сорвался на визг Амбридж, а затем рухнул в бас Громовержца. — Я — ИСТОЧНИК! Я ДАЛ ЛЮДЯМ ОГОНЬ! Я…

— Ты — ископаемое, — холодно отрезал Волдеморт. В его голосе больше не было насмешки, только скука. — Ты выглядишь как шутка, старик. Как биомусор, который забыли утилизировать. Зачем ты мне?

Существо зарычало. Его гордыня, уязвленная в Выручай-комнате, теперь кровоточила. Ему нужно было доказать свою ценность. Не словами.

Оно подняло обе руки к небу.

— СМОТРИ!

Небо над Запретным лесом, чистое и звездное, вдруг раскололось. Без туч, без предупреждения.

Гигантский черный столб молнии ударил в землю в десяти шагах от Волдеморта.

Земля вскипела. Вековые деревья превратились в пар. Ударная волна сбила с ног всех Пожирателей. Даже Беллатриса перестала хихикать и вжалась в корни.

Волдеморт остался стоять. Он лишь выставил щит, который поглотил жар. Но его глаза сузились.

Он посмотрел на дымящийся кратер. Потом на Существо.

Сила была грубой. Неконтролируемой. Вульгарной.

Но она была огромной.

— Я МОГУ СЖЕЧЬ ИХ ЗАМОК, — прохрипело Существо, тяжело дыша. Изо рта капала слюна. — Я МОГУ СЛОМАТЬ ИХ ЩИТЫ. МНЕ НУЖНА ТОЛЬКО ЦЕЛЬ. И МНЕ НУЖНА ИХ БОЛЬ.

Волдеморт медленно кивнул. Он был прагматиком. Если у тебя есть бешеная собака, способная прогрызть сталь, ты не смеешься над ее внешним видом. Ты спускаешь ее на врага.

— Хорошо, — сказал он. — Ты получишь свою цель. Поттер и его друзья. Они унизили тебя. Они украли твою «божественность».

— ОНИ ЗАПЛАТЯТ КРОВЬЮ, — согласилось Существо.

— Мы поделим этот мир, — солгал Волдеморт, глядя в безумные, светящиеся глаза жабы-переростка. — Ты вернешь людям страх перед небом. А я… я буду править землей.

Существо-Амбридж-Зевс, удовлетворенное его ответом, медленно опустилось на одно колено. Земля под его весом просела.

— ВЕДИ МЕНЯ, — пророкотало оно.

Волдеморт протянул свою бледную, длинную руку. Существо протянуло свою — огромную, с когтями-фульгуритами.

Их рукопожатие было похоже на скрежет металла о стекло.

Волдеморт смотрел на своего нового генерала и думал не о победе. Он думал о том, как легко будет избавиться от этого гротескного куска плоти, когда тот выполнит свою грязную работу.

— Встань, — приказал Темный Лорд. — Нас ждут великие дела. И много, много смертей.

Существо поднялось, заслоняя собой луну.

В лесу воцарилась тишина. Птицы не пели. Звери ушли.

Природа чувствовала: в этот мир пришло нечто, чему здесь не место. Нечто уродливое, жаждущее красоты, чтобы разорвать ее в клочья.

* * *

В кабинете директора было тихо, но эта тишина не успокаивала. Это была тишина штаба после получения фронтовой сводки.

Альбус Дамблдор стоял у окна, глядя в сторону Запретного Леса. Там, над верхушками деревьев, все еще висела тонкая струйка дыма — след от удара божественной молнии.

Гарри и Синия сидели в креслах перед столом. Они не переоделись после «операции», и от их мантий пахло озоном и гарью.

— Значит, — произнес Дамблдор, не оборачиваясь, — Долорес Амбридж больше нет.

— Технически, сэр, ее тело все еще функционирует, — ответила Синия. Она сидела, закинув ногу на ногу, и вертела в руках серебряный прибор со стола директора, который тут же перестал жужжать и затих, словно испугавшись ее прикосновения. — Но водитель сменился. Теперь за рулем тот, кто считает себя Громовержцем.

Дамблдор повернулся. Его лицо было серьезным, но в глазах не было упрека. Скорее, глубокая, тяжелая задумчивость.

— Вы совершили невозможное, — сказал он. — Вы выкурили древнюю сущность из ее якоря. Но цена… цена оказалась высока. Мы получили врага, который не подчиняется законам магии, известным Министерству.

— Он ушел к Волдеморту, профессор, — сказал Гарри. — Я чувствовал это. Шрам болел, но не так, как обычно. Это было похоже на… рукопожатие.

Дамблдор кивнул и сел за стол.

— Союз террора и хаоса. Этого я и боялся. Том Реддл всегда искал силу, но он никогда не понимал, что некоторые виды силы нельзя контролировать. Он думает, что приобрел генерала. На самом деле он приобрел бомбу с часовым механизмом.

В камине полыхнуло зеленое пламя. Дамблдор взмахнул палочкой, снимая блокировку каминной сети.

— А вот и последствия, — спокойно заметил он. — Министр магии требует аудиенции.

Руфус Скримджер вышагнул из камина, отряхивая пепел с полы своей дорогой мантии. Он выглядел как старый лев — грива седеющих рыжеватых волос, желтые глаза, хромота. Он был воином, мракоборцем до мозга костей, и он пришел не с миром.

Он окинул взглядом кабинет, задержавшись на Гарри и, особенно, на Синии (которая даже не подумала встать).

— Дамблдор, — прорычал Скримджер без предисловий. — Что, черт возьми, происходит в вашей школе? Мои люди зафиксировали магический всплеск такой силы, что детекторы в Отделе Тайн чуть не расплавились. А потом мне докладывают, что мой специальный наблюдатель, Долорес Амбридж, исчезла, разнеся свой кабинет в щепки!

— Долорес подала в отставку, Руфус, — мягко ответил Дамблдор. — В весьма… экспрессивной манере.

— Отставку?! — Скримджер ударил кулаком по столу. — Свидетели говорят, что из окна выпрыгнуло чудовище! Трехметровая жаба, метающая молнии! Альбус, не держи меня за идиота. Это твои штучки? Трансфигурация вышла из-под контроля?

— Это не трансфигурация, министр, — вмешалась Синия. Ее голос был холодным и текучим, как ртуть. — Это одержимость. Ваша сотрудница слишком долго играла с вещами, которые были ей не по размеру. И вещь… надела ее на себя. Как перчатку.

Скримджер резко повернулся к ней.

— А вы кто такая, мисс? Я не помню вас в списках.

— Я консультант, — Синия улыбнулась, и Скримджер, старый вояка, инстинктивно потянулся к палочке. Он почуял опасность. — Специалист по вопросам, которые не описаны в ваших инструкциях.

Дамблдор поднял руку, призывая к спокойствию.

— Руфус, ситуация критическая. Сущность, захватившая тело Долорес, обладает силой древнего порядка. Это не просто темная магия. Это… теология. И эта сущность, по нашим данным, направилась прямиком к Волдеморту.

Скримджер побледнел. При упоминании Темного Лорда его бюрократическая спесь слетела.

— Вы хотите сказать, что у Сам-Знаешь-Кого теперь есть… это?

— Именно. И ваши мракоборцы, при всем моем уважении, не готовы к встрече с ним. Авада Кедавра его не возьмет. Дементоры его не испугают.

Министр рухнул в кресло напротив Дамблдора. Он потер лицо руками.

— Что вы предлагаете, Альбус? Эвакуацию школы?

— Нет. Хогвартс — самое защищенное место. Но нам нужно усиление. Не количественное. Качественное.

Дамблдор сплел пальцы.

— Я прошу вашего официального разрешения на присутствие на территории школы представителей Ордена Сумерек.

Скримджер вскинул голову.

— Сумерек? Вы с ума сошли? Это же фанатики! Наемники, которые охотятся на нечисть! Они не подчиняются законам Британии!

— Они подчиняются законам Равновесия, — парировал Дамблдор. — И они единственные, кто знает, как убивать богов. Или то, что от них осталось.

Скримджер переводил взгляд с Дамблдора на Гарри, потом на Синию. Он был загнан в угол. Он понимал, что мир, который он знал, рушится.

— Хорошо, — выдавил он наконец. — Но официально — это «иностранные специалисты по обмену опытом». Никакого упоминания Ордена в прессе. Я не хочу паники.

— Разумеется, — кивнул Дамблдор. — Паника нам ни к чему.

* * *

К вечеру того же дня Хогвартс изменился.

Это произошло тихо. Не было ни парада, ни объявлений. Просто в тенях замка, на вершинах башен и на границе Запретного Леса появились фигуры.

Они носили серые плащи, сливающиеся с камнем. Они не носили палочек — у них было странное оружие: посеребренные клинки, амулеты, светящиеся тусклым синим светом, и арбалеты с болтами, испещренными рунами.

Орден Сумерек прибыл.

Гарри и Синия стояли на мосту, глядя, как трое Охотников занимают позиции у входа в замок. Студенты обходили их стороной, чувствуя исходящую от них ауру профессиональной, холодной опасности.

— Это странно, — сказал Гарри. — Видеть их здесь. Легально.

— Мир меняется, Гарри, — ответила Синия. — Когда на доску выходят фигуры вроде Зевса, старые правила отменяются. Враг моего врага становится моим… соседом по казарме.

К ним подошла Стеф. Она тоже смотрела на Охотников. В ее взгляде не было страха, только мрачное удовлетворение.

— Виктор Рейн здесь, — сказала она. — Я видела его у ворот. Старый пес все-таки пришел.

— Виктор? — переспросила Синия. — Тот самый, что приходил к Дурслям?

— Он. Он лучший охотник на божественных паразитов. Если кто и сможет загнать Жабу-Громовержца, так это он.

Гарри посмотрел на замок. Теперь это была крепость. Внутри — дети. Снаружи — охотники на демонов. А где-то в лесу — армия мертвецов и безумный бог.

— Мы готовы? — спросил он.

Синия взяла его за руку.

— Нет, — честно ответила она. — К такому нельзя быть готовым. Но мы здесь. И мы показали ему его настоящее лицо. Это уже половина победы.

* * *

Скримджер ушел, унося с собой страх и бюрократическое разрешение. Но кабинет Дамблдора не опустел. Наоборот, воздух в нем стал еще тяжелее.

Из тени у двери, где раньше никого не было (или так казалось), вышел человек.

Виктор Рейн. Глава оперативной группы Ордена Сумерек.

Он постарел с момента их встречи у Дурслей. Шрам над бровью побелел, в короткой седой бороде запуталась паутина. Но двигался он с той же хищной, экономной плавностью.

Синия, сидевшая в кресле, медленно поднялась. Ее хвост дернулся, зрачки сузились в вертикальные щели. В комнате повисло напряжение, от которого заискрили магические приборы Дамблдора.

— Охотник, — прошипела она.

— Демон, — кивнул Виктор. Его голос был сухим, как песок. — Я вижу, ты все еще носишь эту шкуру.

— А ты все еще носишь свое самодовольство, — парировала она. — Я думала, оно сгниет вместе с Эдмундом.

Дамблдор деликатно кашлянул.

— Прошу вас, — сказал он мягко, но в этом тоне была сталь. — Давайте оставим призраков прошлого за порогом. У нас есть призраки настоящего, и они гораздо голоднее.

Виктор перевел взгляд на директора, затем снова на Синию. Он медленно убрал руку с рукояти посеребренного кинжала на поясе.

— Мы здесь не ради охоты, Синия, — сказал он. — Мы здесь ради зачистки. То, что вырвалось из кабинета этой женщины… это нарушение Договора. Это скверна уровня, с которым мы не сталкивались со времен падения Рима.

В этот момент дверь кабинета открылась. Гарри обернулся.

Вошли три сестры.

Стеф шла первой, как таран. Ева скользила рядом. Ана, снова в очках и с высоким воротником, замыкала шествие.

Виктор Рейн, увидев их, замер. В его глазах, привыкших видеть монстров, мелькнуло узнавание и… почтительный ужас.

— Горгоны, — выдохнул он. — Изгнанницы. Я думал, архивные записи о вашем воскрешении — это метафора.

— А мы думали, что Орден Сумерек вымер от скуки, — огрызнулась Стеф, вставая так, чтобы закрыть собой Ану. — Зачем ты нас звал, Дамблдор? Чтобы сдать этим мясникам?

— Чтобы объединить усилия, — ответил Дамблдор. — Виктор, эти леди — единственные, кто сталкивался с носителем нашей проблемы лично. И выжил.

Рейн посмотрел на Ану. Он не смотрел на нее как на чудовище. Он смотрел как профессионал на коллегу.

— Ты видела его, — утвердительно сказал он. — Вблизи.

Ана кивнула.

— Я говорила с ним, — тихо ответила она. — Я видела его суть. Он… пуст. Зевс — это не личность. Это голод, облеченный в манию величия. И теперь он в теле, которое не приспособлено для такой мощи.

— Химера, — констатировал Рейн. — Биологическая оболочка начнет распадаться. Энергия бога сожжет смертную плоть за несколько недель. Ему нужна подпитка.

— Он заключил союз с Волдемортом, — вмешался Гарри. — Я видел это. Волдеморт обещал ему… власть.

— Волдеморт обещал ему жертвы, — поправила Синия. — Души. Зевсу нужна прорва энергии, чтобы удерживать эту жабью тушу в целости. Он будет жрать. Много.

Виктор подошел к столу Дамблдора и развернул карту Хогвартса и окрестностей.

— Мои люди заняли периметр, — сказал он деловито, словно они обсуждали план строительства, а не войну с богами. — Но мы — пехота. Мы можем сдержать низших духов, дементоров, инферналов. Но если Зевс пойдет на прорыв… наши клинки его не возьмут.

Он посмотрел на Ану.

— Нам нужно оружие против бога. Есть идеи?

Ана коснулась ленты на шее.

— Зеркало, — сказала она. — Но не обычное. Ему нужно показать его собственное отражение. Не физическое. Духовное. Он боится себя. Он боится своей нелепости.

— Мы уже делали это, — сказал Гарри. — В Выручай-комнате. Это выгнало его из ящика, но не убило.

— Потому что ящик был предметом, — пояснил Дамблдор. Его глаза сверкнули. — А теперь он в живом теле. Если заставить его осознать свое ничтожество, находясь в плоти… плоть отторгнет дух. Организм Амбридж, как бы сильно он ни был изменен, все еще человеческий. Он не выдержит когнитивного диссонанса.

— Он взорвется, — просто сказала Ева, подбрасывая монетку. — Бум. И много розовой слизи.

— Значит, план таков, — подытожил Виктор Рейн. — Мои люди держат оборону от слуг Волдеморта. Вы, — он кивнул на Дамблдора и «Отряд», — ищете способ заманить Зевса в ловушку. А ты, — он посмотрел на Синию долгим, тяжелым взглядом.

Синия приподняла бровь.

— Ты — джокер, — сказал Охотник. — Ты не принадлежишь этому миру, и ты не подчиняешься правилам Зевса. Ты его раздражитель. Твоя задача — бесить его. Заставь его совершить ошибку.

Синия криво усмехнулась.

— Бесить богов? Виктор, это мое любимое хобби последние полтысячелетия. Считай, что я в деле.

— Но помни, — тихо добавил Рейн, проходя мимо нее к выходу. — Если ты потеряешь контроль… если ты начнешь питаться здесь, в школе… мой клинок будет первым, что ты увидишь. Это не угроза. Это часть контракта.

Синия не ответила. Она лишь посмотрела на Гарри. И в ее взгляде Виктор увидел то, что заставило его остановиться на секунду. Он увидел не голод демона. Он увидел страх потери.

— Я не дам повода, Охотник, — ответила она.

Виктор кивнул и вышел.

Дамблдор откинулся в кресле.

— Странные времена создают странные союзы, — пробормотал он. — Горгоны, Суккуб, Охотники и Волшебники. Если мы переживем это Рождество, это будет чудо.

— Мы переживем, профессор, — сказала Стеф, беря сестер за руки. — Мы пережили Персея. Переживем и Жабу.

— Идемте, — сказал Гарри. — Нам нужно отдохнуть. Завтра… завтра мы начнем охоту за тем, что делает Волдеморта бессмертным.

Они вышли из кабинета. За окном занимался холодный, серый рассвет. Хогвартс спал, окруженный незримым кольцом из древних чар и суровых людей в серых плащах.

Война перешла в позиционную фазу. Но все знали: это затишье перед настоящей бурей.

Завтрак в Большом Зале проходил в неестественной тишине. Студенты ели быстро, стараясь не поднимать глаз. Причиной тому были не только слухи о монстре в Запретном лесу, но и новые «гости».

По периметру зала, в тенях между факелами, стояли бойцы Ордена Сумерек. Они не ели. Они не разговаривали. Они сканировали зал. Их серые плащи казались сотканными из пыли и паутины, а на поясах висели не палочки, а странные, изогнутые клинки и амулеты, от которых у магов зудело под кожей.

— Они нервируют меня больше, чем дементоры, — прошептал Рон, намазывая тост маслом дрожащей рукой. — Дементоры хотя бы предсказуемы. А эти… они смотрят на нас как на потенциальные мишени.

— Они смотрят на нас как на гражданских в зоне боевых действий, — поправила Гермиона. Она выглядела невыспавшейся (ночные бдения над книгами с Драко давали о себе знать), но решительной. — И они правы.

К столу Гриффиндора подошла Стефания. Она несла поднос с едой для сестер, поскольку Ана все еще избегала людных мест, предпочитая есть в Выручай-комнате или в пустом классе.

— Охотники напряжены, — бросила она, не здороваясь. — Виктор Рейн удвоил посты. Он чует грозу.

— Зевс? — спросил Гарри.

— И его новый хозяин, — кивнула Стеф. — Лес меняется, Поттер. Деревья гниют за ночь. Обитатели бегут оттуда. Там, в чаще, готовится что-то мерзкое.

В этот момент к Гарри подлетела бумажная птичка — записка от Дамблдора.

«Жду вас. И твою спутницу. Нам пора заглянуть в прошлое».

* * *

Кабинет директора был залит мягким светом, но даже здесь чувствовалось напряжение. Фоукс на жердочке не спал, его глаза следили за каждым движением.

Дамблдор стоял у шкафчика с Омутом Памяти.

— Добрый вечер, — сказал он. — Синия, я рад, что вы пришли. Мне понадобится ваш… специфический опыт.

— Опыт в чем? — спросила она, разглядывая серебристую субстанцию в чаше. — В копании в чужом грязном белье?

— В анатомии души, — серьезно ответил Дамблдор. — Гарри, ты помнишь, что я рассказывал тебе о крестражах?

— Осколки души, — кивнул Гарри.

— Именно. Но сегодня мы посмотрим не на предмет. Мы посмотрим на человека, который решил, что душа — это лишний груз.

Они склонились над Омутом. Мир перевернулся.

Они увидели убогую комната лондонского приюта. Серый дождь за окном, серые стены, серые лица детей.

Перед тем как нырнуть в серебристую гладь Омута, Гарри задержал руку Синии. Дамблдор тактично отошел к полкам с книгами, давая им минуту.

Гарри смотрел на неё. В тусклом свете кабинета она казалась бледнее обычного. Битва в Министерстве, постоянное напряжение, необходимость поддерживать иллюзию «Сандры» для остальных — всё это высасывало её.

— Синия, — тихо спросил он. — Я знаю, что мы договорились. Ты питаешься эмоциями, крохами… Но там, в лесу, теперь сидит бог в теле монстра. И Волдеморт. Если начнется настоящая бойня… тебе понадобится сила. Много силы.

Она подняла на него глаза. В них плескалась усталость, но где-то на дне горел тот самый упрямый огонек.

— К чему ты клонишь, Поттер?

— Что будет, если тебе потребуется больше энергии, чем у тебя есть? — он задал вопрос, который мучил его несколько дней. — Ты… сорвешься? Или ты умрешь?

Синия криво усмехнулась. Она коснулась его щеки, и её пальцы были холодными, как лед.

— Я не сорвусь, Гарри. Я дала слово. Но у меня есть… резервный бак.

— Какой?

— Моя собственная суть, — просто ответила она. — Я бессмертна, Гарри. Во мне накоплены века существования. Если прижмет, я могу начать сжигать не чужие эмоции, а своё собственное время. Своё бессмертие. Это как… кидать в топку обшивку корабля, чтобы он плыл быстрее.

Гарри похолодел.

— Ты хочешь сказать, что ты будешь убивать себя, чтобы сражаться?

— Я хочу сказать, что я стану смертной, — поправила она. — С каждым таким выбросом я буду становиться всё меньше демоном и всё больше… просто трупом, который забыли закопать. Но это даст нам шанс. И это, — она улыбнулась, — вполне вписывается в мой план искупления. Разве нет?

Гарри сжал её руку. Ему хотелось запретить ей это, но он понимал: она не послушает.

— Идем, — сказала она, кивнув на Омут. — Посмотрим на того, кто выбрал другой путь.

Мир вокруг завертелся и собрался заново.

Лондон, 1938 год. Серый, унылый приют.

Они стояли в маленькой комнате. Молодой, рыжеволосый Дамблдор сидел на жесткой кровати. На стуле напротив сидел мальчик. Том Реддл.

Гарри смотрел на него иначе, чем мог бы. Он видел эту картину глазами Синии.

Том Реддл был красивым ребенком. Но в его красоте было что-то восковое, неживое.

Дамблдор говорил о Хогвартсе. Том слушал. В его глазах не было радости или удивления. Там был расчет.

— Я могу заставлять вещи двигаться, не касаясь их, — говорил Том. — Я могу заставлять животных делать то, что я хочу, без всякой дрессировки. Я могу делать больно тем, кто мне не нравится.

Синия, стоявшая рядом с Гарри, вдруг вздрогнула и сделала шаг назад, словно увидела змею.

— Ты видишь? — прошептала она Гарри.

— Что? — спросил он.

— Его тень, — ответила Синия. — Посмотри на стену.

Гарри посмотрел. Света в комнате было мало, но тень Тома Реддла падала на облупленную штукатурку. И эта тень… она не повторяла движения мальчика.

Том сидел, положив руки на колени.

А его тень тянула руки к шее Дамблдора. Пальцы тени были длинными, изломанными, похожими на лапы паука.

— Он не просто «злой мальчик», — прошептала Синия. — В нем уже тогда была дыра. Он родился с душой, которая не умела резонировать. Знаешь, как мы, демоны, называем таких? «Пустые сосуды». Архитекторы обожают таких. Они не нужно ломать их волю. Они просто… наливают туда свою тьму, и сосуд принимает форму.

Сцена сменилась. Воспоминание поплыло.

Теперь они видели Тома постарше. Школа. Клуб Слизней. Разговор о крестражах.

— Как расколоть душу? — спрашивал Том.

— Убийством, — отвечал Слизнорт.

— Нет, — тихо сказала Синия в реальности Омута. — Не убийством. Убийство — это инструмент. Душу раскалывает не смерть другого. Душу раскалывает отказ от человечности.

Они вынырнули из Омута. Гарри тяжело дышал, опираясь о стол директора.

Дамблдор смотрел на них выжидающе.

— Ну? — спросил он. — Что скажет наш эксперт по тьме?

Синия прошлась по кабинету. Она выглядела встревоженной.

— Он не просто прятал куски души в предметы, профессор, — сказала она. — Я видела эти разрывы. Обычно, когда человек совершает зло, его душа кровоточит. Ему больно. Совесть — это иммунная система души.

Она повернулась к портретам директоров.

— У Реддла нет иммунитета. Когда он разрывал свою душу, он не чувствовал боли. Он чувствовал облегчение. Он избавлялся от того, что делало его уязвимым. От человечности.

— И это подводит нас к главному вопросу, — сказал Дамблдор. — Можно ли собрать её обратно?

— В теории магии есть понятие «Искупление», — медленно проговорила Синия. — Покаяние. Чистосердечное, глубокое осознание того, что ты натворил.

— Именно, — кивнул Дамблдор. — Считается, что это единственный способ исцелить разорванную душу. Но боль от этого процесса…

— …убьет его, — закончила Синия. — Для него покаяние — это не лекарство. Это антиматерия. Если в него, в его нынешнем состоянии, влить хоть каплю настоящего человеческого раскаяния, он не просто умрет. Он аннигилирует. Его душа взорвется изнутри, потому что она несовместима с целостностью.

Гарри поднял голову. В его глазах зажегся странный огонек.

— Значит, нам не нужно просто убивать его тело, — сказал он. — Авада Кедавра против него — это дуэль на палочках. А нам нужно… заставить его почувствовать.

— Заставить Волдеморта почувствовать совесть? — скептически переспросил портрет Финеаса Найджелуса. — Удачи, Поттер. С таким же успехом можно учить горного тролля балету.

— Не совесть, — поправила Синия. Она посмотрела на Гарри, и они поняли друг друга без слов. — Ужас содеянного. Нам нужно не просить его покаяться. Нам нужно насильно вернуть ему ту боль, от которой он отказался. Мы должны стать его зеркалом. Как Ана стала зеркалом для Зевса.

Дамблдор медленно улыбнулся.

— «Оружие Милосердия», — пробормотал он. — Убить монстра человечностью. Это… весьма поэтично. И, боюсь, это единственный способ уничтожить того, кто связал себя с Архитекторами. Ведь Архитекторы не выносят человеческих чувств.

— Но для этого, — сказала Синия, и её лицо омрачилось, — нам нужно найти все осколки. Мы должны собрать их, чтобы замкнуть цепь. Пока они разбросаны, он в безопасности.

— Мы найдем их, — сказал Гарри. — У нас есть ты. Ты слышишь их зов.

— Слышу, — согласилась она. — Они воют. Как потерянные дети в лесу. И первый из них… совсем рядом.

— Какой? — спросил Гарри, глядя в глаза Дамблдора.

— Увидим, — ответил директор. — Один крестраж я уже нашел и… обезвредил. Это было кольцо. Следующий след ведет нас к чему-то, что Том ценил больше всего. К его гордыне. К наследию Основателей.

* * *

Они вышли из кабинета директора в молчании. Винтовая лестница скрыла их от внимательного взгляда Фоукса.

Коридоры замка были пустынны и гулки. Патрули Ордена Сумерек стояли в тенях, как живые горгульи, провожая их взглядами.

Гарри и Синия шли к Выручай-комнате. Им нужно было обсудить услышанное без лишних ушей (даже портретных).

Проходя мимо седьмого этажа, Гарри вдруг остановился. Он смотрел на гобелен, висевший напротив гладкой стены. Варнава Вздрюченный отчаянно пытался обучить группу троллей в балетных пачках пируэтам. Тролли в ответ лупили его дубинами по голове.

— Финеас был прав, — усмехнулся Гарри, кивнув на гобелен. — Мы сейчас выглядим точно так же. Пытаемся научить тролля — Волдеморта — высокому искусству — совести. И, скорее всего, получим дубиной.

Синия подошла к гобелену. Она провела пальцем по выцветшим ниткам.

— Знаешь, в чем трагедия Варнавы? — спросила она. — Не в том, что тролли глупые. А в том, что он пытался научить их танцевать, не изменив их природу. Он хотел натянуть пачку на чудовище.

Она повернулась к Гарри.

— Мы не будем учить Волдеморта танцевать, Гарри. Мы заставим его услышать музыку. Ту самую, от которой у него лопнут перепонки.

Они вошли в Выручай-комнату. Сегодня она приняла вид уютной гостиной с камином, но на столе лежали не книги, а карты и схемы.

Синия села в кресло, подтянув колени к груди.

— Ты прав насчет души, — сказала она, возвращаясь к разговору в кабинете. — Уничтожить ее нельзя. Это константа. Но представь, что душа Волдеморта — это натянутая струна. Если мы заставим его почувствовать раскаяние… струна не исчезнет. Она лопнет.

— И ударит того, кто держит другой конец, — закончил мысль Гарри.

— Именно. Зевс. Жаба-Громовержец. Он связал себя с Волдемортом клятвой и магией. Он питается от него, использует его ресурсы. Если душа Риддла сколлапсирует, превратится в воронку чистого ужаса и боли… Зевса затянет туда.

Синия хищно улыбнулась.

— Представь: божок, который жаждет поклонения, оказывается заперт в одной клетке с обезумевшей, разорванной душой маньяка, которая вечно переживает свою вину. Это будет не смерть. Это будет персональный Ад, который они построят друг для друга.

— Значит, план остается прежним, — Гарри подошел к карте. — Мы собираем крестражи. Не ломаем их сразу. А собираем. Чтобы в нужный момент замкнуть цепь.

— Дамблдор сказал про наследие Основателей, — напомнила Синия. — Медальон Слизерина. Чаша Пуффендуй. Диадема Когтевран. И, возможно, что-то от Гриффиндора, хотя меч у нас.

— Медальон, — уверенно сказал Гарри. — Снейп упоминал, что в доме Блэков когда-то был тяжелый золотой медальон, который никто не мог открыть. Кикимер украл его, когда мы чистили дом. Если он все еще там… или если Наземникус его стащил…

— Нам нужно проверить, — кивнула Синия. — Но Дамблдор говорил о другом следе. О пещере. Он считает, что Том спрятал один из осколков там, где впервые почувствовал свою силу.

— Пещера у моря, — вспомнил Гарри рассказ из приюта.

— Вода и камень, — задумчиво произнесла Синия. — Идеальное место для некромантии. Если там есть Инферналы (мертвецы), нам понадобится Ана.

— Зачем? — удивился Гарри.

— Медуза — хтоническое существо, Гарри. Она связана с подземным миром. Мертвые ее не тронут. Они примут ее за свою королеву. Или за смерть.

В дверь Выручай-комнаты постучали. Условный стук: три быстрых, два медленных.

Вошел Невилл. Он выглядел взъерошенным, но довольным. В руках он держал горшок с каким-то пульсирующим растением.

— Привет, — сказал он. — Я тут подумал… Если мы готовимся к войне с теми, кто не любит свет… Вам может пригодиться это.

Он поставил горшок на стол.

— Что это? — спросил Гарри.

— Lumos Maxima, только в растительной форме, — пояснил Невилл. — Лунный Фонарник. Я скрестил его с Дьявольскими Силками. Он не боится света, он его излучает. Если разбить горшок, вспышка будет такой, что ослепит даже великана.

Синия посмотрела на Невилла с уважением.

— Ты становишься опасным, Лонгботтом. Мне это нравится.

— Я просто учусь, — пожал плечами Невилл. — Кстати, вы видели Малфоя? Он ходит сам не свой. Шепчется с Плаксой Миртл в туалете.

Гарри и Синия переглянулись.

— Он работает над своим искуплением, — сказал Гарри. — Как и все мы.

— Ладно, — Невилл направился к выходу. — Если понадоблюсь — я в теплицах. Готовлю сюрприз для Амбридж… то есть, для того, чем она стала. Если эта жаба любит сырость, ей понравятся мои Венозные Тентакулы.

Дверь закрылась.

Гарри посмотрел на карту. Пещера. Медальон. Первый шаг к тому, чтобы заставить Волдеморта пожалеть о том, что он родился.

— Готова к прогулке на море? — спросил он Синию.

— Только если ты пообещаешь не топить меня, — усмехнулась она. — Я не очень люблю соленую воду. Она разъедает иллюзии.

— Значит, пойдем без масок, — ответил Гарри. — Нам больше нечего скрывать.

* * *

Выручай-комната сжалась до размеров крохотной кухни, удивительно похожей на кухню в «Норе», только без суетливой посуды. В камине потрескивали поленья, а за наколдованным окном монотонно шумел осенний ливень.

Гарри стоял у плиты, заваривая чай. Самый обычный чай, без магии. Ритуал кипячения воды и засыпания заварки успокаивал его нервы лучше любых зелий.

Синия сидела за деревянным столом, подтянув колени к груди. Иллюзия «Сандры» была снята. В тусклом свете очага её лиловая кожа казалась бархатной, а рога отбрасывали на стену причудливые, почти королевские тени. Она куталась в старый шерстяной плед, который был ей велик. Существо, рожденное в адском огне, постоянно мерзло в этом мире.

Гарри поставил перед ней кружку.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Она обхватила горячую чашку обеими руками. Ее когти тихонько цокнули по фаянсу. Гарри сел напротив. Он смотрел на нее и не видел монстра. Он видел измученную девушку, которая несет на себе груз в пятьсот лет.

— О чем думаешь? — спросил Гарри.

Синия сделала глоток.

— О том, что завтра мы идем в пещеру, полную мертвецов, и я — единственная из нас, кто чувствует себя в такой компании как дома.

Она усмехнулась, но смешок вышел горьким.

— Ты когда-нибудь задумывался, Гарри, почему Архитекторы создали именно суккубов? Почему не просто костоломов или дементоров?

— Потому что дементоры высасывают радость, оставляя отчаяние, — предположил Гарри. — А вы… забираете все?

— Мы забираем достоинство, — поправила она. Ее голос стал холодным, академическим. — Архитекторы — гурманы. Им скучно просто убивать. Им нужно, чтобы душа перед смертью осквернилась. Люди придумали красивые сказки: демоница соблазняет мужчину, дарит ему неземное наслаждение, и он умирает счастливым. Чушь.

Она поставила кружку на стол. В ее янтарных глазах отразилось пламя камина.

— Знаешь, что чувствует суккуб? — спросила она. — Голод. Неутолимый, сосущий вакуум. Когда вы, люди, едите, вы получаете удовольствие от вкуса. Когда ем я… это как пить кипяток, потому что умираешь от жажды. Обжигает, но ты не можешь остановиться.

Гарри слушал, затаив дыхание. Он никогда не спрашивал её о «механике» её проклятия, боясь задеть.

— Вся эта «страсть», «похоть», которую нам приписывают — это просто механизм охоты, — Синия с отвращением посмотрела на свою руку. — Приманка глубоководного удильщика. Светящийся фонарик в темноте. Жертва видит красоту, видит желание. А я в этот момент вижу только еду. Ты думаешь, мне нравится этот процесс? Для той меня, которая когда-то любила каменотеса Яна, каждое такое «кормление» — это акт насилия. Над жертвой. И над собой.

Она замолчала. Дождь за окном стучал по стеклу.

Синия поставила кружку на стол. Звук получился глухим, как удар земли о крышку гроба.

— Ты думаешь, это голод тела? — спросила она, и в её голосе звучала не злость, а бесконечная усталость. — Ты думаешь, что суккубы — это про секс? Про похоть? Гарри, это самая большая ложь, которую Архитекторы продали человечеству.

Она провела пальцем по краю стола, оставляя тлеющий след.

— Знаешь ту притчу о человеке, которому дали выбор между Раем и Адом? В Аду он увидел бары, казино, красивых женщин, веселье. Он выбрал Ад. А когда врата захлопнулись, он оказался в кипящей смоле. Он закричал: «Где всё это?!», а Дьявол ответил ему: «Это был рекламный отдел, идиот. А теперь ты в отделе эксплуатации».

Она подняла на Гарри глаза.

— Я — этот рекламный отдел, Поттер.

Гарри молчал, боясь спугнуть её откровенность.

— Моя красота, моя фигура, этот голос, эти феромоны… Это не я. Это вывеска. Неоновая вывеска над скотобойней. Архитекторы создали меня такой не для того, чтобы я получала удовольствие. Я вообще ничего не чувствую в процессе, Гарри. Ни-че-го. Кроме холода и отвращения.

Она сжала кулаки так, что когти впились в ладони.

