Испытание Воина (гет)

Тревога висела в воздухе Эдораса, когда король Теоден принял решение, от которого зависели жизни всех: вести народ в Хельмову Падь. Орки Сарумана, вооруженные до зубов и жаждущие крови, уже сжигали поселения на границах королевства. Беспокойство сжимало сердца — враг был близко, а город, со своими деревянными стенами, не мог противостоять осаде. Теоден, хоть и понимал всю опасность пути, знал: оставаться значило обречь всех на верную смерть от огня и мечей захватчиков.

Напряжение нарастало с каждым часом. Не успев оправиться от потери наследника престола, жители города теперь спешно готовились к исходу — на сборы им дали лишь три дня, один из которых уже ушел на похороны наследного Лорда. По всему городу, в атмосфере всеобщей тревоги, женщины с беспокойством укладывали на телеги самое необходимое, дети плакали, чувствуя страх взрослых, старики с тяжелым сердцем поднимались на ноги, помогая друг другу. В каждом доме, в каждом взгляде читалась горечь — они покидали родные места, возможно, навсегда.

Тревожные разговоры множились. Одни, охваченные страхом, считали, что лучше принять последний бой в стенах города. Другие с беспокойством говорили, что даже стены Хельмовой Пади не спасут их от армии орков. В этот момент всеобщего смятения внезапный отъезд Гэндальфа лишь усилил общее беспокойство, хотя перед уходом он произнес загадочные слова: «Ждите моего прихода на пятый день с первым лучом солнца. На рассвете смотрите на восток.» Никто из Братства не посмел усомниться в решении мага — если он уехал, значит, на то была важная причина.

В Большом зале, пропитанном той же тревогой, что и весь город, собрались Боромир, Арагорн, Леголас, Гимли и недавно освобожденный из темницы Эомер. Они склонились над картой, расстеленной на массивном дубовом столе, пытаясь найти путь к спасению среди множества опасностей.

— Сущее безумие вести людей сюда, — не скрывая раздражения, процедил Боромир, наблюдая, как Эомер водит пальцем по карте. — Посмотри сам: стоит им выйти на равнину, и… — он резко взмахнул рукой, не сдерживая своего недовольства, — Враги сильны и быстры. От них не укрыться — мы будем оставлять следы повсюду: и колёсами телег, и кострами.

Эомер поднял голову и нахмурился.

— И что ты предлагаешь, гондорец? Оставить их здесь? — В голосе Эомера звучала едкая насмешка. — Твой опыт в защите городов впечатляет, но здесь не стены Минас Тирита. Мой король решил защищать свой народ, а не превращать Эдорас в очередную могилу. Или, может быть, великий воин Гондора научит нас, как удержать деревянные стены против армии Сарумана?

В зале становилось всё напряжённее. Боромир стоял напротив Эомера, его лицо было мрачным, а голос — твёрдым, но каждое его слово только усиливало трещину между ними.

— Вы слишком торопитесь! Слишком многое оставляете на волю случая! — настаивал Боромир, указывая на карту. — У меня нет сомнений в мужестве твоих людей, Эомер, но ты не можешь защитить их всех, ведя через равнины, где враг видит каждый шаг!

Эомер скрестил руки на груди, его взгляд метнулся к Боромиру, словно остриё копья.

— А ты, Боромир, когда-нибудь видел, как горят деревянные дома? Как женщины и дети, не успевшие сбежать, гибнут в огне? Ты не знаешь наших земель, наших людей! Ты не понимаешь, что это значит для нас — спасать их, даже если на пути смерть!

Кажется, каждый из них считал свою точку зрения единственно верной. Боромир сжимал кулаки, его собственное чувство долга сталкивалось с эмоциями. Он не мог спокойно смотреть, как жители Эдораса идут на риск. Казалось, он видел эту картину глазами защитника крепости: хаос, разрозненные ряды, напуганные женщины и дети. Но Эомер, напротив, смотрел на это как человек, который всю жизнь жил среди этих людей, знал их страхи, нужды и достоинство. Ему было важно доказать, что он поступает правильно.

Арагорн стоял неподалёку, слегка опираясь на стол, и молча наблюдал за спором. Он уже вмешивался раньше, когда их горячие натуры сталкивались. Вот и сейчас, глядя на разгорячённых воинов, он вздохнул, понимая, что этот спор может тлеть бесконечно, если не произойдёт что-то неожиданное.

