Мы всё ещё можем быть теми, за кого себя выдавали (гет)

Двери замка с грохотом распахиваются — это Невилл решительно вырывается наружу. Джинни, Луна и Ханна следуют за ним, выбегая на тёплое весеннее солнце, заливающее школьные лужайки.

По-хорошему, им бы ещё пару часов торчать на ЗОТИ, но профессор Мерривезер снова отпустил их пораньше — якобы потому, что они и так получают достаточно практики в АД, хотя на деле скорее потому, что учить их ему особенно нечему. Он в общем-то неплохой преподаватель, особенно хорошо ладит с младшекурсниками, но на уровне седьмого курса явно чувствует себя не в своей тарелке. И, что немаловажно, он это осознаёт: не пытается смотреть на них свысока или делать вид, будто знает то, чего не знает. Вместо этого он даёт им возможность самостоятельно отрабатывать всё, что понадобится для ЖАБА, а в остальном предоставляет их самим себе.

К этому времени они уже более чем привыкли полагаться на себя.

И всё же у ответственности есть своё время и место, а сейчас они слишком вымотаны домашними заданиями и подготовкой к экзаменам. Поэтому вместо практики они просто бездельничают у озера, решив не делать ровным счётом ничего.

Джинни устроилась на мягкой траве; отсюда ей видно, как вдалеке сверкает гробница Дамблдора, а мемориал Битвы за Хогвартс остаётся скрыт в тени.

Сидящая рядом Ханна делает глубокий вдох, запрокинув голову так, что её лицо купается в тёплом полуденном свете.

— Я так хочу, чтобы всё это поскорее закончилось.

— Мерлин, о да, — соглашается Невилл, растянувшийся в траве неподалёку. — Хотя я тут подумал… Как вы думаете, что станет с АД? Ну… когда мы уйдём?

Джинни и сама всё чаще ловит себя на этих мыслях. АД — слишком важная штука, чтобы позволить ей заглохнуть: и как место, где ученики сами управляют своим обучением, и как возможность решать, каким они хотят видеть Хогвартс.

— Мы могли бы каждый выбрать себе преемника, — предлагает она. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что в следующем году всё продолжится.

— Нет, — отзывается Луна, стягивая носки и погружая пальцы ног в тёплую траву. — Если у них будут новые лидеры, они должны выбрать их сами.

— Вроде как выборы? — уточняет Ханна.

Луна лишь пожимает плечами. Невилл срывает травинку и задумчиво вертит её в пальцах.

— Суть АД в том, что мы всё решаем сами.

— Верно, — соглашается Джинни, не имея ничего против этой идеи. — Но их всё равно должно быть четверо. По одному от каждого факультета.

Это нужно и для того, чтобы разделить нагрузку, и чтобы школа больше никогда не была такой разобщённой.

— Определённо, — кивает Ханна.

Невилл приподнимается на локте.

— Можно взять те дурацкие ящики для доносов, что стояли в прошлом году, и превратить их в урны для голосования. По одной на факультет. Студент, набравший больше всего голосов, становится лидером АД.

— Хотят они того или нет? — уточняет Джинни.

— Что-то я не припоминаю, чтобы у нас самих был особый выбор, — хмыкает Невилл.

Это, конечно, не совсем так. Всё, что они делали, было их выбором — пусть даже это был выбор из множества скверных вариантов.

— Мне ужасно нравится сам символизм, — говорит Ханна. — То, что мы так ненавидели, послужит нам на пользу.

— Это точно, — соглашается Джинни.

Невилл обводит их взглядом.

— Значит, решено?

— Да, — отвечает Луна.

Она поднимается, оставляет обувь и сумку у корней ближайшего дерева и засовывает палочку за ухо.

— А теперь я пойду прогуляюсь в лес.

Луна всегда любила бывать на свежем воздухе, но за последний год это переросло в нечто большее — в потребность выбираться из-под тяжёлых стен замка при любой возможности. Она почти не рассказывает о времени, проведённом в подземельях Малфоев. Но никто из них об этом не забыл.

Невилл с тревогой смотрит на неё. Если Луна справляется с пережитым, проводя время в Запретном лесу, то Невилл, напротив, почти не выпускает никого из них из виду — и Луну чаще всего. Словно до сих пор не простил себе того, что тогда позволил её забрать.

— Тебе стоит пойти со мной, — заявляет Луна, глядя прямо на Невилла, и, не дожидаясь ответа, уходит.

— Эм… ладно, — бормочет он, вскакивая на ноги и едва не растягиваясь в траве от спешки. Джинни замечает, что затылок у него покраснел.

Он неловко машет им на прощание и переходит на бег, чтобы догнать Луну.

— Это что сейчас было? — спрашивает Джинни, в недоумении глядя на Ханну.

Что любопытно, та тоже слегка порозовела.

— Мне кажется, — шепчет Ханна, понизив голос, — она только что сделала ему предложение.

— Предложение? — со смехом переспрашивает Джинни. — Ты так это произнесла, будто имеешь в виду, что она…

Ханна издаёт страдальческий стон и зажмуривается, словно пытаясь отгородиться от этого разговора.

— Боже мой, — выдыхает Джинни. — Ты и правда имеешь в виду именно это.

Ханна несчастно кивает, всё ещё не открывая глаз, будто не в силах одновременно смотреть на Джинни и обсуждать подобные темы.

— Она пришла ко мне пару недель назад. Сказала, что ей стало любопытно насчёт… ну…

— Секса? — уточняет Джинни.

— О Мерлин, да, — торопливо кивает Ханна. — Она хотела узнать, какими, по моему мнению, должны быть критерии выбора… ну, понимаешь, подходящего партнёра.

Это звучит почти нереально — и в то же время Джинни с пугающей ясностью может представить себе этот разговор.

— И что же ты ей ответила?

Ханна наконец решается поднять на неё взгляд.

— Что это должен быть кто-то, кому она доверяет. А в идеале — тот, кого она любит.

— Хорошее начало, — замечает Джинни.

Ханна явно испытывает облегчение — то ли от согласия Джинни, то ли просто от того, что наконец смогла это вслух проговорить.

— Луна ещё сказала, что понимает: это должен быть человек, который ей лично приятен эстетически.

Джинни бросает взгляд в сторону деревьев, за которыми скрылась парочка.

— Значит… Невилл?

Она вынуждена признать (чисто объективно), что за последний год Невилл определённо преобразился. Стал куда более… эстетически приятным, чем можно было предположить, когда она впервые его встретила.

— Она предусмотрительно уточнила, — продолжает Ханна, — что при том, что она доверяет и любит нас троих, сейчас Невилл кажется ей чуть более приятным эстетически.

Джинни смеётся.

— Ну, приятно это слышать. Постараюсь не принимать близко к сердцу тот факт, что Невилл кажется ей симпатичнее меня.

Ханна улыбается.

— Она всерьёз тебя рассматривала, просто чтобы ты знала. Но у неё сложилось впечатление, что ты «занята» — какой бы эстетически приятной ты ни была.

Её взгляд, как замечает Джинни, становится оценивающим. Даже слишком.

— Может, она просто решила, что меня не привлекают ведьмы.

— Хм, — неопределённо хмыкает Ханна. — Наверное, в этом всё дело.

— А ты? — Джинни переводит разговор. — Как насчёт тебя?

— Она спрашивала, не интересно ли мне это, — признаётся Ханна. — Я ответила, что вряд ли смогла бы пойти на такое с кем-то, к кому не чувствую… чего-то большего. Что та любовь, которую я испытываю к друзьям, — не то же самое, что я хотела бы чувствовать к человеку, с которым… ну, занялась бы этим.

Джинни кивает.

— И как она это восприняла?

— Не думаю, что она до конца уловила разницу, — вздыхает Ханна. — Я и сама не уверена, что полностью её понимаю, а уж тем более — чтобы толково объяснить. Просто знаю, что не чувствую к ней ничего подобного.

— Ну, понимать это — уже неплохое начало, — говорит Джинни, откидываясь на локти. — Так что… есть кто-то, кому ты в последнее время делала такие… предложения?

Ханна широко распахивает глаза.