— Люди думают, что суккуб забирает энергию через страсть. Чушь. Мы забираем энергию через обман. Жертва видит во мне Мечту. Идеальную любовницу, которая понимает его без слов. Он раскрывается, он отдает себя целиком, думая, что получает любовь. А я… я просто держу зеркало, в котором он видит свои фантазии, пока Бездна через меня высасывает его досуха.

Она горько усмехнулась.

— Я — пустая оболочка, Гарри. Витрина. И каждый раз, когда я «питаюсь», я чувствую себя не хищником, а… проектором. Я кручу им кино, пока их убивают.

— Но ты сказала, что у тебя есть своя сказка, — тихо напомнил Гарри.

Взгляд Синии смягчился. Она посмотрела в огонь, словно видела там что-то далекое.

— Да. В Аду циников нет, Поттер. Там все — разочарованные романтики. Когда меня перекраивали, когда из меня делали этот идеальный манекен для убийства… я придумала себе историю. Защитный механизм. Я решила, что это проклятие — как в тех сказках, что мне рассказывала бабушка. «Красавица и Чудовище», «Спящая Красавица»…

Она посмотрела на свои руки.

— Я внушила себе, что это сон. Страшный, бесконечный, грязный сон. И что однажды придет кто-то, кто увидит не «Рекламу». Кто не купится на обертку. Кто посмотрит сквозь суккуба и увидит Синию. И если этот человек полюбит меня… не мое тело, не мои иллюзии, а мою искалеченную, черную душу… то я проснусь.

Она рассмеялась, и это был звук бьющегося хрусталя.

— Глупо, да? Демон, который верит в Истинную Любовь. Архитекторы бы лопнули от смеха, если бы узнали. Они считают любовь химией или слабостью. Но сейчас… — её лицо потемнело. — Сейчас я смотрю на Зевса. На этого жалкого божка, который насиловал, лгал и превращал жертв в чудовищ, прикрываясь величием. И мне становится еще противнее. Потому что я вижу: он тоже «Реклама». Только он продает не секс, а Власть. А внутри — такая же гниль.

Она подняла глаза на Гарри. В них стояли непролитые слезы.

— Я не хочу быть рекламой, Гарри. Я хочу быть настоящей. Пусть уродливой, пусть шрамированной, но настоящей. И когда ты смотришь на меня… я чувствую, что не вру. Впервые за пятьсот лет я не играю роль.

Гарри протянул руку через стол. Он не стал говорить красивых слов. Он сделал то, что делал лучше всего — принял удар на себя.

— Я не покупаю рекламу, — сказал он твердо. — Я вырос в чулане, Синия. Я знаю цену красивым картинкам, за которыми прячут грязь. Дурсли всю жизнь изображали идеальную семью, ненавидя меня. Фадж изображал порядок, пока Волдеморт возвращался. Я сыт по горло ложью.

Он сжал её ладонь.

— Мне не нужна идеальная суккубка. Мне нужна ты. Та, что плачет над пуговицами мертвых поэтов. Та, что готова сжечь себя ради других. И если для того, чтобы ты «проснулась», нужно пройти через Ад и набить морду паре богов… что ж, я в деле.

Синия смотрела на него, и иллюзия «Сандры» окончательно растворилась. Перед ним сидело существо из легенд, рогатое, хвостатое, пугающее. Но выражение её лица было человечнее, чем у большинства людей, которых знал Гарри.

— Ты сумасшедший, — прошептала она. — Но это именно то, что мне нужно.

Она не стала его целовать. Поцелуй сейчас был бы пошлостью, частью той самой «рекламы». Она просто прижалась щекой к его ладони и закрыла глаза.

— Спасибо, что не переключил канал, — пробормотала она.

И в шуме дождя за окном Гарри показалось, что он слышит не гром, а звук ломающихся цепей.

* * *

Когда Гарри вошел в Выручай-комнату часом позже, он на мгновение зажмурился.

Вместо привычных каменных стен его встретило солнце. Яркое, горячее, белое солнце, какое бывает только на юге. Под ногами был теплый песок, а впереди, насколько хватало глаз, простиралось лазурное море, лениво лижущее берег. Пахло солью, оливками и нагретым кипарисом.

Это была иллюзия, но настолько совершенная, что Гарри почувствовал, как напряжение последних дней начинает таять под этим искусственным солнцем.

На берегу, расстелив пледы, сидели три сестры.

Они выглядели… иначе. Здесь, в безопасности своей памяти, они позволили себе расслабиться.

Стеф плела венок из лавра, и ее лицо, обычно жесткое, было спокойным.

Ева лежала на спине, подбрасывая в воздух виноградины и ловя их ртом.

Ана сидела у самой кромки воды. Она была босиком, без очков, но смотрела только на горизонт, туда, где нарисованное море сходилось с нарисованным небом.

Синия (всё ещё здесь) сидела рядом со Стеф, лениво перебирая струны какой-то древней лиры.

— О, а вот и наш Избранный, — заметила Ева, поймав очередную виноградину. — Проходи, Поттер. Сандалии можно не снимать, тут песок не пачкается.

Гарри сел на песок. Тепло было приятным.

— Это… ваш дом? — спросил он.

— Это то, каким он был до того, как боги решили поиграть в боулинг нашими жизнями, — ответила Стеф, не отрываясь от венка. — Сарпедон. Остров, которого больше нет на картах.

Ана повернула голову. Она держала глаза закрытыми, ориентируясь на звук его голоса.

— Ты хотел спросить, Гарри, — тихо сказала она. — Я чувствую твой вопрос. Он висит в воздухе, как грозовая туча. О нас. О легендах.

Гарри кивнул, потом вспомнил, что она не видит, и сказал:

— Гермиона читала мне мифы. Про Персея. Про щит Афины. Про то, что вы были чудовищами, которые убивали взглядом все живое. Но… глядя на вас, я понимаю, что в книгах что-то напутали.

Ева фыркнула так громко, что чайки (тоже иллюзорные) взлетели.

— «Напутали»? Мягко сказано, Поттер. Это называется «черный пиар». Олимп всегда умел работать с общественным мнением.

Она села, скрестив ноги.

— Знаешь, как нас зовут на самом деле? — спросила она. — Стеф — это Сфено. Могучая. Я — Эвриала. Далеко прыгающая. А она… — Ева кивнула на младшую сестру с такой нежностью, что у Гарри защемило сердце. — Она Медуза. Стражница. Владычица.

— Они пишут, мы были Титанидами… Мы были Титанидами? — переспросила Стеф, горько усмехнувшись. — Нет, Поттер. В книгах врут даже об этом. Мы были смертными. Обычными девушками, дочерьми морского старца Форкия. Мы жили просто, дружили и верили, что если будем соблюдать ритуалы, боги будут к нам милостивы.

Она сжала в руке венок из лавра так, что ветки хрустнули.

— Какая наивность.

Ана сидела, обхватив колени руками. Шум прибоя, созданный комнатой, успокаивал, но ее рассказ был полон шторма.

— Люди думают, что Олимп — это вершина справедливости, — тихо сказала она. — На самом деле, это закрытый клуб. Элитная семья, где рука руку моет. Они называют это «божественным порядком». Я называю это круговой порукой.

Она повернула голову к Гарри, и хотя ее глаза были закрыты, он чувствовал, как она сканирует его реакцию.

— Посейдон… он ведь не просто бог моря. Он родной дядя Афины. Когда он напал на меня в ее храме, он знал, что ему ничего не будет. Он знал правила игры: боги не судят богов за преступления против смертных.

— А Афина? — спросил Гарри. — Богиня справедливости?

— Афина — это «чистильщик», — вмешалась Ева. Она больше не ела виноград. Она сидела, уткнувшись подбородком в колени, и в ее позе не было обычной легкости. — Ей нужно было замять скандал. Жрица изнасилована в ее храме ее же дядей? Это пятно на репутации Семьи. Признать вину Посейдона — значит начать войну на Олимпе. Признать мою сестру жертвой — значит признать, что боги могут быть мерзкими животными.

— Поэтому она выбрала третий вариант, — продолжила Ана. — Она обвинила меня. Она сказала, что я соблазнила его. Что я осквернила святыню своей похотью. И чтобы «очистить» храм и закрыть рот свидетельнице, она превратила меня в чудовище.

Ана горько усмехнулась, и этот звук был похож на треск сухого дерева.

— Ей это было выгодно… Ей собственная зависть чернила взгляд и отравляла рассудок. К чему ей терпеть девушку, что затмевает её своей красотой? Будто это не Афродита, а она лично была прозвана богиней красоты. Гордыня, Гарри. Самый страшный из грехов, потому что он ослепляет даже мудрых.

— А нас, — глухо сказала Стеф, сжимая кулаки так, что побелели костяшки, — она прокляла за то, что мы попытались ее остановить. Мы встали между Афиной и Медузой. Мы были смертными, слабыми, но мы любили сестру больше жизни. И Афина сказала: «Вы так хотите быть с ней? Будьте. Вечно». Она дала нам бессмертие, Гарри. Но не как дар. Как пытку. Чтобы мы вечно смотрели на страдания Медузы и не могли умереть, чтобы избавиться от этой боли.

Гарри слушал, и внутри него росла холодная ярость. Это была история о власти, которая не знает ответственности. О силе без любви.

— А Персей? — спросил он. — Зачем ему было убивать тебя, если ты уже была проклята и изгнана?

Ана вздохнула, перебирая пальцами теплый, иллюзорный песок.

— Персей… Бедный мальчик. Ты думаешь, он хотел быть героем?

Она покачала головой.

— Он был заложником. Царь Полидект хотел взять в жены его мать, Данаю, против ее воли. Персей был помехой. Царь отправил его за моей головой, считая, что это самоубийство. Это был изощренный способ казни: «Принеси мне голову Горгоны, или я уничтожу твою мать».

Она медленно подняла руку к шее. Ее пальцы зацепили край черной ленты.

— Он отрубил мне голову, — сказала Ана, оттягивая ткань.

Гарри увидел шрам. Он был не уродливым, но страшным в своей идеальной ровности. Тонкая белая линия, опоясывающая горло, след от божественного клинка, который разделил тело и душу.

— И в тот момент я не чувствовала боли, — тихо продолжила она, возвращая ленту на место. — Я чувствовала… разочарование. Я жалела его. Он думал, что совершает подвиг, а на самом деле он просто убирал мусор за своим отцом и его родней. Он спас мать, да. Но какой ценой? Он стал убийцей по заказу. Инструментом.

— У него не было выбора, — сказал Гарри.

— Был, — возразила Синия. — Выбор есть всегда. Но его выбор был между жизнью матери и жизнью монстра. Угадай, кого проще принести в жертву?

— Боги вооружили его, — сказала Ана. — Гермес дал меч, Афина — щит. Они вели его, как марионетку. Они хотели моей смерти, чтобы окончательно похоронить историю с Посейдоном. И меня лично. Мертвые не говорят. А голова… голова была отличным трофеем для папиной дочки Афины.

Она помолчала, перебирая песок пальцами.

— Знаешь, о чем я думаю все эти тысячи лет, Гарри? О том моменте, когда он вошел в пещеру. Я спала. Он дрожал от страха, я чувствовала его запах. Он смотрел в щит, чтобы не встретиться со мной взглядом. Он ударил спящую.

Ее голос стал тихим и мечтательным, полным невыразимой грусти.

— А что, если бы он не ударил? Что, если бы он разбудил меня? Не как убийца, а как человек в беде. Что, если бы он сказал: «Медуза, боги хотят твоей смерти, а царь хочет изнасиловать мою мать. Помоги мне».

Ева подняла голову, и ее глаза сверкнули злым огнем.

— Мы бы помогли, — сказала она яростно. — Мы бы встали рядом с ним. Три Горгоны и Сын Зевса. Мы бы вернулись к Полидекту и превратили бы его в камень. Мы бы штурмовали Олимп. Мы бы показали им, что бывает, когда жертвы объединяются.

— Это была бы совсем другая история, — сказала Стеф. — История о союзе, а не об убийстве. Но боги боятся таких историй. Поэтому они учат людей: «Видишь монстра — убей. Не говори. Не спрашивай. Просто бей».

Ана повернула голову к Гарри.

— Ты не похож на него, Поттер.

Гарри вздрогнул. Он ожидал сравнения, но Ана покачала головой.

— Персей убил жертву, чтобы спасти одного человека. Ты сражаешься с палачом, чтобы спасти всех. Твой враг… этот Волдеморт… он не Медуза. И не Персей. В нем нет невинности.

— В нем нет ничего, — сказал Гарри, глядя на море. Он думал о Томе Реддле из приюта. О его тени, тянущейся к горлу Дамблдора. — Он пуст. Его мать умерла, дав ему жизнь, но он отказался от этого дара. Он мог выбрать любовь, но выбрал страх. Он не жертва богов, Ана. Он сам хочет стать богом, который карает и мучает.

Он посмотрел на свои руки.

— Меня тоже ведут к этому. Пророчество говорит, что я должен убить или быть убитым. Дамблдор готовит меня как оружие. Но…

— Но ты не оружие, — твердо сказала Синия. Она сидела рядом, обхватив колени, и смотрела на Гарри с той смесью гордости и боли, которая была доступна только ей. — Оружие не плачет по врагам. Оружие не спасает души тех, кого веками старательно обращали в демонов.

Ана сняла очки. Она не смотрела на Гарри в упор, она смотрела чуть в сторону, на закатное солнце.

— Персей стал героем, потому что выполнил приказ, — сказала она. — Но ты, Гарри… ты можешь стать чем-то большим. Ты можешь стать Спасителем. Не потому, что так написано в пророчестве. А потому, что твое сердце, даже разбитое на куски, все еще умеет любить.

Она протянула руку и коснулась руки Гарри. Ее кожа была холодной, но от этого прикосновения шло странное, успокаивающее тепло.

— Не позволяй им превратить твою жертву в работу, — прошептала она. — Если тебе придется пойти в огонь… иди туда не с ненавистью к врагу, а с любовью к тем, кого ты закрываешь собой. Только это отличает мученика от убийцы.

Гарри посмотрел на них.

На Ану, которая прошла через предательство небес и сохранила достоинство.

На Стеф и Еву, которые выбрали проклятие ради любви к сестре.

На Синию, которая любила всех, к кому приходила, даже когда её суть требовала их смерти.

Он мысленно перенесся за стены этой комнаты.

Он увидел Драко, который в одиночестве сидел в библиотеке, листая книги по темной магии не ради власти, а ради спасения матери.

Он увидел Невилла в теплице, чьи руки были в земле, а сердце болело за родителей, заплативших рассудком за верность свету.

— Мы все в одной лодке, — тихо сказал он. — Мы все — осколки. Но если сложить нас вместе…

— …получится витраж, — закончила Ева, улыбнувшись. — А через витраж свет проходит красивее всего.

Синия взяла лиру и провела по струнам. Звук получился чистым и долгим.

— Война придет, — сказала она. — И Архитекторы, и Зевс, и Волдеморт. Они будут бить в наши трещины. Но они забыли одно.

— Что? — спросил Гарри.

— Что закаленное стекло труднее всего разбить, — ответила за неё Ана. — Мы выстоим, Гарри. Потому что нам есть, что терять. А у них — только их голод.

Гарри замолчал. И он посмотрел на тех, кто сидел перед ним. На «чудовищ», которые оказались человечнее людей.

— Мы перепишем этот миф, — наконец сказал он, и его голос окреп. — Никаких спящих жертв. Никаких богов-кукловодов. Если Зевс хочет войны — он ее получит. Но не с одним героем. А со всеми нами.

Ана надела очки, скрывая золотую бездну глаз.

— Спасибо, — тихо сказала она. — За то, что не считаешь нас частью декораций.

— Вы — не декорации, — ответил Гарри. — Вы — часть семьи.

Впервые за долгое время это слово не отозвалось в нем болью. Оно звучало не как напоминание о потере, а как обретение.

— Часть нашего общего витража, — продолжил он, глядя на Синию, на сестер, чувствуя незримое присутствие остальных. — В нём мы едины. И даже если каждый из нас рассыпется в пыль, даже если тьма разобьет стекло… Свет, который прошел сквозь нас, останется. А свет убить нельзя.

Синия улыбнулась. В этой улыбке не было ни капли демонического.

— Красиво сказано, Поттер, — прошептала она. — Для парня, который вырос в чулане, ты чертовски хорошо разбираешься в архитектуре души.

— Пойдемте, — Ева вскочила, отряхивая песок. — Витражи витражами, а ужин никто не отменял. И если мы опоздаем, домовики скормят пирожные Пивзу.

Иллюзия моря дрогнула и растаяла, возвращая их в каменные стены замка. Но холод больше не кусал их. Они несли свое солнце внутри.

Ноябрьское утро было серым и колючим. Туман лежал на поверхности Черного озера плотным одеялом, скрывая гигантского кальмара и русалок.

Гарри нашел Ану у самой воды. Она стояла на крупной гальке, кутаясь в теплую мантию с гербом Когтеврана. Очки скрывали глаза, но Гарри знал, что она смотрит в глубину.

— Ты не замерзла? — спросил он, подходя.

Ана не вздрогнула. Она привыкла к его шагам.

— Вода успокаивает, — тихо сказала она. — Она помнит все, но ей все равно. Она просто течет.

Гарри встал рядом. Он поднял плоский камешек и запустил его «блинчиком». Камень подпрыгнул три раза и утонул.

— Мы скоро отправимся, — сказал он. — Туда, где тоже вода. Только морская. И мертвая.

— Я знаю, — кивнула Ана. — Я слышу их, Гарри. Даже отсюда. Инферналы. Тела без души, поднятые темной волей. Это… оскорбление.

К ним подошла Синия. Она несла два термоса с горячим тыквенным соком. Один протянула Гарри, другой — Ане.

— Выпей, — приказала она Ане. — Тебе нужно тепло. Там, куда мы идем, будет холодно.

Синия посмотрела на озеро, потом на Гарри.

— Знаешь, о чем я подумала? — спросила она, и в её голосе прозвучала странная, жесткая нотка. — О том, что Волдеморт, создавая эту пещеру, думал, что он создал идеальную защиту. Страх. Тьма. Сотни мертвецов. Он думал, что это остановит любого.

— Это остановило бы многих, — признал Гарри.

— Но не нас, — Синия усмехнулась. — Мы — ошибка в его уравнении. Мы — аномалия. Знаешь такое выражение — «неминуемая сила»?

Гарри покачал головой.

— Это сила, с которой нельзя договориться. Которую нельзя запугать, потому что она уже видела всё самое страшное. Которую нельзя остановить, потому что она движется не по инерции, а по судьбе.

Она кивнула на Ану.

— Волдеморт поставил сторожить свой секрет мертвецов. А мы приведем к ним ту, кто смотрит в лицо Смерти и заставляет её моргнуть. Мы приведем к ним демона, который отказался от Ада. И мальчика, который выжил, чтобы сломать их хозяина.

Ана сжала термос тонкими пальцами.

— Мы пойдем туда не как воры, — сказала она тихо. — Мы пойдем туда как санитары. Инферналы страдают, Гарри. Их тела используются как куклы. Это неправильно. Мы идем не просто за медальоном. Мы идем, чтобы дать им покой.

— Именно, — подтвердил Гарри. — Мы неминуемы. Как рассвет.

Вдалеке, над Запретным лесом, каркнул ворон. Туман начал рассеиваться.

Они стояли на берегу — три фигурки против огромного, холодного мира. Но в этой утренней тишине чувствовалось, что мир начинает прогибаться под их весом.

— Допивайте, — скомандовала Синия. — У нас есть пара часов до того, как Дамблдор откроет портал. Нам нужно собраться.

Гарри сделал глоток горячего, пряного сока. Страх ушел. Осталась только холодная, ясная цель.

Они были готовы стать той силой, которая снесет двери в сокровищницу Темного Лорда.

* * *

Каменная горгулья отпрыгнула в сторону еще до того, как Гарри подошел к ней. Казалось, замок сам чувствовал, что время паролей прошло. Настало время действий.

В кабинете директора было тихо. Приборы на столах не жужжали и не выпускали дым — они замерли, словно в ожидании бури. Фоукс не спал; феникс сидел на жердочке, переминаясь с лапы на лапу, и тихонько курлыкал, провожая вошедших взглядом, полным тревожной печали.

Альбус Дамблдор стоял у стола. На нем была дорожная мантия из темной шерсти, подпоясанная простым ремнем. Он не выглядел на свои сто с лишним лет. В его позе была собранность человека, готового к дуэли.

— Вы пунктуальны, — заметил он, кивнув им. — И я вижу, вы готовы.

Его взгляд скользнул по Гарри, затем по Синии (которая была в своем истинном обличии, но прикрытая плотной мантией с капюшоном) и остановился на Ане.

Ана стояла, сложив руки в замок. Темные очки скрывали ее глаза, но Дамблдор смотрел не на них. Он смотрел на ленту на ее шее.

— Медуза, — мягко произнес он. — Я благодарен вам за то, что вы согласились пойти. То, с чем мы столкнемся… это не просто темная магия. Это осквернение самой природы жизни и смерти.

— Я знаю, профессор, — тихо ответила Ана. — Мертвые не должны служить живым как куклы. Это нарушение покоя. Я иду туда не сражаться. Я иду, чтобы отпустить их.

Дамблдор медленно кивнул.

— Это благородная цель. И, боюсь, единственно верная тактика. Сила там не поможет. Там нужна… власть. Власть иного порядка.

Он повернулся к Синии.

— А вы, Синия? Вы понимаете риск? Пещера пропитана отчаянием Тома Реддла. Для существа вашей природы это может быть… токсично.

Синия усмехнулась из-под капюшона.

— Я пила отчаяние на завтрак пятьсот лет, директор. У меня иммунитет. К тому же, — она кивнула на Гарри, — у меня есть свой фильтр. Пока он рядом, я не отравлюсь.

— Хорошо, — Дамблдор подошел к окну. — Тогда не будем терять времени. Место, куда мы направляемся, находится далеко на побережье. Мы аппарируем из Хогсмида.

Он посмотрел на Гарри.

— Гарри, я должен взять с тебя слово. Одно условие.

— Какое, сэр?

— В пещере, что бы ни случилось, ты должен подчиняться моим приказам. Если я скажу бежать — ты бежишь. Если я скажу бросить меня — ты бросаешь.

Гарри нахмурился. Он помнил этот разговор из прошлого (или из возможного будущего). Но теперь все было иначе.

— Я не могу обещать бросить вас, профессор, — твердо сказал он. — Мы — команда. Мы — неминуемая сила. А сила не разваливается на части при первой опасности.

Дамблдор посмотрел на него поверх очков. В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с гордостью. Он посмотрел на Синию и Ану, которые молчаливо встали по обе стороны от Гарри, образуя единый фронт.

— Вы выросли, — пробормотал он себе под нос. — И стали опасны. Что ж…

Он выпрямился.

— Тогда условие меняется. Мы прикрываем друг друга. До конца.

— До конца, — эхом отозвалась Ана.

— Идемте, — скомандовал Дамблдор. — Ночь коротка, а нам предстоит долгий спуск во тьму.

Они вышли из кабинета. Горгулья встала на место с тяжелым, глухим стуком, отрезая их от безопасности школы. Впереди был холодный ветер, соленые брызги и тайна, которую Волдеморт считал надежно похороненной.

* * *

Аппарация вышвырнула их на узкий, скользкий уступ скалы. Внизу, в черной бездне, ревело море, разбиваясь о камни. Брызги ледяной воды долетали даже сюда, смешиваясь с дождем.

Дамблдор зажег огонек на конце палочки. Свет выхватил из темноты отвесную каменную стену.

— Мы на месте, — перекрикивая шум прибоя, сказал директор. — Вход здесь. Но он скрыт.

Он провел рукой по мокрому камню, что-то бормоча. Гарри почувствовал, как воздух вокруг сгущается. Магия здесь была грубой, древней и злой.

— Здесь требуется плата, — наконец сказал Дамблдор, отступая на шаг. — Кровь. Проход откроется только тому, кто ослабит себя.

Гарри уже потянулся за перочинным ножом (подарком Сириуса), но Синия перехватила его руку.

— Убери зубочистку, Поттер, — сказала она. — Волдеморт мыслит примитивно. «Кровь за проход». Какая банальность.

Она подошла к скале вплотную.

— Знаешь, в чем проблема таких замков? — спросила она, обращаясь скорее к камню, чем к спутникам. — Они рассчитаны на твердые тела. На плоть, которую нужно резать. А если плоть… текучая?

Она сняла перчатку.

На глазах у изумленного Гарри и спокойного Дамблдора ее рука начала меняться. Кожа потеряла текстуру, став гладкой и зеркальной, как черная ртуть или жидкий металл. Пальцы удлинились, слились воедино, превращаясь в острое, вибрирующее лезвие.

Это выглядело жутко и завораживающе. Напоминало сцену из маггловского боевика, который Гарри видел по телевизору через окно соседей, где робот-убийца проходил сквозь решетку.

— Синия? — позвал Гарри.

— Импровизация, — бросила она через плечо. — Мне лень резаться. Я просто стану ключом.

Она с размаху вонзила свою «ртутную» руку прямо в камень.

Раздался отвратительный звук — не скрежет, а влажное хлюпанье. Камень не треснул. Рука Синии просто вошла в него, просачиваясь в микроскопические поры, заполняя собой структуру арки.

Лицо Синии исказилось. Гарри увидел, как на ее виске вздулась вена. Ей было больно. Адски больно. Камень сопротивлялся, пытаясь раздавить чужеродную субстанцию, выжечь ее магией. Но она не отдернула руку. Она продолжала вдавливать себя в скалу, глядя перед собой пустым, сосредоточенным взглядом.

— Открывайся, кусок породы, — прошипела она.

По камню побежали черные прожилки — ее сущность распространялась внутри стены, как вирус, взламывая защиту не снаружи, а изнутри. Она заменяла требование «крови» своим собственным присутствием.

Арка вспыхнула серебристым светом. Камень дрогнул и начал таять, исчезая, пропуская их внутрь.

Синия резко выдернула руку. Конечность тут же приняла нормальную форму, но дымилась, словно ее окунули в кислоту. Кожа была красной и воспаленной.

— Ты в порядке? — Ана (Медуза) шагнула к ней, готовая поддержать.

Синия тряхнула рукой, сбивая дым. На ее лице появилась та самая, фирменная кривая ухмылка — ухмылка существа, которое только что прошло сквозь стену и сделало вид, что так и было задумано.

— Щекотно, — соврала она. — Идемте. Пока эта дыра не поняла, что ее надули.

Дамблдор посмотрел на нее с нескрываемым уважением.

— Весьма… нестандартное решение, — заметил он. — Том всегда недооценивал способность материи менять форму.

— Том — идиот, — отрезала Синия, надевая перчатку, чтобы скрыть дрожь в пальцах. — Он строил тюрьму. А я умею протекать сквозь решетки.

Они шагнули в открывшийся проход. Темнота внутри пахла стоячей водой и мертвым временем. Пещера ждала.

* * *

Они стояли на берегу огромного подземного озера. Темнота здесь была не просто отсутствием света, она была плотной, осязаемой субстанцией. Единственным источником освещения был далекий, призрачный зеленоватый свет в центре озера.

Этот зеленый отблеск делал лица героев бледными и неживыми, словно они попали внутрь старого компьютерного монитора.

Дамблдор взмахнул палочкой, и из черной воды, не создавая ряби, вынырнула маленькая, утлая лодчонка.

— Она рассчитана на одного волшебника, — прокомментировал директор, осматривая суденышко. — Волдеморт не предполагал, что кто-то придет сюда с армией. Или с друзьями. Он всегда мыслил категориями одиночества.

— Он мыслил алгоритмами, — поправила Синия. Она подошла к воде, но не коснулась её. — Смотри, Гарри. Вся эта пещера… это программа. «Если коснешься воды — проснется страх. Если заплатишь кровью — откроется дверь». Это бинарный код. Ноль и единица.

— А ты? — спросил Гарри, глядя на её все еще покрасневшую руку. — Ты кто в этом коде?

— А я — вирус, — усмехнулась она. — Я — баг. Ошибка, которая рушит систему, потому что не вписывается в уравнение.

Они забрались в лодку. Вопреки ожиданиям (и магии Волдеморта), лодка не утонула. Она даже не просела.

Ведь с точки зрения магии Пещеры, в лодке был только один «волшебник» — Дамблдор.

Гарри был «неучтенной переменной» (несовершеннолетний).

Синия была демоном (не-магом в человеческом понимании).

Ана была проклятием (сущностью иного порядка).

Система Волдеморта просто не распознала их как угрозу. Она их пропустила, как спам-фильтр пропускает вирус в архиве с паролем.

Лодка скользнула по черной глади. Шорох воды о борта был единственным звуком в этом склепе.

— Знаешь, — тихо сказал Гарри, глядя на зеленую точку впереди. — Я раньше думал, что магия — это свод правил. Взмахни так, скажи эдак. Гермиона всегда учила меня по учебникам.

— Учебники пишут те, кто боится импровизировать, — отозвалась Синия. Она сидела на носу лодки, свесив руку, но не касаясь воды. — Те, кто меняет мир, Гарри, никогда не читают инструкций. Они пишут их заново.

— Как тот парень из маггловского фильма, — вдруг сказала Ана. Она сидела на дне лодки, обхватив колени. — Который понял, что мир ненастоящий.

Гарри удивленно посмотрел на неё.

— Ты смотрела «Матрицу»?

— Ева водила нас в кинотеатр в Лондоне, — чуть улыбнулась Ана. — Ей нравится попкорн. А мне понравилась идея. Идея о том, что если ты веришь в свою силу сильнее, чем в стены вокруг, то стены исчезают.

— Именно, — кивнул Дамблдор. Он стоял на корме, прямой и величественный, похожий на капитана, везущего души через Стикс. — Том Реддл был великим волшебником, но у него не было воображения. Он построил идеальную тюрьму, но забыл, что тюрьма надежна только для тех, кто согласен быть заключенным.

Гарри посмотрел на воду. Под черной поверхностью он видел бледные пятна. Лица. Руки. Мертвецы плавали там, внизу, ожидая сигнала.

В другой жизни, в другом варианте реальности, он бы дрожал от ужаса. Он бы думал о том, как отбиться Сектумсемпрой или Инсендио.

Но сейчас он думал о другом.

Он думал о том, что эти мертвецы — тоже часть системы. Часть кода. И если Ана права, если Синия права, то этот код можно переписать.

— Нестандартное мышление, — пробормотал он. — Мы не будем играть по его правилам. Мы перевернем доску.

— Вот теперь ты говоришь как лидер, — одобрила Синия.

Лодка с глухим стуком уткнулась в маленький островок посреди озера.

В центре, на пьедестале, стояла чаша, наполненная изумрудным зельем. Свет от него был мертвенным и холодным.

— Приехали, — сказал Дамблдор. — Конечная станция.

Они вышли на берег.

Здесь, в сердце тьмы, их ждал главный тест. Тест на человечность.

Волдеморт рассчитывал, что пришедший сюда будет вынужден мучить своего спутника, чтобы добыть медальон. Он рассчитывал на жестокость.

Он не рассчитывал на Ану.

* * *

Островок был не больше ковра в гостиной Дурслей. В центре, на гладком постаменте, стояла каменная чаша. Изумрудное зелье внутри светилось, но свет этот не разгонял тьму, а делал её гуще.

Дамблдор подошел к чаше. Он провел рукой над жидкостью, не касаясь её.

— Как я и предполагал, — тихо сказал он. — Это зелье нельзя вычерпать, нельзя испарить, нельзя трансфигурировать. Его можно только выпить.

Директор посмотрел на Гарри, и в его глазах была бесконечная печаль.

— Том рассчитывал на классическую драму. Приходят двое. Один должен пить, чтобы другой мог забрать медальон. Тот, кто пьет, сходит с ума от кошмаров и боли. Тот, кто смотрит, страдает от чувства вины. Идеальная пытка для тех, у кого есть совесть.

Дамблдор потянулся к хрустальному кубку, который наколдовал из воздуха.

— Я стар, Гарри. Моя жизнь уже прожита. Я выпью его. А ты…

— Нет, — перебила его Синия.

Она вышла из тени Дамблдора. В зеленом свете её лиловая кожа казалась почти черной, а рога отбрасывали длинные, хищные тени на воду.

— Отойди от бара, старик, — сказала она, бесцеремонно отодвигая величайшего волшебника столетия плечом. — Ты сгоришь с первого глотка. У тебя слишком много сожалений. Ариана, Гриндевальд… Том будет играть на этом, как на скрипке.

— Синия, это не просто яд, — попытался остановить её Дамблдор. — Это квинтэссенция отчаяния.

— Отчаяния? — она рассмеялась, и эхо её смеха метнулось по пещере, заставляя воду в озере вздрогнуть. — Директор, я родилась в отчаянии. Я ела его на завтрак, обед и ужин пятьсот лет. Для меня это не яд. Это… фастфуд.

Она взяла кубок. Зачерпнула зелье. Жидкость была густой, как сироп.

— Волдеморт — идиот, — сказала она, глядя в кубок. — Он готовил это для человека. Для существа с тонкой душевной организацией. Он не рассчитывал, что сюда заглянет кто-то, у кого вместо души — черная дыра, привыкшая переваривать и не такое.

Она поднесла кубок к губам.

— Ваше здоровье, мальчики.

И выпила. Залпом.

Гарри дернулся к ней, готовый подхватить, если она упадет. Дамблдор замер с палочкой наготове.

Синия не упала. Она пошатнулась, её лицо исказилось в гримасе отвращения. Она судорожно вздохнула, и изо рта у неё вырвался клуб зеленоватого пара.

— Мерзость, — прохрипела она. — На вкус как прокисшее молоко и гнилые надежды. Слишком сладко.

Она зачерпнула второй кубок.

— Он пытается показать мне кошмары, — сказала она, делая глоток. — Показывает мне костер. Этьена. Яна.

Она выпила до дна и с стуком поставила кубок на камень.

— Скучно, Том! — крикнула она в темноту пещеры. — Я вижу это каждую ночь бесплатно! Ты не можешь напугать меня моим собственным прошлым! Я уже пережила это!

Она пила кубок за кубком. Это не было легко. Её трясло. Пот катился по лбу. Зелье пыталось прожечь её изнутри, сломать волю, заставить рыдать.

Но она не рыдала. Она злилась.

— Он… не учел… — выдохнула она после шестого кубка, опираясь о постамент. — Он думал, что страдание ломает. Но для некоторых… страдание — это топливо. Я пью его силу, Гарри. Я пью его злобу. И она делает меня… злее.

На дне чаши оставалось совсем немного. Синия уже не могла стоять ровно. Ноги её подгибались.

— Последний, — прошептала она.

Гарри подхватил кубок и поднес к её губам.

— Давай, — сказал он. — Мы здесь.

Она выпила.

Чаша опустела.

Синия рухнула на колени, её рвало черной слизью на камни. Организм отторгал магическую грязь, но разум остался цел. Она подняла голову. Её глаза горели таким ярким адским огнем, что зеленый свет пещеры померк.

— Я съела твой страх, Реддл, — прошипела она. — И я все еще голодна.

В пустой чаше лежал золотой медальон Слизерина.

— Забирай, — сказала она Гарри, вытирая рот тыльной стороной ладони.

Гарри схватил медальон.

И в этот момент озеро вокруг них вскипело.

Белые, раздутые тела начали подниматься из воды. Сотни. Тысячи. Мертвецы, потревоженные кражей. Инферналы.

Они лезли на островок, их костлявые руки тянулись к живым.

— Они реагируют на движение, — быстро сказал Дамблдор, зажигая на конце палочки огненное кольцо. — Огонь их сдержит, но их слишком много.

