Испытание (гет)

Первым, что увидел Платон, когда открыл глаза, были слёзы на щеках у Марты. Но как следует испугаться и позвать Нину он не успел, потому что Мартуся проснулась, стоило ему лишь коснуться её плеча. Шмыгнула носом, смахнула влагу с лица, села и стала рассказывать о своих новых открытиях в мороке, не дав Платону даже возмутиться по поводу её самодеятельности.

Было понятно, что ночью и утром она искала в своих снах ответ на вопрос, который вчера, судя по всему, возник у всех, хотя никто его во время семейного обсуждения не озвучил.

Он не смог бы толком описать, что накануне всколыхнулось в его душе при мысли об отношениях отца с Риммой Михайловной. Как бы упорно он ни повторял себе, что речь о вымороченном и неслучившемся, да и обстоятельства там совершенно другие, неприятие было слишком сильным. Может, даже не удалось бы заснуть, если бы не очередная Нинина сказка. А пока он дрых, расхабрившаяся Мартуся исследовала морок и искала объяснения, м-да. И то, что она нашла, не то чтобы успокоило, скорее, встяхнуло, так что голова заработала.

— А почему ты всё-таки решила, что в медсестру вселилась Анна Викторовна?

— Не знаю. Она не представилась и вообще ничего не сказала, но ты не представляешь, как странно выглядит на знакомом лице чужая улыбка или, наоборот, знакомая улыбка на чужом лице... — Марта вздохнула. — И потом, это же она посоветовала заполнить пробелы в мороке, и мне показалось, что она как раз для этого оставила открытой дверь палаты. Я бы вообще, наверное, не решилась подслушивать, если бы не это. А так — решилась, и ни капли не жалею!

Она смотрела на Платона упрямо и напряжённо, как будто он собирался её за что-то осуждать. Но он и не думал этого делать, он тоже предпочитал сомнениям определённость. Просто не знал, как сказать Марте, что, несмотря на добытые ею важные сведения, этой самой определённости всё ещё не было и в помине. Была сильная и самоотверженная женщина, всеми силами, в том числе и при помощи своего дара, спасающая отчаявшегося мужчину. А примерно лет двенадцать спустя эти двое жили в Москве общей жизнью, не желая расставаться надолго.

— Вот что ты так смотришь, Тоша?! — спросила Марта звонко и возмущённо. — По-твоему, я не понимаю, что тут всё равно можно додумать... разное? Так я понимаю, не маленькая! Но я уверена, что если бы там было что-то, чем нас можно ранить или шокировать, то мне это давно уже показали бы, а раз не показывают, значит, ничего такого там просто нет!

Тут открылась дверь и в комнату заглянула Римма Михайловна.

— Доброе утро, — сказала она. — Вы чего расшумелись?

— Ничего, — ответила ей Мартуся насупленно.

— Всё в порядке, Римма Михайловна, — добавил Платон и сел, потирая ладонями лицо.

— Вижу я и ваше "ничего", и "в порядке", — нахмурилась та, вошла и прикрыла за собой дверь. — Платон, нам надо поговорить. Уже вчера надо было, сразу после того, как выяснилось про... Москву. Я глубоко убеждена, что всё не так, как кажется.

— Меня Марта тоже уже почти убедила.

— Как? — растерялась Мартуся.

— Да просто напомнила, что смотреть надо не только на то, что есть, но и на то, чего не хватает. Малыш, расскажи Римме Михайловне о том, что ты узнала ночью и утром... — попросил Платон.

— Получается, я замкнула свой дар на Якова, когда у него случился инфаркт, — произнесла Римма медленно, выслушав Марту, — вряд ли понимая до конца, что делаю, потому что с Ниной мы там, судя по всему, не знакомы и объяснить некому. Но это всё равно очень похоже на то, что произошло у них с Валерой. Им тоже нельзя надолго расставаться, потому что если Нина активно пользуется даром, то без своего Хранителя она быстро теряет силы, а восстанавливается, наоборот, долго и трудно. А в мороке я, выходит, практикую — или как такое ещё назвать? — и деньги этим зарабатываю... Устраиваю сеансы столоверчения, должно быть. Анна Викторовна в девятнадцатом веке категорически не хотела этим заниматься, а мне сто лет спустя довелось. С ума сойти! — закончила она выразительно.