— Джинни, — укоризненно говорит она, хотя всё равно смеётся.

Джинни и правда не знает, происходит ли что-то между Ханной и Тобиасом. Да и не в том она положении, чтобы устраивать кому бы то ни было допросы, особенно когда у неё самой хватает секретов. Она почти уверена, что в последние месяцы Тобиас вовсю этим пользовался в своих интересах.

— Любопытство — это совершенно нормально, — замечает Джинни.

Ханна прикусывает губу.

— А если нет?

— Не любопытно? — уточняет Джинни.

— Ага.

Теперь Ханна смотрит на свои руки, будто боится увидеть реакцию Джинни.

— Ну-у, — Джинни выдерживает паузу, подбирая слова, — в этом тоже нет ничего плохого.

— Ты правда так думаешь?

Джинни пожимает плечами. Честно говоря, она и сама никогда особо не задумывалась о сексе — всегда находились вещи поважнее. Например, как выжить. Как не забывать дышать. Как не превратиться в дрожащее ничтожество. Но сейчас, лёжа здесь, под солнцем, когда война позади, а жизнь вдруг кажется устойчивой и полной перспектив… Что ж. Она вполне может представить, как просыпается любопытство. Возможно, даже очень сильное.

Но это не значит, что оно должно быть у всех. Или что обязано появиться.

В конце концов, раньше она и сама ничего подобного не чувствовала.

Она вспоминает свои отношения с Томпсоном. Он был её первым по-настоящему серьёзным увлечением. И хотя целоваться с ним ей нравилось, это никогда не пробуждало в ней острого ожидания продолжения. Она не ловила себя на замирании сердца. Джинни всегда считала, что дело в отсутствии глубоких чувств… и, возможно, так оно и было. Но ещё она была совсем девчонкой, как бы яростно ни отрицала это тогда.

К счастью, Томпсон всегда был с ней невероятно бережен. Только теперь, оглядываясь назад с куда большим пониманием, она это осознаёт. Возможно, иногда он заходил чуть дальше поцелуев, но никогда не настаивал на чём-то большем.

В отличие от Майкла. Тот был куда менее осторожен и с готовностью лез напролом, позволяя себе всё, что ему сходило с рук. Тогда это даже в каком-то смысле льстило — с ней не обращались как с маленькой девочкой. Но со временем это вылилось лишь в постоянное ощущение боевой готовности: она всё время ждала момента, когда его придётся одёрнуть или дать отпор. А стоило ей всё-таки попытаться его остановить, как он неизменно выворачивал ситуацию так, будто проблема в ней, раз уж она не горит желанием заниматься всеми этими вещами.

Теперь она понимает, что с ней всё было в порядке. Разве она только что не сказала ровно это Ханне?

То, как Майкл заставлял её себя чувствовать и как заставляет до сих пор в иные дни, было неправильно. То, как он ошивается поблизости и донимает её. Она не сделала абсолютно ничего дурного, когда порвала с ним. Когда не захотела быть с ним. Виноват он, потому что не желает принимать отказ.

Ей даже немного стыдно, что это осознание пришло только сейчас. Так и тянет вскочить, разыскать Майкла и как следует проклясть его пару раз, как стоило сделать ещё несколько месяцев назад. Или устроить показательное выступление для членов АД и продемонстрировать набор заклинаний, которыми девушки дают понять, что мальчикам здесь не рады, а Майкла использовать в качестве наглядного примера. Она на мгновение даже позволяет себе эту фантазию, представляя всё в мельчайших, восхитительно приятных деталях.

Разумеется, она этого не сделает, но приятно осознавать, что могла бы.

Не то чтобы теперь ей действительно нужна была подобная практика. Гарри никогда не давил на неё и не заставлял чувствовать себя неуютно. И даже если бы такое случилось, она уверена, что он бы её услышал. Она просто не может представить, чтобы он пытался обвинить её или вызвать чувство вины, как это делал Майкл.

К тому же, если бы Гарри захотел зайти чуть дальше… что ж, она была бы не против. Скорее наоборот — сейчас она почти уверена, что была бы этому рада. И это уж точно совсем не то, что она чувствовала раньше. Джинни улыбается, рассеянно касаясь пальцами губ. Может быть, стоит найти способ сказать ему об этом при следующей встрече. Посмотреть, не проснулось ли и у него лёгкое любопытство.

Конечно, если так, то в какой-то момент ей, возможно, придётся освоить совсем другой набор заклинаний.

Одна мысль заставляет Джинни нахмуриться. Она поворачивается к Ханне.

— А вы с Луной обсуждали… ну, понимаешь… противозачаточные чары?

У Ханны отвисает челюсть.

— О нет. Думаешь, нам стоит волноваться?

Она смотрит в сторону деревьев так, будто готова в любой момент сорваться с места и броситься за ними, выкрикивая названия заклинаний.

— Не знаю, — честно признаётся Джинни.

Мама Луны давно умерла, а у Невилла есть только бабушка. Джинни с трудом представляет себе подобные разговоры за обеденным столом в семье Лонгботтомов.

Она прикусывает губу, задумавшись.

— Может, у них в Когтевране об этом говорят? Я имею в виду, у вас в Хаффлпаффе было что-то…

Она и сама не знает, как подобные вещи устроены на других факультетах. Тема кажется слишком важной, но до этого момента ей ни разу не приходило в голову всерьёз о ней задуматься.

— О, — говорит Ханна, и её щёки тут же розовеют. — Э-э… да. Профессор Спраут. Она собирает всех девочек со второго по четвёртый курс и всё им рассказывает. У неё даже есть специальная брошюра.

Джинни удивлённо смотрит на неё. Это совсем не то, что она ожидала услышать.

— Три года подряд?

— Наверное, она хочет, чтобы это действительно отложилось в памяти. — Ханна поворачивается к Джинни с широко раскрытыми глазами. — Профессор Снейп ведь никогда не…

Джинни начинает хохотать, содрогаясь от одной только мысли.

— Мерлин, нет. Мы справляемся сами. Старшекурсницы просвещают младших девчонок.

В основном это шёпот в темноте спален или тихие разговоры в углу гостиной. Негласное знание о том, к кому обратиться, если вдруг действительно попадёшь в беду. Но, вдруг понимает Джинни, только если хватит смелости спросить.

— Пытаюсь представить, как профессор МакГонагалл читает об этом лекцию прямо сейчас, — говорит Ханна. — Или Флитвик!

Они обе падают в траву от хохота.

И теперь Джинни всерьёз задумывается об этом — и не только потому, что эти знания могут однажды пригодиться ей самой.

— А Спраут учит вас только чарам?

— О нет, — отвечает Ханна. — Она рассказывает о зельях, которые помогают, ну… при спазмах и всяком таком. О противозачаточных чарах. О защитных заклинаниях. О парочке сглазов на случай, если парень не понимает слова «нет». Она даже говорит о… ну, о вещах, которыми можно заниматься без парня. И без палочки.

У Джинни округляются глаза: она пытается представить, как добродушная профессор Спраут говорит обо всём этом вслух.

— Серьёзно?

Ханна кивает.

— Есть даже специальный чай вместо чар. Лунный чай. Его довольно сложно готовить, но она говорит, что в долгосрочной перспективе он может быть даже эффективнее.

Джинни приподнимается на локтях, в изумлении глядя на Ханну.

— Никогда о таком не слышала. — Мама проводила с ней короткие беседы об основах, краснея до корней волос, но ничего настолько подробного там и близко не было. — О чём ещё она вам рассказывала?

Ханна хмурится, пытаясь припомнить что-нибудь существенное.

— Да вроде больше ничего. А, разве что… магловские методы не слишком эффективны, если ими пользуются волшебники и ведьмы.

Это кажется важным уточнением, особенно для маглорожденных, которые вполне могли бы попытаться прибегнуть к ним по привычке.

— А что это за магловские методы? — интересуется Джинни, тщетно пытаясь вообразить какой-нибудь прибор или приспособление и совершенно не понимая, как такое вообще может работать. Это явно не та часть тела, к которой стоит подпускать электричность.