— Не надо огня, — раздался тихий, спокойный голос.

Ана вышла вперед. До этого момента она стояла неподвижно, как статуя, наблюдая за Синией.

Она подошла к кромке воды. Инферналы, уже начавшие вылезать на сушу, замерли. Они не видели её глаз (она была в очках), но они чувствовали присутствие.

— Они не злые, — сказала Ана. — Они просто… забытые. Том не дал им уйти. Он запер их здесь, в холодной воде, заставил сторожить свою побрякушку.

Она медленно сняла очки.

— Отойдите, — скомандовала она Гарри и Дамблдору.

Она открыла глаза.

Взгляд Медузы упал на армию мертвецов. Но это не был взгляд, превращающий в камень. Мертвых нельзя убить дважды. Камень — это статика.

Это был взгляд Владычицы Подземного Мира. Взгляд существа, которое старше и глубже, чем магия Волдеморта.

— Спите, — сказала она.

Это было не заклинание. Это был Приказ. Абсолютный императив, отменяющий жалкую некромантию Реддла.

Волна золотого света прошла по озеру. Инферналы, которые карабкались на берег, остановились. Агрессия исчезла из их движений. Они вдруг стали выглядеть не как монстры, а как уставшие люди, которым наконец-то разрешили лечь.

Они начали опускаться обратно в воду. Медленно. Беззвучно. Словно погружаясь в теплую постель. Зеленоватый свет озера погас, сменившись мягкой, бархатной тьмой покоя.

Через минуту поверхность озера была идеально гладкой.

Ана надела очки. Она пошатнулась, и Гарри подхватил её.

— Они свободны, — прошептала она. — Я перерезала нити. Том больше не властен над ними.

Дамблдор смотрел на двух девушек — демона, который выпил яд и выжил, и горгону, которая уложила спать армию тьмы одним словом.

— Неминуемая сила, — повторил он слова Гарри. — Действительно. Том был гением, но он был гением правил. А вы… вы — исключения.

— Уходим, — сказал Гарри, сжимая медальон. — Пока он не понял, что его сейф взломали, а сторожевых псов усыпили.

* * *

Они вернулись в кабинет директора через тот же портал. Тепло и запах старых книг ударили в лицо после сырости и гнили пещеры. Фоукс приветственно курлыкнул, и этот звук был как глоток чистой воды.

Синия рухнула в кресло. Она была бледной, губы потрескались, но глаза горели лихорадочным, злым весельем. Организм демона переварил зелье, но осадок остался.

— Ну, — хрипло сказала она, кивнув на золотой медальон, который Гарри сжимал в руке. — Открывай, Поттер. Посмотрим, что за дрянь я пила.

Дамблдор взмахнул палочкой, проверяя медальон на проклятия.

— Чисто, — констатировал он. — Странно. Том обычно не скупится на финальные ловушки.

Гарри поддел крышку ногтем. Медальон щелкнул и открылся.

Внутри не было ни глаза, ни части души. Там лежал сложенный кусочек пергамента.

Гарри развернул его. Руки дрожали — не от страха, а от адреналинового отката.

«Темному Лорду.

Я знаю, что умру задолго до того, как ты прочитаешь это… Я похитил настоящий крестраж и намерен его уничтожить… Р.А.Б.»

Тишина в кабинете стала вязкой.

— Это шутка? — спросила Ана. Она сняла очки и потерла переносицу. — Мы ходили к мертвецам, Синия пила жидкую боль… ради записки?

Гарри перечитал текст. И вдруг Дамблдора осенило.

— Р.А.Б., — прошептал он. — Регулус Арктурус Блэк. Брат Сириуса.

Дамблдор подошел к окну. На его лице появилась слабая, грустная улыбка.

— Ирония, — тихо сказал он. — Том так гордился своей защитой. А его обманул собственный слуга. Мальчик, которого он считал слабым.

— Значит, это пустышка, — Синия откинула голову на спинку кресла и расхохоталась. Смех был сухим, каркающим. — О, это великолепно. Я выпила ведро помоев, чтобы достать записку от мертвеца, который послал Волдеморта к черту двадцать лет назад. Мне нравится этот парень. У него был стиль.

— Но где настоящий? — спросил Гарри. — «Я намерен его уничтожить»… Регулус погиб. Значит…

— Значит, медальон вернулся домой, — закончил мысль Дамблдор. — В дом на площади Гриммо. В дом, где сейчас живет Сириус.

Гарри вспомнил. Вспомнил то лето, когда они чистили дом. Тяжелый золотой медальон, который никто не мог открыть. Они выбросили его в мусорный мешок.

А потом… потом Кикимер, старый домовик, таскал вещи обратно к себе в каморку.

— Кикимер, — выдохнул Гарри. — Он у него.

— И Сириус там, — добавила Ана. — Способный приказать эльфу отдать его.

Синия выпрямилась. Энергия, которую она потратила на борьбу с зельем, начала возвращаться — трансформированная из ярости в решимость.

— Это меняет дело, — сказала она. — Мы не проиграли. Мы просто нашли карту сокровищ. И клад лежит у нас под носом.

— Нам нужно связаться с Сириусом, — сказал Гарри. — Прямо сейчас.

Дамблдор подошел к камину.

— Думаю, этот разговор лучше провести лично. И, Гарри… — он посмотрел на мальчика поверх очков. — Будь мягок. Для Сириуса это будет… непростая новость. Узнать, что его брат, которого он считал идиотом и Пожирателем, на самом деле был героем, который умер, пытаясь спасти мир.

* * *

Площадь Гриммо встретила их привычным запахом пыли, но теперь к нему примешивался запах… надежды? Дом, лишенный дементоров прошлого и очищенный от проклятий, казался просто старым, а не злым.

Сириус сидел на кухне, читая газету. Он выглядел лучше. Исчезла та затравленность, которая была у него до Министерства. Он был чисто выбрит, одет в нормальную одежду.

Когда из камина вышли Гарри, Дамблдор и Синия (Ана осталась в Хогвартсе, ей нужно было восстановить силы после контроля над Инферналами), Сириус вскочил.

— Что случилось? — он сразу почуял неладное. — Вы выглядите так, будто дрались с драконом.

— Хуже, — Синия упала на стул, стащив у Сириуса тост с тарелки. — Мы дрались с глупостью Волдеморта. И победили.

Гарри положил на стол фальшивый медальон и записку.

— Сириус, прочти это.

Блэк взял пергамент. Его глаза бегали по строчкам. Сначала недоумение. Потом шок. Потом… осознание. Рука с запиской опустилась.

— Регулус? — голос Сириуса дрогнул. — Мой глупый младший брат, который вешал вырезки про Пожирателей над кроватью? Он… пошел против Него? Один?

— Он украл крестраж, — сказал Дамблдор. — Он сделал то, что не смогли сделать величайшие волшебники. Он обманул Тома.

Сириус провел рукой по лицу.

— Я всегда думал, что он трус. Что он просто сбежал, испугавшись. А он…

— Он был храбрее нас всех, — тихо сказал Гарри. — Но, Сириус, медальон. Настоящий. Ты помнишь, когда мы убирались… тяжелый, золотой?

Глаза Сириуса расширились.

— Кикимер! — рявкнул он.

Раздался хлопок. Появился старый эльф. Он выглядел еще более дряхлым и злобным, чем обычно. Он бурчал что-то про «грязнокровок и предателей», но замолчал, увидев Дамблдора.

— Кикимер, — сказал Сириус, и в его голосе не было привычной злости. Было что-то новое. Уважение? — Медальон хозяина Регулуса. Он у тебя?

Эльф замер. Его огромные глаза наполнились слезами. Он рухнул на колени и зарыдал, биясь головой об пол.

— Хозяин Регулус… добрый хозяин Регулус… он велел уничтожить… а Кикимер не смог! Кикимер плохой! Кикимер наказывает себя!

— Хватит! — Сириус схватил эльфа за плечи, поднимая его. Не грубо. — Перестань. Принеси его. Сейчас же.

Кикимер исчез и через секунду вернулся. В его дрожащих руках лежал тяжелый золотой медальон со змеей в виде буквы S.

Настоящий.

Тьма, заключенная в нем, запульсировала, почувствовав близость Гарри и Синии.

— Он живой, — прошипела Синия. — Я слышу, как он скребется.

— Кикимер, — сказал Гарри, присаживаясь перед эльфом. — Ты пытался его уничтожить?

— Кикимер бил всем! — рыдал эльф. — И магией, и железом! Он не открывается!

— Потому что для этого нужно нечто большее, чем магия домовика, — сказал Дамблдор. — Но ты был очень храбрым, Кикимер. Ты выполнил приказ Регулуса. Ты сохранил его.

Сириус смотрел на эльфа так, словно видел его впервые.

— Ты был с ним? — спросил он тихо. — В пещере?

— Хозяин Регулус выпил зелье… — всхлипывал Кикимер. — Он велел Кикимеру уходить… и оставить его там… с мертвецами…

В кухне повисла тишина. Сириус побледнел. Он понял. Его брат пожертвовал собой, чтобы спасти эльфа и уничтожить зло.

— Мы закончим его дело, — твердо сказал Сириус. — Кикимер. Мы уничтожим эту дрянь. Вместе. За Регулуса.

Эльф поднял на него глаза, полные обожания. Впервые Сириус говорил с ним как с равным союзником, а не как с мебелью.

— За хозяина Регулуса! — проквакал он.

— У нас есть меч Гриффиндора, — напомнил Гарри. — В Хогвартсе. Невилл сейчас, наверное, полирует его.

— Нет, — покачала головой Синия. — Меч — это просто. У нас есть кое-что получше. У нас есть план «Аннигиляция».

Она посмотрела на медальон.

— Мы не будем его рубить. Мы откроем его. И мы заставим кусок души Тома посмотреть на то, что он натворил. Мы используем историю Регулуса как оружие. Предательство самого верного слуги — это то, что Том не сможет переварить.

— Это будет больно, — предупредил Дамблдор.

— Ему — да, — согласился Сириус. В его глазах горел холодный огонь мести. — А нам… нам будет приятно.

* * *

Они спустились в гостиную. Здесь, на фоне старинного гобелена с генеалогическим древом Блэков, где имя Сириуса было выжжено сигаретой, а имя Регулуса оставалось золотым, все и должно было закончиться.

Гарри положил Медальон на стол.

Вокруг стояли: Сириус, Дамблдор, Синия. У ног Сириуса, сжимая в руках тяжелую кочергу (на всякий случай), стоял Кикимер.

— Ты знаешь, что делать, Гарри, — сказал Дамблдор. Он не доставал палочку. В этот раз магия директора была не нужна. Нужна была магия иного толка.

Гарри посмотрел на змею, выгравированную на крышке. Он закрыл глаза и представил, что это живая тварь.

— Откройся, — прошипел он на парселтанге.

Щелчок был похож на выстрел. Крышка откинулась.

Из медальона не пошел дым. Из него ударил свет.

Ослепительный, холодный свет, который залил комнату, стирая тени. Из этого света выросла фигура. Том Реддл. Не змееликий монстр, а тот самый красивый юноша, каким он был, когда создавал этот крестраж.

Он был прекрасен и ужасен. Его глаза горели красным.

— Кто посмел потревожить мой сон? — голос Тома был бархатным, обволакивающим. Он посмотрел на Сириуса. — А, последний из Блэков. Предатель крови. Ты пришел узнать, как визжал твой брат, когда вода заливалась ему в горло?

Сириус побледнел, но не отступил. Он сделал шаг вперед.

— Мой брат не визжал, Том, — сказал он спокойно. — Он смеялся над тобой. Он выпил твой яд и остался человеком. А ты… ты просто паразит в золотой коробке.

Лицо Реддла исказилось. Он не привык к такому тону.

— Я вижу твою душу, Блэк, — прошипел призрак. — Она черная от вины. Ты убил своих друзей своим доверием к крысе. Ты ничтожество.

Он повернулся к Гарри.

— А ты… Мальчик-который-выжил. Пришел поиграть в героя? Я покажу тебе, что такое настоящая сила.

Реддл раскинул руки. Иллюзия начала меняться. Комната исчезла. Они увидели мертвых Поттеров, лежащих на полу. Увидели труп Седрика. Увидели сотни мертвецов. Реддл давил на психику, пытаясь свести их с ума.

И тут вперед вышла Синия.

Она прошла сквозь иллюзию трупов, как сквозь туман. Она подошла к Реддлу вплотную.

Иллюзия «Сандры» слетела. Демоническая кожа, рога, хвост — все это предстало перед крестражем. Но не это было главным.

Главным было то, что она сделала.

Она зевнула.

— Скучно, — сказала она.

Реддл замер. Его иллюзии задрожали.

— Что ты такое?

— Я — то, чем ты хотел стать, но кишка тонка, — усмехнулась Синия. — Ты хотел быть бессмертным монстром? Посмотри на меня. Я — настоящая тьма. Я — Ад. И знаешь что, Томми? Ты для меня — просто обиженный ребенок, который мучает кошек, потому что боится встать против тех, кто сильнее тебя.

Она положила руку ему на грудь. Призрак попытался отшатнуться, но не смог. Синия держала его не физически. Она держала его своей сущностью.

— Ты хотел величия? — прошептала она. — Смотри.

Она открыла свой разум. И влила в крестраж не боль. Не страх.

Она влила в него Правду.

Она показала ему его будущее. Не триумф. А то, как он ползает в грязи, лишенный тела. Как он унижается перед Зевсом-Амбридж. Как он боится смерти.

И самое главное — она показала ему Регулуса.

Она заставила кусок души Тома пережить момент, когда Регулус Блэк, «верный слуга», меняет медальон. Она заставила его почувствовать презрение Регулуса.

— НЕТ! — завопил Риддл. — ЭТО ЛОЖЬ! Я ВЕЛИКИЙ!

— Ты — пустышка! — крикнул Сириус. — Кикимер!

Старый эльф, который все это время трясся от страха, вдруг выпрямился. В его огромных глазах зажегся фанатичный огонь.

Он поднял тяжелую кочергу.

— За хозяина Регулуса! — проскрипел он.

Это был не удар железом. Это был удар верности, которую Волдеморт никогда не понимал и не имел. Магия домового эльфа, помноженная на жертву Регулуса и волю Сириуса, ударила в медальон.

Но это был не конец.

Гарри подошел к корчащемуся призраку.

— Ты думаешь, что ты знаешь боль? — спросил он. — Ты ничего не знаешь.

Гарри коснулся шрама. И направил по связи, которая соединяла их, не ненависть.

Он направил Жалость.

Жалость к существу, которое так и не научилось любить. Жалость к сироте, который стал чудовищем.

Это было хуже кислоты.

Призрак Реддла начал… плавиться. Его красота потекла, как воск. Его величие превратилось в уродливую, склизкую массу. Он не исчезал. Он превращался в то, чем был на самом деле — в уродливый, жалкий обрубок души.

— Прекратите! — визжал он. Это был уже не голос Лорда. Это был плач ребенка. — Хватит! Убейте меня! Просто убейте!

— Нет, — сказала Синия. — Смерть — это покой. А ты не заслужил покоя. Ты заслужил осознание.

Она сжала кулак.

Свет в комнате стал невыносимым. Это был свет витража, о котором они говорили. Свет всех, кого Волдеморт убил, но не сломал.

Медальон на столе начал вибрировать. Золото почернело. Змея на крышке зашипела в агонии и… сдохла. Она просто рассыпалась в пыль.

Призрак Риддла, превратившийся в бесформенную тень, втянулся обратно в медальон с хлюпающим звуком, словно его засосало в слив.

Но медальон не выдержал. Он не был рассчитан на то, чтобы удерживать душу, которая осознала свою ничтожность.

БАМ.

Взрыва не было. Был схлоп.

Звук, с которым лопается вакуумная лампа.

Медальон исчез.

На его месте, на дубовом столе, осталась лишь горстка серого, дурно пахнущего пепла и маленькая, черная лужица, похожая на деготь.

В гостиной воцарилась тишина. Гобелен на стене слегка дымился.

Кикимер подошел к столу. Он посмотрел на лужицу дегтя.

И плюнул в неё.

— Грязь, — сказал эльф с непередаваемым презрением. — Просто грязь.

Сириус рухнул в кресло и закрыл лицо руками. Его плечи тряслись. Он смеялся.

— Мы сделали это, — прошептал он. — Регулус… мы сделали это.

Дамблдор снял очки и протер глаза.

— Я видел многое, — сказал он тихо. — Но такого уничтожения… Это была не магия, друзья мои. Это было… правосудие. В чистом виде.

Синия стояла, прислонившись к стене. Она выглядела уставшей, как будто разгрузила вагон угля. Но на её лице была улыбка.

— Минус один, — сказала она. — Осталось… сколько? Четыре? Пять?

— Неважно, — ответил Гарри. Он чувствовал опустошение, но это была хорошая пустота. Чистая. — Мы найдем их всех. И мы превратим их всех в такую же грязь.

— Неминуемая сила, — напомнила Синия.

Окно в гостиной распахнулось от порыва ветра. Свежий, морозный воздух ворвался в комнату, выдувая запах серы и дегтя.

Начиналась зима. И это была зима их гнева, который наконец-то нашел выход.

В тот вечер подземелья Хогвартса не пахли сыростью. Они пахли дорогими духами, медовухой и плавленым воском. Кабинет профессора Слизнорта, магически расширенный до размеров небольшого бального зала, был увешан изумрудными и алыми драпировками. С потолка, наколдованного в виде зимнего неба (но теплого, без угрозы бури), падали золотые снежинки, исчезая в дюйме от причесок гостей.

Гарри поправил парадную мантию. Ему было неуютно. Он привык к битвам, к темным коридорам, к шепоту древних сущностей. А здесь… здесь было слишком громко и слишком ярко.

Рядом с ним стояла Синия.

Сегодня она превзошла саму себя. Иллюзия «Сандры» была на месте, но она добавила в неё что-то… хищное. Ее платье было цвета запекшейся крови — темно-бордовое, бархатное, с открытой спиной. Рыжие волосы были уложены в сложную прическу, скрепленную шпильками, похожими на костяные иглы.

— Ненавижу вечеринки, — прошептала она ему на ухо, и её дыхание обожгло кожу. — Столько фальшивых улыбок. Столько мелкого, липкого тщеславия. Это как шведский стол из просроченных продуктов.

— Терпи, — ответил Гарри. — Нам нужно увидеть, кто здесь. И нам нужно поговорить с Драко.

— Гарри, мальчик мой! — прогремел голос Слизнорта.

Старый зельевар вынырнул из толпы, похожий на огромного моржа в бархатном жилете. В одной руке он держал бокал с вином, другой уже тянулся к Гарри.

— Я так рад, что ты пришел! И привел свою очаровательную… кхм… спутницу! Мисс Блейк, вы сегодня просто сияете! В буквальном смысле!

Синия растянула губы в идеальной, светской улыбке, от которой у любого инстинктивно должно было возникнуть желание проверить, на месте ли кошелек и душа.

— Профессор, — мурлыкнула она. — Вы так любезны. Ваша коллекция гостей сегодня… впечатляет.

— О да! — Слизнорт раздулся от гордости. — Я старался! У нас сегодня настоящий интернационал! Вампир Сангвини (он там, у столика с закусками, надеюсь, он не перепутает тарталетки с шеей Кормака), знаменитый писатель Элдред Уорпл… И, конечно, мои главные жемчужины!

Он понизил голос до заговорщического шепота и кивнул в сторону эркера, где было чуть темнее.

— Сестры Гергис! Удивительные создания. Молчаливые, загадочные… Говорят, они прямые потомки древнегреческих оракулов. Я битый час пытался узнать у старшей, Стефании, секрет их долголетия, но она лишь посмотрела на меня так, что у меня вино в бокале скисло! Ха-ха! Каков темперамент!

Гарри посмотрел в ту сторону.

Там, в полутени, образовав свой собственный изолированный круг, стояли они.

Стеф была в строгом черном костюме, больше похожем на мужской, и держала бокал с водой как оружие. Ева была в чем-то воздушном и серебристом, она скучающе рассматривала потолок.

Ана сидела на банкетке. На ней было платье цвета морской волны, закрывающее шею под самый подбородок. Очки она не сняла, но Гарри чувствовал, как она напряжена. Вокруг них была зона отчуждения — студенты инстинктивно обходили их стороной, чувствуя исходящую от сестер ауру древней опасности.

— Пойдем, поздороваемся, — сказал Гарри, но Слизнорт удержал его за рукав.

— Погоди, Гарри! Ты еще не видел самый… кхм… неожиданный дуэт вечера. Я, признаться, сам удивился, когда мисс Грейнджер попросила разрешения привести его.

Слизнорт указал бокалом на вход.

Двери открылись.

В зал вошла Гермиона Грейнджер. Она выглядела великолепно в платье из перванш-синего шелка, но её лицо было сосредоточенным, как перед экзаменом.

А под руку её вел Драко Малфой.

Зал затих. Звон бокалов прекратился.

Малфой был в безупречной черной мантии. Он был бледен, под глазами залегли тени, но он держал спину прямо, с той самой аристократической гордостью, которая раньше раздражала, а теперь казалась броней отчаяния.

— Невероятно, правда? — прошептал Слизнорт. — Гриффиндорская отличница и наследник Малфоев. Ромео и Джульетта наших дней! Хотя, учитывая ситуацию с Люциусом… это скорее политическое заявление.

— Это не политика, профессор, — тихо сказала Синия, глядя на Драко. — Это выживание.

Она перехватила взгляд Драко. В его серых глазах не было ни вызова, ни злобы. Там была немая просьба: «Не дайте мне упасть».

Гарри кивнул ему. Едва заметно.

Вечер перестал быть просто вечеринкой. Фигуры расставлялись на доске.

* * *

Гарри и Синия пробились сквозь толпу к «зоне отчуждения», где расположились сестры Гергис. Именно туда Гермиона привела Драко — подальше от любопытных ушей Слизнорта и хищного взгляда вампира Сангвини.

Здесь, в тени портьер, музыка звучала глуше.

— Ты с ума сошла, Грейнджер, — шипел Драко, пытаясь выдернуть свой локоть из хватки Гермионы. — Я не пойду к ним! Я лучше останусь в замке и позволю Филчу подвесить себя за лодыжки!

— В замке небезопасно, Драко, — жестко ответила Гермиона. — Амбридж (или то, что в ней сидит) рыскает по коридорам по ночам. Ты сам говорил, что чувствуешь, как она… оно ищет тебя. Ты — свидетель её унижения. Ты — тот, кто разбил зеркало. Если ты останешься здесь на каникулы, когда в школе почти никого не будет… ты труп.

— У меня есть поместье! — огрызнулся Малфой.

— Твое поместье сейчас — штаб-квартира Волдеморта, идиот! — вмешалась Синия. Она подошла вплотную, и Драко инстинктивно отшатнулся от жара, исходящего от неё. — Твоя мать там заложница. Если ты появишься там без выполненного задания (убийства Дамблдора), тебя скормят Нагайне на десерт.

Драко прислонился спиной к стене. Он знал, что они правы. Но признать это было выше его сил.

— И что вы предлагаете? — его голос был полон яда и отчаяния. — «Нора»? Серьезно? Вы хотите, чтобы я пришел к Уизли и попросил приюта? Артур Уизли проклянёт меня на пороге. А Рон… Рон просто рассмеется мне в лицо. Это позор.

— Это не позор, Драко, — вдруг тихо сказала Ана. Она сидела на кушетке, вертя в руках бокал с водой. — Это стратегия. Иногда, чтобы выжить, нужно спрятаться в тени врага.

— Они мне не враги, — резко сказала Гермиона. — И тебе, по сути, тоже. Драко, послушай меня. Ты читал «Кодекс Родов»?

Малфой нахмурился.

— Разумеется. Я знаю его наизусть.

— Тогда ты знаешь про «Право гостеприимства» и «Кровные узы», — Гермиона говорила тоном адвоката, который выкладывает козырь. — Седрелла Блэк.

Драко замер.

— Что?

— Седрелла Блэк, — повторила Гермиона. — Она была внучкой Финеаса Найджелуса. Как и твой дед. Она вышла замуж за Септимуса Уизли. Она — мать Артура Уизли.

Гарри удивленно моргнул. Он знал, что все чистокровные — родственники, но никогда не думал об этом так детально.

— Артур Уизли — твой троюродный дядя, Драко, — припечатала Гермиона. — По законам магии, в минуту смертельной опасности ты имеешь право требовать защиты у главы рода или ближайших родственников по крови, если твой собственный дом осквернен или недоступен.

Драко смотрел на неё, открыв рот.

— Ты… ты предлагаешь мне заявиться к ним и потребовать защиты на основании того, что моя бабка была Блэк? Это… это формализм! Уизли — Предатели Крови! Их выжгли с гобелена!

— А Сириуса тоже выжгли, — напомнил Гарри. — Но он сейчас Глава Рода Блэков. И он будет там, в Норе. Если ты придешь и скажешь: «Я требую защиты крови», ни Артур, ни Сириус не смогут тебе отказать, не нарушив древние законы.

— Это твой билет, Малфой, — сказала Синия. — Это не «приют для бедного мальчика». Это — дипломатический визит к родственникам. Твоя гордость останется при тебе. Ты придешь не как друг Поттера. Ты придешь как Наследник семьи Малфой, требующий соблюдения старых традиций.

Драко молчал. Он прокручивал это в голове.

Это было… элегантно. Это было по-слизерински. Использовать законы, которые Уизли презирают (или не придают значения), чтобы заставить их себя защищать. Это позволяло ему сохранить лицо. Он не сбегает к «светлым». Он использует их ресурсы.

— А Уизли? — спросил он тихо. — Рыжий? Он же меня убьет.

— Рона я беру на себя, — твердо сказала Гермиона. — А миссис Уизли… она мать. Если она узнает, что тебе угрожает смерть, она накормит тебя пирогами, даже если ты будешь шипеть на неё, как вампир на чеснок.

Стеф, молчавшая до этого, хмыкнула.

— Умно, Грейнджер. Ты мыслишь как хищник. Загнать жертву в угол заботой.

Драко выпрямился. Он поправил манжеты. На его лицо вернулась маска высокомерия, но теперь она была щитом, а не оружием.

— Хорошо, — процедил он. — Я… рассмотрю этот вариант. Как временную меру. Исключительно из-за невозможности находиться в одном замке с этим… существом. Но если Уизли предложит мне носить его обноски…

— …то ты вежливо откажешься, — улыбнулась Гермиона. — Мы отправляемся завтра. Поездом.

В этот момент к ним подошел Слизнорт, ведя под руку высокого, тощего волшебника с запавшими глазами.

— А вот и вы! — воскликнул он. — Драко, мальчик мой, я хотел познакомить тебя с Элдредом Уорплом! Он пишет книгу о… кхм… сложных судьбах древних родов. Думаю, вам есть что обсудить!

Драко посмотрел на Гарри. Взгляд был коротким, острым.

«Я в деле. Но если это ловушка, я заберу вас с собой».

Гарри кивнул.

Драко повернулся к Слизнорту и нацепил на лицо вежливую улыбку.

— С удовольствием, сэр.

Гермиона выдохнула, словно пробежала марафон.

— Получилось, — прошептала она.

— Ты опасная женщина, Грейнджер, — сказала Синия с уважением. — Ты только что заставила Малфоя добровольно пойти в логово льва, и он еще думает, что это его идея.

— Это логика, — пожала плечами Гермиона, но её щеки порозовели.

Ана тихонько рассмеялась.

— Бедный мальчик. Он даже не представляет, что его ждет. Рождественский ужин Уизли страшнее любого проклятия. Там… очень много любви. Он может задохнуться.

* * *

Гораций Слизнорт, разрумянившийся от вина и собственного красноречия, наконец-то загнал свою «коллекцию» в угол у камина. Он сидел в глубоком кресле, похожий на довольного пашу, и обводил взглядом своих гостей.

— Удивительно, просто удивительно! — восклицал он, указывая бокалом на сестер. — Я навел справки, мисс Стефания. Фамилия Гергис… Она ведь невероятно старая, верно? Я нашел упоминания о ней в хрониках, датируемых еще до основания Рима! Неужели ваш род ведет свое начало из такой глубокой древности?

Стеф, стоящая с прямой спиной и бокалом воды в руке, лишь холодно улыбнулась.

— Мы очень консервативная семья, профессор, — ответила она. — Мы не любим переезжать. И мы храним свои… традиции. Наш остров был нашим домом, пока внешний мир не стал слишком назойливым.

— О, я понимаю! — закивал Слизнорт. — Изоляция сохраняет чистоту магии! А ваша младшая сестра, Ана… Она так молчалива. И этот стиль… вуаль, очки… Это какая-то религиозная традиция? Или, может быть, редкий дар прорицания, который требует защиты от лишнего света?

Ана, сидевшая рядом с Гарри, чуть поправила темные очки.

— Можно и так сказать, — ее голос был тихим, шелестящим. — Я вижу слишком много, сэр. Иногда лучше… закрывать глаза. Чтобы не пугать людей тем, что отражается в моих.

— Поэтично! — восхитился Слизнорт. — Трагическая глубина! Я обязательно познакомлю вас с редактором «Пророка», он обожает загадочные истории.

Затем его взгляд переместился на Синию. Она стояла, опираясь о каминную полку, и лениво играла с огнем — пламя в очаге тянулось к ее руке, словно ластящийся кот.

— А вы, мисс Блейк! — Слизнорт прищурился. — Ваша анкета в школьном архиве… кхм… весьма лаконична. «Домашнее обучение, частые переезды». Но ваш талант к зельям, ваша интуитивная магия… Откуда это? Кто ваши родители? Я не припомню Блейков с таким потенциалом.

Синия улыбнулась. Это была улыбка «Сандры», но в ней мелькнул оскал древнего хищника.

— Мои родители, профессор, были людьми страстными, но… неосторожными, — сказала она легко, словно рассказывала анекдот. — Я — плод очень старой истории. Моя семья… скажем так, мы всегда были близки к огню. Мы сгорали, возрождались, снова сгорали.

Она взяла с подноса засахаренную вишню и отправила ее в рот.

— Моя бабушка, — продолжила Синия, глядя прямо в глаза Слизнорту, — учила меня, что мир делится на тех, кто ест, и тех, кого едят. И что самое главное искусство — это не магия, профессор. А умение заставить других поверить, что ты — десерт, когда на самом деле ты — яд.

Слизнорт моргнул. Его улыбка на секунду застыла. Он почувствовал холодок, пробежавший по спине, но тут же списал это на сквозняк.

— Ха-ха! Какая… острая метафора! — рассмеялся он, но уже не так уверенно. — Вы, молодежь, любите драматизировать. Яд! Скажете тоже…

— Идемте, профессор, — вдруг вмешался Гарри, беря Синию под руку. Ему не нравилось, как она смотрит на Слизнорта — как на жирного, перекормленного гуся. — Нам пора. Завтра ранний поезд.

— Ах да, да! Каникулы! — Слизнорт с облегчением переключился. — Веселого Рождества, Гарри! И вам, мисс Гергис! И вам, мисс Блейк! Надеюсь увидеть вас всех в новом семестре!

Они вышли в прохладный коридор.

— Ты его напугала, — заметила Ева, хихикнув. — «Яд»? Серьезно? Еще бы сказала, что любишь высасывать жизнь через трубочку.

— Он скучный, — фыркнула Синия. — Коллекционер бабочек, который боится, что одна из бабочек укусит его за палец.

* * *

Драко не спалось. После разговора с Грейнджер и «Советом» в его голове гудел улей. Он вышел из гостиной Слизерина не потому, что хотел прогуляться, а потому что в подземельях ему вдруг стало нечем дышать. Стены давили.

Он поднялся на верхние этажи, надеясь, что вид ночного неба успокоит его. Это была ошибка.

Первым изменился звук.

Обычный ночной шум замка — скрип лестниц, шелест сквозняков, храп портретов — исчез. Наступила ватная, мертвая тишина. А потом в этой тишине раздался новый звук.

Шлеп. Шлеп. Шлеп.

Тяжелые, влажные шаги. Будто кто-то шлепал босыми ногами по мокрому кафелю. Но каждый шаг сопровождался странным, сухим треском, похожим на звук рвущейся бумаги.

Драко замер посреди коридора.

Воздух стал ледяным. Волоски на руках встали дыбом, а во рту появился привкус металла. Озон.

Он медленно, очень медленно обернулся.

В дальнем конце коридора, там, где лунный свет падал из высокого окна, стоял Силуэт.

Оно было огромным. Широким, как шкаф, и сгорбленным. Оно стояло на четырех конечностях, но передние были длиннее задних, как у примата… или у жабы.

Существо подняло голову.

Глаза — два белых, слепящих прожектора — ударили по коридору, выхватывая пылинки в воздухе.

— ДРА-А-А-КО… — прошипело Оно. Голос был похож на скрежет гвоздя по стеклу, усиленный мегафоном. В нем слышались нотки сладкого голоса Амбридж, но они тонули в рокоте Зевса. — ТЫ НЕ СПИ-И-ИШЬ?

Драко не закричал. Его горло сковало спазмом. Инстинкт самосохранения, отточенный годами жизни с безумной теткой Беллой, сработал быстрее мысли.

Он не побежал. Бег — это шум. Бег — это смерть.

Он метнулся в ближайшую нишу, за статую одноглазой ведьмы, и прижался к стене, зажав рот рукой.

Шлеп. ТРЕСК. Шлеп. ТРЕСК.

Оно приближалось.

Существо не шло. Оно охотилось. Оно принюхивалось.

Драко слышал, как Оно дышит. Это был звук кузнечных мехов — хриплый, влажный вдох, и выдох, сопровождаемый статическим разрядом.

— Я ЧУЮ ТВОЙ СТРАХ, МАЛЬЧИК, — пророкотало Существо. Оно было уже близко. Метрах в десяти. — ОН ПАХНЕТ ПРЕДАТЕЛЬСТВОМ. ТЫ РАЗБИЛ МОЕ ЗЕРКАЛО. ТЫ ОТКРЫЛ МОЮ ДВЕРЬ.

Драко зажмурился. Сердце билось так сильно, что ему казалось, этот стук слышен на астрономической башне.

«Только не сюда. Пожалуйста, только не сюда».

Тень Существа упала на пол перед статуей. Тень была уродливой, бугристой.

Существо остановилось.

Оно было прямо за статуей. Драко чувствовал жар, исходящий от него. Жар электрической печи.

Оно втянуло воздух носом. Громко. С хлюпаньем.

— ТЫ ЗДЕСЬ, — прошептало Оно голосом Амбридж. — Я знаю, что ты здесь, мистер Малфой. Выходите. Мы просто… поговорим о наказании.

Драко перестал дышать. Он знал: если он сделает вдох, если он дрогнет — он труп. Это не человек. Это стихия, запертая в мясе. Заклинания не помогут.

Существо подняло руку (лапу?). Драко услышал, как когти скребут по камню статуи.

Камень начал нагреваться. Статуя ведьмы, за которой он прятался, начала вибрировать.

— ВЫХОДИ! — рявкнул Зевс.

Удар.

Каменная ведьма разлетелась вдребезги. Осколки брызнули во все стороны, оцарапав Драко лицо.

Он оказался открыт. Он сидел на корточках в нише, глядя снизу вверх на кошмар.

Вблизи Оно было еще страшнее. Кожа Амбридж растянулась и лопнула во многих местах, обнажая под собой синюю, искрящуюся плоть бога. Вены пульсировали светом. Изо рта, полного мелких, острых зубов, капала слюна, прожигая дыры в полу.

