Хоть ядовито, но так сладко на языке (гет)

Я сидела и смотрела на экран, и это было моё обычное состояние, как у человека, который прирос к креслу и уже не помнит, когда в последний раз вставал по своей воле. Лиза снова тренировалась, и её руки дрожали от усталости, а из носа опять текла кровь, и она вытирала её рукавом и продолжала, потому что он не сказал останавливаться. Дотторе снова орал, и его голос разносился по лаборатории, как гром, который бьёт в одну и ту же точку снова и снова, и мне было скучно, и эта скука, как болото, постепенно затягивала меня, наполняя меня невидимой застоялой водой, и я не могла от этого чувства избавиться, и я думала, что если я ещё одну минуту просижу здесь и буду смотреть на это, я просто взорвусь.

Честно, я не знаю, зачем я это сделала. Может, чай был слишком крепкий и ударил в голову, как хороший виски, может, недосып, который превратил мои мысли в кашу, а может, я просто устала сидеть в этих четырёх стенах, которые сжимались с каждым днём всё сильнее и сильнее, пока я почти не забыла, как выглядит нормальный мир и как пахнет свежий воздух, а может, мне просто захотелось прикола, тупого, бессмысленного прикола, чтобы хоть как-то разбавить повседневную пустоту и ощущение, что время поджимает.

Я решила наведаться к дотторе лично, и эта мысль возникла в моей голове, как искра, которая разгорается в мощный пожар, и я уже не могла её потушить. Не по работе, а просто прийти, походить по его лаборатории, посмотреть на его рожу вживую, а не через монитор, и уйти чисто по приколу, потому что в моей жизни так мало приколов, что я готова была хвататься за любой.

Я вбила в консоль на компьютере код, экран тут же залился белым светом. Я просунула руку, и меня затянуло в цифровое пространство. В порядке физической безопасности биологической оболочки я надела металлический костюм, и он всё так же жмёт, но не так сильно, как две недели назад.

Готовиться долго не пришлось, потому что я делала это сотни раз, и мои пальцы сами помнили каждое движение. Я открыла консоль и вбила код и модель агента Фатуи, мужская, среднего ранга. По моему телу пробежал лёгкий электрический разряд, мои руки были окутаны голубым сиянием, после чего оно рассеялось, и я увидела у себя на руках перчатки и часть рукавов от мундира. Рост я подогнала под свой, чтобы не отсвечивать и не привлекать лишнего внимания, а голос подкрутила до низкого и грубого, с металлическим оттенком, который резал слух, как скрежет железа по стеклу. Планшет с фальшивыми бланками сгенерировала за пару минут, потому что система старика позволяет создавать любые цифровые объекты, хоть меч, хоть отчёт, хоть целый дворец, и через минуту на меня из отражения в мониторе смотрел угрюмый фатуйщик с тяжёлым взглядом и квадратной челюстью, и я подумала, что выгляжу как человек, который ест хиличурлов на завтрак и даже не запивает.

С легендой я особенно не заморачивалась, потому что чем проще ложь, тем легче в неё поверить. Внеплановая проверка от Панталоне, и да, он никогда таких не проводил, и все это знали, но после того разговора в седьмой главе, когда он пригрозил урезать бюджет на тридцать процентов и потребовал прототип через месяц, иначе закроет проект полностью, Дотторе был достаточно взвинчен, чтобы поверить во что угодно. Панталоне тот еще сукин сын, и Дотторе это знает как никто другой, он мог организовать проверку, мог прислать агента без предупреждения, и это было в его стиле, потому что он любил дёргать за ниточки и смотреть, как люди дёргаются.

Я настроила координаты и материализовалась прямо перед входом в лабораторный комплекс, и это ощущение было странным, как будто мир сложился в гармошку и тут же развернулся обратно, и я стояла на холодном бетонном полу и чувствовала, как воздух пахнет озоном и металлом, и где-то далеко гудели генераторы, и я была здесь не в подсобке, не в углу, а прямо у главных дверей, как нормальный человек, ну, почти нормальный, если не считать того, что я возникла из воздуха в костюме фатуйщика, но свидетелей не было, а камеры я заранее закольцевала через логи, и у меня было пять минут до того, как они снова включатся, и я пошла к двери, и нажала на панель вызова, и ждала, пока она откроется.

