Дневник «Белорусского Когтевранца» (гет)

[Запись из дневника. Конец августа 1996 года. Лютный переулок.]

Мне нужно было решить проблему с перегревом карты и доделать нормальный переходник для зарядки амулета. Мои познания в физике (и советы из старых журналов «Юный техник») подсказывали, что нужен хороший теплоотвод. Лучший вариант в этом мире — гоблинское серебро. Оно не только впитывает яды, но и, как оказалось, отлично рассеивает магическое напряжение.

В официальных магазинах такое стоит как крыло от самолета, так что пришлось идти в Лютный переулок. Место дрянное, напоминает наши «блошиные рынки» начала 90-х, где из-под полы торгуют всем подряд. Я нашёл лавку старьёвщика. Выторговал помятый серебряный кубок (явно гоблинской работы, хоть и старый) и горсть кристаллов для контактов. Вышел довольный, пряча добычу во внутренний карман. Теперь у меня есть всё, чтобы собрать схему.

И тут с кем-то столкнулся — мой свёрток упал, и рядом ещё чей-то. Присел и поднял свёрток, поднял глаза — и увидел сидящего перед собой Малфоя, который подбирал свой. По привычке напрягся, ожидая наезда. Рука сама дёрнулась к палочке в рукаве. Обычно Драко не упускает шанса пройтись по моей одежде или происхождению, особенно когда за спиной стоят его «шкафы» — Крэбб и Гойл. Я-то и сам высокий, но худой, и как в том анекдоте про ёжика — сильный, но лёгкий.

Но он был один. И выглядел… очень паршиво. Не было его привычного лоска: бледный, под глазами круги, кожа серая. Он прижимал к груди какой-то продолговатый, небрежно завёрнутый свёрток. Он посмотрел на меня, но во взгляде не было привычного высокомерия. Там был испуг. Он даже не узнал меня сразу — просто поднялся и шарахнулся в сторону, как от прокажённого, и ускорил шаг, оглядываясь.

Я проводил его взглядом. Странно. Загнанный взгляд человека, который понимает, что влип по-крупному, и выхода нет. Я посмотрел на свёрток в его руках. Малфой держал его так бережно и одновременно с опаской, словно там была бомба.

«Не моё дело, — подумал я. — У богатых свои проблемы». Но холодок по спине пробежал. Если даже слизеринский принц ходит с таким лицом, значит, дела совсем плохи.

[Запись из дневника. 1 сентября 1996 года. Хогвартс-Экспресс.]

Зря я надеялся проскочить незамеченным — натянув капюшон, я всё равно чувствовал, как на груди сияет этот чёртов серебряный значок с буквой «С». Он жёг мне грудь, как клеймо. Синдром самозванца во всей красе. Я чувствовал себя шпионом, который надел чужую форму. Эдакий Штирлиц в тылу врага. Меня перехватил староста школы, и мне пришлось идти в вагон для инструктажа.

Вошел в купе. Там было битком. Сидели шестикурсники (теперь они для меня «старшаки»): Малфой с Пэнси Паркинсон (Малфой выглядел странно притихшим), наши когтевранские зануды — Энтони Голдштейн и Падма Патил (они сразу начали на меня коситься, мол, кого это назначили в пару к нам, младшим?). И… они. Рон и моя Гермиона. Были и другие новые старосты с других факультетов.

А рядом со мной, на месте для пятого курса Когтеврана, сидела она. Элизабет Вэнс. Бэт. Конечно, тут можно было сразу делать ставку, что будет она. Мы учимся на одном потоке. Она из тех, у кого конспекты расчерчены по линейке тремя цветами, а мантия всегда идеально выглажена. Красивая, строгая, правильная до зубовного скрежета. Настоящая «спортсменка, комсомолка и просто красавица», отличница боевой и политической подготовки. Она окинула меня оценивающим взглядом поверх стильных очков.

— Опаздываешь, Алекс, — сказала она ровным голосом. — И поправь воротник. Мы — лицо факультета, а не кружок по интересам.

— Привет, Бэт, — я криво усмехнулся, но воротник поправил. Спорить с ней себе дороже. Ещё и волосы постарался пригладить.