Оно нависло над ним. Белые глаза слепили.

— ПОПАЛСЯ, — ухмыльнулось Существо.

Драко понял, что это конец. Он сжал палочку, готовясь умереть хотя бы стоя.

Но вдруг коридор озарился другим светом. Зеленым.

Из-за угла выплыл Кровавый Барон. Призрак Слизерина. Он был мрачен, как всегда, и гремел цепями.

— Шумно, — прохрипел призрак, глядя на Существо пустыми глазницами. — Нарушение комендантского часа.

Существо отвлеклось. Оно повернуло голову к призраку.

— МЕРТВЕЦ, — прорычало Оно. — УБИРАЙСЯ.

Оно махнуло рукой, и в Барона ударила молния. Но молния прошла сквозь призрака, лишь заставив его эктоплазму зашипеть. Барон, однако, не исчез. Он лишь стал еще мрачнее.

Этой секунды хватило.

Драко не стал думать. Он рванул.

Он не побежал по коридору. Он прыгнул в тайный ход за гобеленом, который находился в двух шагах — тот самый, который близнецы Уизли когда-то показали Гарри, а Гарри (через Гермиону) упомянул на собрании.

Он скатился по каменному желобу вниз, в темноту, слыша за спиной рев разочарованного бога и звук, с которым Существо вырывает кусок стены вместе с гобеленом.

— Я НАЙДУ ТЕБЯ, МАЛФОЙ! — гремело сверху, отдаваясь в трубе. — ТЫ НЕ СПРЯЧЕШЬСЯ! НИ В НОРЕ, НИ ПОД ЗЕМЛЕЙ! Я ВЕЗДЕ!

Драко вывалился из прохода где-то на втором этаже. Он весь был в пыли, паутине и ссадинах. Его руки тряслись так, что он не мог удержать палочку.

Он прислонился к стене и сполз на пол, хватая ртом воздух.

Теперь он не сомневался.

Никакой гордости. Никаких «чистокровных принципов».

Если Гермиона Грейнджер скажет ему надеть свитер с буквой «Д» и есть овсянку с Уизли — он сделает это. Он сделает что угодно, лишь бы между ним и Этим были стены, магия и люди, которые знают, как убивать богов.

Он поднялся и побежал в подземелья, чтобы собрать чемодан. Он хотел быть на платформе первым.

* * *

На следующее утро Хогвартс-Экспресс отходил в густом тумане. Платформа Хогсмида была скользкой от инея.

Гарри, Рон, Гермиона, Джинни, Синия и три сестры Гергис заняли большое купе в конце вагона. Драко Малфой вошел последним. Он тащил свой дорогой кожаный чемодан, и вид у него был такой, словно он идет на эшафот.

Он закрыл дверь и задернул шторы.

— Надеюсь, вы понимаете, — процедил он, садясь в угол, подальше от Рона, — что если мой отец узнает, где я провел Рождество, он меня убьет.

— Твой отец сейчас занят тем, что отбивается от дементоров в Азкабане, — резонно заметила Гермиона, открывая книгу. — Ему не до твоего меню на ужин.

Драко скривился, но промолчал.

Поезд тронулся. За окном поплыли заснеженные поля Шотландии.

В купе царила странная атмосфера. Рон и Джинни играли в взрывного дурака с Евой, которая мухлевала с виртуозностью древней богини. Ана читала магловский журнал, который ей дала Гермиона, и иногда задавала странные вопросы («Почему эти женщины улыбаются, показывая столько зубов? Это угроза?»).

Драко сидел особняком. Он смотрел в окно, но видел не пейзаж.

Он думал о том, что произошло вчера. О разговоре в туалете. О том, как он разбил зеркало. О том, как Гермиона — грязнокровка! — нашла лазейку в законах крови, чтобы спасти его. О событиях минувшей ночи.

В какой-то момент он вышел в коридор — размять ноги и уйти от шума Уизли.

Проходя мимо купе слизеринцев, он замедлил шаг.

Там сидели Крэбб, Гойл, Паркинсон и Забини. Они смеялись. Паркинсон показывала какую-то вырезку из газеты.

— …говорят, Темный Лорд скоро наберет армию, — донесся голос Блейза. — Моя мать сказала, что пора выбирать сторону. И те, кто не с ним…

Драко посмотрел на своих «друзей». На их тупые, самодовольные лица. Они не понимали. Они думали, что это игра. Что быть Пожирателем — это круто, это власть, это статус.

Они не видели, как Люциус ползал в ногах у Волдеморта. Они не видели, как Беллатриса превратилась в овощ. Они не видели Зевса-Жабу.

Драко почувствовал тошноту.

Он вдруг понял, что не принадлежит этому купе. Он больше не слизеринский принц. Он — беглец. И единственные люди, которые сейчас реально прикрывают его спину — это те, кого он годами называл отбросами.

Он вернулся в купе к Гарри.

Рон как раз громко возмущался тем, что Ева превратила его карты в лягушек. Гермиона смеялась. Синия спала, положив голову на плечо Гарри.

Драко сел на свое место.

— Уизли, — сказал он вдруг.

Рон поднял голову, готовый к ссоре.

— Чего?

— У твоей матери… — Драко запнулся, подбирая слова. Ему было физически больно это говорить. — У неё есть… ну, нормальная еда? А то в тележке только сладости.

Рон моргнул. Потом порылся в сумке и достал помятый сверток.

— Сэндвич с солониной. Она всегда делает лишние. Будешь? Только он сухой.

Драко посмотрел на сэндвич как на драгоценность. Или как на яд.

Он протянул руку и взял его.

— Сойдет, — буркнул он.

Гермиона, наблюдавшая за этим поверх книги, спрятала улыбку. Лед тронулся окончательно. Драко Малфой ехал к Уизли есть их еду и прятаться за их стенами. Мир перевернулся, но, кажется, встал на ноги.

А поезд мчался на юг, к «Норе», где уже готовился рождественский гусь, и куда Руфус Скримджер намеревался нанести визит, старательно начищая свою мантию.

* * *

Они аппарировали к калитке сада, едва сойдя с поезда (и отойдя на безопасное расстояние).

«Нора» выглядела так, словно её строил пьяный архитектор, который очень любил жизнь. Кривая, с пристройками, держащимися на магии, с трубой, из которой валил уютный дым. В окнах горел теплый, желтый свет.

Драко замер у калитки. Он сжимал ручку своего дорогого чемодана так, словно это был щит. Его ноздри раздувались — он вдыхал запах куриного супа и древесного дыма, и этот запах был ему чужд.

— Ну, чего застрял? — буркнул Рон, проходя мимо. — У нас не Малфой-мэнор, павлинов нет. Зато гномы кусаются.

— Рон! — шикнула Гермиона.

Она подошла к Драко.

— Помнишь? — тихо спросила она. — Право крови. Ты не просишь. Ты требуешь защиты.

Драко кивнул. Он расправил плечи, нацепил на лицо маску холодного достоинства и шагнул вперед.

Дверь распахнулась еще до того, как они постучали.

На пороге стояла Молли Уизли. В фартуке, с половником в руке. За ней маячил Артур.

— Гарри! Рон! Джинни! — воскликнула она, бросаясь обнимать детей. — Слава Мерлину, вы добрались! Мы так волновались, этот туман…

Она перецеловала всех, включая смущенную Синию (которая терпеливо снесла объятия) и сестер Горгон (которые вежливо поклонились, чем окончательно покорили миссис Уизли).

А потом её взгляд упал на фигуру у двери.

Тишина на кухне стала мгновенной. Даже спицы, вязавшие шарф в углу, замерли.

— Драко Малфой, — произнес Артур Уизли. Его голос был спокойным, но в нем не было тепла. — Не ожидал увидеть тебя здесь. Особенно учитывая… обстоятельства твоего отца.

Драко сделал шаг вперед. Он чувствовал на себе взгляды всех Уизли. Фред и Джордж (уже прибывшие) перестали шутить и положили руки на палочки.

Драко сглотнул. Ему хотелось развернуться и бежать. Бежать в холод, в лес, куда угодно, лишь бы не стоять здесь, в центре вражеского лагеря, чувствуя себя раздетым.

Но он вспомнил глаза Зевса-Амбридж в темном коридоре. Вспомнил звук, с которым тот ломал камень.

Он поднял подбородок.

— Мистер Уизли, — произнес он. Его голос дрогнул, но он заставил себя продолжить. — Миссис Уизли. Я… я пришел, чтобы просить укрытия.

Артур нахмурился.

— Укрытия? Здесь? После всего, что твоя семья говорила о моей?

— Я пришел не как сын Люциуса Малфоя, — отчеканил Драко, цитируя слова, которые они репетировали с Гермионой. — Я пришел как внук Виинды Розье и потомок Финеаса Найджелуса Блэка. Ваша мать, Седрелла Блэк, была моей двоюродной бабушкой. По праву крови и законам гостеприимства… я прошу убежища у родичей. Мой дом… больше не безопасен.

Молли ахнула, прижав руку к губам. Артур выглядел ошеломленным. Малфой, признающий родство с «предателями крови»? Это было неслыханно.

И тут со стороны лестницы раздался лающий смех.

Сириус Блэк спускался вниз. Он выглядел расслабленным, в домашней мантии, с кружкой в руке.

— Ну надо же, — протянул он. — Мой дорогой племянничек вспомнил про генеалогию. Нарцисса бы в обморок упала, услышав это.

Драко дернулся. Сириус. Легенда. Человек, которого его мать боялась и ненавидела, но о котором говорила шепотом.

— Сириус, — сказал Драко. Он не знал, как к нему обращаться.

Сириус подошел к нему. Он был выше Драко, и в его глазах сейчас не было безумия Азкабана. Там была жесткая, оценивающая ясность главы Рода.

— Ты пришел просить защиты, Драко? — спросил он. — Или ты пришел шпионить для своего безносого хозяина?

— У меня нет хозяина, — тихо, но яростно ответил Драко. — Больше нет. Я разбил зеркало, Сириус. Я предал… его. И того, другого. Если я выйду за порог, меня убьют.

Сириус смотрел на него долгую минуту. Потом он перевел взгляд на Гарри. Гарри едва заметно кивнул. Потом на Гермиону. Та смотрела на Сириуса умоляюще.

Сириус вздохнул и улыбнулся. Это была улыбка не добрая, но понимающая. Улыбка «паршивой овцы», которая видит другую «паршивую овцу».

— Артур, Молли, — сказал он, поворачиваясь к хозяевам. — Как глава дома Блэк, я подтверждаю его право. Он — кровь. Гнилая, испорченная воспитанием Люциуса, но кровь. Мы не выгоняем родню на мороз.

Артур Уизли медленно кивнул. Он опустил палочку.

— Если Сириус ручается… И если ты действительно в беде, парень…

Молли Уизли, которая не могла выносить вид голодного, бледного ребенка (даже если это Малфой), тут же переключилась в режим «Мама».

— Ох, да посмотрите на него! — всплеснула она руками. — Кожа да кости! И круги под глазами! Садись за стол, немедленно!

Она буквально подтолкнула ошарашенного Драко к столу, усадив его между Роном и Фредом.

— Суп! — скомандовала она. — И пирог с почками!

Перед Драко появилась дымящаяся тарелка.

Он сидел, с прямой спиной, посреди шума, гама и рыжих голов. Справа от него Рон пихал локтем Гарри. Слева близнецы обсуждали взрывы. Напротив сидела Синия, которая подмигнула ему.

Это был хаос. Это была бедность. Это было все, что он презирал.

Но здесь было тепло. И здесь не было запаха озона и смерти.

Драко Малфой взял ложку. Его рука дрожала.

— Спасибо, — прошептал он, глядя в тарелку. — Тетя Молли.

Молли Уизли замерла на секунду, а потом, смахнув слезу, положила ему добавки.

— Ешь, деточка. Ешь.

* * *

Рождество в «Норе» всегда было шумным, но в этом году оно напоминало сюрреалистическую пьесу.

Стол был расширен магией до размеров взлетной полосы. Во главе сидел Артур Уизли, пытаясь делать вид, что все нормально, хотя его взгляд то и дело настороженно стрелял в сторону Драко.

Малфой сидел между Фредом и Джорджем. Близнецы, кажется, воспринимали его присутствие как личный вызов — они подкладывали ему в тарелку канапе, которые при укусе пищали, как мыши. Драко ел их с выражением лица мученика, идущего на эшафот, но не жаловался. Он помнил: «Право гостеприимства». Жаловаться — значит нарушить этикет.

Напротив сидела Синия. На ней был знаменитый свитер от миссис Уизли. Молли, видимо, решила, что раз девушка «неформальная», то ей подойдет цвет «глубокий бордо», но буква «С» на груди была вывязана с такой любовью, что даже демон не посмела его снять.

Синия ела за троих (поддержание человеческой формы и борьба с холодом требовали калорий), чем приводила миссис Уизли в полный восторг.

— Еще картошечки, милая? — ворковала Молли.

— Вы святая женщина, миссис Уизли, — с набитым ртом отвечала Синия. — Если в Раю готовят так, я очень хочу туда попасть.

Рон поперхнулся тыквенным соком. Артур сделал вид, что очень увлечен разрезанием индейки.

Сестры Гергис держались особняком, но тоже были «утеплены» свитерами.

Ана сидела рядом с Луной Лавгуд. Луна что-то рассказывала ей про нарглов в омеле, а Ана слушала с легкой улыбкой, не снимая темных очков. Стеф бдительно следила за тем, чтобы к Ане никто не подходил слишком резко, и при этом умудрялась вести светскую беседу с Биллом Уизли о древних проклятиях Египта.

Сириус Блэк был звездой вечера. Он пил вино, шутил и подмигивал Гарри. Он был жив, он был свободен, и его дом (пусть и не этот, а на Гриммо) больше не был тюрьмой.

— За Гарри! — провозгласил Сириус, поднимая бокал. — За мальчика, который не только выжил, но и умудрился собрать за этим столом самую странную компанию в истории Британии!

Все подняли бокалы. Даже Драко, помедлив секунду, поднял свой кубок с водой.

В этот момент пламя в камине, до этого весело трещавшее, сменило цвет. Оно стало изумрудно-зеленым, маслянистым.

Гул разговоров мгновенно стих.

Из огня, отряхивая пепел с дорогой мантии, вышел человек. Он опирался на трость, но его движения были полны скрытой силы старого льва.

Руфус Скримджер.

За ним, спотыкаясь и роняя пергаменты, вывалился Перси Уизли.

— Мама… Папа… — пробормотал Перси, поправляя очки и не решаясь поднять глаза.

Миссис Уизли вскрикнула и выронила блюдо с соусом.

— Министр, — голос Артура Уизли стал жестким, как металл. Он встал, загораживая собой семью (и гостей). — Мы не ждали официальных визитов в Рождество.

— Я здесь не с официальным визитом, Артур, — прорычал Скримджер, оглядывая разношерстную компанию. Его желтые глаза задержались на Синии (которая оскалилась), на Драко (который вжался в стул) и, наконец, нашли Гарри. — Я здесь… по вопросу национальной безопасности. Мне нужно поговорить с Избранным.

Он шагнул вперед.

— Наедине.

Гарри медленно поднялся. Он чувствовал, как напряглась Синия рядом с ним. Он чувствовал взгляд Аны.

Это был момент истины. Система пришла, чтобы сделать ему предложение.

— Идемте в сад, министр, — сказал Гарри. — Здесь слишком много людей, которым вы можете испортить аппетит.

* * *

Сад «Норы» был укутан снегом, который в лунном свете казался синим. Кусты гномов походили на сугробы с ушами. Холодный ветер с полей пробирал до костей, но Гарри даже не поежился. Внутри него горел тот самый холодный огонь, которым он научился управлять благодаря Синии.

Скримджер шел рядом, тяжело опираясь на трость. Перси остался у крыльца, переминаясь с ноги на ногу и протирая запотевшие очки — жалкая фигура, разрывающаяся между долгом и семьей.

— Трудные времена, Поттер, — начал Скримджер, глядя на заснеженные холмы. — Народ напуган. Им нужен символ. Им нужно знать, что Министерство держит ситуацию под контролем.

— А вы держите? — спросил Гарри.

Скримджер поморщился.

— Мы делаем все возможное. Аресты, рейды… Но враг играет не по правилам.

— Враг никогда не играет по правилам, министр. Это только вы пытаетесь загнать войну в рамки инструкций.

Скримджер остановился и повернулся к Гарри. Его желтые глаза сверкнули.

— Послушай, парень. Я знаю, что у нас были… разногласия с моим предшественником. Фадж был идиотом, я признаю это. Но я — не он. Я всю жизнь ловил темных магов. И я предлагаю тебе не подчинение, а союз.

— Союз? — Гарри усмехнулся. — И что я должен делать в этом союзе?

— Просто быть рядом, — быстро сказал Скримджер. — Появляться в Министерстве. Жать руки. Дать пару интервью, где скажешь, что мы на верном пути. Что Избранный поддерживает власть. Это поднимет дух. Это даст людям надежду.

— Вы хотите, чтобы я стал вашим маскотом? — тихо спросил Гарри. — Плакатом на стене, который прикрывает дыру, пробитую Волдемортом?

— Я хочу, чтобы ты стал частью Системы, которая защищает этот мир! — рявкнул Скримджер, теряя терпение. — Посмотри на себя! Ты бегаешь с этой… демоницей. С этими странными девицами, от которых фонит древней магией. С сыном Пожирателя Смерти. Это опасно, Поттер. Люди начнут задавать вопросы. А если ты будешь с нами… мы закроем на это глаза. Мы дадим тебе ресурсы. Мы дадим тебе легитимность.

Гарри сделал шаг назад. Он смотрел на Министра не как на начальника, а как на больного старика, который пытается лечить гангрену пластырем.

— Мне не нужна ваша легитимность, министр, — сказал он, и его голос был твердым, как камень. — Ваша Система прогнила. Вы допустили Амбридж. Вы позволили ей пытать детей в Хогвартсе. Вы позволили ей притащить в этот мир сущность, которая теперь жрет людей в Запретном Лесу.

Скримджер вздрогнул при упоминании Амбридж.

— Это был инцидент…

— Это был закономерный итог, — перебил Гарри. — Вы хотите «приручить» меня? Вы хотите надеть на меня ошейник, чтобы я гавкал по команде? Вы не понимаете, с кем говорите.

Он вспомнил слова Синии о «неминуемой силе». Вспомнил Ану, снимающую очки. Вспомнил Драко, разбивающего зеркало.

— Я и те, кто со мной — мы не вписываемся в ваши рамки. Мы — сила, которая делает ту работу, которую вы боитесь делать. Вы хотите оседлать ракету, министр? Вы хотите привязать веревочкой ураган? Вы сгорите.

Скримджер сузил глаза. Его рука легла на палочку.

— Ты высокомерен, мальчик. Ты думаешь, что справишься один? Без Министерства ты — просто мишень.

— Я никогда не был так не одинок, как сейчас, — ответил Гарри. — И мне жаль вас, Министр. Потому что вы пришли сюда торговаться, а война уже стоит у вас за спиной.

В этот момент горизонт вспыхнул.

Не солнцем. Молнией.

Черной, беззвучной, ветвистой молнией, которая ударила не с неба, а словно проросла из земли, раскалывая ночь.

Земля под ногами дрогнула так, что Скримджер едва устоял. Защитные чары «Норы» — сложнейшая паутина, сплетенная Дамблдором и Биллом — вспыхнули золотым куполом и… лопнули. С противным, визжащим звуком, как рвущаяся струна скрипки.

— Что это?.. — выдохнул Скримджер, забыв про Гарри.

Из темноты, со стороны болот, на заснеженный сад поползли тени. Они двигались быстро, неестественно. А над ними, в разрывах туч, загорелись два огромных, белых, электрических глаза.

Гарри выхватил палочку. Он не был удивлен. Он ждал этого.

— Это ваша «стабильность» пришла, министр, — бросил он через плечо. — Бегите. Или деритесь. Но не мешайте нам работать.

Он развернулся и побежал к дому, который уже начинал дымиться.

— СИНИЯ! — крикнул он, и его голос был усилен магией. — НАЧАЛОСЬ!

Внутри «Норы» ударная волна ощущалась так, словно дом подпрыгнул и приземлился на фундамент с переломанными ногами. Посуда взлетела в воздух. Рождественская елка повалилась, придавив собой садового гнома.

Первая реакция была инстинктивной. Артур, Сириус, Билл и Люпин вскочили, опрокидывая стулья, палочки уже в руках.

— Предательство! — рявкнул Грюм (который, конечно же, был где-то рядом, проверяя периметр, и теперь ввалился через заднюю дверь). Его магический глаз бешено вращался. — Защита пала! Кто опустил барьер?!

Все взгляды — инстинктивно, по старой памяти — метнулись к Драко.

Малфой сидел, вцепившись в край стола побелевшими пальцами. Он был не просто бледен. Он был серым. Его трясло. Он смотрел не на Уизли, не на палочки, направленные на него. Он смотрел в окно, за которым разгоралось неестественное, черно-белое сияние.

— Это Оно… — прошептал он одними губами. — Оно нашло меня. Я же говорил… стены не помогут.

— Это не он, — твердо сказала Гермиона, вставая между Роном (который уже набрал воздух для обвинения) и Драко. — Посмотрите на него. Он в ужасе. Предатели так не выглядят. Предатели выглядят как Петтигрю.

— Хватит болтать!

Голос Синии прорезал панику. Она стояла посреди комнаты. Свитер с буквой «С» вдруг показался слишком тесным.

Кожа Синии потемнела. Рога удлинились, прорывая иллюзию. Хвост хлестнул по полу, разбив упавшую тарелку.

Молния за окном ударила снова, и стена гостиной просто исчезла. Не обвалилась, а испарилась, превратившись в облако раскаленной пыли. В дом ворвался ледяной ветер, несущий запах гари и гнили.

Синия рванула свитер. Шерстяная ткань затрещала, не выдержав трансформации. Из её спины развернулись кожистые крылья, заслонив собой половину комнаты.

— В стороны! — рявкнула она голосом, в котором лязгал металл преисподней. — Артур, Молли — уводите детей наверх! Близнецы — огонь по готовности! Стеф, Ева — фланги!

Никто не спорил. В этот момент она не была гостьей. Она была командиром обороны.

В пролом в стене хлынули тени. Пожиратели Смерти. Они ворвались в тепло дома, как чума, посылая зеленые лучи Авады во всё, что движется.

Но их встретили не испуганные волшебники.

— Сюрприз, ублюдки! — заорал Фред.

Они с Джорджем одновременно швырнули на пол горсти каких-то черных кристаллов.

Это были не обычные хлопушки. Это был «Мгновенный Трясинный Мох» вперемешку с «Перуанским Порошком Тьмы».

Пол под ногами Пожирателей мгновенно превратился в вязкую, кислотную жижу, а воздух заполнился непроглядным черным дымом, в котором вспыхивали и визжали фейерверки в форме драконов.

Пожиратели завопили. Кто-то упал, увязая в магическом болоте, которое начало разъедать мантии.

— Отличная работа, мальчики! — крикнула Ева.

Она и Стеф двигались сквозь хаос с грацией танцовщиц. У них не было палочек. В руках Стеф сверкали два длинных, изогнутых бронзовых кинжала, которые резали магические щиты, как бумагу. Ева просто касалась врагов руками, и те отлетали, словно их ударило тараном.

Драко, вжавшись в угол у камина, с ужасом смотрел, как «милые греческие девушки» превращаются в фурий.

В этот момент один из Пожирателей, прорвавшийся через болото, заметил Малфоя.

— Предатель! — взревел он, направляя палочку. — Авада…

— Экспеллиармус!

Красный луч ударил Пожирателя в грудь, отшвырнув его в стену.

Драко моргнул. Перед ним стояла Гермиона. Её волосы были растрепаны, в глазах горел тот самый огонь, который обычно появлялся перед сложными экзаменами.

— Не стой столбом, Малфой! — крикнула она. — Защищай левый фланг!

Драко трясущимися руками достал палочку. Он не хотел умирать. И он не хотел, чтобы эта грязнокровка умерла, защищая его.

— Остолбеней! — выкрикнул он, посылая луч в дым.

* * *

Снаружи творился ад.

Гарри бежал к дому, перепрыгивая через воронки от взрывов. Рядом, прихрамывая, но не отставая, бежал Скримджер.

— Твои друзья… — прохрипел Министр, отбивая заклинание, летевшее из темноты. — Они безумны!

— Они живые! — огрызнулся Гарри. — Сектумсемпра!

Его заклинание рассекло маску набегающего Пожирателя.

И тут небо над ними разорвалось.

Гигантская туша приземлилась прямо перед крыльцом, подняв волну грязи и снега.

Зевс-Амбридж.

Оно стало еще больше с их последней встречи. Плоть, казалось, кипела. Розовая кофточка превратилась в вплавленные в кожу лохмотья. Белые глаза сияли, как прожекторы локомотива.

— ПОТТЕР! — рев был таким, что у Гарри заложило уши. — ТЫ УКРАЛ МОЙ ГОЛОС! ТЫ УКРАЛ МОЙ ДОМ! ТЕПЕРЬ Я ЗАБЕРУ ТВОЙ!

Существо подняло кулак. Вокруг него сгустились черные молнии.

Скримджер, старый лев, не дрогнул. Он шагнул вперед, заслоняя собой Гарри.

— Именем Министерства Магии… — начал он, поднимая палочку.

Существо расхохоталось.

— МИНИСТЕРСТВА?! Я — ЗАКОН!

Оно ударило.

Не магией. Просто рукой.

Огромная лапа отмахнулась от Скримджера, как от назойливой мухи. Министр магии отлетел на десять метров, проломив собой забор. Его палочка сломалась.

Гарри остался один перед богом.

— ТЫ СЛЕДУЮЩИЙ, — прошипело Существо, наклоняясь к нему. Из его рта пахло озоном и гнилой рыбой.

— Гарри, пригнись!

Крик раздался сверху.

Гарри упал в снег.

С крыши «Норы», прямо на спину чудовища, спикировала Синия.

Она врезалась в Зевса, вонзив когти ему в плечи. Её крылья захлопали, пытаясь сбить гиганта с ног. Адское пламя, вырвавшееся из её рук, опалило бугристую кожу бога.

— СЛЕЗАЙ, ПАРАЗИТ! — взревел Зевс, пытаясь достать её.

— Я не паразит! — прорычала Синия ему в ухо. — Я — твоя карма, старый ублюдок! Невилл, сейчас!

Из разбитого окна второго этажа высунулся Невилл Лонгботтом. В руках он держал огромный горшок с тем самым растением — гибридом Лунного Фонарника.

Он швырнул горшок вниз, прямо в морду Зевсу.

Горшок разбился.

ВСПЫШКА.

Свет был таким ярким, что ночь превратилась в день. Это был не просто свет — это была концентрированная магия луны и солнца, которую Невилл выращивал месяцами.

Зевс взвыл. Его белые глаза, привыкшие к тьме и молниям, были ослеплены. Он замахал руками, потеряв ориентацию.

Синия оттолкнулась от его спины и приземлилась рядом с Гарри.

— Уходим в дом! — крикнула она. — Пока он слепой! Мы не сможем убить его на открытой местности! Нам нужно заманить его в ловушку!

Гарри подхватил контуженого Скримджера (который пытался встать и бормотал что-то про «несанкционированное использование магии») и потащил его к крыльцу.

Позади них слепой божок крушил сад, превращая гномов и кусты в пепел черными молниями, и ревел от ярости.

— Я СОЖГУ ВСЁ! Я СОЖГУ КАЖДУЮ ДОСКУ!

— Попробуй, жаба, — прошептала Ана, которая стояла в дверном проеме. Она не вступила в бой. Она ждала. Её очки были сняты, но глаза закрыты. Она копила силу для одного, решающего взгляда.

Битва за «Нору» только началась. И этот дом, который видел столько смеха и любви, готовился стать крепостью, о которую сломает зубы сам Олимп.

* * *

Внутри дома творилось безумие. Пожиратели Смерти, прорвавшиеся через «болото» близнецов, теснили защитников к лестнице.

Драко Малфой прижался спиной к покосившемуся серванту. Его дорогая мантия была порвана, на щеке кровоточил порез. Он отбивал заклинания механически, на чистых рефлексах, вбитых в него Беллой во время тренировок.

— Остолбеней! Петрификус!

Один из Пожирателей — огромный, в маске-черепе — выбил палочку из рук Джинни и замахнулся для удара.

Драко не думал. Он просто увидел рыжие волосы, увидел угрозу и вспомнил вкус супа миссис Уизли.

— Конфринго! — заорал он, направив палочку не в Пожирателя, а в люстру над его головой.

Тяжелая бронзовая люстра рухнула вниз, погребая врага под собой. Джинни откатилась, хватая свою палочку. Она посмотрела на Драко широкими глазами.

— Спасибо, хорек, — выдохнула она.

— Не привыкай, Уизли, — огрызнулся он, но его руки дрожали чуть меньше.

Тем временем снаружи рев Зевса стал невыносимым. Слепой божок нащупал дом.

Крыша «Норы» затрещала. Огромная, когтистая лапа, светящаяся электричеством, проломила стену второго этажа, как картонную коробку. С потолка посыпалась штукатурка и балки.

— Я ЗНАЮ, ЧТО ВЫ ТАМ! — гремел голос. — Я РАЗДАВЛЮ ЭТО ГНЕЗДО!

Гарри, Синия и Скримджер ввалились в гостиную через черный ход.

— Он разнесет дом! — крикнул Гарри. — Нам нужно вывести его отсюда!

— Нет, — раздался тихий, шелестящий голос.

Ана стояла посреди разрушенной гостиной. Вокруг неё свистели заклинания, но она их не замечала. Стеф и Ева стояли по бокам, отбивая лучи своими клинками, создавая вокруг сестры зону абсолютной безопасности.

Ана смотрела на пролом в стене, где виднелась туша Зевса. Монстр мотал головой, пытаясь протереть глаза, которые все еще слезились от света Невилла.

— Он хочет видеть? — спросила Ана. — Я дам ему зрелище.

Она шагнула к пролому. Ветер трепал её платье.

— Эй, урод! — крикнула Синия, вставая рядом с Аной. — Смотри сюда! Твоя любимая «жертва» хочет передать привет!

Зевс услышал голос Синии. Он повернул свою гротескную, жабью голову к пролому. Его зрение возвращалось — мутное, расплывчатое, но он увидел их. Две фигурки в руинах стены.

— ТЫ… — прохрипел он, занося кулак для удара. — И ТЫ, ГОРГОНА…

— Я, — сказала Ана.

Она открыла глаза.

В этот раз она не сдерживалась. Она не пыталась «усыпить» или «напугать». Она вложила в этот взгляд всю боль тысячелетий. Всю ненависть к тому, кто сломал ей жизнь. Всю силу проклятия, которое она превратила в дар.

Два луча золотого, тяжелого света ударили Зевса прямо в его белые, светящиеся глаза.

Время замерло.

Кулак Зевса, занесенный над домом, остановился. Электрические разряды, бегавшие по его коже, застыли, превращаясь в серые, кристаллические узоры.

— ЧТО… ТЫ… ДЕЛАЕШЬ?.. — пророкотал он, но голос его становился гулким и глухим, словно он говорил из колодца.

— Я возвращаю тебе твой подарок, — прошептала Ана.

Кожа Амбридж-Зевса начала сереть. Это был не камень. Это было хуже. Его плоть превращалась в свинец. Тяжелый, мертвый, неподъемный металл.

Проклятие Аны боролось с божественной сущностью. Она не могла убить бога взглядом, но она могла запереть его в его же сосуде.

Зевс закричал. Его тело, ставшее невероятно тяжелым, начало крениться. Он потерял равновесие. Подмостки реальности не выдержали веса его грехов.

С чудовищным грохотом, от которого земля подпрыгнула, статуя-гибрид рухнула назад, в сад, раздавив остатки забора и пару зазевавшихся Пожирателей Смерти.

Он лежал на спине, полукаменный, полуживой. Его грудь все еще вздымалась (божественную искру так просто не погасить), но он не мог пошевелиться. Свинец сковал его мышцы.

— Отходим! — раздался в небе усиленный магией голос Волдеморта.

Темный Лорд, наблюдавший за битвой с холма, понял: партия проиграна. Его «генерал» нейтрализован, эффект внезапности утерян, а против него стоят существа, с которыми он не готов связываться прямо сейчас.

Черным дымом Пожиратели взмыли в небо и растворились в ночи.

Тишина опустилась на «Нору». Тишина, нарушаемая только треском пожара и тяжелым, хриплым дыханием поверженного гиганта в саду.

* * *

Ана пошатнулась. Кровь пошла у неё носом, капая на свитер. Стеф тут же подхватила её на руки.

— Ты как, сестренка? — спросила она с тревогой.

— Пустая, — прошептала Ана, закрывая глаза. — Я вылила в него всё. Он не встанет. Не сегодня.

Гарри оглядел гостиную. Руины. Сломанная мебель, дыры в стенах. Но все были живы.

Скримджер поднимался с пола, отряхивая мантию. Он выглядел контуженным, но его глаза… в его глазах больше не было высокомерия. Там был страх и понимание.

Он посмотрел на Гарри. На Синию, у которой все еще горели рога. На сестер Горгонис. На Драко, который помогал встать Рону.

— Это… — прохрипел Министр. — Что это было, Поттер?

Гарри подошел к нему. Он был грязен, в саже и крови, но стоял прямо.

— Это была демонстрация, министр, — сказал он жестко. — Того, что происходит, когда вы игнорируете реальность. И того, кто на самом деле способен защитить этот мир.

Он кивнул на окно, где в снегу лежала гигантская свинцовая туша.

— Забирайте его. Это ваш сотрудник. Ваша ответственность. И если вы попробуете скрыть это, если вы снова начнете врать в газетах… мы придем в Министерство. И мы будем не так вежливы, как сегодня.

Синия встала рядом с Гарри.

— И не забудьте, — добавила она, скалясь. — У нас теперь есть Малфой. А он знает, где зарыты все ваши скелеты.

Скримджер посмотрел на них. На эту странную, пугающую, но непобедимую армию изгоев.

Он медленно кивнул.

— Я… я пришлю авроров за телом. И… спасибо.

Он аппарировал.

Молли Уизли, всхлипывая, обнимала Драко (который стоял как истукан, боясь пошевелиться) и близнецов.

— Живы! Все живы!

Гарри вышел на крыльцо. Холодный воздух остудил лицо.

Синия вышла следом.

— Мы победили? — спросил он.

Она посмотрела на свинцовую гору в саду. Зевс был жив внутри этой статуи. Он вернется. Волдеморт вернется.

— Мы выжили, — исправила она. — И мы показали зубы. Для начала неплохо.

Она взяла его за руку.

— С Рождеством, Гарри.

Гарри посмотрел на руины «Норы», на звездное небо и на неунывающую девушку-демона рядом.

— С Рождеством, — ответил он.

* * *

К рассвету сад «Норы» напоминал стройплощадку, на которую упал метеорит.

Авроры, прибывшие вслед за Скримджером, оцепили свинцовую тушу Зевса-Амбридж. Они наложили на статую столько сдерживающих чар, что воздух вокруг звенел.

Один из молодых авроров — явно магглорожденный, судя по тому, как он поправлял мантию поверх джинсов, — обошел гиганта по кругу, присвистнув. Он постучал палочкой по свинцовому колену. Звук был глухим, мертвым.

— Мерлиновы кальсоны, — пробормотал он, снимая фуражку и вытирая лоб. — Кто это его так уделал? Чак Норрис мимо проходил, что ли? Или Терминатор?