Через минуту дверь открылась, и на пороге стоял тот самый лаборант, которого дотторе вечно чмырит за перепутанные образцы. Мелкий парень в мятом фартуке, который вечно пахнет формалином и потом, и с вечно испуганным лицом, как у человека, который знает, что в любой момент может ошибиться и это будет его последняя ошибка. Он уставился на меня с подозрением, и я видела, как его глаза скользят по моему мундиру и по бляхе на груди.

— Инспектор из банка Панталоне, — представилась я. — Внеплановая проверка, доложите доктору.

Лаборант побледнел, и я видела, как кровь отхлынула от его лица, сделав его серым, как зола. Имя Панталоне действовало на сотрудников как разряд ошейника: мгновенно и парализующе. Они все знали, что значит этот человек и чем он может грозить, и каждый боялся его больше, чем Дотторе, потому что Дотторе убивает быстро, а Панталоне — медленно и методично, как пила, которая режет кость по миллиметру. Он кивнул и развернулся и почти бегом скрылся в глубине коридора, и я слышала, как его шаги отдаются эхом по пустому коридору и как он стучит в дверь лаборатории с панической силой.

Я вошла следом, не торопясь, и мои шаги были тяжёлыми и размеренными, и я чувствовала, как пол вибрирует под ногами и как воздух становится гуще и холоднее, чем ближе я подходила к лаборатории. Я остановилась у входа в главный зал и ждала, пока обо мне доложат.

Дверь в лабораторию была приоткрыта, и я услышала, как лаборант, запыхавшись, докладывает, и голос его дрожал, как осиновый лист на ветру:

— Господин доктор, там к вам пришли, инспектор из банка, говорит, проверка.

И в этот момент я услышала, как наступила тишина, и в этой тишине было столько напряжения, что можно было резать ножом. Потом голос Дотторе, холодный и раздражённый, как сталь, которую только что вытащили из огня, и она всё ещё шипит:

— Какой ещё инспектор? Я не получал уведомлений, пусть убирается к чёрту.

— Он говорит, что от господина Панталоне, внеплановая проверка, — пролепетал лаборант.

Снова пауза, и я прямо видела, как в голове Дотторе закрутились шестерёнки, как они скрежещут и искрятся: Панталоне, проверка, бюджет, угроза закрыть проект. И его лицо стало напряжённым, и я слышала, как его пальцы сжимаются на подлокотнике. И он зол, но уже не удивлён, потому что он всегда ждёт удара, он знает, что в его мире никто не приходит с миром. И он процедил сквозь зубы:

— Пусть войдёт.

Я выждала пару секунд для солидности и вошла в лабораторию твёрдым шагом человека, у которого есть полномочия и который знает, что его слово решает судьбы. И я чувствовала, как воздух в лаборатории тяжёлый и спёртый, как в герметичной банке, и пахнет озоном и формалином и чем-то горелым. И Дотторе сидел за столом и сверлил меня взглядом, и в этом взгляде была такая концентрация ненависти и подозрения, что я почти почувствовала, как он физически давит на меня. Лиза сидела в углу и протирала браслеты, и её лицо было уставшим и осунувшимся. И она подняла голову, когда я вошла, но тут же опустила обратно, потому что агенты Фатуи её не интересовали, она видела их десятками ещё когда играла в игру, и они были частью фона, как стены, как лампы, как этот вечный холод.

— Кто вы такой? — спросил Дотторе, не вставая, и я видела, как его пальцы сжались на подлокотнике и побелели костяшки. — И почему вы в моей лаборатории без предупреждения? Мой лаборант сказал, проверка от Панталоне. Это правда?