— Римма Михайловна, мне кажется, теперь вы даёте отвлечь себя от сути дела. Судя по тому, что рассказала Марта, там и тогда подобным промышляют многие, в первую очередь, конечно, мошенники и шарлатаны, но это явно не про вас. Там вообще в стране какое-то смутное время, отсюда и потребность людей в мистическом.

— Наверное, ты прав, — кивнула Римма. — И про смутное время тоже. А суть, по-твоему, в чём? В разрушении морока?

— Конечно. Пока предлагаю считать установленным, что там вы спасли моему отцу жизнь, в результате чего он стал Хранителем вашего дара. Дар у вас в мороке сильнее и пользуетесь вы им... профессиональнее, что и понятно, учитывая фактор времени. С другой стороны, это почти наверняка означает, что и от Хранителя вы там зависите больше, а он, вероятно, от вас, учитывая его проблемы со здоровьем. Все остальные измышления прекращаем.

— Платоша, ты что-то заговорил совсем, как Яков Платонович, — пробормотала Марта.

Платон кривовато улыбнулся.

— А сейчас и лучше так, как отец, когда на работе — без эмоций. Нам нужно план составить, как тебе действовать.

— План — это хорошо, — сказала Мартуся, — но, заполняя пробелы, я почти наверняка окажусь в непредсказуемых ситуациях, так что мне придётся импровизировать прямо на месте.

— Придётся, — согласился Платон, — но делать это ты должна под присмотром.

— Тоша, я и так под присмотром — и там, и здесь! — Марта, похоже, начала сердиться. — У своего Хранителя, сыщика, медиума, шаманки, семейных духов — куда ещё? Пожалуйста, хватит уже разговоров о моей безопасности, потому что это тоже отвлекает от сути дела. Ты хотел план, вот и давай!..

Римма усмехнулась. С одной стороны, она была на стороне Платона, а с другой — понимала и раздражение племянницы.

— Сначала ты, — отозвался Платон вполне дипломатично. — Что ты сама хочешь делать дальше?

— Мне надо как-то с дядей Володей поговорить, — немедленно выпалила Мартуся. — Потому что эти "морокоделы" почему-то очень хотели, чтобы мы думали, что его там вообще нет, а он есть: и у Якова Платоновича в больнице, и в такси у аптеки, и Яшка говорит его словами.

— Но ведь ты не узнала его в такси, — напомнила Римма.

— Не узнала, — кивнула Марта, — и он ужасно расстроился, когда об этом услышал. Сказал, что это неправильно... А теперь мне уже кажется, что это настолько неправильно, что вообще невозможно! Так что, может, я его с перепугу не узнала, или мне там в мороке просто очки нужны, вот. А ещё...

Она замолчала и замялась.

— Что, солнышко?

— Ещё про твою маму неправильно и невозможно, — выдохнула Мартуся. — Её просто не может не быть у Якова Платоновича в больнице!

— В мороке её тоже нет в живых, малыш, — произнёс Платон очень тихо. — Мне кажется, это также можно считать установленным фактом.

— Но в семейном захоронении Штольманов всего три могилы!

— Ты уверена?

— Да, абсолютно. Две — те же, что и сейчас, твоих бабушки и дедушки. И ещё одна...

Марта упрямо сжала губы, чтобы не заплакать.

— Тогда я вообще ничего не понимаю.

Платон смотрел куда-то в сторону, а желваки у него на щеках жили своей жизнью. Марта взяла его руку в свои.

— Я всё выясню, Тошенька. Я обещаю...

С планом у них не очень получилось. Зазвонил телефон, и Риммочка ушла, оставив их наедине, а Мартуся перебралась к Платону на колени, потому что так было гораздо утешительнее.