— Понятия не имею, — пожимает плечами Ханна. — У моей мамы как-то всё руки не доходили…

У Джинни сжимается сердце: она вспоминает, что маму Ханны убили в самом начале её шестого курса. Она тянется к подруге и легко сжимает её пальцы.

Ханна поджимает губы и качает головой — продолжать эту тему она явно не хочет.

Джинни снова ложится в траву, глядя на верхушки деревьев, давая Ханне время прийти в себя. Она думает о заклинаниях, которые передаются шёпотом от девочки к девочке в спальнях Слизерина. О том, каким объёмом сведений владеют хаффлпаффки, и о том, что знают или не знают гриффиндорки и когтевранки. Ей не нравится эта хаотичность, с которой распространяются знания, о чём бы ни шла речь. А может, именно из-за этой темы и не нравится. Прошлый год научил её одному: знание — такое же оружие, как и любое другое, и его слишком легко обратить против тебя. Она не позволит никому решать, что ей можно знать, а что нельзя. Особенно когда невежество может причинить реальный вред ученикам.

— Что именно ты замышляешь? — спрашивает Ханна. — У тебя лицо стало таким… характерным.

— Я подумала: может, нам стоит изучать это в АД, — говорит Джинни, и мысль в её голове окончательно обретает чёткие очертания.

Ханна издаёт сдавленный писк.

— Ты шутишь.

— Я совершенно серьёзно. Суть АД в том, чтобы учить нас тому, что, по мнению школы, нам знать не положено, но в чём мы сами чувствуем необходимость. Разве не так?

Ханна выглядит так, будто пытается представить себе занятие АД, посвящённое правильному наложению противозачаточных чар.

— Всем? — пищит она. — Даже парням?

— Конечно, и парням, — отрезает Джинни. — С какой стати им этого не знать?

— Ну… им ведь не о чем беспокоиться, разве нет?

Джинни приподнимается и с недоумением смотрит на Ханну.

— Ещё как есть! Как, по-твоему, волшебники вообще представляют себе процесс появления детей? И дело ведь не только в беременности.

Возможно, если бы Майкл знал, что девушки вооружены подходящими сглазами, он с самого начала вёл бы себя совсем иначе.

— Само собой, — говорит Ханна. — Я не имела в виду… я просто хотела сказать…

Джинни скрещивает руки на груди.

— Если уж нам приходится об этом беспокоиться, то и им тоже следует.

— Наверное, ты права. Просто я не думаю, что смогу…

Она выглядит искренне напуганной, пытаясь представить себя перед огромной толпой, в которую теперь превратился АД.

— Мы можем поручить Невиллу поговорить с парнями, — уступает Джинни. Возможно, стоит разбить всех на небольшие группы по возрасту или придумать что-то ещё. Это определённо потребует тщательного планирования.

— Уверена, он будет в восторге от такой задачи.

Джинни смеётся.

— Обсудим это, когда они вернутся.

Ханна закрывает лицо руками.

— Я уже почти жалею, что вообще подняла эту тему. Надо было страдать молча.

Джинни похлопывает её по руке, решив сжалиться.

— Ладно. Тогда давай обсудим, как трансфигурировать ящики для голосования, чтобы расставить их в комнате АД к выборам.

— Слава Мерлину, — с облегчением отзывается Ханна, явно радуясь смене темы.

Ещё какое-то время они сидят на солнышке, обсуждая, какие именно виды трансфигурации и чар лучше использовать и как заставить ящик автоматически подсчитывать голоса. Обе сходятся на том, что стоит посоветоваться с Луной, чтобы всё вышло идеально. Но определённо когда-нибудь потом, когда она будет менее… занята.

К тому моменту, как они возвращаются в замок на следующий урок, Невилл и Луна всё ещё не появились. Когда же они наконец заявляются на чары, Ханна и Джинни старательно избегают их взглядов, делая вид, будто не замечают листья, запутавшиеся в растрёпанных волосах Невилла.

— Хорошо погуляли? — не удержавшись, всё-таки спрашивает Джинни.

Невилл запарывает заклинание, над которым работал, и уголок его конспектов вспыхивает.

Джинни заботливо тушит огонь.

— Э-э… спасибо, — бормочет Невилл, снова начиная краснеть.

«Да уж, — решает Джинни. — В программу АД определённо стоит кое-что добавить. На всякий случай».

* * *

Гарри машет соседке, которая в очередной раз подрезает розы в своём саду. Из печального опыта с тётиными цветами он знает, что те требуют уйму утомительного ухода, но эта женщина, кажется, буквально живёт на улице. Он бы решил, что она просто души не чает в своих растениях, если бы не знал этот особый взгляд человека, который неусыпно следит за соседями.

Снаружи дом Грейнджеров выглядит совершенно обыкновенным. Ничто не намекает на то, что на кухне вовсю кипит работа в импровизированной лаборатории зелий, что камин в гостиной вот-вот подключат к общей сети, или что трое волшебников проводят здесь дни напролёт, готовясь к выпускным экзаменам.

И всё же соседка-магла смотрит с подозрением, когда вскидывает руку в ответ на приветствие Гарри. Впрочем, ему не привыкать к тому, что соседи пялятся на него так, будто он какой-то малолетний преступник.

Отогнав мысли о ней, Гарри заходит в дом. Он припозднился из-за вынужденной смены гардероба: утро, проведённое с Тедди, закончилось катастрофой. Кажется, его рубашка уже никогда не будет прежней. Следуя на голоса, он проходит в столовую.

Стол завален пергаментами, книгами и обломками перьев — за такой беспорядок Кричер на площади Гриммо наверняка разразился бы кощунственным бормотанием и принялся бы грохотать кастрюлями на кухне. По крайней мере, именно так всё и происходило в те несколько раз, когда они пытались там заниматься.

Миссис Грейнджер о чём-то беседует с Гермионой и Роном и, судя по всему, ничуть не смущена царящим хаосом.

— О, Гарри, — говорит она. — Как раз вовремя. Мы тут обсуждаем планы на лето.

— Да?

Он бросает сумку на пол и вглядывается в лица друзей, пытаясь понять, что это за внезапные планы.

Гермиона выглядит слегка смущённой. Рон в ответ лишь пожимает плечами, всем своим видом давая понять, что он просто плывёт по течению.

— Мы сняли на неделю дом у моря, — говорит миссис Грейнджер. — Пригласили Рона и его семью и очень хотели бы, чтобы ты тоже поехал. Считайте это подарком к окончанию школы.

— Ого, — выдыхает Гарри.

Улыбка миссис Грейнджер чуть меркнет, и она в нервном жесте сцепляет пальцы перед собой.

— Это место в нашем стиле — ну, магловское, как вы бы сказали. Но ведь это не будет проблемой, правда?

— Уверен, всё будет просто отлично, миссис Грейнджер, — отвечает Рон таким тоном, что Гарри невольно подозревает, что тот начал применять свои «Двенадцать безотказных способов очаровать ведьму» уже не только по назначению, но и на маме Гермионы.

— Да, — подхватывает Гарри. — Звучит здорово.

— Замечательно, — говорит миссис Грейнджер с по-настоящему довольным видом. — А теперь давайте-ка я приготовлю вам что-нибудь перекусить. На пустой желудок знания в голову не лезут!

С этими словами она исчезает на кухне.

Гермиона выглядит немного смущённой.

— Думаю, они скучают по океану, — произносит она с несчастным видом, и Гарри не уверен, связано ли это с предстоящей поездкой или с тем, что произошло в Австралии.

— Значит, мы просто обязаны поехать, — решительно заявляет Рон, ободряюще ей улыбаясь. — Звучит здорово, правда, Гарри?

Гарри кивает.

— Ага. Будет весело.

Гермиона отвечает им слабой, неуверенной улыбкой. Похоже, она прекрасно понимает, что весь этот энтузиазм они изображают исключительно ради неё.

— К тому же, — добавляет Рон, — я теперь практически эксперт по маскировке под магла.

Гарри и Гермиона переглядываются. Как минимум, поездка обещает быть интересной.