— Внеплановая проверка, — подтвердила я, и мой голос был низким и грубым, и в нём не было ни капли сомнения. — По поручению господина Панталоне. Он выразил обеспокоенность состоянием вашего проекта в связи с недавними финансовыми вопросами. Он счёл необходимым провести дополнительный аудит.

— Недавними финансовыми вопросами, — повторил Дотторе, и его глаза сузились ещё сильнее, и я видела, как его челюсть сжимается. — Он уже поставил мне дедлайн. Что ему ещё нужно?

— Убедиться, что бюджет расходуется по назначению, — ответила я. — И что прототип будет готов в срок.

Дотторе встал, и я почувствовала, как его тень падает на меня. Он был выше меня на полголовы, и я почувствовала, как по моей спине пробежал холодок и мурашки покрыли кожу под мундиром. Но я держала лицо, точнее маску, и эта маска была надета идеально, и в ней не было ни щёлочки.

— Хорошо, — сказал он сквозь зубы, и я слышала, как скрежещут его зубы. — Проверяйте, но я надеюсь, вы понимаете, что моё время ограничено.

— Я не займу много времени, — ответила я и достала планшет, и мой жест был уверенным и точным, как у человека, который делает это каждый день. — Начнём с осмотра помещений.

Я ходила по лаборатории и делала вид, что что-то записываю, и я чувствовала, как пол вибрирует под моими ногами, и как воздух пахнет металлом и химикатами, и как Дотторе идёт за мной, и его шаги тяжёлые и недовольные, и я наслаждалась моментом. Дотторе, великий и ужасный предвестник, который держит в страхе половину Тейвата, шёл за мной и показывал свои шкафы, как школьник на экскурсии, и я еле сдерживала улыбку под маской, и внутри меня разливалось тёплое чувство удовлетворения, как после хорошего обеда.

Лиза сидела в углу и смотрела на меня, и я это заметила, и она смотрела не так, как раньше, не как на очередного фатуйщика, а как-то иначе, пристально, изучающе, будто она пыталась разглядеть что-то под маской, и я не придала этому значения, потому что она всегда была настороженной, но зря.

Сначала она просто слушала, и я видела, как её глаза следят за мной поверх браслета, который она всё ещё держала в руках. Агенты Фатуи приходили и раньше, и она к ним привыкла ещё в игре, и они были частью фона, как мебель, и она не обращала на них внимания, но чем дольше я говорила, тем сильнее она хмурилась, и я видела, как её пальцы перестали двигаться и замерли на браслете. Что-то в моём голосе её беспокоило, что-то знакомое, что она не могла ухватить, как будто она слышала его раньше, но не могла вспомнить где, и это беспокоило её всё больше и больше, и она ведь только недавно пережила ту ночь в своей комнате, когда впервые за много лет осознала, что её жизнь — это бесконечный круг абьюза, и что она сама выбрала этот ад, и что я, поставщица, предупреждала её, а она не послушала, и теперь этот голос звучал снова здесь, в лаборатории, и она не могла понять, откуда она его знает, и это сводило её с ума.

Я в этот момент как раз перечисляла дотторе какие-то дурацкие пункты из своего фальшивого аудита про инвентаризацию, про учёт реактивов, про журналы наблюдений, и я несла полную чушь, но уверенным тоном, и дотторе слушал, потому что ему нужно было сохранить финансирование, и он готов был терпеть любую чушь, лишь бы получить свои деньги, а Лиза слушала иначе, она вслушивалась в мой голос так, как будто от этого зависела её жизнь, и я чувствовала на себе её взгляд, и он был тяжёлым и пронзительным, как игла.

И в какой-то момент я допустила ошибку, и я до сих пор помню этот момент как замедленное видео, всего на секунду, на одно слово мой голос сорвался с изменённого на настоящий, я сказала «образцы», простое слово, но интонация вышла моя, не фатуйская, и я почувствовала, как внутри меня всё оборвалось, и я поняла, что совершила ошибку, но было уже поздно.