— Я тебе говорил, что ты очень повзрослела? — сказал он некоторое время спустя уже вполне нормальным голосом.

— Вчера.

— Так, может, мне больше не стоит называть тебя "малыш"?

Мартуся так удивилась, что даже немного отодвинулась.

— Это ты так шутишь? Или потому, что я опять ворчала, что "не маленькая"?

— В том числе. Да и просто подумалось, что любое прозвище можно перерасти.

— Мне вряд ли удастся, — покачала головой Марта. — Как бы я ни старалась, мне не вытянуться выше твоего подбородка. Так и будешь наклоняться, чтобы... поцеловать.

— Марта-а, — растерянно протянул Платон.

— Тоша, эти особые имена — они же всегда только для двоих, их не надо обдумывать, они сами приходят и согревают. Вот дядя Володя зовёт Риммочку "моя хорошая", "лапушка", "Римчик", и это же чудо как тепло, но всё равно можно только ему, потому что это он. Попробовал бы ещё кто-нибудь назвать её "Римчик"! А Яков Платонович обращается к Августе Генриховне "душа моя", и сразу понятно, что больше никого он так не называл и не назовёт. Твоё "малыш" не звучало с высока, даже когда мне было четырнадцать лет. Даже тогда ты мне не покровительствовал, ты со мной дружил, я это точно знаю, как бы это со стороны ни выглядело. Поэтому пусть будет и "малыш", и "солнышко", и "Марта-а"... — У неё явно получилось похоже, потому что Платон наконец разулыбался — до ямочек на щеках. — Мне очень нравится...

— Трудно относиться покровительственно к тому, кто постоянно выдаёт вещи, до которых ты сам едва ли додумался бы — в любом возрасте. Это, знаешь ли, сначала ошарашивает, а потом завораживает. Увлекает...

Теперь пришёл Мартусин черёд улыбаться во весь рот.

— Тоша, просто женщины рассуждают иначе, чем мужчины. Мне кажется, это нарочно так задумано, чтобы не скучно было.

— Насчёт всех женщин не знаю и знать не хочу, зачем бы мне? А с тобой точно не соскучишься... Пойдём завтракать?

— ... Яков Платонович, не занят?

— Здравствуй, Володя, заходи. Не знал, что ты в управлении.

— Да вот, решил кое-что выяснить, с полудня, считай, на телефоне вишу.

— Что именно ты выяснял?

— Обстоятельства смерти Галины Борисовны Никитиной.

— Она умерла?

— Да. Это я уже три дня назад от Валеры Дюмина узнал, после чего она стала моей главной подозреваемой.

— Почему главной? В моём списке она тоже есть, но не в первой десятке.

— В каком ещё списке, Яков Платонович?

— В воскресенье я составил список тех фигурантов по нашим с тобой делам за последние три года, кто мог затаить на нас особенную личную злобу. Большая часть списка уже пребывает в мире ином, остальных ещё предстояло проверить.

— Почему я про этот список слышу в первый раз?

— Потому что ты в отпуске.

— Очень смешно, Штольман. Ладно, Галину Борисовну я сам уже проверил и в отличие от тебя, тихушника, пришёл поделиться.

— Я тебя слушаю. Как и когда она умерла?

— Смерть наступила в ночь с тринадцатого на четырнадцатое апреля семьдесят девятого года в ИТК⁽¹⁾ номер два по Вологодской области, официальная причина смерти — обширное кровоизлияние в мозг.

— Официальная? У тебя есть основания полагать, что на самом деле причина могла быть другая?

— На первый взгляд, нет. Проверка, проведённая по линии Главного управления исправительно-трудовых учреждений, подтвердила заключение вологодских экспертов. Вообще, есть в этом даже некая вселенская справедливость: Никитина долго, старательно и чертовски изобретательно доводила до инсульта свою невестку, а удар в конце концов хватил её саму.