Рон, стоявший неподалеку с охапкой обломков забора, нахмурился.

— Чак кто? Это какой-то новый мракоборец из Америки?

— Типа того, — хмыкнул Гарри, сдерживая улыбку. — Очень крутой парень. Но нет, это не он.

— А кто тогда? — аврор повернулся к группе подростков. — Серьезно, ребята. Чтобы превратить это — а оно фонит магией как реактор — в кусок свинца… тут нужна армия.

Гарри, Рон, Гермиона и Синия синхронно сделали шаг в сторону, открывая вид на крыльцо.

Там, на ступеньке, сидела Ана. Она пила горячий чай из треснувшей кружки. Стеф поправляла ей воротник свитера.

Аврор моргнул.

— Она? Эта… девочка?

Ана медленно подняла голову. Очки скрывали её глаза, но уголок рта дернулся в легкой, едва заметной усмешке.

— Не стоит недооценивать девочек, офицер, — тихо сказала она. — Особенно тех, у кого хорошая память.

— Но как? — не унимался аврор. — Какое заклинание?

— Заклинание «Нефиг было проклинать кого попало и устраивать ОПГ из зависти», — ответила Ана. — Очень древняя магия. Работает безотказно против зарвавшихся родственников.

Аврор поперхнулся воздухом, а Синия, стоявшая рядом с Гарри, расхохоталась.

— Запиши это, парень. «Олимпийская Преступная Группировка». Звучит как отличная тема для рапорта.

Когда авроры наконец левитировали тяжеленную тушу прочь (для этого понадобилось шестеро магов и помощь Виктора Рейна, который наложил на груз специальные руны), обитатели «Норы» остались одни.

Дом выглядел жалко. Дыра в стене гостиной зияла, как выбитый зуб. Крыша просела.

— Ну вот, — вздохнула миссис Уизли, утирая слезы фартуком. — Праздник испорчен. И крыша… Артур, как мы будем это чинить зимой?

— Руками, мам, — сказал Фред, закатывая рукава. — И магией. У нас тут полная хата волшебников.

— И один демон, — добавила Синия, снимая изодранную в бою мантию и оставаясь в свитере Уизли (который чудом уцелел, лишь слегка закоптился). — Эй, Малфой! Ты же у нас аристократ. Умеешь держать молоток, или у вас в мэноре гвозди сами в стены залетают от страха?

Драко, который все это время стоял в стороне, чувствуя себя лишним, вздрогнул. Он посмотрел на свои руки — холеные, привыкшие к перу и палочке. Потом на разрушенную стену. Потом на Уизли, которые уже начали разбирать завалы.

Это был момент истины. Он мог уйти в комнату и ждать. Или он мог стать частью этого хаоса.

Драко снял свою дорогую, испорченную мантию и бросил её на снег.

— Я умею Репаро, Блейк, — огрызнулся он, но подошел к стене. — И у меня отлично получается восстанавливать фамильные ценности. Показывай, что делать.

Работа закипела.

Это было странное, но удивительно теплое зрелище.

Гермиона и Ана сортировали обломки — камень к камню, дерево к дереву.

Невилл выращивал какие-то быстрорастущие лозы, чтобы временно укрепить просевшую балку.

Сириус и Артур поднимали тяжелые предметы левитацией.

А Драко и Рон… они чинили стену. Плечом к плечу. Рон подавал кирпичи, Драко накладывал скрепляющие чары. Они не разговаривали, но и не пытались друг друга убить.

К обеду дыра была заделана. Стена получилась немного кривой, разноцветной (кирпичей не хватило, пришлось трансфигурировать камни из сада), но крепкой.

Все собрались на кухне. Усталые, грязные, пахнущие потом и гарью.

Молли поставила на стол огромную кастрюлю с супом.

— Спасибо, — сказала она, глядя на всех них. На Гарри, на Синию, на Горгон, даже на Драко. — Вы… вы спасли наш дом.

— Мы просто починили крышу, Молли, — улыбнулся Гарри. Он посмотрел на Синию. У неё на щеке была сажа, волосы спутались, но она выглядела… домашней.

— Не просто крышу, — возразила Синия, отламывая кусок хлеба. — Мы построили форт. И теперь пусть только попробуют сунуться. У нас тут Чак Норрис в юбке, — она кивнула на Ану, — и Малфой с мастерком. Мы непобедимы.

Кухня взорвалась смехом. Драко покраснел, но уткнулся в тарелку, пряча улыбку.

Война была снаружи. Но здесь, внутри, они победили.

Драко спал на раскладушке в комнате близнецов Уизли. В воздухе пахло порохом (после битвы) и старыми носками (это уже была аура комнаты). Его тело ныло, магия была истощена. Он провалился в сон, как камень в колодец.

Но вместо темноты или привычных кошмаров о Волдеморте, он открыл глаза в белой, стерильной пустоте.

Перед его лицом висела полупрозрачная синяя табличка с неоновыми буквами.

[ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ИГРОК!]

[Ваша душа была выбрана для участия в Глобальном Ивенте!]

Драко поморщился и попытался отмахнуться от таблички, как от назойливой мухи.

— Уйди, — пробормотал он. — Я хочу спать.

Табличка не ушла. Она издала противный звук «Дзынь!» и сменилась другой.

[ВНИМАНИЕ! Для продолжения сна вы должны принять Пользовательское Соглашение.]

Перед носом Драко развернулся свиток пергамента. Он падал вниз, разматываясь бесконечно, уходя в белую пустоту под ногами. Драко пригляделся к мелкому шрифту.

«Пункт 1. Игрок обязуется страдать ради развлечения Системы.»

«Пункт 2. Игрок отказывается от прав на свою личность, достоинство и чувство стиля.»

…

«Пункт 394. Игрок обязан восхищаться каждым роялем в кустах.»

— Что за бред? — Драко попытался достать палочку.

Вместо палочки в его руке оказалась деревянная палка с надписью «Ветка Новичка (Уровень 1)».

[СИСТЕМА: Вы пытаетесь использовать магию вне безопасной зоны. Штраф: -50 очков социализации. Хотите купить «Пакет Аристократа» за 9.99 душ?]

— Я Малфой! — рявкнул Драко в пустоту. — Я не покупаю пакеты! Я требую менеджера!

[СИСТЕМА: Ошибка. Класс «Малфой» заблокирован за нарушение баланса. Вам присвоен класс «Попаданец-Неудачник». Характеристики: Сила — 1, Интеллект — 2, Пафос — 99.]

Драко задохнулся от возмущения.

— Пафос?! Да ты знаешь, с кем говоришь?!

[КВЕСТ ПРИНЯТ: «Докажи, что ты не верблюд». Награда: Штаны +1 к Защите.]

Внезапно белая пустота исчезла. Драко обнаружил, что стоит посреди огромной, пиксельной деревни. На нем были не его шелковая пижама, а холщовые трусы и рубаха. Над головами проходящих мимо крестьян (у которых были одинаковые лица) висели восклицательные знаки.

— Мерлинова борода, — простонал Драко. — Я в аду для бедных.

В этот момент к нему подбежал крестьянин с лицом Рона Уизли, но с зеленым кристаллом над головой.

— Приветствую, Путник! — прокричал он механическим голосом. — Моя крыса сбежала в подвал! Убей 10 крыс, и я дам тебе Гнилую Морковку!

Драко посмотрел на «Рона», потом на свою «Ветку Новичка».

— Я убью тебя, — сказал он. — Это считается за квест?

[СИСТЕМА: Агрессия к НПС запрещена. Вы забанены в чате на 5 минут.]

Рот Драко исчез. Он попытался закричать, но смог издать только мычание.

Сон начинался очень плохо.

Через пять минут (которые показались вечностью мычания и унизительных попыток объясниться жестами с НПС-Роном) рот Драко вернулся на место.

— …мой отец узнает об этом! — закончил он фразу, начатую пять минут назад.

[СИСТЕМА: Поздравляем! Вы разблокировали навык «Голос». Уровень владения: Истеричка. Получено 5 очков опыта.]

Драко со стоном закрыл лицо руками. Но страдания только начинались. Небо над пиксельной деревней вдруг окрасилось в тревожный розовый цвет (цвет кофточки Амбридж, но в 8-битном исполнении), и перед глазами замигала огромная красная стрелка, указывающая на высокую башню вдалеке.

[ГЛОБАЛЬНЫЙ КВЕСТ: Спаси Прекрасную Деву!]

[Описание: Злой Властелин Алгоритм похитил Деву с самым высоким IQ и запер её в Башне Непопулярности. Если её рейтинг упадет до нуля, она будет удалена из реальности!]

[Награда: Поцелуй (0.01% шанс), Чувство собственной важности (+10).]

— Грейнджер, — с ужасом догадался Драко. — Только она могла умудриться занизить рейтинг в собственном сне.

У него не было выбора. Ноги сами понесли его к башне. Это была не магия, это был Скрипт. Драко пытался остановиться, упирался пятками в землю, но тело бежало вперед, как у марионетки.

— Я не хочу бежать! — орал он. — У меня нет выносливости! Я аристократ, я создан для левитации!

[СИСТЕМА: Выносливость на исходе. Хотите купить «Эликсир Бодрости» за реальные деньги? Привяжите карту гоблинского банка.]

Драко добежал до башни, задыхаясь. Башня была построена не из камня, а из гигантских, светящихся лайков и дизлайков.

На самой вершине, в окне, стояла Гермиона. На ней было нелепое платье принцессы, сшитое из книжных страниц, а в руках она держала огромный калькулятор.

— Малфой! — закричала она, размахивая калькулятором. — Помоги! Тут логическая ошибка в коде! Стена не имеет физической коллизии, но я не могу пройти, потому что у меня низкий уровень «Обаяния»! Это дискриминация по статовому признаку!

— Прыгай! — крикнул Драко. — Я… наверное, поймаю!

— Не могу! — взвыла Гермиона. — Тут невидимая стена! Чтобы её убрать, нужно собрать 5000 подписей или купить «Премиум-аккаунт»!

Драко подбежал к двери башни. На ней висел огромный золотой замок с прорезью для монет.

[ВНИМАНИЕ! Эта локация доступна только подписчикам уровня «Платина».]

[Стоимость подписки: Ваша душа + 20% НДС.]

— У меня нет души! — в отчаянии ударил кулаком по двери Драко. — Я продал её Тёмному Лорду, а потом разорвал контракт! Я банкрот!

[СИСТЕМА: Обнаружена попытка обмана. Душа Драко Малфоя оценивается в 3 медных монеты. Недостаточно средств.]

— Три медных монеты?! — Драко оскорбился так, как не оскорблялся никогда в жизни. — Да моя мантия стоит больше, чем вся эта игра!

В этот момент дверь башни открылась сама. Из темноты вышел не дракон и не стражник.

Оттуда вышла жаба в деловом костюме. У неё был бейджик: «Менеджер по монетизации».

— Ква, — сказала жаба, поправляя очки. — Мы можем предложить вам альтернативу. Вы спасаете Деву, но взамен вы должны посмотреть пять рекламных роликов про увеличение магического жезла. Без возможности пропуска.

Гермиона сверху закричала:

— Не соглашайся, Драко! Это ловушка! Это вирусный маркетинг!

— Я согласен! — заорал Драко, потому что пиксельное небо начало опускаться ему на голову. — Включай свою рекламу, земноводное!

[СИСТЕМА: Мудрый выбор. Загрузка ролика 1 из 999…]

Перед глазами Драко развернулся гигантский экран. На нем Синия (в «легендарном» броне-бикини, которое, дабы не травмировать нежную психику модераторов, было с трудом натянуто поверх многослойной мантии а-ля Доктор Стрэндж и толстой полярной шубы, так что наружу торчал только нос) подмигивала и держала в руках флакон с мутной жижей.

— Твой Патронус слишком вялый? — спросила она томным голосом, поправляя меховой воротник, который лез ей в рот. — «Заклинания срываются в самый ответственный момент? Попробуй «Эликсир Гига-Чад»! Только сегодня скидка для чистокровных неудачников! И помни: цензура — это любовь!

Драко завыл и попытался выколоть себе глаза своей «Веткой Новичка», но система запретила наносить урон самому себе.

Ему предстояло долгое спасение.

Рекламный ролик закончился, оставив Драко с ощущением, что его мозг только что использовали как половую тряпку.

Золотой замок на двери башни растворился. Драко толкнул створки и вошел внутрь, ожидая увидеть лестницу к Гермионе.

Вместо лестницы он увидел яму.

Огромную, грязную, пиксельную яму, на дне которой копошились тысячи крыс. У каждой крысы над головой светилась надпись: [Опыт: 1 ед.].

А на другом краю ямы, на недосягаемом балконе, стоял торговец. Это был Добби. Но не обычный Добби, а Добби в золотых цепях, солнечных очках и с бейджиком «VIP-Дилер».

— Сэр Драко хочет пройти к Деве? — спросил Добби, пересчитывая пачку кристаллов. — Проход стоит 1000 кристаллов. Или один носок. Но не простой, а из шерсти единорога-альбиноса!

— У меня нет носков! — взвыл Драко. — Я в трусах! Добби, пропусти меня, это приказ!

[СИСТЕМА: Ваша репутация с фракцией «Свободные Эльфы» — «Враг народа». Цены увеличены на 200%.]

— Драко! — голос Гермионы донесся откуда-то с потолка. — Не спорь с НПС! Это скрипт! Тебе нужно нафармить кристаллы! Они выпадают из крыс с шансом 0,05%!

Драко посмотрел на свою «Ветку Новичка». Посмотрел на море крыс.

— Ты хочешь сказать… мне нужно бить крыс палкой? Мне?! Малфою?!

— Это называется «Гринд», Драко! — поучительно крикнула Гермиона. — Это основа жанра! Чтобы стать сильным, ты должен десять тысяч раз ударить слабую крысу! Это развивает характер!

Драко застонал. Это был его личный ад. Никакой магии, никакого величия. Только палка, грязь и монотонный труд.

Он спустился в яму.

Первая крыса (у которой было лицо Пэнси Паркинсон) пискнула: «Это не коммерческий формат!».

Драко ударил её палкой.

[КРИТИЧЕСКИЙ УДАР! Нанесен урон: 1. Получено опыта: 1.]

[До следующего уровня: 999 999 очков.]

— Я ненавижу эту игру, — прорычал Драко и замахнулся снова.

Прошел час. Или год. Время здесь не работало. Драко бил крыс.

— На! (Удар). Получи! (Удар). За Поттера! (Удар). За сюжетную логику! (Удар). За этот идиотский гринд! (Удар).

Внезапно одна из крыс, вместо того чтобы исчезнуть, начала расти. Она раздулась, стала фиолетовой и покрылась шипами.

[ВНИМАНИЕ! Появился Элитный Моб: «Крыса Сюжетной Дыры»!]

[Особенность: Неуязвима к логике.]

— Грейнджер! — заорал Драко, отбиваясь веткой от гигантского грызуна. — У меня проблемы! Логика не работает!

— Используй «Рояль в кустах»! — посоветовала Гермиона сверху. — У тебя в инвентаре должен быть бесплатный стартовый бонус!

Драко пошарил в кармане трусов (единственном месте, где мог быть карман). И достал оттуда… резиновую утку.

— Утка?! — взвизгнул он. — Серьезно?!

— Это «Утка Абсурда»! — крикнула Гермиона. — Кидай её!

Драко швырнул утку в монстра. Утка издала звук «Кря!», и крыса взорвалась фейерверком, из которого выпал ключ.

[ПОЗДРАВЛЯЕМ! Вы прошли обучение. Теперь вы можете купить полную версию игры, чтобы пройти дальше.]

Драко посмотрел на ключ. Потом на Добби. Потом на Гермиону.

Он понял, что ненавидит видеоигры больше, чем грязнокровок.

Драко вставил ключ в скважину. Золотые ворота с грохотом распахнулись. Он ожидал увидеть темницу, дракона или хотя бы длинную лестницу.

Вместо этого он попал в казино.

Огромный зал, сверкающий неоном, был заставлен рядами одинаковых сундуков. На стенах висели плакаты с изображением Синии (всё в той же шубе и бикини), которая указывала пальцем на игрока: «А ТЫ УЖЕ ВЫБИЛ СВОЮ ВАЙФУ?».

Гермиона сидела в стеклянном кубе под потолком. Она выглядела скучающей и пила чай.

— Малфой! — крикнула она, заметив его. — Ты добыл ключ? Отлично! Теперь тебе нужно «покрутить гачу»!

— Что покрутить?! — Драко шарахнулся от пролетающего мимо купидона с автоматом Томпсона.

— Лотерею! — пояснила Гермиона. — Я — главный приз. Шанс выпадения — 0,0001%. Но у тебя есть ключ! Он дает право на Десять Бесплатных Круток!

Перед Драко материализовался огромный барабан, похожий на Омут Памяти, только внутри вместо воспоминаний бурлила ядовито-яркая жижа. Рядом стоял рычаг.

[СИСТЕМА: Испытай удачу! В пуле призов: Легендарные Артефакты, Эпические Спутники и Мусор!]

Драко сглотнул. Он ненавидел азартные игры. Его отец всегда говорил: «Малфои не играют, Малфои владеют казино». Но сейчас он был в трусах и с уткой в кармане.

Он потянул рычаг.

Барабан закрутился. Музыка стала эпичной. Вспышка света! Золотое сияние!

Драко затаил дыхание. Неужели Гермиона?

[ВЫПАЛ ПРЕДМЕТ: «Фанфик, где ты женишься на Хагриде».]

[Редкость: Обычный. Эффект: Психологическая травма +100.]

В руки Драко упала толстая рукопись в розовой обложке. Он прочитал название, побелел и швырнул её в стену.

— Мерзость!

— Крути еще! — подбодрила Гермиона. — У тебя девять попыток!

Драко дернул рычаг снова.

Вспышка!

[ВЫПАЛ ПРЕДМЕТ: «Логическая Дыра».]

Драко получил в руки настоящий бублик.

— Я есть хочу, — жалобно сказал он и откусил кусок. Бублик оказался картонным.

Третья попытка.

[ВЫПАЛ ПЕРСОНАЖ: Северус Снейп в пляжном костюме.]

Рядом с Драко возникла голограмма его декана в гавайских шортах и с коктейлем.

— Минус десять очков Гриффиндору за отсутствие загара, — мрачно произнесла голограмма и растворилась.

— Это издевательство! — заорал Драко. — Это не игра, это пытка! Система подкручена!

— Конечно подкручена! — радостно отозвался Добби-Дилер, материализуясь рядом. — Это же «Фри-ту-плей», сэр Драко! Хотите повысить шансы? Купите «VIP-статус Гаранта»! Всего лишь за вашу гордость!

— Моя гордость осталась в том туалете, где я рыдал перед Поттером! — рявкнул Драко. — У меня ничего нет!

— Драко, думай! — крикнула Гермиона. — Ты не можешь выиграть у казино по его правилам! Тебе нужно взломать рандом! Используй что-то непредсказуемое!

Драко посмотрел на рычаг. Посмотрел на Утку Абсурда, которая торчала из его кармана.

— Непредсказуемое, говоришь?

Он вытащил утку.

— Эй, Система! — крикнул он в потолок. — А это ты видела?!

И он не дернул рычаг. Он засунул утку в механизм барабана.

Раздался страшный скрежет. Шестеренки заклинило. Музыка заела на ноте «Ля». Неоновые вывески замигали красным.

[КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА. ВМЕШАТЕЛЬСТВО СТОРОННЕГО ОБЪЕКТА. ПЕРЕГРУЗКА ЛОГИКИ.]

[АВАРИЙНЫЙ СБРОС ПРИЗОВОГО ФОНДА!]

Барабан взорвался.

Сверху, из лопнувшего стеклянного куба, прямо на руки Драко свалилась Гермиона.

— Ты сломал казино, — восхищенно сказала она, поправляя свое бумажное платье.

— Я Малфой, — тяжело дыша, ответил Драко. — Мы не играем. Мы банкротим заведение.

[СИСТЕМА: Игрок забанен за читерство. Принудительная телепортация в локацию «Босс-файт» через 3… 2… 1…]

Пол под ними исчез.

* * *

Драко и Гермиона рухнули на арену. Это был гигантский колизей, парящий в космосе. Вокруг летали кометы, на которых сидели зрители — безликие силуэты с попкорном.

[ЛОКАЦИЯ: «Арена Мэри Сью».]

[ЦЕЛЬ: Выжить. (Сложность: Невозможная).]

Земля задрожала. В центре арены разверзся портал, из которого ударил столб пафосного света. Заиграла музыка — смесь дабстепа, оперного хора и рингтона Nokia.

[БОСС ПРИБЫВАЕТ!]

Из света вышла Фигура.

Это был Гарри Поттер. Но не тот Гарри, которого знал Драко (растрепанный, в очках и вечно влипающий в неприятности).

Это был Гадриан.

Он был выше на голову. Его волосы были уложены гелем и ниспадали на плечи шелковистой волной. Шрам на лбу светился неоном и имел форму не молнии, а дракона. Глаза меняли цвет каждую секунду: изумруд, аметист, расплавленное золото.

На нем был кожаный плащ поверх накачанного оголенного торса, на каждом пальце — по перстню с гербом (Малфой насчитал гербы Гриффиндора, Слизерина, Мерлина и почему-то Макдональдса).

За спиной у него были ангельские крылья. Одно черное, другое белое.

В руках он держал две катаны.

[ИМЯ БОССА: Лорд Гадриан Джеймсон Поттер-Блэк-Певерелл-Гонт-Слизерин-Гриффиндор (Властелин Времени и Наследник Гоблинов).]

[УРОВЕНЬ: ∞.]

[СПОСОБНОСТИ: Убийственный Взгляд, Гаремное Дзюцу, Рояль с Неба.]

Драко попятился, прикрывая рот рукой.

— Меня сейчас стошнит. Это что такое? Почему у него мои фамильные кольца?!

— Это «Мэри Сью», Драко! — в ужасе прошептала Гермиона. — Это воплощение всех влажных фантазий плохих авторов! Он неуязвим, потому что он слишком крут для физики!

Гадриан взмахнул катаной. Воздух разрезало пафосом.

— Приготовься к смерти, ничтожество! — произнес Босс голосом, на который наложили столько эхо-эффектов, что слова едва различались. — Я пришел забрать твою честь, твою магию и твой завтрак! Потому что я — Избранный Избранного!

— Мой завтрак?! — возмутился Драко.

Гадриан телепортировался (с эффектом черного дыма и лепестков роз) прямо к Драко.

— Умри от моей красоты! — крикнул он и снял солнечные очки.

[АТАКА: «Изумрудные Орбы». Урон по психике: 9000.]

Драко закричал, закрывая глаза. Сияние «орбов» (глаз) было таким приторным, что у него заболели зубы.

— Грейнджер, сделай что-нибудь! Он слишком идеален!

— Ему нужно сбить пафос! — крикнула Гермиона, прячась за колонной. — Его броня — это «Сюжетная Броня»! Она пробивается только логикой и сарказмом!

Гадриан занес катану.

— Я использую древнюю магию эльфов крови, которой меня научил мой дедушка Мерлин в прошлой жизни! — пафосно объявил он, тратя три минуты на зарядку удара.

Драко открыл один глаз.

— Мерлин жил тысячу лет назад! Ты не можешь быть его внуком, дегенерат!

[КРИТИЧЕСКИЙ УДАР ПО ЛОГИКЕ! Броня Босса треснула!]

Гадриан пошатнулся. Одно крыло у него отвалилось (оно было на липучке).

— Не смей… спорить… с каноном моего фанфика! — взвизгнул он, теряя баритон.

— Это не канон! — вошел во вкус Драко, понимая механику. Он выпрямился, размахивая своей Веткой Новичка. — Ты выглядишь как пугало, которое ограбило магазин готической одежды! А твои кольца — дешевая бижутерия! У тебя пальцы не отваливаются от такой тяжести?

[УДАР САРКАЗМОМ! Нанесено урона: 50%.]

Гадриан выронил катану. Его кожаный плащ начал скукоживаться, превращаясь в бабушкин халат.

— Но… но у меня есть Гарем! — в отчаянии воскликнул Босс. — Гермиона, Дафна, Флер, Нарцисса…

— Мою маму не трожь! — взревел Драко. Ярость, настоящая, чистая ярость, переполнила его.

Он подпрыгнул (на удивление высоко для новичка 1 уровня) и со всей силы ударил Идеального Поттера своей Веткой прямо по носу.

ХРЯСЬ!

Гадриан (Мэри-Сью Поттер) лопнул, как мыльный пузырь, забрызгав Драко блестками.

Драко выдохнул, ожидая пробуждения. Но система имела другие планы.

[УРОВЕНЬ ПРОЙДЕН! ОЦЕНКА: F (Ты жалок, но забавен).]

[ВНИМАНИЕ! Ваша подписка на «Реальность» истекла. Продлить?]

— Какая подписка?! — заорал Драко в белую пустоту. — Я хочу проснуться!

[ОТКАЗ. Для выхода из сна приобретите «Season Pass: Пробуждение» за 99.99 душ. На вашем счету: 0. Вы переводитесь в локацию для должников.]

Белая пустота сменилась подиумом. Заиграла агрессивная музыка — смесь звона монет и кваканья.

На подиум вышла Синия.

Она была одета в строгий деловой костюм из чеков и налоговых деклараций. В руках — глянцевый журнал «Вестник Апокалипсиса».

— Привет, нищеброд! — просияла она улыбкой акулы-риелтора. — Ты не продлил защиту от кринжа! Теперь мы будем монетизировать твои страдания!

— Я Малфой! — взвизгнул Драко. — У меня есть золото!

— Золото здесь не работает, сладкий. Здесь работает Хайп. А твой хайп в минусе. Но у нас есть спецпредложение!

Она щелкнула пальцами. На подиум выкатился золотой клетчатый ящик на колесиках.

— Lootbox: Batya Edition! — объявила Синия. — Открой и получи шанс выбить Легендарного Отца!

Ящик открылся. Внутри сидел Люциус Малфой.

Но он был размером с садового гнома (чиби-версия). В крошечной тюремной робе, с огромной головой и заплаканными глазами.

— Драко! — запищал Мини-Люциус тоненьким голосом. — Сынок! Задонать папе на адвоката! Мне нужно всего лишь сто тысяч лайков, чтобы купить скин «Невиновный»!

— Отец?! — Драко попятился, чувствуя, как его уважение к роду трещит по швам.

— Посмотри на меня! — пищал Люциус, дергая прутья клетки. — Я редкий питомец! Покорми меня! Купи мне премиум-корм, иначе я превращусь в хорька! Опять!

— Это не мой отец! — закричал Драко. — Мой отец величественный! Он не просит донаты!

[СИСТЕМА: Отрицание реальности. Штраф: Принудительная загрузка DLC «Тайные Желания Фандома».]

— Что?! Нет! Не надо DLC! — Драко попытался закрыть глаза, но веки перестали слушаться.

Мир мигнул и окрасился в неоновый фиолетовый.

Подиум исчез. Драко стоял посреди улицы Хогсмида. Но это был не Хогсмид. Это был квартал красных фонарей в киберпанк-гетто.

Драко посмотрел на себя.

Его пижама исчезла. На нем был обтягивающий черный латекс с шипами. В руке — хлыст, светящийся ядовито-зеленым.

— Почему я в латексе?! — взвыл он. — Я аристократ, а не доминатрикс!

— Ух, ты, — раздался голос рядом.

Драко обернулся.

Синия изменилась. Костюм из чеков исчез. Теперь она была в черных доспехах, объятых пламенем, с огромным флагом, на котором было написано: «ЦЕНЗУРА НЕ ПРОЙДЕТ».

— Малфой, — сказала она, сплюнув огнем. — Ты выглядишь как мечта автора политизированной супергероики. Если ты щелкнешь этим хлыстом, я засуну его тебе в инвентарь. Поперек.

— Где мы?!

— Мы в «Глубоком Лоре», — мрачно ответила Синия. — Это место, куда попадают персонажи, когда авторы сходят с ума. Смотри.

Из тумана, пахнущего лаком для волос и дешевым виски, выплыла фигура.

Драко узнал его. Он хотел бы не узнать, но узнал.

Северус Снейп.

Его декан. Самый страшный человек в школе.

Снейп был в черном плаще, усыпанном стразами. Его сальные волосы были завиты в голливудские локоны. На груди, в глубоком вырезе рубашки, сияла неоновая татуировка: «Potion Daddy». В руке он держал бокал с розовой дымящейся жижей.

— Драко, — промурлыкал Снейп голосом, от которого у Драко захотелось принять душ из святой воды. — Ты опоздал на вечеринку. Твой отец уже здесь. Он работает пилоном.

— НЕТ!!! — Драко упал на колени (латекс противно скрипнул). — ЭТО НЕПРАВДА! ПРОФЕССОР, ЧТО С ВАМИ?!

— Я в тренде, Драко, — Снейп сделал глоток и подмигнул. — Минус десять очков Гриффиндору за отсутствие гламура. Поттер, твой выход!

Из люка в земле выпрыгнул Гарри.

Он был стар. Он держался за поясницу. Он кряхтел. Но его правая рука светилась золотым светом, а шрам пульсировал в ритме техно.

— Ух, ты, — прохрипел Гарри. — У меня радикулит от спасения мира. Драко, почему ты в костюме сосиски?

— Это латекс! — рыдал Драко. — И я не выбирал это!

Внезапно небеса разверзлись.

Огромная Розовая Жаба (Зевс-Амбридж) спустилась на облаке из сахарной ваты. Она была в костюме Купидона с луком.

— ВРЕМЯ ЛЮБВИ! — проревела Жаба басом. — Я ШИППЕРЮ ВАС ВСЕХ!

Асфальт треснул. Из разлома зазвучала музыка.

Это была не зловещая тема Темного Лорда. Это был оглушительный, басовый ремикс на гавайские мотивы.

Из разлома поднялся Он.

Волдеморт.

На нем был кричаще-розовый пляжный костюмчик с пальмами. На талии болтался детский надувной круг в форме Василиска, который глупо смотрел в пространство нарисованными глазами.

Вместо бледных, костлявых рук у Темного Лорда были примотаны скотчем два огромных, вибрирующих бумбокса из 80-х.

А на ногах…

На ногах у него были резиновые пляжные тапочки. С каждым шагом они издавали противный, мокрый звук: Шлеп-чвяк! Шлеп-чвяк!

Драко присмотрелся. На подошвах тапочек красовался торжественный портрет Салазара Слизерина. С каждым шагом Волдеморт буквально топтал лицо Основателя, оставляя на грязи отпечатки его бороды.

— АВАДА-ТЕКИЛА! — заорал Темный Лорд.

Он вскинул правую руку-бумбокс. Динамики взревели.

Вместо зеленого луча из колонок вырвалась звуковая волна чистого, концентрированного испанского стыда. Она ударила в витрину ближайшего бара, превратив мебель в резиновых утят.

— СМОТРИТЕ НА МЕНЯ! — Волдеморт начал ритмично двигать бедрами, танцуя бачату. Василиск на его талии подпрыгивал в такт. — Я НЕСУ СМЕРТЬ И ПОЗИТИВНЫЕ ВИБРАЦИИ!

Драко стоял, парализованный ужасом. Не страхом смерти. А страхом потери рассудка.

— Мой Лорд… — прошептал он, глядя, как Салазар Слизерин чавкает грязью на подошвах резиновых шлепанцев. — Вы… вы танцуете?

— Я ФЛЕКСЮ, МАЛФОЙ! — проревел Волдеморт, делая волну телом. — ПРИСОЕДИНЯЙСЯ К МОЕЙ АРМИИ ЛЕТНЕГО НАСТРОЕНИЯ!

Снейп в стразах начал притоптывать в такт. Гарри-светлячок начал крутить тазом, хватаясь за поясницу. Жаба-Зевс на облаке стреляла сердечками.

Мозг Драко, воспитанный на традициях, чистоте крови и холодной сдержанности, издал звук лопнувшей гитарной струны.

[КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА. ПЕРЕГРУЗКА КРИНЖЕМ. РАССУДОК ПОКИНУЛ ЧАТ.]

Драко Малфой рухнул на грязную брусчатку Неон-Хогсмида. Латекс противно скрипнул. Он свернулся в позу эмбриона, закрыл уши руками и начал истерически, безумно хохотать.

— Я люблю маглов… — шептал он сквозь смех, пока Волдеморт качал бас у него над головой. — Я хочу быть бухгалтером. Я хочу считать налоги. В налогах нет надувных василисков. В налогах нет страз. Я не хочу магии. Магия — это зло…

Мир схлопнулся в черную точку под звуки оглушительного «Шлеп-чвяк!».

* * *

Драко открыл глаза.

Он лежал на полу в комнате близнецов Уизли, запутавшись в одеяле, как гусеница в коконе.

Было тихо. Пахло жареным беконом и кофе. Обычным, нормальным кофе.

Над ним стояли Фред и Джордж. Они смотрели на него с исследовательским интересом.

— Ты кричал «Авада-Текила», — заметил Фред.

— А потом просил отца перестать быть гномом, — добавил Джордж. — Малфой, ты уверен, что наши конфеты были без побочных эффектов?

Драко медленно сел. Он ощупал себя.

Хлопковая пижама. Никакого латекса. Никаких страз.

Он посмотрел в окно. Там был снег. Обычный, белый снег.

Он встал. Его ноги дрожали, но в голове была звенящая, хрустальная ясность.

Он подошел к зеркалу. Из отражения на него смотрел бледный, растрепанный подросток. Но в его серых глазах больше не было высокомерия или страха. Там была пустота человека, который видел Бездну, и Бездна станцевала перед ним бачату.

— Где Поттер? — спросил он хрипло.

— Внизу, завтракает, — ответил Фред.

Драко кивнул. Он начал одеваться.

— Парни, — сказал он, застегивая рубашку. — Если я когда-нибудь… слышите, когда-нибудь… начну говорить о величии Темного Лорда или чистоте крови…

Он повернулся к ним.

— …просто дайте мне в морду. Сильно. Это просьба.

Близнецы переглянулись и расплылись в одинаковых улыбках.

— Заметано, хорек. Первая услуга за счет заведения.

Драко спустился на кухню. Он сел за стол, взял тост и откусил его.

Никогда в жизни хлеб не казался ему таким вкусным. Потому что он был нормальным.

Он посмотрел на Гарри, который спорил с Гермионой. На Синию, которая пила кофе.

Теперь он был с ними. Не потому что так велел долг. А потому что только эти люди могли защитить мир от превращения в ТОТ сон.

Хогвартс-Экспресс стучал колесами, унося их прочь от руин «Норы» и недавней битвы. За окном мела пурга, скрывая мир белой пеленой, но внутри купе было жарко — не от камина, а от негодования.

Драко спал в углу, периодически дергаясь и бормоча во сне что-то про «донаты» и «жаб». Рон и Гермиона изучали свежий выпуск «Пророка», и лица их вытягивались с каждой секундой.

— Вы только послушайте это, — фыркнула Гермиона, с силой разглаживая газету. — В Министерстве создан новый Департамент — «Отдел Моральной Чистоты и Традиций». Возглавляет его какая-то… Юстиция Т.

— И что пишет эта святая женщина? — лениво спросила Синия. Она лежала, положив голову на колени Гарри, и перебирала его пальцы, изучая линии на ладони.