И тут меня заметила Гермиона. Она сидела у окна с папкой в руках. Увидя меня, она дёрнулась, выронила перо.

— Алекс? — выдохнула она. — Ты… ты староста?

В её голосе была такая надежда и радость, что мне захотелось провалиться сквозь пол. Она увидела в этом шанс. Общее дело, патрули, дежурства… Возможность поговорить.

Моя «хогвартская» часть рванулась к ней. Хотелось улыбнуться, сказать что-то тёплое. Но тут проснулась моя «минская» часть. Она не стала ныть, она начала насмехаться, ядовито шепча в ухо: «Ну давай, расскажи ей, как я проводил ночи. Посмотри ей в глаза и скажи правду. Слабо? Или будешь лгать? Но тогда ты ничем не лучше меня».

Я застыл. Сказать правду я не мог. Лгать ей, глядя в глаза, — не хотел. Оставалось только одно — закрыться. Я сделал лицо кирпичом.

— Приказ директора, Грейнджер, — сухо бросил я, не глядя ей в глаза. — Сам в шоке. Видимо, в Хогвартсе кадровый голод.

Сел рядом с Бэт, что было максимально далеко от Гермионы.

Всю дорогу чувствовал на себе два взглядя. Один — Гермионы. Растерянный, обиженный, прожигающий спину. Второй — Бэт. Критический, изучающий. Она явно решала, как будет меня «перевоспитывать».

— График дежурств, — Бэт сунула мне под нос пергамент. — Я взяла на себя отчёты, ты берёшь патрулирование коридоров после отбоя. У тебя… лучше получается убеждать нарушителей.

— Договорились, — кивнул я. Лучше не спорить, да и бумажки — это не моё.

Как только инструктаж закончился, я встал первым.

— Я патрулирую хвост поезда, — бросил я Бэт и, не глядя на Гермиону, вышел в коридор.

В тамбуре я чуть не столкнулся с Джинни. Она шла быстро, но, увидев меня, замедлила шаг.

— Алекс… — её голос дрогнул. — Я хотела поговорить. Насчёт того дня… в магазине близнецов.

Замер. Внутри всё сжалось. Если кто и понимал меня, то это она. Может, это был шанс объясниться? Но тут рядом появился шестикурсник Дин Томас.

— Джинни, ты где пропала? — сказал он слишком громко, будто нарочно. — Мы же договаривались!

Она обернулась к нему, и в её глазах вспыхнуло раздражение.

— Дин, подожди минуту, я разговариваю!

— Разговариваешь? С ним? — Дин кивнул в мою сторону, и в голосе зазвенела ревность. — Ну уж нет, мы идём.

Почувствовал, как момент уходит. Джинни хотела поговорить со мной, но теперь её слова утонули в перепалке.

— Потом, Алекс! — бросила она, но Дин уже тянул её за руку.

Я пошёл дальше по коридору, оставив их спор позади, сам негодуя от поведения этого парня. Через час добрался до своих — Осси, Финна и Ричи. Сорвал значок, сунул в карман и выдохнул.

— Ого! — присвистнул Финн. — Начальство в здании! Ты теперь власть, Алекс?

— Это же элементарно, Ватсон, — буркнул я, падая на сиденье. — Нас четверо. Если никто из вас не староста, то, методом исключения, этот невезучий — я.

[Запись из дневника. 1 сентября 1996 года. Большой Зал.]

Когда наконец добрался до стола Когтеврана и упал на скамью рядом с Осси и Финном, значок старосты снял и сунул в карман — он жёг грудь даже через ткань. Староста факультета… Что дальше? Министр магии?

Бэт Вэнс, моя напарница-староста, села напротив. Она посмотрела на мой помятый вид, поджала губы, но промолчала. Видимо, решила начать воспитательную работу завтра.

В зале было шумно, но как-то… нервно. Не было той беззаботности, как раньше. Студенты сбивались в кучки, шептались. Надвигающаяся опасность ощущалась даже здесь, среди свечей и золотых тарелок.

Дамблдор встал. Выглядел он плохо. Рука (та самая, чёрная) почернела ещё сильнее, хотя он и прятал её в рукав.