— Я только надеюсь, что Джинни поедет с нами, — говорит Гермиона. — Не хочу, чтобы она чувствовала себя брошенной.

— Мама ни за что не оставит её одну дома, исполнилось ей семнадцать или нет.

Гарри пытается представить целую неделю на пляже вместе с Джинни. Мысль эта оказывается настолько приятной, что он решает — лето просто не может наступить слишком быстро.

После этого они возвращаются к занятиям. С той самой мемориальной церемонии Гермиона установила для них строгое расписание. Гарри не слишком возражает: это помогало развеять ощущение бесцельности, в котором он жил последние месяцы, хотя Гермионе он в этом ни за что не признается. К тому же работа не даёт зацикливаться на том, как сильно он скучает по Джинни — ещё одна вещь, о которой он явно не собирается распространяться перед друзьями. И всё же подготовку к экзаменам весёлым занятием не назовёшь.

Утро Гарри проводит с Тедди и Андромедой, пока Рон помогает Джорджу в магазине, а Гермиона общается с родителями и штудирует два дополнительных предмета, которые Гарри с Роном решили не сдавать. Днём они обычно собираются у Грейнджеров. Те уже окончательно обустроились, и Гермиона, похоже, не хочет надолго оставлять родителей, особенно теперь, когда они начали проявлять интерес к магии, а не относиться к ней с настороженностью, как сразу после выписки из больницы.

Гарри гадает, чего в настойчивости её родителей больше: желания показать, что они принимают «другую жизнь» дочери, или стремления самой Гермионы вовлечь их во все свои дела. Впрочем, это не так уж важно — их дом подходит для занятий ничуть не хуже любого другого. Главным образом потому, что подготовка к экзаменам — штука отвратительная, где бы ею ни приходилось заниматься.

Вечера они обычно проводят в «Норе» или на площади Гриммо, поскольку практическая отработка заклинаний в магловском районе — дело куда более проблематичное, чем простое чтение учебников и составление карточек для запоминания.

К ужину у Гарри начинает раскалываться голова. Отложив перо, он принимается тереть виски: похоже, его мозг уже не в состоянии вместить ни капли новой информации. Напротив сидит Рон, подперев щёку рукой и совершенно отсутствующим взглядом уставившись в никуда.

— Так, завтра мы можем… — начинает Гермиона.

Гарри выпрямляется, стряхивая с себя оцепенение.

— Я, э-э, беру выходной.

— Да! — тут же подхватывает Рон, громко захлопывая учебник. — Блестящая идея.

Гермиона выглядит так, будто её только что глубоко и лично оскорбили.

— До экзаменов осталось всего две недели! У нас нет времени на выходные!

— Гермиона, — ноет Рон, — у меня уже мозоли от этой твоей подготовки!

— Нет у тебя никаких мозолей, — отрезает она, скрещивая руки на груди.

Рон бросает на неё жалобный взгляд, и Гарри замечает, как она начинает сдавать позиции — совсем чуть-чуть. В другое время он бы обязательно над этим подшутил, но сейчас слишком рад, что план вообще работает.

Рон тоже понимает, что добился успеха, и тут же смягчает голос:

— Завтра суббота. Разве ты не хотела в Косой переулок? Посмотреть то новое перо? Было бы совсем как в старые добрые времена.

Гарри с энтузиазмом кивает, поддерживая наступление.

— Только мы втроём, — говорит Гермиона, и её взгляд вдруг становится чуть мечтательным.

Гарри ощущает укол тревоги, не понимая, как всё так быстро пошло наперекосяк. Он бросает короткий взгляд на Рона и видит на его лице такое же замешательство. И вдруг до него доходит, что после возвращения Рону и Гермионе, должно быть, чертовски трудно было выкроить время, чтобы побыть наедине. Он вполне может им посочувствовать, пусть даже ему совершенно не хочется надолго задерживаться на этой мысли.

— Да мы и так постоянно ходим втроём, — говорит Гарри. — Идите-ка вдвоём.

Рон смотрит на него с ослепительной благодарностью. Гарри невольно гадает, насколько тот был бы благодарен, знай он его истинные мотивы.

— Вот именно, Гермиона. Гарри, небось, уже сыт нами по горло.

Гарри почти физически видит, как Гермиону разрывают противоречия: ей хочется провести день наедине с парнем, но не хочется, чтобы Гарри чувствовал себя брошенным.

— Честно, — говорит он, — глаза бы мои вас двоих уже не видели.

В конце концов Гермиона неохотно соглашается, но тем вечером, когда он уже собирается уходить, она отводит его в сторону.

— Не думай, Гарри, будто я не вижу, что ты что-то от нас скрываешь. Ты же понимаешь, рано или поздно я всё выясню.

В этом он ничуть не сомневается.

* * *

Джинни не в восторге от ЖАБА.

Она понимает, что они необходимы. Даже если все свои надежды она связывает с карьерой в квиддиче, позволить себе просто забить на экзамены, как бы ни хотелось, она не может. Планы, запасные варианты, непредвиденные обстоятельства, напоминает она себе.

И всё же в пятницу вечером она сидит в гостиной, а поблизости не видно ни учебников, ни карточек для запоминания, ни конспектов. Вместо этого она с удовольствием погрузилась в переписку. В основном — договаривается о планах на каникулы со Смитой и Тилли. Трудно, конечно, думать о лете, когда совершенно не представляешь, как пережить ближайший месяц, но пытаться всё равно приятно.

Отложив письмо к Тилли, которое нужно будет отправить с совой утром, она бросает взгляд на часы. К счастью, впереди ещё одно приятное событие, способное отвлечь от ЖАБА: завтра — последние выходные в Хогсмиде в этом семестре. И вообще за всё её время в Хогвартсе.

Ещё нет девяти, но уже близко. Она вытягивает зачарованный пергамент из-под стопки писем и пишет: «Тебе удалось сбежать завтра от Рона и Гермионы?»

Гарри отвечает почти мгновенно: «Ага. Хотя всё висело на волоске. Убедил их провести день наедине друг с другом».

Она сдерживает смешок, прекрасно представляя, как всё прошло.

«Как мило с твоей стороны. Какой ты верный друг».

«Я само совершенство. А теперь к более важным вещам. Как мы это провернём? Мне не особо хочется повторение прошлого раза».

Она закатывает глаза. Типичный Гарри: даже не подумал о логистике до самого последнего вечера.

«А ты разве не хочешь повидаться со всеми своими старыми школьными приятелями?» — не удерживается она от лёгкой подколки.

«Да пусть они все катятся к чертям, плевать на них. Я хочу видеть только тебя».

У Джинни перехватывает дыхание, пока она перечитывает эти слова раз за разом. Его прямолинейность до сих пор порой застает её врасплох: то он мямлит и мучительно подбирает слова, то вдруг просто выдаёт нечто подобное. И раз он не спешит забирать сказанное назад, значит, говорит совершенно искренне.

От этого планы на субботу кажутся ещё более удачной затеей.

«Ну что ж, — пишет она, чувствуя, как в груди разливается тепло, — тогда, полагаю, мне стоит просто прийти к тебе».

«В Лондон?»

«Ага. Из Хогсмида аппарировать проще простого».

Расстояние приличное, поэтому для подстраховки она планирует сделать пару коротких «прыжков». Ей совсем не хочется расщепиться. Но проблемой это точно не станет — она даже присмотрела подходящие места. В конце концов, из них двоих официальная лицензия на аппарацию есть именно у неё. Не то чтобы Гарри кто-то хоть раз посмел предъявить претензии по этому поводу.

«А если тебя поймают?» — пишет Гарри, и это так предсказуемо: он вечно переживает за любого, кто идёт на риск, если этот кто-то — не он сам.

«Я предпочту не принимать это на свой счёт. Меня не могут поймать, помнишь?»

«Точно. Моя ошибка. Прошу прощения, о коварнейшая из слизеринок».

Она закатывает глаза.

«Я подумаю над твоим прощением. В любом случае, если меня вдруг исключат, тебе придётся приютить меня, когда мама с папой выставят меня из дома».

«По рукам».

«Десять тридцать — это не слишком рано?» — спрашивает она.