— Она пишет, — Гермиона закатила глаза и начала читать с выражением, полным сарказма: — «Ввиду участившихся случаев неправильной трактовки магических связей, Министерство постановляет: чрезмерное проявление привязанности, такое как долгие взгляды, касания лбами или, упаси Мерлин, держание за руки, может травмировать неокрепшую психику молодежи. Подобные действия отныне приравниваются к Темным Искусствам категории «Б» и требуют маркировки «Опасно для рассудка"».

Гарри поперхнулся воздухом.

— Серьезно? Держаться за руки — это теперь 18+? Они там белены объелись?

— Тут есть пояснение от её заместителя, некой мадам Шато, — продолжила Гермиона, пробегая глазами следующий абзац. — Она утверждает, цитирую: «Мы не против дружбы. Но мы обязаны защитить общество от тех, чья богатая фантазия может усмотреть в рукопожатии акт разврата или призыв к восстанию гоблинов. Поэтому мы запрещаем норму, чтобы не провоцировать идиотов».

Синия медленно села. В её глазах заплясали злые, веселые огоньки. Она посмотрела на Гарри, потом на спящего Драко, потом на свою мантию.

— Значит, они боятся фантазий? — протянула она. — И называют трусость «защитой»? Поттер, встаньте.

Гарри, уловив перемену в её тоне, выпрямился, подыгрывая.

— Да, товарищ… ээ… мисс Блейк?

— Вы совершаете противоправные действия, Поттер, — заявила Синия, поправляя воображаемые очки и поджимая губы, превращаясь в строгую училку. — Вы держите меня за руку. Это разврат. Это… статистика!

— Какая статистика? — не понял Рон, отрываясь от созерцания своих карт.

— Печальная! — рявкнула Синия голосом Людмилы Прокофьевны. — Если мы будем позволять себе такие вольности, как «касание лбами», то завтра мы начнем петь песни под гитару, а послезавтра разрушим Министерство! Вы понимаете, что вы… вы… Новосельцев!

Драко проснулся от её крика, подскочив на месте.

— Кто Новосельцев? — спросил он спросонья, хватаясь за палочку. — Это новый Пожиратель?

— Это ты, Малфой! — Синия ткнула в него пальцем. — У тебя двое детей: мальчик и… тоже мальчик. И ты прячешься от ответственности в туалете!

— Я не прячусь! — возмутился Драко, окончательно просыпаясь. — Я совершал тактический маневр по сохранению генофонда!

— Молчать! — Синия вошла в раж. Она встала в проходе, уперев руки в бока. — Министерство считает, что у нас тут притон. Отлично. Давайте соответствовать. Грейнджер!

— Что? — Гермиона оторвалась от газеты, с трудом сдерживая смех.

— Почему вы выглядите как… как мымра? — Синия прищурилась, сканируя её взглядом. — Где загадка? Где женщина? Почему вы ходите так, словно сваи вколачиваете?

— Я?! — Гермиона покраснела. — Я хожу нормально!

— Нет! В женщине должна быть загадка! — Синия резко повернулась к Ане (Медузе), которая тихо сидела в углу, слушая перепалку. — Вот, берите пример с Аны. Она носит темные очки не потому, что у неё зрение минус пять или она убивает взглядом, а потому что она знает: если она снимет очки, Министерство тут же припишет ей «пропаганду опасной красоты»! А вы, Грейнджер… вы вся нараспашку, как этот идиотский декрет!

В этот момент дверь купе с шумом отъехала в сторону.

На пороге стоял Перси Уизли. На нем была новая, с иголочки, мантия младшего помощника заместителя, а в руках — пухлый блокнот и перо. Он патрулировал поезд, явно чувствуя себя важной птицей.

Увидев Синию, нависающую над Драко, и Гарри, который все еще держал её за руку, Перси нахмурился.

— Здесь происходит что-то незаконное? — спросил он подозрительно, занося перо над бумагой. — Я слышал крики. Согласно циркуляру мадам Джастины Т., любые громкие звуки могут трактоваться как…

Синия медленно повернулась к нему. Иллюзия «Сандры» была на месте, но её аура стала тяжелой, как бетонная плита.

— Мы тут проводим инвентаризацию чувств, Уизли-младший-старший, — сказала она ледяным тоном. — И согласно вашим новым правилам, я должна сейчас же перестать смотреть на Поттера, иначе вы меня оштрафуете за «визуальное изнасилование». Так?

Перси покраснел, его уши стали цвета волос.

— Ну… инструкции говорят, что во избежание эксцессов…

— Инструкции говорят, — перебила Синия, надвигаясь на него, — что вы путаете тепло с пожаром, Уизли.

Она сделала изящное движение рукой, и на ее носу материализовались строгие очки-половинки в тонкой оправе. Она посмотрела на Перси поверх стекол — взглядом, от которого у любого бюрократа должно было остановиться сердце.

— Если я сейчас поцелую его в щеку, это будет рейтинг «R», так? А если я сломаю тебе нос — это всего лишь «PG-13», потому что это «фэнтезийное насилие».

Она поправила очки одним пальцем.

— Где логика, Перси? Где статистика? Где, в конце концов, производственная необходимость?!

Перси попятился. Он открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег. Логика Синии, подкрепленная этими убийственно строгими очками, пробила его броню.

— Я… я пойду, — пролепетал он, прижимая блокнот к груди. — Я зайду позже. Когда вы… когда график позволит.

Он вывалился в коридор и захлопнул дверь, словно спасался от дементора.

В купе повисла секунда тишины.

А потом оно взорвалось хохотом. Смеялись все. Даже Ана улыбалась, пряча лицо в ладонях. Даже Драко, который все еще не до конца понимал, что происходит, издал нервный смешок.

— «Мымра», — простонала Гермиона, вытирая слезы смеха. — Синия, ты невыносима. А очки… откуда ты их взяла?

— Иллюзия, — Синия сняла очки, которые тут же растворились в воздухе, и подмигнула. — Но согласись, они добавляют +100 к убедительности.

Она снова плюхнулась рядом с Гарри, демонстративно, нагло переплетая свои пальцы с его.

— Пусть пишут рапорты. Пусть ставят рейтинги, — сказала она, и её голос стал мягче, серьезнее. — Но если они думают, что могут запретить нам держаться за руки, потому что у них в головах помойка… то они ошибаются. Мы — неминуемая сила. А неминуемая сила кладет… полиграф на их инструкции.

Гермиона фыркнула, оценив метафору.

— Полиграф? Детектор лжи?

— Именно, — кивнула Синия, и очки-иллюзия на её носу блеснули, прежде чем раствориться. — Потому что вся их бюрократия — это ложь, которая боится проверки реальностью. А мы — и есть эта реальность. Неудобная, неправильная, но живая.

Гарри сжал её руку. Тепло её ладони (даже через демонический холод) было самым надежным якорем в мире.

— И на их заливную рыбу тоже, — добавил он неожиданно для самого себя, вспомнив старый магловский фильм, который крутили каждое Рождество у Дурслей, и который Синия смотрела с ним одним глазом, пока он притворялся спящим.

— Какую рыбу? — не понял Рон, моргая. Драко тоже нахмурился, пытаясь найти скрытый смысл в рыболовной терминологии.

Синия и Гарри переглянулись. В их взгляде было сообщничество людей, которые делят один культурный код на двоих.

— Гадость, — хором ответили они.

Поезд начал замедлять ход. За окном, сквозь морозные узоры, проступили огни станции Хогсмид.

— Приехали, — сказала Стеф, поднимаясь и разминая плечи. — Конечная станция «Здравый смысл». Дальше — территория безумия.

— Наша территория, — поправила Ана, надевая темные очки.

Они вышли в коридор. Гарри чувствовал, как замок зовет их. Там, в высоких башнях, спрятана следующая часть души Волдеморта. И там же их ждет призрак, который молчал столетиями, но может заговорить с теми, кто знает цену предательству.

* * *

Хогвартс встретил их не только снегом, но и новыми правилами. Стены коридоров были увешаны розовыми рамками с текстом «Декрета о нравственном воспитании молодежи».

Гарри, Рон, Гермиона, Драко и Синия стояли у доски объявлений в гостиной Гриффиндора (МакГонагалл временно разрешила Драко находиться там под поручительство Гарри, хотя Рон все еще ворчал).

— Вы только посмотрите на это, — Гермиона сорвала один из листков и начала читать вслух, и её голос дрожал от возмущения. — «Пункт 4. Запрещается обсуждение тем, способных вызвать у учащихся сомнения в незыблемости магических традиций. Пункт 5. Запрещается формирование эмоциональных привязанностей, не одобренных Министерством, во избежание…»

— …во избежание чего? — спросил Гарри. — Счастья?

— »…во избежание возникновения несанкционированных ячеек общества», — закончила Гермиона.

Синия, которая сидела на подлокотнике кресла и точила когти пилочкой (подарок Джинни), фыркнула.

— Знаете, что мне это напоминает? — спросила она. — Адские ясли. Там тоже чертям с пеленок объясняют геополитику Преисподней и сложные схемы пыток, но никто не учит их, что бить друг друга в песочнице — это невежливо.

— Именно! — подхватил Гарри. — Посмотрите, тут нет ни слова о том, что нельзя проклинать первокурсников в коридорах. Или о том, что нельзя воровать вещи у Луны. Зато есть целый абзац о вреде «маггловской музыки» и «нетрадиционного использования палочек».

— Они учат детей бояться того, чего те еще даже не понимают, — сказал Драко тихо. Он стоял, опираясь о стену, и выглядел потерянным. — Мой отец делал так же. Он рассказывал мне об угрозе вырождения магии, когда мне было пять лет. Я даже шнурки завязывать не умел, но уже знал, что грязнокровки — это зло.

— И как, помогло? — спросил Рон беззлобно.

— Помогло вырасти идиотом, — честно признал Малфой.

Гермиона посмотрела на него поверх газеты. Взгляд её был строгим, «калугинским».

— Малфой, — сказала она. — У вас, кажется, дефицит эмпатии в отчете за прошлый квартал.

— Я работаю над этим, Грейнджер, — огрызнулся Драко, но без яда. — Просто… статистика против меня.

— Статистика — это наука, — парировала Гермиона. — А у вас — лень. Садитесь. Будем править ваш моральный компас.

Она указала ему на стул рядом с собой. Драко покорно сел, чувствуя себя Новосельцевым на ковре у начальства.

— Итак, — начала Гермиона менторским тоном. — Первое правило нормального человека: если видишь, что кому-то плохо, ты не проходишь мимо и не пишешь донос. Ты спрашиваешь: «Вам помочь?». Повтори.

— Вам помочь? — буркнул Драко.

— Без интонации «я делаю вам одолжение, ничтожества», — поправила Синия, не отрываясь от пилочки. — Попробуй добавить немного… человечности. Представь, что это не Поттер, а, скажем, твой любимый павлин, который подвернул ногу.

Драко закрыл глаза, представил павлина и попытался снова:

— Вам… помочь?

— Неплохо, — кивнула Гермиона. — Для начала сойдет. А теперь иди и помоги Невиллу перенести горшки. И без магии. Руками. Это развивает моторику души.

Драко вздохнул, встал и поплелся к выходу, бормоча под нос:

— Я наследник Малфоев. Я чиню стены. Я таскаю горшки. Скоро я начну вязать носки, и моя эволюция в домового эльфа завершится.

В этот момент раздался громкий хлопок, и посреди гостиной возник Добби.

Это был не тот «дилер» из сна Драко. Это был настоящий Добби — в разномастных носках, в шапке-балаклаве (связанной Гермионой) и в жилетке с надписью «Р.В.О.Т.Э.» (Гермиона все-таки продавила свой бренд). Но главное — его глаза светились не безумием, а фанатичной преданностью и умом.

— Гарри Поттер, сэр! — пропищал он, кланяясь так низко, что нос коснулся ковра. — Добби принес новости! И чай!

— Привет, Добби, — улыбнулся Гарри. — Какие новости?

— Добби был у границы Запретного Леса, сэр! — доложил эльф, выпрямляясь и нервно теребя край жилетки. — Там сейчас очень темно. Сами-Знаете-Кто в ярости! Добби слышал, как он кричал на своих слуг. Он очень зол, что потерял свою Жабу!

— Еще бы, — усмехнулась Синия. — Мы отобрали у него любимую игрушку. И самую мощную пушку.

— Да, мисс Демон-Сэр! — закивал Добби. — Он шипел, что «министерские крысы утащили его генерала». Но Добби слышал и другое. Сами-Знаете-Кто говорил, что раз он не может сломать стены силой Жабы, он найдет другой путь.

— Какой путь? — напрягся Гарри.

— Он говорил про «змеиные тропы», сэр. И про то, что у него в замке осталось что-то свое. Что-то, что поможет ему войти.

Гарри и Синия переглянулись.

— Крестраж, — одними губами произнес Гарри. — У него есть здесь крестраж и он надеется на него. Он думает, что он все еще активен и может открыть ему дверь изнутри.

— Он не знает, что мы идем за ней, — сказала Синия. — Он думает, что мы просто отбили атаку на Нору, но не знает, что мы вычислили его якоря.

— Добби также слышал, как он говорил про защиту Замка, сэр, — продолжил эльф. — Он боится стен Хогвартса. Он говорил, что они «отвергают его».

— Еще бы, — хмыкнул Гарри. — Основатели не любили предателей. А Том Риддл предал саму суть этой школы.

Добби повернулся к Драко, который застыл у дверей с горшком Невилла в руках (Невилл как раз вошел следом).

— Сэр Драко! — радостно воскликнул Добби.

Драко напрягся. Он помнил свой сон. Он помнил «VIP-Дилера». Ему стало стыдно.

Он поставил горшок и медленно, с трудом, опустился на одно колено перед маленьким эльфом.

— Добби, — сказал Драко. Голос его дрожал. — Я… я хотел сказать. Я был… плохим хозяином.

В комнате повисла тишина. Рон перестал жевать.

— Я не знал, — продолжил Драко, глядя в огромные глаза эльфа. — Нас учили, что вы — вещи. Но вещи не спасают жизнь Гарри Поттеру. Вещи не имеют чести. А у тебя она есть. Больше, чем у моего отца.

Добби замер. Его губа затряслась.

— Сэр Драко… извиняется перед Добби? — прошептал он. — Добби свободный эльф, но Добби никогда не думал…

Драко встал и неловко протянул руку.

— Прости. И… спасибо за чай.

Добби разразился рыданиями и высморкался в свою шапку, но потом пожал руку Драко своей маленькой, сильной лапкой.

— Добби принимает извинения! Сэр Драко теперь друг Гарри Поттера, значит, сэр Драко — хороший мальчик!

Синия посмотрела на Гермиону.

— Грейнджер, — сказала она. — Запиши в его личное дело: «Проявил зачатки интеллекта и совести». Можешь выдать ему премию.

— Какую? — спросила Гермиона, улыбаясь.

— Разрешаю ему погладить Живоглота. Один раз. И в перчатках.

* * *

Январь заморозил окна замка, превратив их в непрозрачные ледяные щиты. В кабинете директора было тепло, но это тепло не достигало сердец собравшихся.

Дамблдор расхаживал перед столом. Гарри, Синия, Рон и Гермиона сидели в креслах. Сестры Гергис (теперь официально часть «внутреннего круга») стояли у стены, сливаясь с тенями.

— Подведем итоги, — сказал Дамблдор, загибая длинный палец. — Дневник. Уничтожен Гарри на втором курсе. Кольцо Мраксов. Обезврежено мной этим летом (с помощью Синии, замечу). Медальон Слизерина. Уничтожен в доме Блэков.

— Три, — посчитал Гарри. — Сколько их всего?

— Том упоминал число семь, — напомнила Синия. — Сакральное число. Шесть крестражей и седьмой кусок души в нем самом.

— Значит, осталось три, — произнесла Гермиона. Она достала блокнот. — Мы знаем, что Том был одержим коллекционированием трофеев. Артефактов Основателей. У нас был Слизерин.

— Чаша Пенелопы Пуффендуй, — сказал Дамблдор. — Я получил воспоминание (спасибо, Гарри, за твою работу в прошлом году), подтверждающее, что Том убил Хепзибу Смит ради Чаши и Медальона. Медальон мы нашли. Чаша, скорее всего, спрятана в месте, которому Том доверял больше всего. Гринготтс?

— Это проблема для другого дня, — махнула рукой Синия. — Банк мы пока грабить не будем. Что еще?

— Нагайна, — с отвращением сказал Рон. — Змея. Он таскает её с собой.

— Верно, — кивнул Дамблдор. — И остается последний. Что-то от Когтеврана или Гриффиндора.

— Меч Гриффиндора здесь, — Гарри кивнул на стеклянный ящик на стене. — И он чист. Я им василиска убил.

— Значит, Когтевран, — подала голос Стеф. — Единственная известная реликвия — утраченная Диадема Кандиды Когтевран. Говорят, она дарует мудрость.

— И она исчезла веки назад, — вздохнула Гермиона. — Никто из живых её не видел.

— Из живых — нет, — тихо сказала Ана. Она сделала шаг вперед. — Но в замке есть те, кто помнит времена Основателей.

Дамблдор посмотрел на неё с интересом.

— Вы имеете в виду привидений?

— Серая Дама, — сказала Ана. — Призрак башни Когтеврана. Она… неразговорчива. Она сторонится людей. Но я чувствую в ней… тяжесть. Не такую, как у других призраков. Это тяжесть тайны, которая гниет.

— Ты думаешь, Том нашел её? — спросил Гарри. — Вытянул из неё информацию?

— Том умел быть обаятельным, — заметила Синия. — Особенно с одинокими, непонятыми женщинами. Он мог сыграть на её гордыне или обиде.

Дамблдор остановился.

— Если Том узнал, где Диадема, он должен был превратить её в крестраж. И спрятать. Где?

— В Хогвартсе, — уверенно сказал Гарри. — Это был его единственный настоящий дом. Он хотел вернуться сюда преподавателем. Он бродил по замку. Он знал его секреты лучше, чем кто-либо. Он был достаточно высокомерен, чтобы спрятать кусок своей души прямо под носом у вас, профессор.

— Высокомерие — его главный порок, — согласился Дамблдор. — Но Хогвартс огромен.

Синия вдруг выпрямилась. Ее ноздри раздулись.

— Гарри, — сказала она. — Помнишь, я говорила про «фон»? Про статику?

— Да?

— Когда мы были в Выручай-комнате… в тот раз, когда планировали операцию против Амбридж. Я чувствовала там что-то. Слабое, как запах гари на ветру. Я думала, это отголоски темной магии Драко или просто энергия наших нервов. Но что, если это не мы?

Она посмотрела на Дамблдора.

— Что, если Выручай-комната — это и есть тайник? Место, где все прячут то, что не должны видеть другие?

— Комната, где всё спрятано, — пробормотал Драко. — Я видел её один раз. Когда искал место, где нужно найти Исчезательный Шкаф. Там были горы хлама. Горы.

— Идеальное место для иголки, — кивнула Синия. — Или для Диадемы.

— Но мы не знаем наверняка, — осторожно сказала Гермиона. — Если мы ошибемся, мы потратим время. А Зевс не дремлет.

— Нам нужно подтверждение, — сказала Ана. — Я поговорю с Серой Дамой.

— Она не говорит с учениками о своей матери, — покачал головой Рон. — Фред и Джордж пытались.

— Я не ученица, — Ана сняла очки, протирая их краем мантии. — И я не буду спрашивать как любопытная девочка. Я буду говорить с ней как проклятая с проклятой. У нас… много общего. Она меня услышит.

Дамблдор посмотрел на Ану долгим, проницательным взглядом.

— Это может быть опасно, мисс. Призраки привязаны к своим травмам. Если надавить слишком сильно…

— Я выдержала взгляд Афины, профессор, — мягко перебила его Ана. — Я выдержу взгляд призрака.

— Хорошо, — решил Дамблдор. — План таков. Гарри, Синия — вы прикрываете Ану. Идите к башне Когтеврана. Остальные — будьте готовы. Если крестраж действительно в замке, и если Зевс или Волдеморт почувствуют, что мы к нему подобрались…

— …начнется хаос, — закончила Синия с предвкушающей улыбкой. — Люблю хаос!

* * *

Они нашли её в западной галерее, недалеко от входа в башню Когтеврана. Серая Дама стояла у окна, глядя на заснеженные горы. Она была почти прозрачной, сливаясь с лунным светом.

Гарри и Синия остались в тени колонны, накинув мантию-невидимку. Драко и остальные (которые остались в Выручай-комнате) следили за картой Мародеров, предупреждая о патрулях через зачарованные монеты.

К призраку вышла только Ана.

Она шла бесшумно. Ее черное платье шелестело, как сухие листья.

— Ты не из моего факультета, — сказала Елена, не оборачиваясь. Голос призрака был холодным и надменным. — И ты живая. Уходи. Я не люблю живых. Они слишком… громкие.

— Я тоже, — тихо ответила Ана.

Она остановилась в пару шагах от призрака.

— Они шумят. Они требуют. Они судят.

Елена медленно повернулась. Её взгляд, привыкший пугать первокурсников, скользнул по фигуре Аны. По темным очкам. По высокому воротнику.

— Ты прячешься, — констатировала Серая Дама. — От кого? От учителей?

— От памяти, — сказала Ана. — Как и ты, Елена.

Призрак вздрогнул.

— Не смей называть меня по имени! Я — Серая Дама! Я хранительница…

— Ты дочь, которая хотела стать больше, чем тенью своей матери, — перебила её Ана. В её голосе не было вызова, только бесконечная, усталая грусть. — Ты украла диадему, потому что думала, что мудрость сделает тебя свободной. А она сделала тебя мишенью.

Елена подплыла ближе. Её лицо исказилось гневом, но в глазах застыл страх.

— Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал? Барон? Этот мясник?

— Нет. Я просто знаю, каково это. Когда тебя наказывают за то, что ты посмела быть красивой. Или умной. Или просто быть.

Ана медленно подняла руку и сняла очки.

Она закрыла глаза, но Елена, будучи мертвой, видела ауру. Она видела ту древнюю, хтоническую мощь, которая дремала в этой хрупкой девушке.

— Ты… — прошептала Елена. — Ты Горгона. Чудовище из легенд.

— Я была девушкой, — сказала Ана, открывая глаза.

Взгляд Медузы встретился с взглядом Призрака.

Живое не может окаменеть дважды (ведь призрак — это уже отпечаток), но Елена замерла. Она увидела в золотых глазах Аны не угрозу. Она увидела отражение собственной вековой боли.

— Афина прокляла меня за то, что меня изнасиловали в её храме, — сказала Ана. — Она назвала меня грязной. Она сделала меня монстром, чтобы скрыть позор своего дяди. И поквитаться за мою красоту.

Елена опустила голову. Её призрачные плечи поникли.

— Моя мать… Кандида… она никогда не говорила, что я грязная. Но она смотрела на меня так, словно я была ошибкой. Разочарованием. Я украла Диадему, чтобы доказать ей… чтобы стать равной.

— И она послала за тобой мужчину, — закончила Ана. — Того, кто любил тебя так сильно, что убил, когда ты отказала.

— Барон, — выдохнула Елена. — Он нашел меня в лесу. В Албании. Я спрятала диадему в дупло дерева. Я думала, что если избавлюсь от нее, я стану свободной. Но он… он заколол меня.

Две женщины стояли в лунном свете. Одна — мертвая уже тысячу лет. Другая — бессмертная, мечтающая о покое.

— Мы обе жертвы, Елена, — сказала Ана. — Жертвы тех, кто считал нас собственностью. Твоей матери. Моих богов. Того убийцы.

Она протянула руку. Сквозь призрачную плоть Елены прошло странное, теплое покалывание.

— Но сейчас, — продолжила Ана, — пришел другой человек. Тот, кто хочет использовать твою боль, чтобы убивать. Тот, кто осквернил твою Диадему.

Глаза Елены вспыхнули.

— Том Реддл… — прошипела она. — Он был таким вежливым. Таким понимающим. Он единственный, кто слушал меня. Я рассказала ему. Я сказала, где Диадема.

— Он сделал из неё якорь, — жестко сказала Ана. — Он запер в ней кусок своей гнилой души. Он превратил наследие твоей матери в темницу.

Елена закрыла лицо руками. Беззвучные рыдания сотрясали её тело.

— Я опять ошиблась… Я опять предала…

— Исправь это, — Ана шагнула к ней. — Скажи нам, где она сейчас. Мы не хотим власти, Елена. Мы хотим уничтожить того, кто использовал тебя.

Елена подняла заплаканное лицо.

— Он вернул её в замок, — прошептала она. — Много лет спустя. В тот день, когда просил работу у Дамблдора. Он спрятал её в месте, где все прячут свои секреты. В комнате, которой нет, пока она не понадобится.

Гарри под мантией толкнул Синию локтем.

— Выручай-комната, — одними губами произнес он.

— Мы сидели на ней все это время, — так же беззвучно ответила Синия. — Ирония судьбы, или у этой комнаты отличное чувство юмора.

— Спасибо, — сказала Ана Елене. — Ты свободна. Больше никто не использует твою ошибку против тебя.

Елена посмотрела на Ану с благодарностью. Она начала таять, растворяясь в стене.

— Берегись, сестра, — донеслось из камня. — То, что он сделал с Диадемой… это черная магия. Она кричит.

Гарри сбросил мантию.

— Она точно в Выручай-комнате, — сказал он. — В той версии, где студенты прячут запрещенку. «Комната спрятанных вещей».

— Логично, — кивнула Синия. — Том был высокомерен. Он думал, что только он нашел эту комнату. Он не знал, что мы превратим её в свой штаб.

— Нам нужно вернуться, — сказала Ана, надевая очки. — И нам нужно быть осторожными. Если Диадема там… значит, мы все это время проводили собрания рядом с куском Волдеморта.

Они побежали обратно.

Когда они вошли в Выручай-комнату, она была пуста. Стол совещаний исчез.

Гарри закрыл глаза. Он сосредоточился.

«Мне нужно место, где все спрятано».

Дверь исчезла и появилась снова.

Они открыли её.

Перед ними открылся вид, достойный свалки великанов. Горы сломанной мебели, тысячи книг, горы одежды, какие-то склянки, чучела, топоры… Века студенческих секретов, сваленные в кучу.

— Иголка в стоге сена, — прокомментировал Рон, который прибежал следом вместе с остальными (они ждали у входа).

— Нет, — сказала Синия. Она втянула воздух. — Я чувствую. Вонь. Ту же самую, что в пещере.

Она пошла вперед, лавируя между башнями из старых стульев.

— Она зовет. Она знает, что мы здесь.

Они шли по лабиринту из хлама.

Гарри почувствовал, как шрам начинает дергать. Не болью. Раздражением. Крестраж чувствовал приближение угрозы.

— Там, — Ана указала на старый, облупленный шкаф, на котором стоял бюст какого-то волшебника в парике.

На парике, тускло поблескивая в полумраке, лежала Диадема. Тонкая, изящная, с голубым камнем в центре.

Но камень был мутным. И вокруг Диадемы воздух дрожал, как над костром.

— Не подходите, — скомандовала Стеф, выдвигаясь вперед.

Но было поздно.

Как только они приблизились, тени вокруг ожили.

Из-за шкафов, из-под завалов хлама начали выползать существа. Не Инферналы. Это были духи вещей. Ожившие манекены, старые мантии, которые душили, книги, которые кусались.

Охранная система Комнаты, извращенная присутствием крестража.

— А вот и охрана, — усмехнулась Синия, и в её руках вспыхнуло пламя. — Ну что, ребята. Генеральная уборка?

— Адское пламя, — прошептала Гермиона с ужасом. — Это единственное, что может уничтожить столько проклятых предметов разом. Но мы сгорим!

— Не сгорим, — сказал Невилл, доставая из сумки мешочек с семенами. — У меня есть кое-что получше огня. Лед.

Битва за Диадему началась. И на этот раз врагом был сам Хогвартс, точнее, его забытая, пыльная память.

Горы хлама пришли в движение. Это не было похоже на армию солдат. Это была лавина мусора, обретшая злобную волю. Сломанные стулья скакали, щелкая ножками, как пауки. Рваные мантии сливались в удушливые облака. Книги с зубастыми корешками (учебники по Уходу за магическими существами, видимо) летели стаей пираний.

В центре этого вихря, на бюсте, сияла Диадема, пульсируя грязным синим светом. Она была мозгом этого безумного тела.

— Убейте их! — визжал голос в головах у всех присутствующих. Голос был женским, но искаженным, как зажеванная пленка. Это был не голос Елены Когтевран. Это был голос Тома, пародирующий мудрость. — Они хотят забрать ваше знание! Они хотят оставить вас глупыми!

Стеф и Ева врубились в авангард мусорной армии. Клинки Стеф превращали дерево в щепки, а Ева двигалась так быстро, что казалась размытым пятном, отшвыривая тяжелые шкафы голыми руками.

— Невилл! — крикнул Гарри, отбиваясь мечом Гриффиндора от стаи агрессивных котлов. — Сейчас!

Невилл Лонгботтом вышел вперед. Он не выглядел испуганным. Он выглядел как садовник, который пришел выполоть особо зловредный сорняк.

Он размахнулся и швырнул мешочек с семенами прямо в центр вихря, под ноги «статуе» с Диадемой.

— Гласиус Ботаника! — выкрикнул он.

Мешочек лопнул.

Звук был похож на треск ломающегося айсберга.

Из центра комнаты во все стороны рванули не лианы, а кристаллические, ледяные стебли. Они росли с невероятной скоростью, охватывая хлам, мебель, летающие книги. Все, чего они касались, мгновенно покрывалось толстой коркой инея и замирало.

Температура в комнате рухнула на тридцать градусов.

Мусорный голем, который заносил дубину над Гермионой, застыл, превратившись в ледяную скульптуру.

— Работает! — выдохнул Рон, стуча зубами.

Теперь путь к Диадеме был открыт. Она лежала на парике, который тоже начал покрываться инеем. Крестраж чувствовал холод. Он боялся.

К постаменту подошел Драко.

Диадема зашептала. Теперь она обращалась лично к нему.

— Драко… Мальчик мой… Я знаю, чего ты хочешь. Ты хочешь, чтобы отец гордился тобой. Надень меня. Я дам тебе ум, который превзойдет Дамблдора. Ты найдешь способ спасти семью…

Драко замер. Его рука потянулась к украшению.

— Не слушай, — голос Синии прозвучал у него над ухом. Она стояла рядом, невидимая для Диадемы. — Это не ум. Это база данных чужих комплексов.

Драко моргнул. Наваждение спало. Он посмотрел на Диадему с брезгливостью.

— Мой отец — идиот, который сидит в клетке, — сказал он артефакту. — А я не хочу быть умным трупом.

Он направил палочку на Диадему.

— Изоляция! — выкрикнул он сложное заклинание, которому его научила Беллатриса для работы с проклятыми вещами.

Вокруг Диадемы возник прозрачный куб, отрезая её связь с комнатой. Шепот прекратился. Хлам вокруг окончательно осыпался мертвым грузом.

— Гарри! — позвал Драко. — Твой выход!

Гарри подошел. В его руке серебром и рубинами сверкал меч Годрика Гриффиндора. Тот самый меч, который был пропитан ядом василиска.

Но Диадема не сдавалась. Из камня в центре вырвалась черная тень — лицо Волдеморта, искаженное яростью.

— ТЫ НЕ ПОСМЕЕШЬ! ЭТО НАСЛЕДИЕ…

— Ана, — позвал Гарри.

Ана подошла. Она сняла очки.

Ее золотые глаза встретились с черными провалами глаз призрака Риддла.

— Твое наследие — это пыль и боль, — сказала она. — Замри.

Взгляд Горгоны ударил по призраку. Тень дернулась и затвердела, потеряв текучесть. Она не стала камнем, но она стала материальной. Уязвимой. Ана заперла душу в моменте, не давая ей ускользнуть.

— Неминуемая сила, — эхом повторила Синия, стоя за плечом Гарри.

Гарри замахнулся.

Меч со свистом опустился.

Удар пришелся точно по сапфиру в центре.

Звон был таким тонким и высоким, что у всех заложило уши.

Диадема раскололась надвое.

Из нее вырвался фонтан черной крови — густой, маслянистой жижи, которая зашипела, коснувшись ледяного пола.

Крик умирающего куска души сотряс стены Выручай-комнаты, но ледяные лианы Невилла удержали своды.

Дым развеялся.

На полу лежали два потемневших, искореженных куска металла.

— Минус два, — констатировал Гарри, опуская меч.

В комнате было холодно, но это был чистый холод. Холод зимы, а не смерти.

— Красиво сработали, — сказала Стеф, убирая кинжалы. — Лед и сталь. Классика.

— И немного мозгов, — добавила Гермиона, одобрительно глядя на Драко. — Хорошее заклинание, Малфой.

— Фамильный секрет, — буркнул Драко, но выглядел он довольным.

Синия подошла к останкам Диадемы и пнула их носком ботинка.

— Он почувствовал, — сказала она. — Там, на юге. И Зевс почувствовал. Мы только что выбили им еще один зуб.

— Пусть привыкают к диете из каши, — усмехнулся Рон.

Черная жижа на полу перестала шипеть и окончательно застыла, превратившись в хрупкую корку, похожую на вулканическое стекло.

В Выручай-комнате стало неестественно тихо. Ледяные лианы Невилла начали таять, но не превращались в воду, а испарялись, оставляя в воздухе запах мяты и озона — запах чистоты после грозы.

Из стены, словно проступив сквозь саму кладку реальности, вышла Елена Когтевран.

Призрак Серой Дамы больше не выглядел серым. Она светилась мягким, жемчужным светом. Тяжесть, которая давила на её плечи тысячу лет, исчезла.

Она не смотрела на останки Диадемы. Она смотрела на Ану.

— Тишина, — прошептала Елена. — Впервые за столько лет… в моей голове тишина. Он больше не шепчет.

Ана кивнула. Она подошла к призраку и, нарушая все законы взаимодействия миров, взяла её за полупрозрачную руку.

— Ты свободна, сестра, — сказала Ана. — Твоя ошибка исправлена. Иди.

Елена улыбнулась. Это была улыбка девушки, а не привидения. Она начала растворяться, но не в небытие, а в сам свет, наполняющий комнату.

— Спасибо, — донеслось из воздуха. — И… берегите школу. Она живая. И ей тоже было больно.

Когда последний блик призрака исчез, замок содрогнулся.

Это не было землетрясение. Это был глубокий, протяжный вздох, прошедший через камень, дерево и магию Хогвартса.

Свечи в канделябрах вспыхнули ярче. Тени по углам, которые казались густыми и зловещими последние месяцы, вдруг отступили.

Гарри почувствовал это физически. Давление в висках, к которому он привык, как к фоновому шуму, исчезло. Шрам молчал.

Драко Малфой стоял над останками Диадемы, глядя на свои руки.

— Странно, — пробормотал он.

— Что? — спросила Гермиона, стряхивая иней с мантии.

— Я думал, что буду чувствовать себя… предателем, — признался Драко. — Это ведь наследие Основателей. Святыня. А я чувствую себя так, будто… будто я наконец-то принял душ после недели в канализации.

Синия, которая уже вернула себе облик «Сандры» (но глаза её все еще горели торжеством), хлопнула его по плечу.

— Это называется «гигиена души», Малфой. Мы не уничтожили святыню. Мы отмыли её от нечистот. К сожалению, вместе с носителем, но тут уж ничего не попишешь.

Она повернулась к Гарри.

— Ты слышал, что она сказала? Замок был болен. Мы только что вырезали опухоль.

Гарри посмотрел на кучу хлама, которая больше не выглядела угрожающе. Это был просто мусор.