Он представил нового учителя.

Гораций Слизнорт. Зельеварение.

Пухлый, даже круглый. Жилетка бархатная, пузо, глазки бегают. Напомнил мне Пончика из «Незнайки», который постарел лет на сто и отрастил шикарные усы.

А потом Дамблдор, видимо, решил всех добить.

— Профессор Снегг, — сказал он, и в зале повисла тишина, — займёт должность преподавателя защиты от тёмных искусств.

За столом Слизерина кто-то хлопнул, но быстро заткнулся. Остальные сидели в шоке.

— Приплыли, — простонал Финн, ударившись лбом о стол. — Снегг на ЗОТИ? В год С.О.В.? Мы ещё будем с тоской Амбридж вспоминать.

Я посмотрел на Снегга. Он сидел с каменным лицом, но в глазах плясали торжествующие огни. Он добился своего. Надеюсь, он так же хорош в защите, как и в зельеварении. Снегг строг, но он отличный профессионал. Он же меня с нуля обучил варить, а сейчас я уже и сам делаю многие сложные составы. Без его уроков я бы ни за что не сварил зелье для анимагии.

Перевел взгляд на гриффиндорский стол.

Гермиона суетилась вокруг Гарри, чинила ему очки или нос заклинанием. Она выглядела обеспокоенной. И красивой. Чего это с Гарри? Опять влип?

Моё сердце заныло.

— Посмотри на неё, — прошептал голос в голове, тот самый, гадкий. — Заботливая. Мамочка. Представь, как она будет заботиться о тебе… если ты позволишь себе быть плохим.

«Заткнись», — подумал я. Не помню где, но читал, что говорить в голове с самим собой — это не к добру. А особенно ссориться.

Я схватил кубок с тыквенным соком и залпом осушил его, чтобы заглушить этот шёпот.

— Ты чего? — удивился Ричи.

— Пить хочу, — буркнул я. — В горле пересохло.

[Запись из дневника. 2 сентября 1996 года. Спальня Когтеврана.]

Первая ночь в школе. Парни встретили меня как героя, когда я открыл чемодан.

Мы задернули пологи. Привычно наложил оглушающее на дверь и Муффлиато (заклинание от подслушивания) на зону кроватей.

Совет директоров «Мастерской» и «Лавки» в сборе. За эти годы мои соседи из смешных первоклашек превратились в настоящую банду... То есть в команду.

Слева сидел Финнеган «Финн» О'Рейли — наш директор по логистике и хаосу. За лето он вытянулся, плечи стали шире (сказываются попытки попасть в команду загонщиком), но лицо осталось таким же хулиганским. На носу вечное пятно от сажи или чернил, а волосы торчат так, будто он только что пережил взрыв котла. Он не может сидеть спокойно — постоянно крутит в руках мячик или, как сейчас, подбрасывает волшебную палочку.

Напротив расположился Освальд «Осси» Финч — наш главный бухгалтер и голос разума (иногда слишком занудного, с изрядной долей снобизма). Осси всегда выглядит так, будто он уже работает в Министерстве, причем самим министром: пижама идеально выглажена, волосы прилизаны, на носу очки в дорогой оправе. Он любит порядок и деньги. Сейчас он сидел с блокнотом, расчерченным по линейке, и что-то подсчитывал своим дорогим пером.

— Значит, спрос вырастет втрое, — кивнул я. — Запретный плод сладок.

— А поставки? — Осси поправил очки, глядя на меня поверх линз. — Близнецы теперь в Лондоне, почту проверяют. Риски растут, Алекс. Нам придется поднять наценку за доставку.

И, наконец, в углу, в позе лотоса, сидел Ричи Стивенс — наш начальник службы безопасности и штатный мистик. Ричи — самый странный из нас. Он худой, бледный, говорит всегда тихо, почти шёпотом, и смотрит не на тебя, а куда-то сквозь, словно видит твою ауру или завтрашний обед. Но его чуйка не раз спасала нас от Филча.