— По поводу смерти Галины Борисовны проводилась проверка ГУИТУ⁽²⁾? С чего вдруг?

— Ты не поверишь, я тоже не поверил, когда услышал. Дело в том, что в ту ночь в одном бараке с Никитиной умерли ещё две женщины.

— То есть как?

— Вот так. Вечером в пятницу, тринадцатого апреля, в этом бараке заснули тридцать два человека, а утром четырнадцатого проснулись двадцать девять. По подтверждённому заключению экспертов все три смерти — естественные. Кроме инсульта у Галины Борисовны имели место быть инфаркт миокарда у Антонины Васильевны Прохоровой и тромбоэмболия лёгочной артерии у Ксении Андреевны Савёловой.

— Подожди. Ксения Савёлова? Тройное убийство в Выборгском районе два года назад?

— Вот именно. Ещё одна наша с тобой подследственная. Ты веришь в такие совпадения, Яков Платонович? Я — нет. Но это ещё не всё!

— Как, ты сказал, имя третьей умершей?

— Антонина Прохорова, тысяча девятьсот тридцать пятого года рождения, осуждена Вожегодским⁽³⁾ районным судом Вологодской области по статье сто шестнадцатой, часть вторая, а также по статьям сто сорок седьмой и двести двадцать первой — всего по совокупности на девять лет.

— Незаконное производство аборта лицом без высшего медицинского образования, мошенничество и незаконное врачевание? Знахарка?

— Человек с даром, я уверен.

— Очень интересно, Володя, и очень подозрительно. Я сегодня же в срочном порядке запрошу дело Прохоровой. А ты домой езжай, надо женщин предупредить, да и спросить у Нины Анатольевны, что эта тройная смерть может значить.

— Яков, я ещё не закончил.

— Что?

— Ещё когда мы с Валерой о его матушке беседовали, он сказал, что Галина Борисовна, если бы могла, в первую очередь явилась бы с того света к своей невестке, потому что больше всего ненавидела именно её, а раз у Людмилы всё в порядке, то это колобродит не его маман, и мне надо дальше искать. Пришлось объяснить ему, что у неё и к нам очень серьёзный счёт. Но сегодня я подумал, что не так уж он неправ, и если эта дама слоняется духом, да ещё и в тёплой компании, то Людмилу Родницкую она своим вниманием не обойдёт. В общем, полчаса назад я позвонил Людмиле Петровне и без обиняков спросил её, не происходило ли в последнее время с ней или детьми чего-нибудь странного или необычного, связанного с Галиной Борисовной.

— И?

— Её младшему сыну уже где-то месяц настойчиво снится бабушка. Вроде бы ничего страшного, не кошмары, но несколько раз в неделю он из-за этого среди ночи приходит к старшему брату или матери. И мне это очень не понравилось, Яков, настолько, что я бы кого-нибудь к ним отправил, лучше бы Валеру, но он нужен Нине, или Родницких всем семейством к нам забрал.

— Вы и так уже спите друг у друга на головах.

— Штольман, зловредные духи охотно являются ночью, когда разводят мосты, и если что, мы к ним чёрта с два успеем.

— Володя, я согласен, что забирать надо, но не к вам, а к нам. У нас и Цезарь, а ты помнишь его реакцию на зловредных духов, да и вы все в двух шагах. Езжай домой, бери Дюмина и отправляйтесь за Людмилой Петровной и детьми. Я сейчас предупрежу Асю.

1) ИТК — исправительно-трудовая колония.

Вернуться к тексту

2) ГУИТУ МВД СССР (Главное управление исправительно-трудовых учреждений) — подразделение в структуре МВД СССР (создано в 1968 году, преобразовано в 1987), отвечавшее за руководство исправительно-трудовыми колониями и местами заключения. Оно стало преемником ГУЛАГа, изменив фокус с массовых лагерей на систему колоний после 1960 года.

Вернуться к тексту

3) Во́жега — рабочий посёлок, административный центр Вожегодского района Вологодской области России

Вернуться к тексту