— Это не просто минус крестраж, — сказал он, убирая меч в ножны. — Это минус база данных. Волдеморт потерял свои «глаза» в Хогвартсе. Теперь он слеп.

Он посмотрел на свою команду. На «Неминуемую силу».

— Уходим, — скомандовал он. — Нам нужно выспаться. Потому что когда Змей поймет, что он ослеп… он начнет бить наощупь. И удары будут сильными.

Они вышли из Комнаты, оставив за спиной ледяные руины и осколки великого артефакта, который оказался просто красивой клеткой для уродливой души.

Дверь исчезла, слившись со стеной.

Хогвартс спал. Но теперь его сон был спокойным.

Малфой-мэнор никогда не был уютным местом, но теперь он превратился в сюрреалистический кошмар.

Волдеморт сидел во главе длинного стола. Нагайна, обычно любившая погреться у камина, теперь жалась к ноге хозяина, тихо шипя от отвращения. Воздух в зале пах не магией, а затхлостью, тиной и старыми библиотечными формулярами.

Пожиратели Смерти жались по углам. Беллатриса (пустая, хихикающая оболочка) ползала под столом, играя с обертками от конфет.

Волдеморт смотрел на своих новых «союзников».

После провала Зевса-Жабы (которого, по слухам, сейчас распиливали на сувениры в Отделе Тайн), на зов пришли остальные.

Справа от Темного Лорда сидела женщина.

Она не выглядела как воительница в сияющих доспехах. Она выглядела как Афина Паллада, Глава Департамента Нравственности.

На ней был строгий серый костюм, очки в роговой оправе и тугой пучок седых волос. Перед ней лежал не щит, а огромная стопка пергаментов.

— Согласно протоколу 47-Б, — вещала она сухим, скрипучим голосом, от которого у Волдеморта начинала болеть голова, — мы не могли уничтожить Медузу физически, так как это нарушило бы эстетический баланс мифа. Поэтому было принято решение о ребрендинге. Мы объявили её монстром. Это эффективно. Общество любит бояться красивых женщин, если им сказать, что эта красота — девиантна.

Слева сидел мужчина. Посейдон.

Он был огромен, бородат, но его величие давно утонуло. Он выглядел как спившийся капитан дальнего плавания: в тельняшке, с красным носом и запахом перегара, смешанного с гнилыми водорослями. Он ковырял в зубах трезубцем, который больше напоминал вилку для устриц.

— Да она сама хотела, — рыгнул Посейдон, ударив кулаком по столу. — Пришла в мой храм, вся такая… в тунике. Спровоцировала. А эта, — он кивнул на Афину, — устроила истерику. «Осквернение святыни», тьфу. Бабы.

— Я защищала институт репутации! — взвизгнула Афина. — Если бы люди узнали, что боги не контролируют свои… приливы, система бы рухнула! Нам нужна была сакральная жертва. И мы выбрали ту, которую проще всего демонизировать. Это называется кризис-менеджмент, братец.

Волдеморт медленно закрыл глаза. Он массировал виски длинными бледными пальцами.

Он хотел армию богов. А получил сборище оправдывающихся невротиков.

— Хватит, — тихо сказал он.

Боги замолчали.

— Вы потеряли Диадему, — констатировал Волдеморт. — Мой якорь в школе уничтожен. Зевс превращен в садовую статую. А вы сидите здесь и обсуждаете… пиар-стратегии двухтысячелетней давности?

— Это не просто пиар! — возмутилась Афина. — Это скрепы! Мы держим мир на страхе перед нарушением правил! А этот Поттер… и эта Горгона… они нарушают нарратив! Они говорят, что жертва может быть правой! Это недопустимо! Это… это эскапизм!

— Это сила, — отрезал Волдеморт. — Они нашли Диадему. Они сломали ее. И они идут за остальным.

Он перевел взгляд в темный угол зала. Там, в магических клетках, сидели двое.

Один — худой, дерганый юноша с бегающими глазами, который постоянно протирал невидимое пятно на ржавом щите. Персей.

Второй — гора мышц, закованная в цепи, с пустым взглядом лоботомированного пациента. Геракл.

— А это кто? — спросил Волдеморт с брезгливостью. — Твои герои, Афина?

— Это активы, — поправила богиня, помечая что-то в списке. — Проблемные, но полезные. Персей — идеальный исполнитель. Ему сказали «убей» — он убил. Ему сказали «это монстр» — он поверил. Он не задает вопросов, потому что боится, что если начнет думать, то сойдет с ума от чувства вины. Идеальный солдат.

Персей в клетке вздрогнул и закрыл голову руками.

— Я не хотел… — заскулил он. — Мама… они сказали, так надо…

— А этот? — Волдеморт кивнул на гиганта.

— Геракл, — с гордостью (и опаской) произнесла Афина. — Проект «Абсолютная Сила». Гера немного перестаралась с настройками безумия, поэтому он иногда убивает своих. Но если направить его на врага…

Геракл поднял голову. В его глазах не было разума. Там была только боль. Бесконечная, тупая боль существа, которого заставили убить собственных детей, а потом сказали, что это был «подвиг».

Волдеморт посмотрел на них. На труса-убийцу и на безумного берсерка.

И вдруг он понял.

Эти «боги» боятся.

Афина боится Медузы. Не её змей, не её взгляда. Она боится, что Медуза заговорит. Что она расскажет правду, и весь этот карточный домик из «мудрости» и «справедливости» рухнет.

— Ты боишься её, — сказал Волдеморт, и на его губах появилась змеиная улыбка. — Ты боишься девчонку, которую сама же и прокляла.

— Я не боюсь! — Афина вскочила, рассыпав пергаменты. — Я… я опасаюсь дестабилизации! Она — ошибка в коде! Она — запрещенный контент!

— Она идет за тобой, — прошептал Волдеморт, наслаждаясь страхом богини. — И она не одна.

Он встал.

— Вы жалки, — сказал он Олимпийцам. — Но вы мне пригодитесь. Вы, психопаты с манией величия, станете моим щитом. А ваши сломанные куклы…

Он подошел к клетке с Гераклом. Гигант посмотрел на него.

Волдеморт коснулся прутьев палочкой.

— Империо.

Зеленый луч ударил в широкую грудь гиганта. Геракл не дернулся. Его тело впитало магию, как сухая губка воду.

Волдеморт ожидал привычного эффекта: расслабления черт лица, блаженной пустоты во взгляде, полной покорности.

Но произошло нечто иное.

Геракл моргнул.

Его глаза, до этого налитые кровью и безумием, вдруг прояснились. На секунду, всего на долю секунды, из них исчезла мутная пелена.

Он посмотрел на свои руки, закованные в цепи. Потом медленно поднял взгляд на Афину.

Это был не взгляд раба. Это был взгляд брата, который узнал сестру, продавшую его в рабство.

Афина вздрогнула и отшатнулась, чуть не опрокинув свой стул.

— Не может быть… — прошептала она, и её канцелярский тон дал трещину. — Атэ… Повязка Атэ ослабла?

— Что ты несешь? — холодно спросил Волдеморт, не опуская палочки. Он чувствовал сопротивление. Это было не сопротивление воли человека. Это было ощущение, будто его заклинание уперлось в другую, более древнюю и плотную магию.

— На нем стоит блок, — быстро заговорила Афина, нервно поправляя очки. — Предохранитель. Богиня Атэ набросила на его разум пелену безумия. Это… программное ограничение. Чтобы он не осознал масштаб трагедии и не натворил бед. Это для его же блага! И для нашей безопасности.

— Безумие как способ управления, — усмехнулся Волдеморт. — Как примитивно. Мое заклинание лучше. Оно дает цель.

Он усилил нажим.

— Подчинись, — прошипел он.

Внутри разума Геракла столкнулись две силы.

Древнее проклятие Атэ приказывало: «Круши, ты виновен, ты зверь».

Заклятие Волдеморта приказывало: «Служи мне, забудь себя, будь моим мечом».

Две команды, наложенные друг на друга, вызвали системный сбой.

«Забудь себя» (Волдеморт) вошло в конфликт с «Помни свою вину» (Атэ).

И в результате… Геракл вспомнил себя.

Цепи на его руках натянулись. Металл застонал.

Геракл сделал шаг к Волдеморту. Его лицо не выражало покорности. Оно выражало чудовищное, нечеловеческое напряжение мыслителя, который просыпается после тысячелетнего кошмара.

— Тишина… — прохрипел Геракл. Его голос был похож на скрежет тектонических плит. — Голоса… замолчали.

Волдеморт нахмурился.

— Я дал тебе тишину. Теперь иди и убей моих врагов.

Геракл посмотрел на Афину.

— Сестра, — сказал он.

Афина побледнела до синевы. Она схватила свои бумаги, словно щит.

— Это ошибка! — взвизгнула она. — Реддл, прекрати! Твоя магия конфликтует с прошивкой! Если Атэ слетит, он вспомнит всё! Он вспомнит, кто на самом деле убил его детей! Он вспомнит, кто посылал его на эти идиотские подвиги!

— Я контролирую его, — высокомерно отрезал Волдеморт. — Он убьет тех, кого я укажу.

— КОГО?.. — переспросил Геракл. Он все еще боролся. Империо давило, но Повязка Атэ, поврежденная чужеродной магией, сползала, открывая страшную правду.

— Поттера, — сказал Волдеморт. — И его свиту. Горгон.

При слове «Горгоны» в глазах Геракла что-то мелькнуло. Не ненависть. Сомнение. Он был героем, который убивал чудовищ. Но теперь, когда пелена спадала, он начинал видеть, что настоящие чудовища сидят за столом.

Он медленно кивнул.

— Я… пойду, — сказал он.

Волдеморт опустил палочку, довольный собой.

— Видишь? — бросил он Афине. — Эффективный менеджмент.

Афина смотрела вслед уходящему гиганту с ужасом. Она видела то, чего не видел самовлюбленный маг.

Геракл не подчинился. Он просто взял паузу.

Он пошел убивать, да. Но кого он выберет своей целью, когда встретится с теми, кто (как и он) является «ошибкой системы»?

— Ты идиот, Реддл, — прошептала Афина, когда дверь за Гераклом закрылась. — Ты только что дал ядерной боеголовке свободу воли.

— Я дал ей цель, — парировал Волдеморт. — А теперь — Персей. С этим, надеюсь, проблем не будет? У него нет божественных «прошивок»?

Персей в своей клетке затрясся.

— Я сделаю все! — закричал он тонким голосом. — Только не смотрите на меня! Не заставляйте меня смотреть!

— Жалкое зрелище, — констатировал Волдеморт. — Но щит у него полезный.

Темный Лорд повернулся к окну. Там, над лесом, сгущались тучи.

— Олимп, — презрительно бросил он. — Сборище невротиков и садистов. Идеальный расходный материал.

* * *

Туман в низинах лежал плотно, как сбитые сливки. Геракл шел сквозь него, не разбирая дороги. Ему не нужна была тропа. Кусты, молодые деревья, заборы — всё ломалось о его ноги, как сухие спички. Он шел на север, туда, где пульсировала цель, указанная Змееликим.

Сзади, спотыкаясь о коряги и чертыхаясь на древнегреческом, семенил Персей.

— Эй! Эй, здоровяк! — крикнул он, прижимая к груди свой полированный щит. — Куда ты летишь? У нас приказ — держаться вместе! Стратегия, тактика, помнишь? Афина любит тактику.

Геракл остановился. Медленно, со скрипом, как ржавый механизм, он повернул голову.

— Афина… — пророкотал он. — Любит… схемы.

— Вот именно! — Персей догнал его, тяжело дыша. Он был одет в легкую хитану поверх современной куртки, которую стащил с вешалки в мэноре, и выглядел нелепо. — Слушай, брат. Ты же понимаешь расклад? Мы делаем дело, получаем амнистию, возвращаемся в Элизиум. Или куда там нас пустят. Главное — не злить Начальство.

Геракл смотрел на него. В его глазах, обычно мутных от безумия Атэ, сейчас плавала странная, пугающая ясность. Империо Волдеморта давило на волю, но оно же и заморозило безумие, дав разуму Геракла передышку.

— Ты убил ее? — вдруг спросил гигант.

Персей вздрогнул. Он сразу понял, о ком речь. О той, чье имя они не произносили.

— Горгону? Ну… да. Технически. Я… я рубанул. По инструкции.

— Ты смотрел? — голос Геракла был тихим, но от него вибрировала земля под ногами.

— Ты с ума сошел?! — взвизгнул Персей, прячась за щитом. — Нельзя смотреть! Это правило номер один! Смотришь в отражение — рубишь — бежишь. Не думаешь. Не спрашиваешь. Просто делаешь работу.

— Работа… — Геракл поднял свои огромные руки. Цепи на запястьях звякнули. — Я тоже… работал. Двенадцать раз. И еще много раз. Мне говорили: «Убей льва, он монстр». Я убивал. «Убей гидру». Я убивал. «Убей своих детей…»

Персей побледнел.

— Эй, не надо об этом. Это… это была ошибка. Глюк системы. Гера, ну ты знаешь, она та еще стерва. Ты не виноват.

— Не виноват? — Геракл посмотрел на свои ладони. Они были широкими, как лопаты, и старыми, как мир. — Мои руки. Мой меч. Кровь на мне.

— Это было наваждение! — Персей начал тараторить, пытаясь заполнить пугающую тишину словами. — Тебя опоили! Заколдовали! Как меня сейчас! Мы — инструменты, Герк. Меч не виноват, что он острый. Виновата рука, которая его держит. Вот этот Реддл… или Зевс… они держат рукоять. А мы просто лезвия. Понимаешь? Так проще жить.

Геракл шагнул к Персею. Тот вжался в мокрый куст боярышника.

Гигант наклонился. Его лицо было картой шрамов и боли.

— А если лезвие… устало? — спросил он.

Персей замер. Этот вопрос не вписывался в его картину мира. Герои не устают. Герои совершают подвиги, получают лавровые венки и место в созвездиях.

— Мы не можем устать, — прошептал Персей. — Нам нельзя. Если мы перестанем быть полезными… нас спишут. Как Медузу. Ты же не хочешь в Тартар?

Геракл выпрямился. Он посмотрел на горизонт, где сквозь тучи пробивался шпиль Хогвартса.

— В Тартаре тихо, — сказал он. — Там нет Афины. Там нет Геры.

— Там Аид! — напомнил Персей. — И он не дает выходных!

— Змееликий сказал… — Геракл нахмурился, вспоминая слова Волдеморта. — Он сказал: «Я дам тебе смерть».

— Он соврал! — воскликнул Персей. — Они все врут! Посейдон обещал мне спокойную жизнь, а я до сих пор бегаю по болотам с отрубленной головой в мешке! Они используют нас, Герк. Но у нас нет выбора. Мы должны убить эту девчонку и Поттера. Иначе…

— Иначе что? — перебил Геракл.

— Иначе они заставят нас сделать что-то еще хуже, — тихо закончил Персей.

Геракл молчал. Он смотрел на замок вдалеке. Империо толкало его вперед: «Иди. Убей. Служи». Но где-то глубоко, под слоями магии и безумия, просыпалась память о человеке, которого звали Алкид. Человеке, который ненавидел богов за то, что они сделали с его семьей.

— Мы пойдем, — сказал Геракл. — Мы найдем их.

— Вот! — обрадовался Персей, вылезая из куста. — Правильный настрой! Заходим, рубим, уходим. Никаких разговоров, никаких взглядов. Чистая работа.

— Мы поговорим, — сказал Геракл.

Персей поперхнулся воздухом.

— Что? С кем? С мишенями? Герк, это непрофессионально!

— Я хочу видеть, — пророкотал гигант, начиная движение. Его шаги были тяжелыми, неотвратимыми. — Я хочу видеть тех, кого боится Афина. Если она боится… значит, они знают то, чего не знаем мы.

Персей побежал за ним, гремя щитом.

— Это плохая идея! Это ужасная идея! Герк, подожди! У меня сандалии скользят!

Две легенды уходили в туман. Один — чтобы слепо выполнить приказ и забыться. Другой — чтобы впервые за три тысячи лет задать вопрос.

И этот вопрос был опаснее любой гидры.

* * *

Хогвартс был окружен защитными чарами. Дамблдор, Снейп и Орден Сумерек сплели сложную сеть, которая должна была не пускать зло внутрь.

Геракл и Персей стояли на опушке Запретного леса. Перед ними воздух дрожал и искрился — граница барьера.

Персей, нервно постукивая мечом по щиту, ходил взад-вперед.

— Не пройти, — бормотал он. — Слишком плотно. Надо ждать Волдеморта. Пусть он ломает. Или искать дыру. Герк, ты можешь это пробить? Ну, как ты Гидре головы сносил?

Геракл сидел на поваленном стволе дерева. Он не смотрел на барьер. Он смотрел на муравейник у своих ног.

— Гидре я головы прижигал, — медленно произнес он. — Потому что рубить было бесполезно. А конюшни я чистил не лопатой, а рекой. Ты невнимательно слушал аэдов, брат.

— Да какая разница! — отмахнулся Персей. — Ты силач. Твое дело — бить.

— Мое дело — решать задачи, которые боги не хотят решать сами, — Геракл поднял камень и кинул его в барьер. Камень сгорел в синей вспышке. — Афина любит сложные узлы. Но она забывает, что любой узел держится на натяжении.

Гигант встал. Он подошел к барьеру.

— Ты видишь стену, Персей. А я вижу плотину. Магия течет. Если перекрыть поток в одном месте…

Он пошел не к замку, а в сторону, к Черному озеру.

— Куда ты?! — завопил Персей.

— К истоку, — бросил Геракл через плечо. — Мы не будем ломать стену. Мы отведем воду. Я не собираюсь тратить силы на лобовой штурм. Это для идиотов вроде Ареса.

Персей побежал за ним, путаясь в плаще.

— Ты… ты что, думаешь? — в его голосе был искренний шок. — Ты же сын Зевса! Тебе положено просто крушить!

Геракл остановился и посмотрел на Персея сверху вниз. В его глазах светился холодный, острый интеллект, который веками скрывался под маской безумия.

— Я выжил в двенадцати адах, Персей, — тихо сказал он. — Не потому что я сильный. А потому что я знаю, где у монстра уязвимое место. И знаешь, что я понял? Самое уязвимое место — это гордыня создателя. Дамблдор и эти Охотники… они слишком верят в свои схемы.

Он указал на озеро.

— Вода проводит магию. Если мы возмутим воду, барьер пойдет рябью. И мы пройдем в зазоры. Элементарная физика, брат.

Персей смотрел на него, открыв рот. Он вдруг понял, что этот «тупой громила» все эти тысячелетия просто молчал, потому что презирал своих собеседников.

— А ты… ты не такой простой, — прошептал Персей.

— Простота — это маскировка, — ответил Геракл. — Идеальная броня. Никто не ждет подвоха от дубины. А теперь помоги мне сдвинуть этот валун. Нам нужно изменить русло магии.

* * *

В этот раз Комната превратилась в мастерскую. Пахло сырой глиной, краской и растворителем.

Ана стояла перед гончарным кругом. Ее руки, изящные и сильные, были по локоть в серой глине. Она была без очков (здесь были только свои), но смотрела не на глину, а куда-то внутрь себя.

Она не лепила горшки. Под ее пальцами рождалась форма. Это была скульптура. Женская голова, запрокинутая в крике. Но в этом крике была не боль, а освобождение.

Гарри и Синия сидели поодаль. Синия делала наброски углем (у нее обнаружился талант к карикатурам на злобу дня), а Гарри просто наблюдал за Аной.

— Она удивительная, — шепнул Гарри. — Она может превратить в камень взглядом, но создает что-то такое… живое.

— В этом ее суть, — ответила Синия, штрихуя карикатуру на Амбридж. — Афина пыталась отнять у нее дар созидания, превратив его в дар стазиса. Но Ана нашла лазейку. Она не убивает материю. Она дает ей форму.

К Ане подошла Ева (Эвриала). Она принесла влажную тряпку.

— Ты устала, сестренка, — мягко сказала она. — Отдохни. Твои глаза светятся слишком ярко.

— Я должна закончить, — пробормотала Ана. — Пока я помню это лицо.

— Чье лицо? — спросил Гарри, подходя ближе.

Ана остановила круг. Она повернула скульптуру к свету.

Это было лицо Елены Когтевран. В тот момент, когда она освободилась.

— Я хочу запомнить, как выглядит покой, — сказала Ана. — Чтобы знать, за что мы сражаемся.

Она вытерла руки.

— Знаешь, Гарри, в храме Афины я не только молилась. Я реставрировала статуи. Я чинила то, что ломало время. Я любила мрамор. Он теплый, если его нагреть руками.

Она посмотрела на свои запачканные глиной ладони.

— Когда меня прокляли… я боялась коснуться камня. Я боялась, что я превращу в камень все, что люблю. Но теперь я понимаю. Камень — это не смерть. Это память. Я не убийца, Гарри. Я скульптор, которому дали слишком резкое долото.

Дверь в комнату открылась. Вошел Невилл. Он был бледен.

— Гарри, — сказал он. — Что-то происходит на Озере. Вода… она бурлит. Но там нет ветра. И барьер… он мигает.

Синия вскочила, роняя уголь.

— Зевс? — спросила она.

— Нет, — Ана подошла к окну (которое создала Комната). Она надела очки. — Это не молния. Это… инженерная работа. Кто-то меняет потоки магии вручную. Очень грубо, но эффективно.

— Геракл, — выдохнула Синия. — Только он умеет решать проблемы, меняя ландшафт.

— Он умен? — удивился Гарри. — Я думал, он просто… ну, силач.

— О, он гений, — горько усмехнулась Ана. — Злой, уставший, циничный гений, который притворяется валуном. И если он здесь… значит, он нашел способ обойти защиту Дамблдора без взлома.

Она повернулась к Гарри.

— Нам нужно встретить его. И не оружием. Геракл уважает только одно: ум, который острее его собственного.

— Гермиона? — предложил Гарри.

— И ты, — сказала Ана. — И я. Мы пойдем говорить с ним. Потому что если мы начнем с ним драться… он просто сдвинет замок с фундамента.

* * *

Дамблдор появился на берегу Черного озера без хлопка аппарации. Он просто шагнул из тени деревьев, словно всегда там стоял. Его палочка была опущена, но воздух вокруг него вибрировал от сдерживаемой силы.

Он ожидал увидеть армию инферналов, гигантов или Пожирателей, ломающих ворота.

Вместо этого он увидел одного человека (и одного дерганого спутника), который занимался ландшафтным дизайном.

Геракл стоял по колено в ледяной воде. Он обхватил руками огромный валун, который веками лежал на дне, служа естественным якорем для лей-линий замка. Мышцы на спине гиганта вздулись, как канаты. С низким, утробным рыком он сдвинул камень на полметра вправо.

Вода вокруг забурлила. Защитный купол над Хогвартсом, видимый только магическому зрению, пошел рябью, как мыльный пузырь на ветру. В нем образовалась прореха — не дыра, а «растяжение», через которое можно было пройти.

— Элегантно, — произнес Дамблдор. Его голос был спокоен, но в нем слышалось искреннее профессиональное восхищение. — Большинство пытаются пробить стену лбом. Вы же просто изменили русло реки, на которой стоит фундамент.

Геракл выпрямился. Вода стекала с его торса. Он посмотрел на старика в звездной мантии.

— Стены строят дураки, — пророкотал он. — Умные строят плотины. А плотины всегда можно открыть.

Персей, прятавшийся за кустом, выскочил, выставив щит.

— Это Дамблдор! — взвизгнул он. — Герк, это Главный Волшебник! У него Бузинная палочка! Бей его!

Геракл даже не посмотрел на напарника. Он изучал Дамблдора.

— Ты не похож на воина, старик. Но ты пахнешь силой. Как мой отец, только без запаха дешевого электричества.

— Я всего лишь школьный учитель, — улыбнулся Дамблдор. — А вы, я полагаю, знаменитый сын Зевса. Легенды не лгали о вашей силе. Но они умалчивали о вашем уме.

— Легенды пишут льстецы, — отрезал Геракл. — Они пишут про мышцы, потому что боятся признать, что герой может еще и думать. Думающий герой опасен для богов.

В этот момент на берег выбежала «Неминуемая сила».

Гарри, Синия, Горгоны, Невилл и Драко. Они замерли, увидев картину: Дамблдор и античный гигант ведут светскую беседу посреди разрушающейся магии.

Ана (Медуза) вышла вперед. Она была в очках, но ее рука сжимала руку Стеф.

— Геракл, — сказала она.

Гигант повернул голову. Его глаза, в которых все еще боролись заклятие Империо и безумие Атэ, сфокусировались на ней.

— Горгона, — кивнул он. — Афина сказала, ты монстр. Но ты не выглядишь как монстр. Ты выглядишь как… сестра.

— А ты выглядишь как раб, — тихо ответила Ана. — Очередной ошейник, Герк? Сначала Еврисфей, потом Омфала, теперь Реддл? Тебе не надоело?

Персей замахнулся мечом.

— Не слушай её! Она заговаривает зубы! Это её магия! Руби!

— Экспеллиармус! — лениво бросил Драко.

Меч вылетел из руки Персея и упал в озеро.

— Упс, — сказал Малфой. — Скользкие ручки, герой?

Геракл не обратил внимания на разоружение напарника. Он смотрел на Ану. В его голове щелкали шестеренки. Логика, его главное оружие, боролась с приказом.

— Мне обещали покой, — сказал он. — Смерть.

— Кто обещал? — спросила Синия, выходя вперед. — Тот, кто сам боится смерти больше всего на свете? Волдеморт разорвал свою душу на семь частей, лишь бы не умирать. Ты думаешь, такой трус подарит тебе покой? Он использует тебя, пока ты не сломаешься, а потом сделает из тебя инфернала.

Геракл нахмурился.

— Он… боится смерти? — это концепция была ему чужда. Он искал смерти веками.

— Он дрожит от нее, — подтвердил Гарри. — Он — паразит, Геракл. Как и твой отец. Они оба — пустые оболочки, которые хотят заполнить себя чужой силой. Ты для них — просто батарейка.

— А вы? — спросил Геракл, обводя их взглядом. — Вы кто? Дети? Монстры?

— Мы — те, кто чинит то, что сломали боги, — сказал Невилл. Он подошел к воде и коснулся земли. — Ты сдвинул камень, Геракл. Ты нарушил поток. Земле больно. Верни как было.

Геракл посмотрел на круглолицего мальчика, который говорил с полубогом как с нашкодившим садовником.

И вдруг он рассмеялся. Это был гулкий, ржавый смех.

— Ты смелый, маленький друид. Мне нравится.

Он повернулся к Персею, который пытался выловить меч из воды палкой.

— Персей. Мы не будем их убивать. Пока.

— Что?! — Персей чуть не упал в воду. — Но приказ! Афина! Реддл!

— Афина далеко, — сказал Геракл. — А Реддл… Реддл солгал. Если он боится смерти, он не может быть моим господином. Я служу только Неизбежности.

Он посмотрел на Дамблдора.

— Я не уйду. Я останусь здесь. Я хочу посмотреть, как вы сломаете моего отца. Если у вас получится… может быть, я сам сдвину этот камень обратно.

— Это разумное предложение, — кивнул Дамблдор. — Хогвартс всегда рад гостям, которые умеют думать. Даже если они пришли разрушить его стены.

— Я буду следить за тобой, гигант, — сказала Стеф, не убирая руку с кинжала.

— А я за тобой, змея, — кивнул Геракл. — Но сегодня… сегодня мы просто постоим. Я устал.

Он сел на тот самый валун, который сдвинул. Барьер над Хогвартсом все еще был нестабилен, но атака прекратилась.

Геракл достал из поясной сумки (которую он, видимо, тоже где-то «позаимствовал») яблоко и с хрустом откусил половину.

Гарри посмотрел на эту сюрреалистичную картину: древнегреческий герой, жующий яблоко на берегу шотландского озера в компании директора школы и демона.

— Неминуемая сила, — прошептал он Синии. — Мы обрастаем самыми странными союзниками.

— Это только начало, Поттер, — ответила она. — Жди, когда мы познакомим его с Хагридом. Они найдут общий язык на почве любви к опасным зверушкам.

Персей выполз на берег, мокрый, жалкий, дрожащий от холода и унижения. Его меч утонул. Его легендарный щит, подарок Афины, был забрызган грязью.

Он поднял голову и увидел, что к нему идет Она. Ана.

В её походке не было угрозы, но Персей закричал. Это был крик ребенка, проснувшегося в темной комнате. Он попятился, перебирая ногами и руками по гальке, пытаясь отползти подальше.

— Не подходи! — взвизгнул он, закрывая лицо руками. — Я не буду смотреть! Я знаю правила! Отражение! Мне нужно отражение! Где мой щит?!

Он шарил руками вокруг себя в слепой панике.

Ана остановилась над ним.

— Персей, — тихо позвала она.

— Нет! — он зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли круги. — Ты чудовище! Ты хочешь меня убить! Афина сказала…

— Афина солгала, — перебила его Ана. Её голос был мягким, как шум волн, которые она так любила когда-то. — Открой глаза.

— Чтобы окаменеть?! Я не дурак!

— Ты не дурак, — согласилась она. — Ты просто напуганный мальчик, которого послали делать грязную работу. Посмотри на меня, Персей. Я не вооружена. И на мне нет очков.

Персей замер. Дрожь пробила его тело. Без очков? Это значит смерть. Мгновенная. Но смерти не наступало. Он чувствовал запах тины, слышал дыхание окружающих, чувствовал холод камней спиной.

Любопытство — или судьба — оказалось сильнее страха. Он приоткрыл один глаз.

Ана сидела перед ним на корточках. Очки лежали у неё на коленях. Она смотрела прямо на него. Её золотые глаза, полные древней тоски и бесконечного терпения, не излучали ни магии, ни злобы.

Персей перестал дышать. Он ждал, что его кожа начнет твердеть. Что сердце остановится. Но сердце билось. Тук-тук. Тук-тук.

— Я… я живой? — прошептал он, ощупывая свое лицо.

— Ты живой, — кивнула Ана. — Потому что я не хочу твоей смерти. Мой взгляд — это оружие, Персей. Но курок нажимаю я. А не Афина.

Персей медленно сел. Он смотрел на девушку, которую убил три тысячи лет назад. И видел не клубок змей и клыки (как рисовали на вазах). Он видел бледное лицо, шрам на шее и глаза цвета солнца.

— Ты… красивая, — вырвалось у него. Это было не про внешность. Это было про осознание чудовищной ошибки. — Почему они нарисовали тебя уродом?

— Потому что проще убить урода, чем девушку, — ответила Стеф, подходя и вставая за правым плечом сестры. — Чтобы сделать из тебя героя, им нужно было сделать из неё монстра.

Ева встала за левым плечом. Три сестры возвышались над героем, но теперь они не казались ему врагами. Они казались… судьями, которые решили помиловать.

— Я… — у Персея задрожали губы. Слезы, которые он сдерживал веками, прячась за бравадой «победителя», хлынули из глаз. — Я боялся. Я так боялся. Мать… Полидект… Боги… Они все чего-то хотели. А я просто хотел домой.

Он закрыл лицо грязными руками и заплакал. Горько, навзрыд. Ана протянула руку и коснулась его мокрых, спутанных волос.

— Мы знаем, — сказала она. — Мы тоже просто хотели домой.

— Добро пожаловать в клуб, приятель, — сказала Синия, наблюдая за этой сценой со стороны. — Здесь все хотят домой. Но дом сожгли, так что мы строим новый.

Геракл на своем валуне перестал жевать яблоко. Он смотрел на Персея, которого утешала Горгона, и в его глазах, свободных от безумия, светилось понимание. — Мир перевернулся, — пророкотал он. — И мне нравится этот новый мир.

В этот момент воздух рядом с ними хлопнул. Появился Добби. На нем было уже три шапки (одна на другой) и фартук с гербом Хогвартса. В руках он держал огромный поднос, накрытый полотенцем.

— Добби почувствовал, что здесь много грустных героев! — пропищал он. — А грустным героям нужны сэндвичи! С индейкой и клюквенным соусом!

Он сунул поднос под нос рыдающему Персею.

— Берите, сэр Плакса! — настойчиво предложил эльф. — Еда помогает от слез! Добби проверял!

Персей шмыгнул носом. Он посмотрел на маленькое ушастое существо, потом на сэндвичи. — Это… амброзия? — спросил он с надеждой.

— Это лучше! — гордо заявил Добби. — Это кухня миссис Уизли по спецзаказу Гарри Поттера!

Персей взял сэндвич. Он откусил кусок, все еще всхлипывая. Ана улыбнулась и надела очки обратно. — Ешь, Персей. Тебе понадобятся силы. Афина не прощает дезертиров.

— К черту Афину, — пробурчал Персей с набитым ртом. — У неё нет сэндвичей.

Гарри переглянулся с Дамблдором. Директор прятал улыбку в бороду. — Кажется, — сказал Дамблдор, — наш факультет «Иностранных специалистов» пополнился еще двумя студентами.

Лес шумел. Но это был не тот добрый, зеленый шум, к которому привык Хагрид. Лес стонал. Деревья скрипели, словно у них ломило суставы, а тени между корнями казались слишком густыми, маслянистыми.

Хагрид тащил тушу мертвого акромантула. Это был не Арагог, а один из его дальних потомков, павший жертвой неизвестной темной твари, что завелась в чаще. Паук был огромным, размером с небольшую карету, и весил целую тонну. Хагрид упирался сапогами в влажную землю, кряхтел, утирая пот рукавом кротовой шубы. Ему было тяжело. Не физически — силы полувеликану было не занимать. Ему было тяжело на душе.

— Эх, бедолага, — бормотал он, перехватывая мохнатую лапу. — И кто ж тебя так…

Вдруг лес затих. Птицы смолкли. Даже ветер перестал путаться в кронах.

Хагрид почувствовал спиной взгляд. Тяжелый. Древний.

Он резко обернулся, выпуская тушу (земля дрогнула) и хватаясь за свой розовый зонтик.

На тропинке, в десяти шагах от него, стоял Человек.

Он был огромен. Даже Хагрид, привыкший смотреть на людей сверху вниз, почувствовал в этом незнакомце ровню. Не по росту — Хагрид был выше, — а по масштабу. Ширина плеч незнакомца казалась невозможной для человека.

На нем была странная одежда: грубая шкура, наброшенная поверх школьной мантии, которая трещала по швам на бицепсах, похожих на пушечные ядра.

Но страшнее всего было его лицо.

Оно было красивым, античным, но искаженным мукой. Его глаза были затянуты белесой, полупрозрачной дымкой — словно он смотрел на мир сквозь грязное стекло. Это была Повязка Атэ, невидимая для простецов, но ощутимая для магии. Она давила ему на виски, шептала, путала мысли.

— Ты… — пророкотал Незнакомец. Его голос звучал как камнепад в ущелье.

Он сделал шаг вперед. Хагрид поднял зонтик.

— Стой, где стоишь! Я лесничий Хогвартса! Ты кто такой? И чего тебе надо в Запретном лесу?

Человек остановился. Он тряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху. Дымка в его глазах чуть рассеялась.

В его голове звучал голос Дамблдора. Спокойный, тихий голос старого мага, который не испугался его безумия.

«Я могу снять с тебя этот морок, Геракл. Но тогда ты увидишь свою боль сразу и целиком. Ты не выдержишь. Иди к лесничему. Он знает, что такое быть большим в мире маленьких людей. И он знает, как любить чудовищ».

— Лесничий… — повторил Геракл. Слово давалось ему с трудом, продираясь сквозь туман Атэ. — Хранитель… зверей.