— Я договорился, — прервал я их, показывая коробку с «Забастовочными завтраками». — Я теперь староста, досмотр был формальный. Но коробка хитрая: на ней чары незримого расширения и двойное дно. Откроешь — там всякий хлам, старые мантии. Но если нажать тут и тут, — я продемонстрировал парням секрет, — открывается настоящее хранилище.

Ричи медленно покачал головой, глядя на коробку расфокусированным взглядом:

— Рискованно... Вижу серебристый туман вокруг.

— Бэт Вэнс будет проблемой, конечно, — понял я его намек. — Она глазастая и правильная. Но я возьму её на себя. Буду отвлекать патрулями и другими задачами старост.

— А как принимать заказы? — спросил Ричи, всё так же глядя в пустоту.

— Старая схема, — я достал карточку от Шоколадной лягушки. — Протеевы чары. Только код сменим. Если на карточке Дамблдор надевает очки — товар прибыл. Если снимает — шухер.

Парни переглянулись и посмотрели на меня с уважением.

— Ты изменился, Алекс, — сказал Финн, перестав подбрасывать палочку. Он сказал это серьёзно, без обычной ухмылки. — Стал... жёстче. Взрослее. Даже взгляд другой.

Я промолчал.

Если бы они знали, чего мне стоило это «взросление». И как дрожали мои руки, когда я проходил мимо купе Гермионы, чувствуя её запах — пергамент, ваниль и озон.

Но бизнес есть бизнес. Без него было бы скучно. К тому же мне нужны галлеоны: магия амулета больше не снабжает меня ресурсами, как раньше. «Соцпакет» закончился. Приходится крутиться самому.

[Запись из дневника. Сентябрь 1996 года. Учебные будни.]

Помнится, раньше я говорил, что люблю уроки в Хогвартсе, но это было до этого года. Пятый курс, год С.О.В. (стандарты обучения волшебству). Учителя словно с цепи сорвались. Заваливают домашними работами и повторениями. А я же ещё и староста, у меня лавка и ремонт, а замок тоже нуждается в помощи.

Зельеварение (Слизнорт):

После мрачных подземелий Снегга кабинет Слизнорта кажется курортом. Светло, уютно.

Когда я первый раз зашёл, мне показалось, что пахнет странно, но приятно: новой книгой (свежая полиграфия), жареной картошкой с грибами (как у бабушки в деревне!) и ещё каким-то неуловимым, но очень знакомым цветочным запахом. Я так и не понял, откуда несло картошкой в кабинете зельеварения, но аппетит разыгрался жуткий.

Сам Слизнорт похож на доброго дедушку, который любит рассказывать байки. Он и правда их рассказывает, некоторые даже ничего такие.

Но дед хитёр. Он мне напоминает футбольных агентов, что из толпы дворовых пацанов могут безошибочно выбрать талантливого игрока, чтобы потом на нем заработать.

Ко мне он пока присматривается. Я варю зелья молча, чётко, по «своей» системе (всё на глаз, но в метрической системе, а не в этих дурацких унциях).

— Ого, — сказал он, проходя мимо моего котла с умиротворяющим бальзамом. — Нестандартная нарезка корней, мистер…?

— Алекс, сэр. Так больше сока. Сэр.

Он хмыкнул и пошел дальше, к своим любимчикам.

ЗОТИ (Снегг):

Оказывается, раньше Снегг был ещё спокойным. Но сейчас он в своей стихии. Он больше не кричит, он шепчет, и от этого шёпота стынет кровь.

— Тёмные искусства многолики, — вещал он на первом уроке, расхаживая как коршун. — Вы сражаетесь с многоголовой гидрой.

Он гоняет нас нещадно. Никаких поблажек. Если раньше я думал, что он строг, то теперь он как сержант-инструктор Хартман из того фильма про морскую пехоту, что я смотрел на кассетах. Только вместо винтовки — палочка.

Трансфигурация (Макгонагалл) и заклинания (Флитвик):

Макгонагалл сказала прямо: «С.О.В. — это ваш билет в жизнь. Не сдадите — пойдете мести улицы». Ну, или что-то в этом роде. Задала столько эссе, что у меня рука отваливается.

Флитвик учит заглушающим чарам (Силенцио). У меня получилось с третьей попытки заставить лягушку замолчать. Теперь она просто открывает рот, как рыба.