«Давай в десять, — тут же приходит ответ. — То есть… если тебе удобно».

Придётся встать пораньше и выскользнуть из замка раньше намеченного, но это не станет большой проблемой. Особенно если это позволит провести больше времени с Гарри. Возможно, она даже успеет до основного наплыва учеников, и смыться будет проще.

«Идеально, — пишет она. — Увидимся».

«Здорово. До завтра».

«Спокойной ночи».

Отложив стопку писем, Джинни берётся за вязание, вновь погружаясь в разговоры вокруг. Стайка пятикурсников вовсю жалуется на СОВ — это должно помочь ей не зацикливаться на предвкушении, щекочущем кожу.

Джинни улыбается про себя: сейчас всё кажется ей милым и забавным.

— Радуйтесь, что вы не ЖАБА сдаёте, — замечает она.

В ответ раздаётся лишь ещё более громкий стон.

— Ты выглядишь такой спокойной, — говорит одна из пятикурсниц. — Как тебе это удаётся?

— Всё дело в вязании, — отвечает Джинни, приподнимая свою нынешнюю работу.

Тот самый шарф в пару к шапке Гарри. Она критически его осматривает. Пожалуй, он недостаточно уродлив. Она явно набила руку, а это никуда не годится. Может, добавить ещё какой-нибудь цвет? Яркий фиолетовый, для пущего диссонанса.

— Дашь какой-нибудь совет по СОВ? — спрашивает Никола из группы однокурсников, занимающихся неподалёку. — Ну, кроме того, чтобы удариться в рукоделие.

— Ты же знаешь, что я их вообще-то не сдавала? — говорит Джинни.

— Что? — переспрашивает другой парень. — Как тебе это удалось?

Улыбка Джинни меркнет.

— Это был тот самый год, когда погиб профессор Дамблдор.

В гостиной воцаряется гнетущая тишина. Настолько плотная, что каждое слово студента на другом конце комнаты звучит отчётливо:

— Ну, если кто-то захочет прикончить МакГонагалл и избавить меня от этой зубрёжки, я только за.

В груди у Джинни разливается ледяной холод, а остатки хорошего настроения вспыхивают и тут же гаснут.

Сидящая напротив Астория приподнимается в кресле.

— Множество людей страдали и гибли ради того, чтобы ты мог сидеть здесь и ныть об экзаменах, не опасаясь пыток, похищений или смерти, — произносит она спокойным, но режущим слух голосом. — Прояви хоть каплю уважения.

Теперь на них смотрят все; в воздухе висит мучительная, напряжённая тишина.

— Прости, — бормочет тот самый студент, очевидно осознав если не всю глубину своего проступка, то хотя бы опасность ссоры именно с этими девушками.

Астория бросает быстрый взгляд на Джинни, и та находит в себе силы кивнуть в знак благодарности. Сделав вдох, она разжимает пальцы, сжимающие измятый шарф на коленях. Несколько петель безвозвратно спущены. Что ж, теперь он, пожалуй, достаточно уродлив.

Повернувшись к Дейл, сидящей рядом, Джинни спрашивает, над чем та работает.

Дейл всё ещё смотрит на неё широко раскрытыми после недавней стычки глазами, но послушно принимается объяснять суть своего проекта.

Постепенно гостиная снова наполняется гулом голосов.

* * *

За несколько минут до десяти Гарри распахивает входную дверь и нетерпеливо переминается с ноги на ногу, отсчитывая последние секунды. Он уверяет себя, что караулит здесь исключительно из уважения к пунктуальности Джинни, но куда вероятнее, что он просто сгорает от предвкушения. Причём весьма основательно.

Ровно в назначенное время Джинни с негромким хлопком появляется на крыльце прямо под покровом дезиллюминационных чар.

— Привет, — говорит он, делая шаг ей навстречу.

Она, кажется, ничуть не удивлена тем, что он поджидает её прямо на пороге.

— Привет, — отвечает она и тянется к нему, чтобы поцеловать в щёку.

— Проблем не возникло?

— Конечно, нет. — Она касается пальцами его лица и добавляет: — Я почти уверена, что обе брови и всё остальное остались при мне.

Он смеётся и приподнимает прядь её волос, будто проверяя.

— Ага, вроде всё ещё симметричная.

Она закатывает глаза, скидывает сумку с плеча и пихает ему в руки.

— На, держи. Побудь тошнотворно галантным, ладно?

— Что у тебя там такое? — спрашивает Гарри, притворно пошатываясь под её тяжестью.

— Только самое необходимое, — бросает она через плечо, заходя в дом.

Гарри ногой захлопывает за собой дверь и идёт следом в гостиную. На пороге Джинни останавливается и медленно, с нарочитой тщательностью обводит комнату взглядом, даже заглядывая за диван.

Флёр с последнего визита Джинни здесь ничего не меняла, и он не понимает, чем вызван такой пристальный осмотр.

— Что ты ищешь?

— Гермионы нет?

Гарри хмурится. Весь смысл сегодняшнего дня в том, чтобы побыть вдвоём.

— С чего бы ей…

Она бросает на него выразительный взгляд, и ему требуется секунда, чтобы понять: его дразнят из-за той треклятой статьи в «Пророке» и его якобы романа с Гермионой. Он издаёт возмущённый звук, а Джинни расплывается в широкой улыбке.

— Рад, что тебе всё ещё так весело, — ворчит он.

Она качает головой.

— Я просто рада тебя видеть. В переписке тебя куда труднее подкалывать.

Бросив её сумку на кресло, которое каким-то чудом ухитряется не развалиться под тяжестью, Гарри подхватывает Джинни за талию.

— Ну, если ты предпочтёшь издеваться надо мной вместо того, чтобы…

Она не даёт ему договорить, подаваясь вперёд и целуя его. Это не мимолётное касание губ, а основательное, правильное «привет», на которое Гарри более чем счастлив ответить. Каждый раз он поражается — и тому, как легко это получается, и тому, насколько это приятно.

Она опускается на пятки, и они просто стоят, глупо улыбаясь друг другу. Ему до сих пор не верится, что она и правда здесь.

— Я тебе кое-что принесла, — говорит она.

— Да? — переспрашивает он, окончательно потеряв нить разговора.

Она кивает.

— Суперособенный подарок.

— Мой шарф? — догадывается он. Она грозилась этим шарфом ещё с их первого свидания.

— Нет. Я всё ещё работаю над тем, чтобы он стал достаточно уродливым.

— Хорошо, — одобряет он. — Я не приму его, пока он не станет самой безобразной вещью из всех когда-либо существовавших.

С лёгким фырканьем она лезет в карман и достаёт конверт. Что-то в её выражении лица заставляет Гарри мгновенно насторожиться. Он берёт конверт, почти ожидая увидеть внутри копию той кошмарной статьи из «Пророка», аккуратно вставленную в рамку, но там оказывается всего лишь фотография.

На снимке Джинни и Рейко — обе в слизеринских зелёных мантиях, широко улыбаются и подпрыгивают от радости, явно что-то празднуя.

Джинни подходит ближе, тоже вглядываясь в фотографию.

— Я и не представляла, как мало у меня снимков, пока не попыталась что-нибудь найти. Это — единственная более-менее приличная. — Она прикусывает нижнюю губу и слегка переминается с ноги на ногу. — Ну… если ты серьёзно насчёт того, чтобы… ну, знаешь. Если ты правда хотел видеть моё лицо.

— Я абсолютно серьёзен, — отвечает он и уже не удивляется тому, как близко к сердцу она приняла их разговор. Тому, что даже спустя недели нашла способ помочь. — Это здорово. Спасибо.

Она улыбается с явным облегчением.

— Могу даже придумать сенсационный заголовок, если захочешь притвориться, что это из «Пророка».

— О, правда? Удиви меня.

Она постукивает пальцем по подбородку, изображая глубокую задумчивость.

— Как насчёт: «Сальные секреты сапфических слизеринок» (прим: Sapphic — слово «сапфический» происходит от имени древнегреческой поэтессы Сапфо, жившей на острове Лесбос. Этот термин описывает женщин, которых привлекают женщины.)?