И это «что-то» произошло.

Он заметил краем глаза движение у дверей. Взглянув в ту сторону, он на мгновение застыл, увидев Эодред в совершенно ином облике. На мгновение ему показалось, будто перед ним стоит не та девушка, которую он привык видеть в пути — резкую, язвительную и всегда готовую к спору.

Эодред выглядела величественно. Ткань её платья глубокого ольхового цвета отливала лёгким блеском в свете факелов, делая её фигуру стройной и горделивой. Тяжёлая юбка, собранная в складки, подчеркивала её осанку, делая походку плавной, но в ней чувствовалась скрытая мощь.

Чёрные волосы, отросшие за последние месяцы скитаний до плеч, теперь приобрели совсем другой вид — они стали мягкими и блестящими, непослушно завиваясь у висков и шеи, создавая мягкий ореол вокруг лица. Разительно было их отличие от того спутанного комка, которым они были все эти месяцы в дороге, когда о роскоши помывки головы нельзя было и мечтать. Правда они всё ещё были недостаточно длинными для традиционных причёсок знатных дам Рохана — впрочем, Арагорн с трудом мог представить эти причёски на её нетипичном для роханцев лице.

Но взгляд Арагорна заметил детали, выдававшие её недавние действия. Щёки её раскраснелись, а на манжетах рукавов местами виднелись едва заметные следы сажи. В этом сочетании утончённого платья и следов недавнего труда, как и в этих отросших, но всё ещё коротких волосах, было что-то подлинное, говорящее о пройденном пути.

— Потомок нуменорцев и эорлинг спорят, как старухи на базаре? — раздался голос, прозвучавший негромко, но с ноткой язвительности.

Арагорн чуть улыбнулся, склонив голову в знак приветствия, в то время как Гимли приоткрыл рот, будто собирался что-то сказать, но передумал. Леголас же смотрел на неё без недоумения, словно уже примирил в своём сознании ту, кого он знал как Кая, и ту, кем она была сейчас.

Эомер кивнул ей, плохо скрывая тёплоту своего взгляда, но и его раздражение всё ещё сквозило в сжатых челюстях. Он сделал шаг в сторону, как бы приглашая её занять место рядом. Это был жест настолько естественный для брата, что никто из окружающих не обратил на него внимания, кроме Леголаса, который чуть прищурился, явно пытаясь разгадать скрытый смысл этого движения.

Боромир, напротив, замер, словно перед ним был призрак. Его лицо, обычно уверенное, сейчас выдавало странную смесь эмоций — замешательство, негодование, непонимание. Арагорн видел, как сын наместника Гондора изо всех сил старался не смотреть в её сторону, но всякий раз, как её взгляд останавливался на нём, он невольно отворачивался, вздыхая.

Он не знал, что произошло. Странное поведение Боромира началось задолго до того, как открылась правда о её истинном обличии. Хотя её происхождение, несомненно, лишь усугубило ситуацию — ведь в Гондоре говорили об Эодред как о бастарде, дочери жрицы любви, что для высокоморального Гондора, где каждый поступок и родословная имели значение, было сродни клейму — но дело было не только в этом. Что-то другое, более глубокое разъедало Боромира изнутри.

Он снова перевёл взгляд на Боромира. Тот стоял с напряжённой челюстью, его руки были скрещены на груди, но едва заметный нервный жест — как он сжимал и разжимал кулак — говорил о том, что внутри него бушевала буря.

Эодред, казалось, почувствовала его взгляд. Она мельком посмотрела на него, но тут же отвела глаза. Это движение было странным. Обычно она не боялась смотреть прямо в лицо любому — и в этом была её сила. Но сейчас…

Арагорн сдвинул брови.

«Что же между вами произошло, друзья?» — подумал Арагорн, пытаясь сложить картину. Он вспоминал, как ещё в Фангорне Боромир ворчал что-то в сторону Леголаса, бросив короткую, но странно тяжёлую фразу: «В следующий раз сам будешь сопровождать переодетых в юнцов барышень. С меня довольно!». Это было странно, даже для Боромира, который редко избегал конфликтов, но в то же время не позволял себе личных выпадов.

«Что же, Боромир, она спасла тебе жизнь, но твоё сердце не может смириться с тем, кто она такая?» — подумал он, а вслух лишь произнёс:

— Леди Эодред, может вы нас примирите? Что вы думаете о нашем отходе?