Лиза замерла, и я видела, как её лицо изменилось, как глаза расширились, и в них появилось узнавание, и она медленно, очень медленно отложила браслет, который протирала, и я видела, как её пальцы дрожат, и она смотрит на меня, и в этот момент в её голове сложились два образа: та девятиклассница с усталым взглядом, которая предупреждала её, и этот инспектор, и тот же голос, и та же манера, и она вдруг поняла, что это не просто проверка, это я.

— Это ты, — прошептала она, и слово было тихим, как выдох, и дотторе не услышал, потому что он в этот момент отвернулся к шкафу и что-то проверял, а я услышала и замерла.

— Это ты, — повторила она, и её голос дрогнул, и в нём смешались узнавание и боль и странная горькая радость. — Та девушка из квартиры, которая отправила меня сюда. Я помню твой голос, я помню, как ты сказала, что я пожалею, что это ловушка. Ты была права, ты была права с самого начала, а я не слушала. Я думала, что любовь может всё исправить, но здесь нет любви, здесь только он и его карцер и его браслеты, и его ты заслужила. Я всё поняла, понимаешь? Я поняла, почему я такая. Я поняла, что это ненормально. Я поняла, что я не заслуживаю этого, но я здесь, я застряла. Пожалуйста, вытащи меня отсюда.

Она говорила быстро шёпотом, и слёзы текли по её щекам, и она всё ещё пыталась сохранять спокойное лицо, чтобы дотторе не заметил, но я видела, как дрожат её плечи, и как пальцы впиваются в край скамьи, и как она борется с собой, чтобы не закричать.

Но он всё равно заметил, потому что он всегда замечает, когда что-то идёт не так. Он почувствовал напряжение и обернулся как раз в тот момент, когда Лиза вдруг сорвалась с места, и я не успела среагировать.

Она бросилась ко мне и рухнула на колени, и вцепилась в край моего мундира, и я почувствовала, как её пальцы впиваются в ткань, и она больше не сдерживалась.

— Пожалуйста, — её голос уже был не шёпотом, а сдавленным криком, и он разнёсся по лаборатории, как звук сирены. — Прошу тебя, забери меня, я знаю, что это ты, ты можешь, ты та самая поставщица, ты говорила, что я пожалею, и я жалею, я жалею каждую секунду, я больше не могу, я не сплю, я не ем, я только тренируюсь и падаю, и он снова меня поднимает, и я снова падаю, и я знаю, что это ненормально, ты была права, пожалуйста.

Дотторе уже повернулся к нам, и его лицо потемнело, как небо перед грозой, и я увидела в его глазах холодную ярость, и я действовала инстинктивно, потому что роль превыше всего, и если я сейчас дам слабину, всё рухнет, и я холодно посмотрела на Лизу, которая цеплялась за мой мундир, и резко, но без лишней жестокости оттолкнула её ногой, и она отшатнулась и упала на пол, и я тут же сделала пометку в планшете и пробормотала себе под нос, но достаточно громко, чтобы дотторе услышал.

— Неадекватное поведение подчинённых зафиксировано.

— Какого чёрта здесь происходит? — процедил доктор, и его голос был похож на раскат грома, который бьёт прямо над головой, и он смотрел не на меня, а на Лизу, которая лежала на полу и смотрела на меня с отчаянной надеждой.

Лиза сжалась под его взглядом, и я видела, как она пытается стать меньше и незаметнее, но её глаза всё ещё смотрели на меня, и в них была мольба, и я захлопнула планшет и поправила мундир, и всем своим видом выражала холодное неодобрение.

— Ваша ассистентка, доктор, позволила себе неуместную эмоциональную вспышку, — сказала я ледяным тоном, и в нём не было ни капли сочувствия, — бросилась ко мне с какими-то бессвязными мольбами, утверждала, что я какая-то поставщица, что я предупреждала её о чём-то, очевидно переутомление, я отметила это в отчёте как нарушение дисциплины.