— Чего? — спрашивает он, захлёбываясь смехом.

— Видимо, ты пропустил те слухи обо мне, когда я впервые выиграла матч в роли капитана.

— Что ты и Рейко были… вместе?

Он уверен, что запомнил бы такое. В то время он слишком внимательно следил за её личной жизнью, как бы ни пытался убеждать себя в обратном.

Она качает головой.

— Нет. Будто единственная причина, по которой я вообще стала капитаном, — это то, что я переспала со всей командой. Включая Рейко.

— Что? — вскидывается он, чувствуя, как в груди закипает ярость.

Любой, у кого есть глаза, видел, что Джинни — отличный капитан. Да, поначалу ей было непросто, но она заслужила это место. Она его заработала.

Джинни смеётся — возможно, над его реакцией; он не уверен.

— Это было сто лет назад, — говорит она, небрежно отмахиваясь.

Гарри совсем не находит это забавным.

— Кто вообще мог распускать такие слухи? Не говоря уже о том, чтобы в них поверить?

— О… Крэбб и Гойл, полагаю, — отвечает она. Голос звучит странно бесцветно.

Гарри снова смотрит на фотографию: сияющее лицо Джинни, неприкрытый восторг Рейко.

— Что ж, — говорит он наконец, — они явно понятия не имели, о чём говорят.

Она пожимает плечами.

— Сейчас с этим уже ничего не поделаешь.

Уж точно не теперь, когда один из них мёртв, а второй сидит в Азкабане.

Он чувствует, как что-то неуловимо меняется в воздухе, хотя и не может до конца понять, что именно. Джинни отворачивается, тянется к сумке и, раскрыв её, демонстрирует стопку книг.

— Плохая новость в том, что я сейчас настолько завалена делами, что мне всё-таки придётся хоть немного позаниматься.

— Без проблем, — откликается он. — Я могу помочь. Благодаря Гермионе мы уже зубрим всё даже во сне.

Она оборачивается к нему, игриво приподняв бровь.

— О, неужели.

Гарри послушно издаёт протестующий стон, радуясь возвращению её подначек — лишь бы этот застывший, отрешённый взгляд исчез из её глаз.

Остаток утра они проводят за чарами. Гарри совсем не удивляет, что учиться рядом с Джинни одновременно куда веселее и куда сложнее, чем он ожидал.

— А-а-а, — протягивает Джинни спустя пару часов и с отвращением отбрасывает перо.

Она падает на подушки, закинув руки за голову и сладко потягиваясь. Гарри с живым интересом отмечает, как при этом приподнимается её рубашка, открывая несколько дюймов кожи.

Она ловит его взгляд, улыбается и тут же вскакивает на ноги, принимаясь расхаживать по комнате, словно пытаясь размять затёкшую спину. Остановившись у столика в углу, заваленного письмами, она кивает на него.

— Немного забросил почту?

Гарри стонет. С тех пор как он вернулся, Министерство по меньшей мере раз в неделю присылает ему целые кипы проверенной и «безопасной» корреспонденции — и всё это от совершенно незнакомых людей. Только сейчас он в полной мере осознаёт, сколько делали Уизли, чтобы оградить его от этого, пока он жил у них. Он вскрыл всего несколько писем, после чего бросил это безнадёжное дело.

Джинни наклоняется и поднимает с пола упавшее открытое письмо. И лишь в тот миг, когда она с любопытством вглядывается в ярко-красную бумагу, Гарри вспоминает, что именно там написано.

— Стой!

Но уже поздно. Глаза Джинни расширяются.

— Это что… предложение руки и сердца? — она машет пергаментом у него перед носом и морщится, глубоко втягивая воздух. — Ну и духи!

Гарри бросается к ней, пытаясь выхватить письмо, но Джинни ловко уводит руку в сторону.

— Не так быстро, — усмехается она. — Ты уже придумал, что ответишь?

— Джинни!

Он делает ещё одну попытку, но она снова ускользает. Он хмурится, а она лишь широко и совершенно невинно улыбается.

— Ну же, Поттер, — дразнит она. — Я думала, ты когда-то был ловцом.

Вот теперь это точно вызов. Гарри рвётся вперёд, и Джинни с визгом отпрыгивает в сторону. Настоящее чудо, что они ничего не опрокидывают, пока носятся по гостиной как сумасшедшие. В конце концов он её ловит, или, если быть честным, она сама позволяет себя поймать. Джинни оказывается прижата к углу рядом с тем самым заваленным письмами столом, с которого всё и началось.

Но сдаваться она не собирается: последним по-детски упрямым жестом прячет письмо за спину. Лицо у неё раскраснелось от смеха, они оба тяжело дышат — не то от беготни, не то от веселья. Гарри не уверен, что теснота в груди объясняется одной лишь одышкой.

И вместо того чтобы потянуться за письмом, он наклоняется и целует её. Даже если бы захотел, всё равно не смог бы удержаться.

Когда он отстраняется, Джинни улыбается.

— Решил сменить тактику?

Он смотрит на неё с искренним удивлением — такой ход даже не приходил ему в голову.

— А это сработает?

Она чуть вздёргивает подбородок.

— Только если ты думаешь, что меня так легко…

Он не даёт ей договорить, целуя снова. Она издаёт тихий, довольный звук, и забытое письмо выскальзывает из её руки и падает на пол, когда она обвивает руками его плечи.

Гарри даже не думает праздновать свою очевидную победу, он слишком занят тем, что наверстывает все недели разлуки. Мерлин, как же ему не хватало её здесь. Самого её присутствия. Возможности прикоснуться к ней. И того, чтобы она касалась его… Он ловит себя на мысли, что совсем не против, а наоборот, ждёт этого всё сильнее. Он скучает по этим прикосновениям, когда её нет рядом, и это чувство для него совсем в новинку.

Как обычно, её руки не заходят дальше его плеч и груди, двигаясь медленно и предсказуемо — с намерением, которое он слишком хорошо понимает, чтобы считать его случайным. Однажды он вздрогнул, когда её ладонь неожиданно сомкнулась на его предплечье, пальцы сжались слишком крепко и слишком внезапно. В другой ситуации он бы не обратил на это внимания, но тогда он был слишком отвлечён другими вещами, а именно — Джинни, и потому это застало его врасплох.

Она тогда ничего не сказала, но он видит, какой осторожной она стала с тех пор. Ему хочется, чтобы ей не приходилось быть такой; хочется самому не быть таким странным и неловким. Чтобы он мог просто целоваться — как нормальный человек.

Он никогда не задумывался об этом, пока она не обратила внимание. По-настоящему не осознавал, что это ещё один способ, которым он отличается от остальных, будто прочих отличий ему и так было мало. Так что да, прикосновения даются ему нелегко. Не то чтобы он когда-либо возражал против дружеских объятий Рона и Гермионы или восторженной хватки Тедди. Те прикосновения всегда ощущались как нечто тёплое и безопасное — как знак принадлежности. С Джинни всё так же, и в то же время… больше.

Она бы, наверное, сказала ему, что это пустяки и что ей просто хочется, чтобы он наслаждался тем, что они вместе, не забивая голову подобными мыслями. И вопреки его желанию быть «нормальным», это действительно помогает — это уверенное, тёплое, предсказуемое давление её ладоней. И если её руки осторожны, это вовсе не значит, что она вся такая. Она целует его не как нечто хрупкое; кажется, в губы она вкладывает всё то, на что не решается выразить руками. И это потрясающе. По-настоящему здорово.

Её язык скользит по его языку, и все мысли и тревоги будто рассыпаются в пыль. Всё его тело подается навстречу, прижимаясь ближе, и он издаёт звук, который в другое время презрительно назвал бы скулящим, если бы сейчас его волновало хоть что-то, кроме поцелуя Джинни.

Её губы раскрываются под его напором, и он, не раздумывая, пользуется этим, оттесняя её к столу, пока их тела не прижимаются друг к другу вплотную — и, боже, это невероятно. В ответ её пальцы впиваются в его плечи, удерживая рядом, и ему остаётся лишь надеяться, что ей это нравится не меньше.