Эодред на мгновение замерла, словно подбирая слова, а затем медленно подняла взгляд на Боромира, Эомера и Арагорна.

— Что вам не следует обращаться ко мне на «вы», друзья. Никому из вас, — её голос звучал ровно, но взгляд был острым, а в покрасневших глазах всё ещё отражалась тень боли. Арагорн отметил, что, несмотря на её стать и силу, в её облике появился холодный отблеск. Казалось, что-то внутри неё было сломлено, но что-то другое продолжало держать её на ногах. Она посмотрела на карту и добавила: — А что насчёт моих мыслей… Я позволю решать это вам, более опытным воинам. Я лишь искала сестру. Но услышав ваш спор, решила всё же посмотреть, что тут так волнует героев Средиземья.

Эомер чуть приподнял подбородок, бросив короткий взгляд на Боромира, и уверенно сказал:

— Нравится это твоему южному другу или нет, но мы покинем Эдорас завтра утром.

Боромир молча посмотрел на него, явно готовый снова вступить в спор, но промолчал.

— А нашу сестру ты найдешь в нижних залах, она собирает вещи, — добавил Эомер, смягчив голос.

— Спасибо, — коротко кивнула она, склонив голову в знак прощания. — Господа.

Она развернулась и, не спеша, направилась к выходу. И стоило ей уйти, как Гимли вскинул бровь и повернулся к Арагорну.

— Это что, во славу Махала, такое было?! Неужто кусок ткани так способен изменить человека?

Арагорн чуть усмехнулся, но не успел ответить.

— Поверьте, достопочтенный гном, я задаюсь тем же вопросом, — произнёс Эомер с лёгким вздохом. Его интонация была неожиданно мягкой, как для рохиррима, привыкшего говорить резко и коротко. От такой реплики даже Леголас удивлённо поднял брови.

* * *

Остаток дня прошёл в суете. Жители Эдораса торопились собирать всё необходимое для долгого пути. Повозки скрипели под весом мешков с едой и одеждой. Женщины помогали старикам подниматься на повозки, дети возились с узлами. Мужчины проверяли лошадей, закрепляли поклажу.

Воины проверяли доспехи, мечи и луки. Эомер несколько раз проходил мимо, проверяя, чтобы всё шло по плану. Его голос раздавался среди людей, подбадривая одних и торопя других.

Арагорн знал, что спешка даже при таких жёстких рамках ни к чему, поэтому медленно шёл по коридорам Медусельда, проверяя готовность отрядов и состояние припасов. Проходя мимо тренировочного зала, он заметил одинокую фигуру Эовин. В свете, падающем из высоких окон, она упражнялась с мечом, и её движения излучали уверенность и силу. Каждый удар был выверен до идеала, словно следуя невидимому ритму, сочетая в себе грацию и строгость воинской дисциплины. Это был стиль, отточенный годами учёбы: мощные, линейные атаки с чётким акцентом на защиту и контрудар.

Его взгляд невольно перенёсся к воспоминаниям о другой фигуре — Эодред. В её обращении с мечом чувствовалась настороженность, словно она всё ещё не до конца доверяла этому оружию. Её движения, менее отточенные и изысканные, были продиктованы скорее необходимостью выживания, чем воинским искусством. В каждом её выпаде читалась внутренняя борьба: с одной стороны — желание защитить себя, с другой — явное неудобство от тяжести клинка в руках. Она использовала меч не как продолжение руки, а как вынужденный инструмент, полагаясь больше на природную ловкость и умение использовать слабости противника.

Наблюдая за Эовин, Арагорн размышлял о разительном контрасте между сёстрами. Если Эовин была воплощением классической воинской выучки Рохана, то Эодред олицетворяла собой путь вынужденной воительницы, которой пришлось взять в руки меч не по призванию, а по необходимости. Они были как день и ночь: одна — с врождённой грацией воина, другая — с настороженной решимостью человека, которому пришлось научиться сражаться, чтобы выжить. И всё же каждая по-своему воплощала несгибаемый дух Рохана.

Поглощённая своими мыслями, Эовин не заметила, как Арагорн тихо вошёл в зал. Лишь звон стали, когда его клинок остановил её удар, заставил её широко раскрыть глаза.

— Умеешь обращаться с мечом… — отметил Арагорн, ставя блок с лёгкостью, но его голос был серьёзным.