Он посмотрел на мертвого паука.

В его памяти вспыхнули другие пауки. Гигантские, которых он давил голыми руками в болотах. Инстинкт, вбитый веками, завопил: «Враг! Уничтожить! Разорвать!»

Его руки дернулись. Цепи, висевшие на запястьях, звякнули.

Хагрид, обладавший звериным чутьем, увидел эту борьбу. Он увидел, как напряглись мышцы гиганта, как исказилось лицо. Но он увидел и другое. Боль.

Хагрид опустил зонтик.

— Тебе плохо, парень? — спросил он неожиданно мягко. — Выглядишь так, будто съел фею-кусаку.

Геракл моргнул. Агрессия сбилась. Вместо удара он получил… вопрос о самочувствии?

— Тяжело, — сказал он, указывая на паука. — Не тебе. Мне. Смотреть.

Он подошел к туше. Хагрид напрягся, но не отступил.

Геракл наклонился. Он не стал рвать паука. Он просто подхватил его — тушу, которую Хагрид тащил волоком — и взвалил себе на плечи. Легко. Как мешок с пухом.

— Я понесу, — сказал Геракл. — Это… Труд.

Хагрид открыл рот.

— Э-э… ну… спасибо. Нам туда, к хижине. Я его похоронить хотел. Арагог бы расстроился, если б узнал.

Они пошли рядом. Два титана. Лес расступался перед ними.

Геракл шел молча. Тяжесть на плечах — привычная, физическая тяжесть — немного заглушала шепот в голове.

— Ты сильный, — заметил Хагрид, поглядывая на спутника. — Никогда не видел, чтобы человек так пауков таскал. Ты полувеликан?

— Полубог, — буркнул Геракл. — Но это одно и то же. Слишком большой для людей. Слишком маленький для неба.

Хагрид хмыкнул. Это чувство ему было знакомо.

— Понимаю. Я сам… ну, мама у меня была великаншей. Фридвульфа. Не сахарная женщина была.

Геракл повернул голову. Дымка в его глазах стала тоньше.

— Моя мать была смертной. А отец… — он скрипнул зубами. — Отец был Громом. Он любил только себя.

— Бывает, — философски заметил Хагрид. — Семью не выбирают. Зато друзей выбирают.

Они вышли к хижине. Из будки выскочил Клык. Огромный волкодав, увидев чужака с пауком на плечах, зарычал, шерсть на загривке встала дыбом.

Геракл замер. Он сбросил паука.

В его глазах Клык начал меняться. Туман Атэ искажал реальность. Пес стал расти. У него выросли две лишние головы. Слюна капала на траву, превращаясь в яд.

«Цербер!» — закричал голос в голове Геракла. «Страж Аида! Убей его, пока он не утащил тебя обратно!»

Геракл зарычал в ответ. Звук был страшнее рыка собаки. Он шагнул к Клыку, занося кулак, способный проломить скалу.

— НЕ ТРОНЬ! — рявкнул Хагрид.

Он не ударил Геракла. Он бросился между ними, закрывая собой дрожащего пса.

— Фу! Клык, свои! А ты… — он посмотрел на Геракла снизу вверх, прямо в его безумные глаза. — Не смей. Это просто собака. Трусливая, добрая собака.

Геракл застыл. Кулак завис в воздухе.

Он видел монстра. Но Хагрид видел собаку.

И Хагрид закрывал её собой.

«Как я закрывал своих детей…» — пробилась мысль сквозь пелену.

Туман отступил. Три головы исчезли. Осталась одна. Клык скулил, прижимаясь к ногам хозяина.

Геракл медленно опустил руку. Его грудь ходила ходуном.

— Я… видел другое, — прохрипел он. — Глаза… врут.

— Бывает, — снова сказал Хагрид, похлопывая Клыка по боку. — Глаза часто врут. Сердце слушать надо. Заходи. Чайку попьем. У меня кексы есть. Каменные, правда, но тебе, я смотрю, зубы позволяют.

Геракл посмотрел на свои руки. Потом на Хагрида.

Дамблдор был прав. Этот бородач не боялся его силы и не презирал его безумие. Он просто предложил чай.

— Кексы… — повторил Геракл. Это было странное, мирное слово. — Я… зайду.

Он шагнул в хижину, пригибая голову, чтобы не снести притолоку.

Повязка Атэ все еще была на нем. Безумие никуда не делось. Но теперь рядом был тот, кто умел успокаивать даже драконов.

В хижине Хагрида было тесно даже для обычных людей. Для двух гигантов она превратилась в кукольный домик.

Геракл сидел на огромном деревянном стуле (единственном, который не скрипел под ним), и его колени упирались в столешницу.

В очаге ревел огонь. В медном чайнике свистела вода.

Хагрид, стараясь не задеть гостя локтями, расставлял на столе кружки размером с ведро.

— Кексы, — сказал он, придвигая блюдо с чем-то, напоминающим булыжники в глазури. — Свежие. Сам пек.

Геракл взял кекс. Он сжал его пальцами. Кекс не раскрошился. Это был камень.

В обычной ситуации человек сломал бы об него зубы. Геракл просто откусил половину с громким хрустом, даже не заметив твердости.

— Хороший хлеб, — кивнул он. — Плотный. Как в Спарте.

Хагрид просиял. Наконец-то кто-то оценил его кулинарию.

— Ешь, ешь! Сила нужна. Ты вон какой… жилистый. Сразу видно — жизнь потрепала.

Геракл жевал, глядя в огонь. Пламя напоминало ему о погребальном костре. О боли. О безумии.

Туман Атэ снова начал сгущаться в углах комнаты. Тени от чайника вытягивались, превращаясь в змеиные шеи. Свист пара звучал как шипение Лернейской гидры.

«Руби,» — шепнул голос в голове. — «Она здесь. Она везде. Огонь не поможет. Руби головы.»

Геракл напрягся. Его рука потянулась к поясу, где висела дубина (которую он сделал из вырванного в лесу дерева по дороге).

Хагрид, заметив, что гость смотрит на чайник с желанием его убить, спокойно снял его с огня.

— Шумит, зараза, — сказал он мирно. — Как банши с похмелья.

Он разлил чай. Запах трав и крепкой заварки перебил запах гари. Иллюзия Гидры дрогнула и распалась. Остался просто закопченный чайник.

— Скажи, парень, — спросил Хагрид, садясь напротив. Стул под ним жалобно пискнул. — А что это у тебя за накидка такая? Шкура-то?

Геракл коснулся львиной шкуры, которая всегда была на нем.

— Немейский лев, — глухо сказал он. — Зверь, чью шкуру не берет железо. Он пожирал людей. Я задушил его.

Хагрид покачал головой, разглядывая золотистый мех.

— Эх… Жалко животинку.

Геракл поперхнулся чаем.

— Жалко? — переспросил он. — Это был монстр. Он убивал.

— Ну так он же лев! — развел руками Хагрид, словно объяснял очевидное ребенку. — Львы хищники. Им кушать надо. А если шкуру не берет железо, так у него, небось, характер испортился от того, что у него блохи завелись, а почесаться нельзя — когти скользят.

Геракл замер.

Блохи?

Он совершил Первый Подвиг. Он спас Немею. Он стал легендой.

А этот бородатый великан сидит и жалеет «бедную кису», у которой чесалась спина?

— Ты… странный, — сказал Геракл.

— Я просто зверей люблю, — смутился Хагрид. — Они ж не виноваты, что их такими сделали. Вот у меня брательник есть, Грохх. Великан. Чистокровный. Он меня поначалу бил. Деревья вырывал. Все говорили — монстр, убийца. А ему просто одиноко было. И скучно. Я ему велосипедный звонок подарил — так он теперь счастливый, сидит, дзынькает.

Глаза Геракла расширились. Туман Атэ, который пытался показать ему Хагрида как врага, отступил.

Потому что в этой истории он увидел себя.

Бил. Рвал. Потому что было больно и одиноко.

— Звонок… — повторил Геракл. — И он… перестал бить?

— Ну, иногда бывает, — признал Хагрид. — Силу-то девать некуда. Но мы с ним теперь друзья. Семья все-таки.

Геракл опустил голову. Он посмотрел на свои руки. На цепи.

— У меня была семья, — прошептал он. — Но я не подарил им звонок. Я подарил им смерть. Потому что мне сказали, что они — враги.

— Кто сказал-то? — тихо спросил Хагрид, подливая чаю.

— Боги. Голоса.

Хагрид накрыл своей огромной ладонью кулак Геракла.

— Ну так то боги. Они, брат, в зверях не разбираются. Они только командовать умеют. А ты… ты, я вижу, не злой. Ты просто уставший. И запутанный.

В углу хижины, в корзине, зашевелилось что-то мелкое и пушистое. Это были детеныши нюхлеров, которых Хагрид выхаживал. Один из них выбрался наружу и, смешно переваливаясь, подошел к сапогу Геракла. Зверек понюхал металлическую цепь на ноге героя. И принялся за попытки её стащить (блестящее же).

Геракл дернулся.

«Вор! Убей!» — крикнула Атэ.

Геракл посмотрел вниз. Маленький, носатый комок шерсти воевал с цепью, которая сковывала полубога. Нюхлер пыхтел, упирался лапками, пытаясь освободить Геракла (ну, или украсть цепь, но результат был

один).

Губы Геракла дрогнули.

Это было не чудовище. Это была… мелочь. Живая, жадная, смешная мелочь.

Он протянул палец. Огромный, мозолистый палец, которым он душил львов. И осторожно, едва касаясь, погладил зверька по спинке.

Нюхлер замер, а потом доверчиво потерся о палец.

— Мягкий, — выдохнул Геракл.

— А то, — улыбнулся Хагрид в бороду. — Ты заходи почаще, Герк. Мне помощь нужна. Грохху скучно. Может, ты его научишь… ну, камни кидать аккуратно? Или просто посидишь с ним. Ему нужен кто-то его размера.

— Я… зайду, — сказал Геракл.

Пелена на его глазах стала совсем тонкой. Он все еще слышал приказы Волдеморта. Он все еще чувствовал волю Атэ. Но теперь у него было кое-что еще.

Кекс, чай и маленький пушистый вор, который не боялся его силы.

Впервые за три тысячи лет Геракл почувствовал себя не Героем, а просто гостем. И это чувство было слаще нектара.

* * *

Они шли через чащу. Деревья здесь были старыми, узловатыми, и даже днем тут царил полумрак.

Геракл шел тяжело. Чай и кексы притупили голод, но Голос в голове становился громче.

«Там, впереди, Титан,» — шептала Атэ, затягивая пелену на его глазах туже. — «Порождение Геи. Враг Олимпа. Ты должен убить его, прежде чем он раздавит тебя. Это твой Тринадцатый Подвиг».

Геракл сжимал кулаки. Он не хотел подвигов. Он хотел еще чая. Но инстинкт воина, вбитый в подкорку, заставлял его сканировать местность в поисках угрозы.

— Вот мы и пришли, — прошептал Хагрид, раздвигая ветви вековых елей. — Только ты это… не делай резких движений, Герк. Он стеснительный. И невоспитанный малехо.

Они вышли на поляну.

Посреди нее, привязанный канатом к двум соснам (которые уже накренились), сидел Грохх. Великан.

Для обычного человека он был горой. Для Геракла он был… соразмерным.

Грохх спал, пуская слюни, которые образовали небольшую лужу. Во сне он дергал ногой и бормотал что-то похожее на «Герми».

«УБЕЙ ЕГО!» — взвизгнула Атэ в голове Геракла. — «ПОКА ОН СПИТ! ЭТО МОНСТР!»

Пелена перед глазами Геракла стала красной. Он увидел не спящего гиганта, а Тифона, готового извергнуть пламя.

Геракл шагнул вперед, поднимая свою дубину-дерево.

— Грохх! — гаркнул Хагрид. — Просыпайся, лежебока! Гости!

Великан всхрапнул, открыл один глаз (размером с тарелку) и сел. Земля дрогнула.

Он увидел Хагрида и улыбнулся кривой, зубастой улыбкой.

— Хаггер!

А потом он увидел Геракла.

Грохх замер. Он склонил огромную голову набок. В его глазах не было злобы. В них было детское, незамутненное любопытство. Он никогда не видел «маленьких людей», которые были бы такими… плотными. Такими похожими на него.

Геракл зарычал, готовясь к прыжку.

— Вставай, чудовище! — проревел он на древнегреческом (магия перевела). — Сражайся!

Грохх моргнул. Он не понял слов, но понял тон. Но вместо того, чтобы разозлиться, он… расстроился. Он подумал, что новому другу больно.

Великан подался вперед.

Геракл напрягся для удара.

Но удара не последовало.

Грохх протянул свою руку — огромную, как ковш экскаватора.

— Бо-бо? — гулко спросил он.

И он сделал то, что делают приматы, когда хотят проявить заботу.

Он потянулся к лицу Геракла.

Геракл был так ошеломлен (он ждал удара дубиной, камнем, молнией, но не этого), что не успел уклониться.

Грязные, толстые пальцы Грохха коснулись лица полубога.

Великан увидел на лице «маленького брата» какую-то гадость. Мутную, серую паутину, которая мешала тому смотреть. Для Грохха, чья кожа была непробиваема для заклятий, эта «магическая повязка Атэ» была вполне материальной грязью.

— Кака, — констатировал Грохх.

Он ухватил невидимую для людей, но осязаемую для великанов ткань проклятия двумя пальцами. И дернул.

Раздался звук, похожий на треск рвущегося паруса в шторм.

Воздух вокруг Геракла взорвался искрами.

Геракл закричал.

Это была не боль. Это был свет.

Пелена, которая застилала его взор три тысячи лет, исчезла. Словно с объектива сняли грязную крышку.

Грохх с удивлением посмотрел на свои пальцы. В них дымилась и растворялась серая, склизкая дрянь. Он брезгливо вытер руку о бок.

Геракл упал на колени. Он дышал так, словно только что вынырнул с глубины океана.

Он поднял голову.

Мир был… ярким. Четким.

Он посмотрел на Грохха. И впервые увидел не Тифона, не монстра, не цель.

Он увидел огромного, неуклюжего ребенка, который испуганно смотрел на него, боясь, что сделал больно.

Голоса в голове смолкли. Приказ Волдеморта («Иди и убей») растворился, потому что исчезла почва, на которой он держался — безумие.

Геракл медленно поднялся. Слезы текли по его щекам, смывая вековую пыль.

— Ты… — прошептал он. — Ты снял её.

Грохх шмыгнул носом.

— Хаггер, — пожаловался он брату, тыча пальцем в Геракла. — Плачет.

Хагрид, который стоял, открыв рот (он видел вспышку магии), подошел ближе.

— Все нормально, Грохх. Он от радости.

Геракл подошел к Грохху. Гигант инстинктивно отпрянул, но Геракл протянул руку. Не сжатую в кулак. Открытую ладонь.

Он положил её на колено великана.

— Спасибо, брат, — сказал Геракл.

Грохх расплылся в улыбке, показав кривые желтые зубы. Он аккуратно, одним пальцем, погладил Геракла по голове, взъерошив ему волосы.

— Герк! — радостно объявил он, давая имя новому другу.

Геракл обернулся к Хагриду. Его глаза были ясными, как небо Эллады.

— Я остаюсь, — сказал он. — Этому… парню нужен учитель. У него отличный удар правой, но он совершенно не работает корпусом. И ему нужно научиться мыться.

— Эт точно, — согласился Хагрид, сияя. — Я ж говорил — поладите! У нас тут в Запретном лесу, знаешь ли, хорошая компания подбирается.

Так величайший герой Греции нашел свой Тринадцатый подвиг. Не убить чудовище. А воспитать его. И впервые за вечность этот подвиг он выбрал сам.

* * *

В Выручай-комнате было тепло и пахло какао, пергаментом и машинным маслом. Комната сегодня решила стать гибридом гостиной Когтеврана и мастерской да Винчи.

В одном углу, обложившись схемами защиты замка, сидели Драко и Гермиона.

Малфой выглядел утомленным, но вовлеченным. Его мантия была расстегнута, галстук сбит набок. Он яростно тыкал пальцем в карту подземелий.

— Грейнджер, это самоубийство, — говорил он, но без привычного нытья, а с азартом спорщика. — Ты хочешь перекрыть водосток из озера, чтобы заблокировать вход для Инферналов? Но тогда мы затопим гостиную Слизерина!

— И это, безусловно, трагедия вселенского масштаба, — невозмутимо ответила Гермиона, делая пометки. — Но если мы этого не сделаем, Инферналы полезут через канализацию. Ты что предпочитаешь: сырость или мертвеца, вылезающего из твоего унитаза?

Драко передернуло. Он вспомнил свой «сон» в туалете Плаксы Миртл.

— Ладно. Топим. Но если мой чемодан из драконьей кожи испортится, ты будешь писать объяснительную моему адвокату.

— Драко, — Гермиона посмотрела на него поверх пера. — Твой адвокат сейчас пытается доказать, что твой отец действовал под Империусом… садового гнома. Тебе не кажется, что у него есть дела поважнее?

Драко хмыкнул, но уголок его губ дернулся вверх. Ему нравилось, что она не сюсюкает с ним. Она разговаривала с ним как с равным интеллектом, а не как с «бедным мальчиком».

Чуть поодаль разворачивалась другая драма.

Персей сидел на ковре перед диваном, на котором расположились три сестры. Он держал в руках свой знаменитый зеркальный щит и банку с полиролью (той самой, от Гермеса).

— Я всегда думал, что он должен быть чистым, — бормотал он, яростно натирая медь. — Чтобы видеть монстра, не глядя на него. Чтобы… выжить.

— Ты прятался за ним, — сказала Стеф, которая чистила яблоко своим кинжалом. — Как за стенкой.

— Да, — кивнул Персей. — Я боялся увидеть мир. Боялся увидеть… тебя, Медуза. Мне сказали, что ты ужасна. Что у тебя клыки до подбородка и язык из огня.

Ана (Медуза) сидела, подтянув колени к груди. Она была без очков (в кругу своих она чувствовала себя спокойно). Её золотые глаза смотрели на Персея с мягкой грустью.

— Страх рисует самые страшные картины, Персей, — сказала она. — Щит показывал тебе не меня. Он показывал тебе твои собственные кошмары. Искажение.

Персей остановил руку. Он посмотрел в идеально отполированную поверхность щита. Там отражалось лицо Аны. Красивое, спокойное, немного печальное. Никаких змей. Никаких клыков.

— Теперь я вижу, — тихо сказал он. — Без искажений. Ты не монстр. Монстр был нарисован на внутренней стороне моих век.

Ева свесилась с подлокотника и щелкнула Персея по носу.

— Эй, философ! Хватит рефлексировать. Ты обещал показать, как работают эти твои «крылатые сандалии». Мне нужно знать аэродинамику, если мы собираемся сбрасывать что-нибудь тяжелое на голову Волдеморту.

Персей улыбнулся — робко, но искренне.

— Они капризные. Но я покажу.

В дальнем углу комнаты Невилл пересаживал какой-то агрессивный куст в горшок побольше. Куст пытался укусить его за палец, но Невилл ловко шлепал его лопаткой.

Вокруг него, совершая сложные пируэты и размахивая руками, как мельница, кружила Луна Лавгуд.

— Осторожнее, Невилл! — напевала она. — Ты почти наступил на Бундящую жужелицу!

Невилл замер, держа ногу на весу.

— На кого?

— На Бундящую жужелицу, — пояснила Луна, глядя куда-то в район левого уха Невилла. — Они очень редкие. Появляются там, где назревает какое-то возмущение в обществе. Они питаются духом противоречия и крошками от печенья.

— Она… опасная? — уточнил Невилл, осторожно ставя ногу в другое место.

— О, нет, — улыбнулась Луна. — Она просто очень громко топает. Ментально. Если их наберется много, они могут затопать даже Министра магии. Я думаю, она пришла, потому что ты решил взбунтоваться против правил ботаники и скрестить ядовитую тентакулу с геранью.

Невилл покраснел.

— Это не бунт. Это… селекция.

— Это бунт, — уверенно кивнула Луна. — Жужелицы не врут. Они бундят.

Гарри и Синия наблюдали за всем этим, сидя у камина.

Синия грела руки о кружку.

— Посмотри на них, — сказала она. — Герой, который боится смотреть. Горгона, которая боится, что на неё посмотрят. Слизеринец, который чинит водопровод с грязнокровкой. И девочка, которая видит бунтующих жуков.

— И мальчик, который должен был умереть, — добавил Гарри. — С демоном, который должен был его убить.

Синия положила голову ему на плечо.

— Мы не просто «Клуб разбитых», Гарри. Мы — коллекция невозможных вероятностей. Волдеморт просчитывает ходы. Зевс просчитывает власть. А мы… мы просто существуем вопреки всем законам жанра.

— И это, — сказал Гарри, глядя, как Персей учит Еву шнуровать сандалии, а Драко спорит с Гермионой о сантехнике, — наша главная сила. Они не знают, как с нами бороться, потому что нас не должно быть.

В этот момент дверь Выручай-комнаты распахнулась.

На пороге стоял запыхавшийся, но сияющий Хагрид. А за его спиной маячила гигантская фигура.

— Ребята! — гаркнул Хагрид. — Вы не поверите! Герк… то есть Геракл… он только что научил Грохха играть в «Камень-Ножницы-Бумага»! И Грохх не съел камень!

Геракл, протиснувшись в дверь (комната услужливо расширила проем), смущенно почесал затылок. Повязки Атэ на его глазах не было. Взгляд был ясным.

— Это было несложно, — пророкотал он. — Главное — объяснить, что бумага может обернуть камень. Грохх любит заворачивать вещи.

В комнате повисла тишина, а потом все, как по команде, рассмеялись.

Команда была в сборе. «Неминуемая сила» была готова.

* * *

Утро в Большом Зале началось не с сов. Оно началось с того, что двери распахнулись от удара такой силы, что с петель посыпалась вековая пыль.

Вошел не Волдеморт. И не дементоры.

Вошла Делегация.

Впереди шествовала женщина в сером, наглухо застегнутом деловом костюме, который сидел на ней как броня. Ее волосы были стянуты в пучок так туго, что казалось, кожа на лице вот-вот лопнет. В руках она несла не щит и копье, а огромную, пухлую папку с документами и перо, с которого капали чернила цвета желчи. Афина.

Рядом с ней, тяжело топая мокрыми сапогами, шел мужчина в адмиральском кителе на голое тело. От него пахло тиной, дешевым ромом и скандалом. Он сжимал трезубец, как полицейскую дубинку. Посейдон.

Зал затих. Дамблдор встал из-за стола, его лицо было непроницаемым, но в глазах плясали опасные огоньки.

— Кто вы? — спросил он вежливо, но так, что эхо разнеслось под потолком.

Афина не удостоила его взглядом. Она подошла к центру зала, развернула папку и, поправив очки, начала читать скрипучим, механическим голосом:

— Именем Высшего Порядка и Департамента Нравственной Стабильности! Мы, уполномоченные представители Комитета по Защите Традиций от Реальности, объявляем о введении чрезвычайного режима «Стерильность».

Она обвела зал взглядом, полным брезгливости.

— Пункт 1. Запрещается ношение одежды ярких цветов, так как это провоцирует нездоровые фантазии и отвлекает от страдания, которое облагораживает.

— Пункт 2. Запрещается смех громче 30 децибел. Смех — это признак легкомыслия и неуважения к серьезности текущего момента.

Посейдон ударил трезубцем в пол.

— А еще запретить воду! — рыкнул он. — В смысле, купаться! Только по расписанию! И в одежде! Чтобы никаких… этих… русалочьих мыслей!

Афина поморщилась, но кивнула.

— Пункт 3. Водные процедуры регламентируются отдельным актом. Пункт 4… — она повысила голос, глядя в сторону гриффиндорского стола. — Запрещаются любые формы тактильного контакта, включая рукопожатия, объятия и дружеские похлопывания. Данные действия будут расцениваться как пропаганда распущенности и караться исключением.

Гарри медленно поднялся со скамьи. Синия встала рядом. За ними поднялись Гермиона, Рон и Драко.

А за столом Когтеврана встали три сестры.

— Это вы, — громко сказал Гарри.

Афина прервала чтение.

— Что «мы», мистер Поттер?

— Это вы писали те письма, — продолжил Гарри, выходя в проход. — Про «Узы крови». Про квадратные метлы. Про то, что дружба — это разврат.

Синия рассмеялась. Это был злой, колючий смех.

— Я-то думала, в Министерстве просто идиоты сидят. А оказывается, у них консультанты с Олимпа. Богиня Мудрости, которая боится, что мальчик возьмет девочку за руку? Серьезно?

— Это не страх! — взвизгнула Афина, и её лицо пошло красными пятнами. — Это превентивная мера! Вы, смертные, не умеете контролировать свои импульсы! Вам дай волю — вы устроите хаос! Мы защищаем вас от самих себя!

— Вы защищаете себя от нас, — сказала Ана. — От жизни в любом ее проявлении.

Она вышла из-за стола Когтеврана. На ней были темные очки и школьная форма, но двигалась она как королева. Стеф и Ева шли по бокам, их руки лежали на палочках (и кинжалах под мантиями).

Афина поперхнулась. Она выронила перо.

— Ты… — прошептала она. — Ты должна быть мертва. Или в пещере. Или на моем щите! Почему ты здесь?! Это нарушение канона!

— Канон переписали, — ответила Ана. — Ты писала законы, Афина. Ты писала жалобы. Ты придумывала правила, чтобы оправдать то, что ты сделала со мной. «Она сама виновата», «Она была слишком красивой», «Ее взгляд опасен». Ты настрочила тысячи томов лжи, чтобы не признавать одну простую истину.

Ана подошла ближе. Посейдон попятился, выставив трезубец.

— Эй! Не смотри на меня! Я знаю твои штучки! Я женатый бог!

— Ты — старый развратник, — сказала Ева. — Который прячется за юбкой сестры и пишет анонимки в Министерство о вреде купальников.

— Я защищаю мораль! — заорал Посейдон. — Вода должна быть чистой! А вы… вы мутите воду своим существованием!

— Мы — не муть, — сказал Драко Малфой. Он тоже вышел вперед. Его голос дрожал, но он говорил. — Мы — результат вашего «порядка». Вы создали монстров, чтобы вам было с кем бороться.

— Молчать! — Афина ударила папкой по воздуху. — Я аннулирую вас! Я напишу декрет, который сотрет вас из реальности! «Запрещается существование Горгон на территории учебных заведений»! Я запрещу суккубов! Я запрещу…

— Попробуй, — сказала Синия.

Она щелкнула пальцами. Иллюзия «Сандры» стекла с неё, как вода. Перед богами предстала демоница во всей своей темной, величественной красоте.

— Ты можешь запретить слова, Афина. Ты можешь завалить Министерство бумажками. Но ты не можешь запретить природу. Ты не можешь запретить гравитацию. И ты не можешь запретить нам быть здесь.

В этот момент двери Зала снова открылись.

Но не от ветра.

В проеме стояла фигура, заслоняющая свет.

— А еще, — пророкотал бас, от которого задрожали стекла, — вы не можете запретить мне зайти на чай.

В зал вошел Геракл. Без цепей. Без безумия в глазах. На плече у него сидел довольный нюхлер, а рядом, держа его за руку (огромной лапищей), шлепал Грохх.

Афина побледнела так, что стала похожа на мраморную статую.

— Геракл?.. — просипела она. — Но… Атэ… Программа безумия…

— Грохх снял, — просто сказал Геракл. — Он сказал, что это «кака». И он был прав, сестра. Твоя мудрость — это просто грязь на глазах.

Он подошел к столу Гриффиндора, взял яблоко и смачно откусил.

— Вкусные яблоки, — заметил он, жуя. — Не то, что ваши золотые. От тех только изжога и войны.

Посейдон и Афина стояли в центре зала. Окруженные.

С одной стороны — «Разбитые» во главе с Гарри и Синией.

С другой — освобожденные Герои (Геракл, и где-то рядом Персей).

С третьей — Дамблдор и учителя.

Их бюрократическая атака захлебнулась. Их бумажный щит порвался.

— Вы… вы пожалеете! — взвизгнула Афина, прижимая к груди свою папку, как самое дорогое сокровище. — Мы напишем в Высшую Инстанцию! Мы скажем, что вы пропагандируете анархию!

— Пишите, — сказал Гарри. — Только адрес проверьте. Мы теперь отправляем почту не в Министерство. Мы отправляем её прямиком в реальность. А там ваши жалобы не рассматривают.

Дамблдор поднял палочку.

— Полагаю, урок этики окончен, — сказал он. — Афина, Посейдон. Вы нарушаете режим школы. У вас есть пять секунд, чтобы покинуть территорию, прежде чем я применю к вам пункт школьного устава о «выдворении вредителей».

— Мы боги! — рявкнул Посейдон.

— Вы — хулиганы, — поправила МакГонагалл. — И вы топчете мой пол. Вон.

— Вы защищаете себя от нас, — повторила Ана, глядя в глаза Афины. Она сделала еще один шаг, и теперь стояла прямо перед Афиной, возвышаясь над ней не ростом, а духом. — От жизни в любом ее проявлении.

Ана сняла очки. Но она не стала превращать богиню в камень. Она заставила её смотреть.

— Жизнь — это не прямая линия в твоем отчете, Афина. Жизнь — это грязь, это кровь, это слезы. Это ошибки. Это любовь, которая не спрашивает разрешения у Министерства. Жизнь — это хаос, из которого рождаются звезды. А вы… вы хотите превратить мир в музей. В стерильный, холодный морг, где все лежат по полочкам, с бирками на ногах, и никто не дышит, чтобы не нарушить тишину.

— Это порядок! — взвизгнула Афина, пятясь назад и прикрываясь папкой. — Это структура! Без нас вы — животные!

— Животные убивают ради еды. Вы убиваете ради тщеславия, — отрезала Ана. — А вы — мертвые. Вы застыли в своих мифах три тысячи лет назад. Вы не живете, вы функционируете. И вы ненавидите нас, потому что мы, «разбитые», «проклятые», «неправильные», — мы живем ярче, чем вы на своем золотом Олимпе.

Ана сделала еще один шаг. Теперь она говорила не только для Афины. Она говорила для всего Большого Зала, для каждого студента, которого пытались загнать в рамки абсурдных запретов.

— Есть вещи, которые нужно запрещать, Афина. Жестокость. Предательство. Насилие над слабым. То, что превращает человека в зверя. Но вы… вы запрещаете то, что делает нас людьми.

Она указала на Гарри и Синию, которые стояли плечом к плечу. На Драко, стоящего рядом с Роном.

— Дружба. Милосердие. Взаимовыручка. Душевное тепло. Вы называете это «риском», «развратом», «нарушением». Вы видите грязь там, где её нет, потому что ваши собственные глаза забиты грязью тысячелетий.

— Мы защищаем чистоту! — прошипела богиня, но её голос дрогнул.

— Вы защищаете свою гордыню! — голос Аны зазвенел сталью. — Если вы запретите норму… если вы отнимете у людей право любить, право касаться друг друга, право ошибаться и прощать… человечество рухнет. Оно превратится в стадо, которое умеет только бояться и подчиняться.

Она подошла к Афине вплотную. Богиня мудрости казалась карликом перед этой девушкой в черных очках.

— Тебе не нужны люди, Афина. Тебе нужна выжженная пустыня. Гладкая, стерильная, мертвая пустыня, где никто не посмеет быть красивее тебя. Где никто не будет счастливее тебя. Ты хочешь править кладбищем, потому что только мертвые не вызывают у тебя зависти.

— Я… я Богиня! — Афина попыталась выпрямиться, но слова Аны давили на неё тяжелее могильной плиты.

— Ты — величайшая из лгуний, — припечатала Ана. — Ты говоришь «мораль», а подразумеваешь «контроль». Ты говоришь «традиция», а подразумеваешь «стагнация». И сегодня мы отменяем твои законы. Потому что живое всегда побеждает мертвое.

В зале повисла звенящая тишина. Студенты смотрели на Ану не как на новенькую, а как на пророка. Она озвучила то, что они чувствовали кожей: эти запреты были направлены не против «зла», а против самой жизни.

— Хватит болтать! — взревел Посейдон, чувствуя, как уходит почва из-под ног (в переносном смысле, пока что). — Я сотру вас! Я утоплю этот замок!

Он замахнулся трезубцем, собираясь призвать цунами прямо из кубков с тыквенным соком.

Но тут произошло то, чего никто не ожидал.

Нюхлер, сидевший на плече Геракла, увидел блестящий золотой трезубец.

Маленький зверек, не ведающий страха перед богами, прыгнул.

В полете он выхватил трезубец из рук опешившего бога (нюхлеры удивительно сильны, когда речь идет о золоте) и, приземлившись на стол Пуффендуя, дал деру, унося символ власти морей в сторону кухни.

— МОЯ ВИЛКА! — заорал Посейдон, бросаясь в погоню, спотыкаясь о скамейки и путаясь в собственной мантии. Он выглядел не как грозный повелитель стихий, а как пьяный матрос, у которого украли кошелек.

Афина осталась одна. Она выхватила палочку (которую, видимо, конфисковала у кого-то из студентов).

— Я аннулирую вас! — закричала она. — Делетриус!

Но магия не сработала. Замок блокировал её.

Зато сработал Пивз.

Полтергейст вылетел из люстры прямо над головой Афины. Он был одет в судейскую мантию и парик.

— ВИНОВНА! — провизжал он. — ВИНОВНА В ЗА-НУД-СТВЕ!

Он перевернул огромное ведро, которое держал в руках.

На безупречный серый костюм Афины, на её идеально уложенный пучок, на её драгоценную папку с жалобами обрушился поток… чернил. Самых стойких, магических, несмываемых чернил, которые Филч конфисковал у близнецов Уизли пять лет назад.

Афина застыла. Черная жижа стекала по её очкам, по носу, капала с подбородка на «Декрет о нравственности». Она была похожа на мокрую ворону.

Зал взорвался хохотом. Смеялись все. Студенты, учителя, призраки. Геракл хохотал так, что с потолка сыпалась штукатурка. Даже Снейп, стоявший в тени, криво ухмыльнулся.

Величие пало. Осталось только мокрое, грязное посмешище.

— Вон! — скомандовал Дамблдор. — Мистер Филч, откройте двери пошире.

Афина, хлюпая полными туфлями чернил, и Посейдон, которого загнал под стол третьекурсник (пытаясь отобрать трезубец у нюхлера, бог застрял), бросились к выходу.

Они бежали. Не гордо уходили, а позорно бежали под свист и улюлюканье.

Пивз летел за ними, швыряясь шариками с навозом и распевая:

«Олимпийцы дураки! Потеряли башмаки! Написали ерунду — и теперь горят в Аду!»

Двери захлопнулись за ними с грохотом.

В Большом Зале повисла тишина, которая тут же сменилась овациями.

Синия подошла к Ане.

— «От жизни в любом её проявлении», — повторила она слова сестры. — Ты убила их, Ана. Ты убила их лучше, чем любым ядом. Ты сделала их смешными.

Ана улыбнулась. Впервые за тысячи лет она чувствовала себя не жертвой и не монстром.

Она чувствовала себя победительницей.

— Это только начало, — сказал Гарри, подходя к ним. — Теперь они побегут к Волдеморту. И они будут злыми, униженными и готовыми на любую глупость.

— И мы будем готовы, — ответил Драко, который аплодировал вместе со всеми.

«Неминуемая сила» выиграла битву за умы. Теперь предстояла битва за души. И впереди их ждала Чаша.