В общем, школа превратилась в завод по производству зубрил. И это хорошо. Когда голова забита формулами, в ней меньше места для мыслей о Гермионе.

[Запись из дневника. Сентябрь 1996 года. Лаборатория (8-й этаж).]

Наконец-то выкроил время (после вечернего патруля), чтобы заняться делом. Я направился к гобелену.

Внутри всё было как раньше: верстаки, гул магии, запах озона. Моя личная бэтпещера, только в башне.

Достал карту из сумки и тот помятый серебряный кубок, что купил в Лютном у мутного старьевщика.

Задача: сделать теплоотвод.

Расплавил кубок в тигле (магический огонь — вещь!). Гоблинское серебро плавится странно — оно не течет как ртуть, а словно переливается светом.

Затем трансфигурировал расплавленный металл в тончайшую сетку-рамку по размеру пергамента карты.

Самое сложное — нанести руны. Одно неверное движение — и серебро впитает магию руны неправильно, и всё взорвется к чертям.

Работал часа два. По сути, это напоминало пайку контактов на плате, только вместо паяльника — волшебная палочка.

— Руна Иса (Лёд) для охлаждения… Руна Соулу (Энергия) для отвода лишнего заряда…

Когда я соединил рамку с пергаментом, раздалось шипение. Карта вспыхнула и… остыла.

Взяв её в руки, заметил, что она была приятно прохладной. Даже слишком — словно держишь кусок льда через ткань.

Дотронулся палочкой. Чернила побежали по бумаге, показывая точки людей (Филч на третьем этаже, Снегг у себя в кабинете). Карта работала идеально и не грелась.

— Вроде фурычит, — прошептал я сам себе. — Ну, почти.

Карта была идеальна: подписи людей, цветовая подсветка. Осталось придумать, как сделать так, чтобы только я мог её использовать. Нужна надежная защита от взлома. Если кто-то чужой захочет узнать все секреты пергамента — пусть видит пустой лист или какую-нибудь ерунду. Надо будет поломать над этим голову.

[Запись из дневника. Сентябрь 1996 года. Суббота. Пустой класс.]

После поезда Джинни уже не раз пыталась поймать меня. То многозначительные взгляды на уроках, то попытки заговорить в коридоре. После той сцены в магазине близнецов и моей демонстративной отстраненности она не собиралась сдаваться.

Я знал, что вечно бегать не получится. Джинни Уизли — это не тот человек, от которого можно просто отмахнуться. Если она решила что-то выяснить, она это выяснит. Гриффиндорское упрямство в чистом виде. Она опаснее своих братьев-близнецов. Рыжая, милая девочка, но когда надо — настоящая фурия.

Она перехватила меня после обеда. Я шел в башню Когтеврана, надеясь проскочить по боковому коридору (зря не посмотрел на карту!), как вдруг чья-то рука схватила меня за мантию и резко дернула в сторону.

Секунда — и я оказался в пустом классе заклинаний. Дверь захлопнулась, и Джинни тут же наложила запирающее заклинание.

Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня так, как — если верить рассказам близнецов — смотрит их мать, когда они в очередной раз что-то взрывают на кухне.

— Хватит бегать, Алекс, — сказала она твердо. — В поезде Дин помешал, но сейчас мы поговорим. Что происходит?

Я попытался включить «режим старосты»:

— Джинни, у меня патруль через полчаса, мне надо...

— Плевать я хотела на твой патруль! — перебила она. — Ты избегаешь Гермиону. Ты шарахаешься от нас всех. Ты ведешь себя как чужой. Почему?

Я молчал. Смотрел в окно, где ветер гонял осенние тучи.

— Ты же мне как брат, — её голос стал мягче, но напор не исчез. — Мы с тобой с первого курса дружим. Я знаю, что ты не такой холодный сухарь, каким пытаешься казаться. Ты что-то скрываешь. Это связано с летом? С твоей поездкой домой?

Я вздохнул. Сполз по стене и сел на пол. Джинни, не раздумывая, села рядом, прямо на пыльный каменный пол.

— Связано, — признал я.