Эовин, казалось, мгновение колебалась, но тут же резко высвободила клинок. В её движении он узнал ту же резкость и упрямство, которые видел в Эодред, её манеру отвечать на вызов. Сейчас сходство между ними было поразительным.

— Наши женщины давно усвоили: если не владеешь мечом, то погибнешь от него, — ответила она твёрдо, поднимая клинок в защитную стойку. — Я не боюсь ни смерти, ни боли.

Арагорн опустил меч, нахмурив брови. Его взгляд стал задумчивым.

— Что же пугает Её Светлость? — произнёс он, пристально наблюдая за ней.

Эовин на мгновение замерла, её выражение стало напряжённым. Затем, словно решившись, она тяжело вздохнула.

— Клетка, — сказала она тихо, опуская меч. Её голос прозвучал неожиданно мягко, но в нём чувствовалась горечь. — Сидеть за решёткой, пока привычка и старость не заставят смириться, и пока все мечты о подвиге не станут пустыми воспоминаниями.

Арагорн смотрел на неё с явным пониманием, но в его взгляде не было ни жалости, ни осуждения.

— Ты дочь королей. Воительница Рохана. Не верю, что тебя ждёт такая судьба, — произнёс он с твёрдостью, словно пытаясь вселить в неё уверенность.

Эовин не ответила, лишь упрямо сжала рукоять меча, словно его слова были для неё одновременно утешением и вызовом.

Эти мысли всё ещё занимали его, когда позже в тот же день он увидел сестёр за работой. На главной площади Эдораса, среди всеобщей суеты, Эодред осторожно удерживала за узду нервную, испуганную лошадь. Она успокаивающе поглаживала животное по шее, пока Эовин ловко закрепляла тяжёлое седло. Они работали в полной тишине, но их движения были настолько слаженными, словно они читали мысли друг друга. Арагорн невольно отметил, как в уверенных движениях Эовин проглядывала та же решительность, что и у её старшей сестры — годы, проведённые рядом с Эодред, явно оставили свой след. В этот момент он понял, что та сила и несгибаемая воля, о которых говорила Эовин, были не просто её стремлением — они были отражением качеств, которые она всегда видела в своей старшей сестре.

Ближе к вечеру Арагорн снова встретил Эовин в конюшне. Она несла седло для своего коня, когда их обоих отвлекла суматоха в дальнем конце здания. Двое крепких конюхов пытались совладать с огромным вороным жеребцом, обезумевшим от горя. Конь яростно бил копытами о деревянные перегородки, оглушительно храпел и рвался с такой силой, что, казалось, мог разнести конюшню в щепки.

— Это Брего, — тихо пояснила Эовин, подходя ближе. Её голос предательски дрогнул, но она упрямо сдерживала подступающие слёзы. — Это был любимый конь Теодреда, сына короля. С тех пор… С тех пор он словно обезумел от горя, никого к себе не подпускает… Сегодня утром даже сестру укусил, когда она пыталась его успокоить.

Арагорн, видя страдания благородного животного, медленно приблизился к нему. Он держал руки на виду, открытыми ладонями вперёд, показывая, что не желает причинить вреда. Когда он заговорил, его голос зазвучал на древнем эльфийском наречии — мягкий и спокойный, подобный шелесту листвы в летнем лесу, когда её колышет тёплый ветер.

— Sídh, Brego, sídh. Daro i naeth. Losto mae, mellon nín.Тихо, Брего, тихо. Оставь свою печаль. Отдохни спокойно, друг мой.

Постепенно ярость покидала коня. Он перестал храпеть и биться о стены, его большие тёмные глаза, полные боли и смятения, остановились на лице Арагорна, словно пытаясь понять, можно ли доверять этому незнакомцу.

— Nae mae, avo prestad… Agorel vaer. Sui sen.Все хорошо, не тревожься… Молодец. Вот так

— Удивительно, — прошептала Эовин, не в силах скрыть восхищение. — Я столько слышала о древней магии эльфов, о том, как она способна успокоить любое живое существо… Но одно дело слышать легенды, и совсем другое — видеть это собственными глазами…

Арагорн осторожно протянул руку и коснулся бархатистой морды жеребца, продолжая шептать древние эльфийские слова утешения. Затем он обернулся к конюху, всё ещё крепко державшему поводья.

— Отпустите его, — мягко, но твёрдо произнёс он. — Хватит на его долю страданий.