В таком положении, когда она прижата к нему, она кажется совсем маленькой. Ему приходится наклоняться, чтобы поцеловать её, и это разительный контраст с тем, какое огромное место она занимает в его мыслях. Его ладони скользят по плавному изгибу её спины, очерчивая талию и линию бёдер; он просто не может перестать касаться её, поражаясь тому, насколько её тело отличается от его собственного.

Одна из рук Джинни соскальзывает с его плеча, и на мгновение он теряет её из виду, а затем чувствует, как её ладонь ложится ему на грудь. Лишь секунду спустя он понимает, что она мягко отстраняет его, словно ей нужно больше пространства.

Он неохотно отрывается от её губ и смотрит на неё с тревогой — в голове уже рождается извинение за его излишний пыл.

Лицо Джинни раскраснелось, волосы растрёпаны (неужели это он так постарался?), и прежде чем он успевает что-то сказать, она плавно приподнимается и садится на край стола. Её рука цепляется за ворот его рубашки и тянет его обратно к себе так, что её колени оказываются по обе стороны от его бёдер.

— Я подумала, так будет лучше, — говорит она мягко; её голос звучит глубже, чем он когда-либо слышал, и это пробуждает в нём странные чувства. Удивительные.

Его ладони ложатся ей на талию; теперь их лица почти на одном уровне.

— Намного лучше, — выдыхает он.

Она улыбается, её руки снова находят его плечи, а нога цепляет его под колено, притягивая ещё ближе.

Он определённо слишком долго (целую вечность) не целовал её, и потому вновь приникает к её губам, пользуясь преимуществом нового ракурса. Его большие пальцы поддевают край её рубашки и скользят под ткань, касаясь кожи. Джинни издаёт тихий, хриплый звук, от которого всё тело Гарри обдает жаром.

Он слегка поворачивает голову, замирая губами у уголка её рта.

— Всё в порядке?

— Да, — выдыхает она и тут же снова притягивает его к себе, целуя с такой неистовой жадностью, что ему требуется несколько секунд, чтобы вообще вспомнить о собственных руках.

Наконец он решается и проскальзывает ладонями под край её рубашки. Её кожа оказывается невероятно нежной, тёплой под его пальцами. Его руки кажутся грубыми и неуклюжими в сравнении с ней, но, судя по тому, как она его целует, её это ничуть не смущает. Её ладонь скользит по его затылку, пальцы зарываются в волосы.

Он ведёт руками выше, по рёбрам, ощущая каждый изгиб, и нерешительно замирает, наткнувшись на ткань бюстгальтера.

— Можно, — шепчет Джинни прямо ему в губы; её лицо всё ещё слишком близко, чтобы он мог разглядеть выражение глаз.

— Что? — переспрашивает он, чувствуя, как в голове густеет туман.

— Коснись меня, — говорит она. — Если хочешь.

Он прочищает горло; пальцы невольно сжимаются.

— А ты… э-э… хочешь, чтобы я это сделал?

Она чуть откидывается назад и внимательно вглядывается в его лицо.

— Да, — отвечает она, выглядя одновременно смущённой и совершенно уверенной.

— Ладно, — соглашается он, пожалуй, чуть слишком поспешно.

Какое-то время они оба замирают, не двигаясь, пока Джинни не улыбается ему и снова не приникает к его губам — так, что любая связная мысль становится невозможной. Он и впрямь забыл, насколько она способна поглощать всё его внимание; это опьяняет сильнее любого огневиски или магловских напитков.

Лишь спустя несколько мгновений он осознаёт, что так и не сдвинул руки с места, а большие пальцы всё ещё бесцельно и мягко поглаживают изгиб её рёбер. Он скользит ими выше, очерчивая мягкие линии её груди. Его прикосновения остаются лёгкими: он внимательно следит за её реакцией… за тем тихим звуком, который рождается где-то в глубине её горла и нравится ему почти так же сильно, как и сами касания… и прислушивается к ощущениям под ладонями и тонкой тканью.

Вскоре этого Джинни становится мало, и она сама подаётся навстречу его рукам. Он понимает намёк и касается её уже увереннее. Она бормочет что-то слишком неразборчивое, чтобы уловить слова, но смысл очевиден. Гарри накрывает волной жара от осознания, что это он так на неё действует — из-за него она выгибается навстречу его рукам и целует его до беспамятства, заставляя забыть о любой скованности.

Её зубы задевают его нижнюю губу, нога плотнее обхватывает его бедро, и волна нарастающего жара захлёстывает его с головой.

Он обхватывает её за талию и притягивает ещё ближе; их зубы едва не сталкиваются, когда поцелуй перерастает во что-то иное. Это уже не ленивые, уютные нежности в тёмном коридоре, а нечто яростное и нарастающее — как предвкушение решающего матча, когда снитч маячит прямо перед глазами. Гарри кажется, что он балансирует на краю высоченной скалы, и всё, чего ему хочется, — это с криком броситься вниз.

Он меняет положение, пытаясь прижаться ещё плотнее, нуждаясь в большем, и в порыве страсти с размаху ударяется бедром о стол. Вся конструкция содрогается. Раздаётся оглушительный грохот, и они резко отстраняются друг от друга, застыв со сбитым дыханием и пылающими лицами. Оба озираются, пытаясь понять, что произошло.

Лишь спустя мгновение до них доходит, что огромная стопка писем сорвалась и лавиной рассыпалась по полу. Гарри выдыхает, отпуская палочку, которую уже успел нащупать в заднем кармане, и переводит взгляд на Джинни.

Она даже не потянулась за своей — возможно, сразу сообразила, что это всего лишь письма. Её пальцы всё ещё сжаты на его рубашке, будто она пытается удержать его рядом… или просто не потерять равновесие. Её собственная рубашка беспорядочно задрана, обнажая куда больше, чем узкую полоску кожи.

Гарри осторожно убирает руку, скользя ладонью вниз по её рёбрам. Она прикусывает губу, выдыхая неровно.

Он прижимается лбом к её лбу.

— Ты в порядке?

Она кивает.

— Да, — отвечает она, и он поверил бы ей куда охотнее, если бы голос не дрогнул. — Наверное… совсем чуть-чуть…

Не то чтобы между ними раньше не было искры, но сейчас это ощущается иначе. Гораздо сильнее.

— Слишком много всего? — догадывается он, с трудом собирая собственные мысли.

Её губы едва заметно вздрагивают.

— Ага.

— Ага, — повторяет он, всё ещё пытаясь заставить сердце биться хоть сколько-нибудь ровно. Он не настолько наивен, чтобы думать, будто дело лишь в неожиданном грохоте.

Пальцы Джинни разжимаются; одной рукой она тянется назад, опираясь о стол.

— Не то чтобы слишком много — это обязательно плохо, — добавляет она.

Улыбка, которую она ему дарит, ощущается почти как прикосновение.

Гарри кладёт ладони ей на талию; большие пальцы зудят от желания снова коснуться её кожи, снова поцеловать её. Что с ним вообще происходит?

— Прости, если я…

— Если ты что? — спрашивает она, склоняя голову набок.

Он выдыхает, подавляя настойчивое желание снова притянуть её к себе.

— Я просто не хочу, чтобы тебе было некомфортно.

— Ты ничего такого и не делаешь, — тут же отвечает она, словно ей даже не нужно об этом задумываться.

Он кивает, протягивает руку и касается её волос, наматывая прядь на палец.

— Серьёзно, Гарри, — повторяет она, подаваясь лицом к его ладони. — Не делаешь. И то, что ты спросил… для меня это правда важно.

Он хмурится. Ему не нравится даже намёк на то, что кто-то другой мог бы и не спросить.

Она снова прижимается к нему, пряча лицо в изгиб его шеи, и её тёплые, уверенные ладони ложатся ему на грудь. От этого простого контакта Гарри наконец-то расслабляется. Они стоят так довольно долго; пальцы Джинни рассеянно теребят верхнюю пуговицу его рубашки, время от времени задевая кожу под ней — и, Мерлин, это совершенно не помогает сосредоточиться.

— Гарри? — тихо спрашивает она, и голос её звучит приглушённо из-за такой близости.