— Ты... ты вступил к Ним? — шепотом спросила она. В её глазах мелькнул неподдельный страх. — К Пожирателям?

Я горько усмехнулся.

— Нет, Джинни. Мне кажется, лучше бы я вступил к ним. Хоть не так больно было бы.

Я не мог рассказать ей про раскол души, про амулет и Якорь. Она не знает про мою миссию, для неё я просто студент по обмену из Минска. Поэтому я решил использовать ту самую полуправду, которую придумал для себя. Историю, в которую поверит любой подросток.

— Лето было... бурным, — начал я, глядя на свои руки. — Я вернулся домой, в Минск. Друзья, вечеринки... Я сорвался, Джин. Понимаешь? Алкоголь, музыка, свобода...

Я замолчал, подбирая слова, чтобы они не звучали как жалкое оправдание, хотя именно им и были.

— Была одна вечеринка. Я выпил лишнего. Очень лишнего. И там была девушка. Лена. Я даже толком её не знал. А утром... утром я проснулся в одной постели с ней.

Джинни молчала. Я не смел поднять на неё глаза.

— Это ничего не значило, — быстро добавил я. — Вообще ничего. Просто физика, просто глупость. Но... я помню, как Гермиона писала мне письма. Как она ждала. А я... я чувствовал себя предателем.

Джинни вздохнула, обдумывая услышанное:

— Вы с Гермионой... вы ведь даже не встречались официально. Технически ты ей не изменял.

— Технически? — я резко поднял голову и посмотрел ей в глаза. — Джинни, ты не знаешь всего. В конце года... в июне, перед самым отъездом... мы поцеловались. Я поцеловал, а она ответила.

Джинни округлила глаза.

— Поцеловались? — переспросила она. — Она мне не сказала...

— Конечно, не сказала, это же Гермиона, — я снова опустил взгляд. — Это был не просто поцелуй на прощание. Я обещал ей. Обещал быть рядом. Я дал ей надежду, Джин. А потом поехал и сделал... это. Поэтому я не могу к ней подойти. Я чувствую себя обманщиком. Я лжец, который нарушил слово.

Джинни долго смотрела на меня. В её взгляде удивление сменилось пониманием. Теперь ей стало ясно, почему я так мучаюсь.

— Вот оно что, — тихо сказала она. — Теперь понятно, почему она так убивается. Ты не просто пропал, ты оборвал всё на самом пике.

— Я знаю. Я идиот.

— Да, ты идиот, Алекс, — согласилась она, но без злости, а с грустью. — Но послушай. То, что случилось в Минске — это ошибка. Большая, глупая ошибка пьяного подростка. Но истязать себя из-за этого и мучить её молчанием — еще глупее.

Она встала и отряхнула юбку.

— Гермиона думает, что ты охладел. Что тот поцелуй был для тебя шуткой. Это делает ей больно каждый день. Ты думаешь, ты её защищаешь своим игнором? Нет, ты добиваешь её.

— И что мне делать? — спросил я, поднимаясь следом. — Рассказать ей про Лену?

— Нет! — Джинни в ужасе замахала руками. — Мерлин упаси! Если ты расскажешь ей сейчас, она тебя проклянет, и я ей помогу. Просто... перестань быть ледяной статуей. Будь другом. Начни с малого. А со своей совестью разбирайся сам, не перекладывай это на неё.

Она подошла к двери, сняла заклинание.

— И Алекс?

— Что?

— Спасибо, что рассказал. Я никому не скажу. Даже Гарри. Но если ты обидишь Гермиону еще раз... я напущу на тебя Летучемышиный сглаз. И это не угроза. Это обещание.

Она вышла.

А я остался стоять в пустом классе. Стало легче. Словно нарыв вскрыли. Я всё еще чувствовал себя виноватым, но теперь я хотя бы знал, что делать. Джинни права. Мое молчание — это не защита. Это трусость.

Тем более что эту ошибку совершил другой «я». И меня съедает изнутри именно то, что я изменил себе, своим принципам и идеалам. Я был другим и хотел быть им, но стал тем, кем стал. И это измена не только Гермионе, но и самому себе. От этого вдвойне больней. Ведь она увидит, что я изменился. И это может ей не понравиться.