Мужчины с явной неохотой и опаской выполнили его просьбу. К их изумлению, Брего, тихо и почти печально фыркнув, спокойно вышел из конюшни, медленно направляясь к открытым воротам.

Эовин долго смотрела на Арагорна, и в её взгляде читалось не только изумление, но и что-то ещё, более глубокое. Наконец она повернулась к выходу, глядя вслед удаляющемуся коню.

— Этот конь потерял своего хозяина, — произнесла она тихо, и в её голосе звучала неприкрытая боль. — Так же, как и мы.

Эти слова эхом отозвались в мыслях Арагорна. Он видел, как по-разному сестры переживали утрату. В глазах Эовин читалась глубокая, неприкрытая печаль — она не пыталась скрыть свою боль, позволяя ей проявляться в каждом жесте, каждом слове. Но Эодред… её взгляд стал холодным, почти отстранённым, словно она заморозила свою скорбь где-то глубоко внутри.

После похорон он не видел её целый день — она словно растворилась в тенях Медусельда, избегая любых встреч. Когда сегодня он наконец увидел её в тронном зале, перемена была очевидна. В её движениях появилась механическая точность, словно каждый жест был тщательно отмерен. Она стала молчаливее, и хотя в её речи по-прежнему проскальзывали язвительные нотки, она явно держала себя в узде. Горе не сломило её, не полностью, — оно научило контролировать эмоции, пусть и сделало более отстранённой.

Спускаясь в нижние тёмные залы к оружейным мастерам, Арагорн случайно обнаружил Эодред возле мастерских. Впрочем, её появление здесь не было неожиданностью — она упоминала, что раньше часто искала уединения в подобных местах. Закатанные рукава платья и растрепавшиеся волосы говорили о том, что она провела здесь немало времени.

Эодред шагала рядом с седовласым мужчиной крепкого телосложения. Его широкие плечи и руки, покрытые сетью жил, выдавали десятилетия тяжёлого труда. На загрубевших ладонях виднелись следы ожогов, а тёмный передник был пропитан пятнами угля и масла. В руках он нёс длинный и грубый клинок, ещё без отделки, завернутый в толстую ткань, но уже внушающий уважение своим видом. Клинок был неотшлифован, и на его поверхности виднелись следы от молота, но форма уже показывала, что это будет оружие высокой прочности и смертоносной красоты.

Не желая прерывать разговор, он не остановился, но замедлил шаг. Дерево плохо разносило речь, но часть разговора ему была слышна.

—… невыполнимую задачу, булочка, — пробурчал кузнец, тяжело вздыхая. Его голос был низким, будто от долгих лет, проведённых у раскалённого горна.

— Но, Тордред, ты обещал, — напомнила она, с едва заметным отчаянием в голосе. — Вторые сутки на исходе!

— И вторые сутки, как я должен собираться, а не стоять за наковальней! — огрызнулся Тордред. — Я закончу в Хельмовой Пади.

— Исключено! Прошу… Только клинок, рукоять и гарда, ты сам так сказал.

Кузнец хмыкнул, недовольно покачав головой.

— Ты просишь о мече, достойном королевской руки, и для рослого мужчины. Да ещё и за два дня. И полагаешь, что я отдам тебе простой закалённый и выправленный клинок?

— А больше и не надо, — спокойно ответила она. — Его хозяин — человек, который носит честь и долг как броню. Боюсь, он посчитал бы твои украшения лишними.

Кузнец усмехнулся, но его суровое лицо на мгновение смягчилось.

— Значит, этот гондорец не из тех, что мажут волосы благовониями и красуются на пирах?

Эодред молча взглянула на него, и в её взгляде была целая история, которую она не собиралась рассказывать.

Когда они поравнялись с Арагорном, он невольно поймал её взгляд. Он словно слышал, как она мысленно кричала: «Молчи!» Арагорн кивнул, с лёгким поклоном отошёл в сторону и, не сказав ни слова, пошёл обратно.

То, за чем он пришёл, могло подождать. Или, возможно, вообще не пригодиться.