Дотторе перевёл взгляд на Лизу, и в его глазах не было ни капли веры в то, что она могла сказать что-то важное. Он видел только истерику своей подопытной, которая поставила под угрозу его и без того шаткое положение перед проверкой. И он, конечно же, не поверил ни единому её слову, потому что для него она была просто истеричной куклой, которая сломалась в неподходящий момент.

— Это правда? — спросил он её, и голос его был тихим, но опасным, как шипение змеи перед укусом.

Лиза побледнела, и я видела, как кровь отхлынула от её лица. И она открыла рот, чтобы, возможно, рассказать обо мне, но я увидела, как страх перед Дотторе пересилил её недавнее осознание, и она лишь пролепетала дрожащим голосом:

— Я... Я просто... Она та, кто меня отправила. Я помню её голос. Она может помочь мне.

— Она приняла меня за кого-то другого, — перебила я, не давая ей договорить. — Утверждала, что я какая-то женщина из её прошлого. Очевидно, у вашей ассистентки галлюцинации на фоне переутомления. Рекомендую вам внимательнее следить за состоянием ваших сотрудников, доктор, иначе это может отразиться на итоговом отчёте.

При упоминании отчёта Дотторе сжал челюсти так, что я услышала скрежет зубов. И я видела, как желваки заходили под кожей. И он был в бешенстве не на меня, а на Лизу, потому что она только что, по его мнению, выставила его лабораторию в дурном свете перед проверяющим. Устроила истерику и ляпнула что-то про поставщицу, что звучало как бред сумасшедшего. И теперь у него точно будут проблемы с финансированием, и он уже прикидывал, как это всё объяснить Панталоне.

— Идите в свою комнату, — приказал он Лизе голосом, не терпящим возражений, и в нём была сталь и лёд. — Немедленно. О вашем поведении мы поговорим позже.

Лиза, пошатываясь, поднялась, и я видела, как дрожат её ноги и как она пытается удержать равновесие, и в её глазах блестели слёзы, но теперь в них была не только надежда, но и отчаяние, потому что она поняла, что я не помогу ей, что я снова осталась холодной и равнодушной, и она бросила на меня последний взгляд, полный боли и упрёка, и, спотыкаясь, вышла из лаборатории, и я слышала, как её шаги затихают в коридоре и как дверь за ней закрывается.

Я снова открыла планшет и делала вид, что дописываю замечание, и мои пальцы двигались по экрану, но я не видела букв.

— Мои извинения за этот инцидент, — процедил доктор, обращаясь ко мне, и я слышала, как он сдерживает гнев. — Уверяю вас, это не отражает общий уровень дисциплины в моей лаборатории. Моя ассистентка в последнее время переутомлена, и, как вы могли заметить, у неё бывают эпизоды.

— Я приму это к сведению, — сухо ответила я. — Однако данный эпизод будет упомянут в отчёте. Всего хорошего, доктор.

Я развернулась и направилась к выходу, и я чувствовала, как он прожигает взглядом мою спину, и этот взгляд был тяжёлым, как свинец, и я знала, что он запомнит меня, и этот день, и этот разговор, и мои шаги были ровными и неторопливыми, хотя сердце колотилось где-то в горле, и я чувствовала, как адреналин разливается по крови, и когда я вышла в коридор и убедилась, что за мной никто не идёт, я быстро отключила скин через консоль и активировала возврат, и через секунду я уже сидела в своём кресле в своей комнате в своём обычном виде, и чашка чая стояла нетронутой и уже остыла, и я смотрела на монитор и видела, как Лиза сидит на кровати и обхватила колени руками и тихо плачет, и она знала, что помощи не будет, и теперь, после всего, что она осознала, это знание причиняло ещё большую боль, потому что она наконец поняла, что ничего не изменится, что она застряла здесь навсегда, и единственный человек, который мог ей помочь, только что оттолкнул её ногой и ушёл, и я смотрела на неё и чувствовала, как внутри меня закипает тошнота.

— Прости, — прошептала я, и голос мой прозвучал глухо и пусто. — Я хотела бы помочь тебе сейчас, но не могу.