— А? — отзывается он, полностью поглощённый ощущением её прикосновений.

— У тебя когда-нибудь… было?

Она не заканчивает фразу, и он открывает глаза, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть её лицо.

— Было что?

Она прикусывает губу и смотрит на него выразительно.

— О, — вырывается у него довольно глупо, когда смысл наконец доходит. — Ты имеешь в виду…

Она кивает с явным облегчением от того, что он понял.

— Ага.

— Нет, — признаётся он, уже зная, что это, скорее всего, слишком заметно. И что он только что зашёл на территорию, где чувствует себя полным профаном. — Не было.

Она выдыхает, и в этом выдохе слышится что-то похожее на облегчение.

— У меня тоже.

Они обмениваются смущёнными улыбками. На самом деле это не так уж важно, и всё же почему-то приятно осознавать, что они в одной лодке.

Джинни опирается на руку и смотрит на него с нежной улыбкой.

— Хотя, наверное, это значит, что ни один из нас толком не понимает, что делает.

Он улыбается в ответ просто потому, что он здесь, с ней, и этого уже достаточно.

— О, я верю в нашу способность во всём разобраться, — говорит он, не подумав.

Она вскидывает бровь.

Гарри чувствует, как лицо обдает жаром.

— Не то чтобы мы собираемся… То есть я не имел в виду…

Она смеётся над ним, но это не мешает, потому что её пятка всё ещё цепляет его ногу, а пальцы играют с воротником рубашки, словно она не может перестать касаться его. И он определённо совсем не против.

— Я бы хотела, чтобы у нас всё было именно так, — говорит она, и в её глазах вспыхивает решимость, хотя щёки всё ещё пунцовые. — Чтобы мы могли об этом говорить. Даже если это…

— Унизительно?

Она порывисто смеётся.

— Мерлин, да. Я просто… я бы хотела знать, что для нас приемлемо, что тебе… нравится. — Тут смелость, кажется, покидает её, и она снова прижимается к нему, пряча лицо. — О боже.

Он обнимает её.

— Я бы тоже этого хотел.

Как бы неловко это ни звучало, он давно усвоил, что с Джинни лучше спрашивать напрямую, чем тыкаться наугад и в итоге неизбежно всё испортить.

Её тело расслабляется.

— Хорошо.

Он запускает руку ей в волосы, крепко прижимая к себе, и она утыкается лицом ему в шею, едва касаясь кожи губами. От этого контакта у него перехватывает дыхание. Она целует его уже более осознанно.

— Для справки, — тихо произносит он, — что мне нравится… так это ты.

Вместо ответа она просто приникает губами к его шее, кончиком языка несмело касаясь кожи.

— И это, — добавляет он, и его пальцы невольно сжимаются. — Это тоже.

Она улыбается ему в шею и повторяет это снова.

* * *

Проходит почти половина обеда, когда Джинни наконец перестаёт чувствовать себя в смятении. В приятном, разумеется, но всё же таком, которое слегка выбивает из колеи.

Их… интерлюдию в итоге прервал Кричер, с явным удовольствием подавший обед. И это оказалось ни капли не неловко. Впрочем, если быть честной, какая-то часть её вообще этого не заметила — слишком уж она была поглощена произошедшим. Она не уверена, какой из этих фактов должен тревожить её сильнее.

Она украдкой смотрит через стол на Гарри, наблюдая, как он пьёт воду. Наверное, она видела это тысячу раз, но теперь вдруг замирает, глядя на его шею и вспоминая её вкус.

— Джин?

— А?

Она торопливо переводит взгляд на тарелку и молится, чтобы не выглядеть такой же пунцовой, какой себя чувствует. Ну вот и всё «перестала быть в смятении».

Под столом его нога задевает её ногу, и она заставляет себя поднять глаза. Она бы, пожалуй, смутилась из-за наверняка глупой улыбки на своём лице, если бы он не улыбался точно так же.

Она прочищает горло и накалывает на вилку кусочек мясного рулета.

— Итак. У меня есть серьёзный вопрос.

Его улыбка слегка меркнет.

— Да?

Она опирается локтем о стол.

— А сколько там вообще предложений руки и сердца?

Гарри морщится.

— Понятия не имею. Я перестал вскрывать письма после первых нескольких.

Ей сложно в это поверить.

— И тебе совсем не любопытно?

— Сколько их там? — уточняет он, рассеянно гоняя вилкой по тарелке остатки обеда.

— Нет, — говорит она, не понимая, шутит он или нарочно прикидывается. — Интересно же, что они пишут.

Он пожимает плечами.

— Я прочитал достаточно, чтобы примерно представлять, чего от них ждать.

Ей хочется настоять, вытянуть из него, что ещё такого он успел вычитать в этих письмах, если считает, что от них стоит держаться подальше любой ценой. Но он явно не настроен на разговор, и потому она прикусывает язык, хоть и задаётся вопросом: сможет ли он когда-нибудь примириться со своей славой.

Покончив с обедом, они убирают посуду, оставляя её мыться в раковине под чарами. Вернувшись в гостиную, Джинни окидывает взглядом письма, всё ещё разбросанные повсюду словно немое свидетельство их весьма бурных поцелуев.

— Может, стоит прибраться? — предлагает она, заставляя себя не смущаться.

— Пытаешься увильнуть от подготовки, да? — пробует поддразнить её Гарри, но энтузиазма в его голосе немного.

— Давай уже, — говорит она, берёт его за руку и тянет через всю комнату.

Гарри наколдовывает большую коробку, и они опускаются на колени рядом, сгребая в неё письма. Джинни не пытается читать ни одно из них; она знает, что это не её дело. Но это не мешает ей мимоходом отмечать детали: причудливые конверты, витиеватые почерки, запахи духов. Таких писем заметно больше. Если бы она точно не знала, что Министерство всё проверило, она бы всерьёз обеспокоилась приворотными зельями.

Она старается закидывать письма, не глядя, так же, как и Гарри. Но один конверт всё же приковывает её внимание: грубая бумага и крупный, явно детский почерк. Она не может сдержать улыбки, заметив, что буква «а» в имени Гарри написана задом наперёд. Перевернув конверт, она видит рисунок, выполненный мелками: схематичный человечек из палочек с огромными круглыми очками и зигзагообразным шрамом-молнией под копной зелёных волос.

Это до невозможности трогательно. Джинни легко представляет себе ребёнка, старательно выводящего письмо для Гарри.

Прикусив губу, она колеблется и всё же протягивает конверт ему. Гарри поворачивается и машинально берёт его. Увидев рисунок, он на миг улыбается, но улыбка тут же гаснет. Он осторожно вертит письмо в руках, склонив голову так низко, будто перед ним что-то опасное.

Джинни пытается прочесть выражение его лица, но глаза скрыты за стёклами очков. Это слишком напоминает ей тот день во фруктовом саду много лет назад. Того Гарри, придавленного грузом чужих ожиданий. Возможно, думает она, для него эти письма — просто ещё одна вещь, от которой невозможно сбежать.

Она протягивает руку и касается его чёлки там, где та ложится на оправу. Волосы снова отросли. Она легонько тянет за прядь.

— А зелёные волосы — это, знаешь ли, интересная идея, — шепчет она.

Он коротко смеётся, и напряжение наконец отпускает его. Джинни сгребает в коробку последние письма, а Гарри аккуратно кладёт детский конверт поверх стопки и задвигает коробку под стол, подальше с глаз.

Джинни берёт его за руку. Его пальцы крепко сжимаются в ответ. Они сидят бок о бок, не шевелясь.

— Нам, пожалуй, стоит вернуться к занятиям, — наконец говорит она, слегка толкая его плечом.

При этих словах Гарри заметно оживляется и поворачивается к ней с куда большим рвением, чем того заслуживает учёба.

— Ладно.

Джинни качает головой и одаривает его строгим взглядом.

— Ты будешь сидеть в другом конце комнаты.

— Само собой, — отвечает он с предельно невинным видом.

Если Джинни и удаётся в тот день выучить хоть что-нибудь по зельям, в памяти у неё этого всё равно не остаётся.