* * *

Он вернулся в покои, которые они делили с другими членами братства. В комнате было сравнительно тихо — Гимли уже спал, похрапывая в углу, Леголаса не было видно, должно быть, эльф всё ещё бродил по крепости. А вот Боромир сидел на лавке в углу комнаты, погружённый в свои мысли. Тусклый свет факела бросал на его лицо неровные тени, подчёркивавшие усталость и внутреннее смятение. Его локти упирались в колени, а руки были сцеплены в замок перед лицом, словно он пытался сдержать бурю эмоций, бушевавшую внутри. Под глазами залегли глубокие тени, придавая его лицу почти болезненный вид. Взгляд Боромира был устремлён в пустоту, но казалось, он смотрит не вовне, а внутрь себя, пытаясь разобраться в собственных мыслях.

На мгновение Арагорн замер, решая, стоит ли нарушать его уединение. Но к его удивлению, Боромир сам заговорил, не поднимая глаз.

— Бывало ли у тебя, друг мой, когда твой разум, глаза и уши не находили общего языка? — его голос был тихим, в нём звучала горечь и усталость.

Арагорн шагнул ближе, бросив взгляд на лавку напротив Боромира, но остался стоять. Его плечи слегка расслабились, но выражение лица оставалось настороженным.

— Много раз, Боромир, — ответил он после короткой паузы. Его голос звучал мягко, почти ободряюще. — Мы живём в мире, где часто видим больше, чем хотим, слышим то, что нас пугает, и понимаем слишком поздно, что всё это связано.

Боромир хмыкнул, но в его коротком смешке не было веселья. Он наконец поднял голову, и Арагорн заметил, как напряжены его челюсти.

— А если то, что ты видишь, друг мой, разрывает твоё сердце на части? Что если то, что ты знаешь, противоречит всему, чему тебя учили с детства? Как ты можешь принять это?

Арагорн внимательно посмотрел на него, чувствуя, что разговор касается чего-то гораздо большего, чем казалось на первый взгляд.

— Что тревожит твоё сердце, друг? — мягко спросил Арагорн. Хотя мужчины избегали прямых слов, оба понимали, о ком идёт речь.

Боромир вздохнул, опустив взгляд.

— Ты слышал, что говорят… говорят, её мать, да и она сама, продают свою честь за медяки. Но, Арагорн, как я могу поверить в это, когда сам видел, как она боялась даже меня? В том трактире, зная, что я не трону её, она боялась. Разве поступит так человек, что утратил честь не раз? Чему мне верить ушам или глазам?

Арагорн выдержал паузу, разглядывая своего друга.

— Слухи не всегда правдивы.

— Но бывают точны, — горько усмехнулся Боромир. — Говорят, в Рохане такие девушки знают подход к любому мужчине. Они могут быть кроткими, словно ягнята, а могут быть дерзкими, как воины, исполняя любое желание — только плати. Как понять, что это не игра? Не маска? Ты видел Кая и видел ту девушку, что шла с нами, и сейчас Эодред?

Арагорн слегка улыбнулся, но в его взгляде теплилась мудрость и сострадание.

— Я видел, Боромир, я видел, — ответил Арагорн спокойно. — И скажу тебе вот что: маска может скрыть лицо, но не может скрыть душу. В глазах той, кого мы встретили у дороги в Морию, я видел страх. Как и ты в трактире, да? Тут, друг мой, ни глаза, ни уши, ни разум не помогут. Только сердце способно увидеть то, что скрыто. — Он положил руку на плечо Боромиру, его голос звучал мягко, но уверенно. — Что говорит твоё сердце?

Боромир задержал дыхание, обдумывая вопрос. На его лице отражалась борьба.

— Оно говорит, что она спасла мне жизнь. И что я должен быть ей благодарен.

— А ты благодарен? — спросил Арагорн, чуть склонив голову, будто приглашая его быть честным не только с ним, но и с самим собой.

Боромир замер, его взгляд устремился в сторону, словно он искал ответ не в комнате, а в глубине своей души.

— Я… не знаю, — наконец признался он. — Быть может, я благодарен. Но я также зол. На неё, на себя. На весь этот проклятый путь, что привёл нас сюда. Она напоминает мне о том, что я не могу контролировать — о своих слабостях. А я не привык чувствовать себя слабым.

Арагорн не сразу ответил. Он позволил словам Боромира повиснуть в воздухе, давая ему возможность услышать собственные мысли.

— Быть слабым — это не стыдно, друг мой, — сказал он наконец. — Стыдно — не признать свою слабость и не попытаться понять её. Иногда те, кто выводят нас из равновесия, учат нас большему, чем те, кто нам привычен.

Боромир поднял взгляд на Арагорна, его лицо было полно сомнений.

— А если она все же играет? Если всё это — ложь? И слухи правдивы?

— Тогда ты узнаешь это. Со временем. Но до тех пор, Боромир, пусть твоё сердце будет твоим проводником. Оно знает правду лучше, чем разум. И если она действительно спасла тебе жизнь, начни с благодарности. А что будет дальше, покажет время.

Боромир вздохнул, прикрыв глаза, словно слова Арагорна дали ему немного покоя, но не избавили от тяжести.

— Ты прав. Но как же это сложно, — пробормотал он.

— Всё, что имеет значение, редко бывает лёгким, — улыбнулся Арагорн.

Арагорн наконец присел рядом с Боромиром на скамью, и тишина окутала комнату. Только громкий храп Гимли, доносившийся с соседней лавки, нарушал это безмолвие, создавая странно успокаивающий ритм. Этот знакомый звук, такой обыденный и земной, казался якорем в море тревожных мыслей.

— Ты ей доверяешь? — спросил Боромир, его голос был напряжённым, но в нём звучало искреннее желание понять.

Арагорн кивнул, медленно и уверенно.

— Да. Но моё доверие не должно быть твоим оправданием. Ты сам должен решить, как поступить. На это я не могу влиять, так же как и на твоё желание вернуться домой.

Боромир опустил голову, задумавшись. Он казался потерянным, разрываемым между долгом, честью и своими личными чувствами.

— Я бы остался с вами до конца… но… — он замолчал, его голос затих, словно слова не могли выразить всей глубины его внутренней борьбы.

Арагорн внимательно смотрел на него, не торопя.

— Но дом зовёт тебя? — тихо продолжил он. — Я понимаю. Каждый из нас несёт в сердце что-то, что зовёт назад. В Гондоре сейчас нелёгкое время, и я не могу осудить тебя, если ты решишь вернуться.

Боромир поднял взгляд, и в его глазах светилась смесь благодарности и тоски.

— Я боюсь, что не смогу оставить вас, зная, через что вам придётся пройти. Но и уйти… не могу без чувства, что предаю свой народ.

— Тогда, возможно, твой путь ещё не завершён, — ответил Арагорн, его голос был мягким, но твёрдым. — Иногда время само подсказывает, когда нужно сделать выбор. А пока, Боромир, позволь дать тебе совет, всё же я старше? — Арагорн склонил голову, его взгляд смягчился, будто он видел насквозь все терзания Боромира. — Пойди, пройдись. Здесь, в четырёх стенах, ты не найдёшь покоя.

Боромир посмотрел на него, словно взвешивая сказанное, но затем тяжело поднялся. Его движения были медленными, словно каждое давалось с усилием.

— Прогулка… да, возможно, ты прав. Свежий воздух может помочь мне прояснить мысли, — пробормотал он, направляясь к выходу.

— Только не забудь, друг мой, — добавил Арагорн, прежде чем Боромир вышел, — ответы приходят, когда ты перестаёшь их искать. Не пытайся решить всё сразу. Начни с того, что разберёшься с вашими разногласиями за те три дня, пока мы были порознь.

Боромир задержался на миг в дверях, словно хотел что-то сказать, но передумал. Лишь коротко кивнул и вышел в ночную тишину.

Арагорн долго смотрел вслед удаляющейся фигуре Боромира, пока та не растворилась в темноте. Его беспокоило не столько решение Боромира — вернуться в Гондор или остаться, — сколько та внутренняя борьба, что разрывала его друга изнутри.

Наследник Исильдура провёл рукой по лбу, стирая усталость. Он понимал, что каждый из них несёт своё бремя: Фродо — Кольцо, сам он — корону, что ждёт его в Минас Тирите, Эодред и Эовин — смерть брата, а Боромир — тяжесть ответственности за свой народ и груз недавних событий.

Тихий храп Гимли, всё ещё доносившийся из угла комнаты, напомнил ему о необходимости отдыха. Но сон не шёл. Вместо этого Арагорн думал о странных путях судьбы, что свела их всех вместе: людей, эльфов, гномов и хоббитов. И теперь ещё эта девушка из Рохана…

Возможно, подумал он, глядя на пляшущие тени от догорающего очага, именно в этом и заключается истинная мудрость — не в том, чтобы знать все ответы, а в том, чтобы уметь принять неизвестность. И помочь другим найти свой путь, даже если он ведёт прочь от изначально намеченной дороги.