Начать сначала (гет)

Анджелина сидела на кухне, не зажигая свет и не глядя на часы. Она вернулась с тренировки пару часов назад и сразу, не снимая мантии, прошла сюда, надеясь, что муж сегодня всё-таки почтит её своим присутствием — но её ждала только пустая столешница, чистая раковина, остывший чайник и ни одной грязной чашки — Джордж, видимо, снова не приходил. Или, что ещё вероятнее, забежал на несколько минут переодеться и исчез до следующего утра, оставив после себя только сбитое полотенце в ванной и лёгкий запах парфюма, который уже почти выветрился, растворился в холодном воздухе, как и всё, что он когда-либо приносил в этот дом.

Она не стала разогревать ужин. Есть не хотелось.

Анджелина обвела взглядом кухню, которую выбирала сама, обставляла сама, гордилась ею, потому что это была её территория, её победа над тем хаосом, в который превратилась её жизнь после войны, когда она осталась одна, ничья, никем не выбранная, просто «девушка Фреда Уизли», которую все жалели.

Она добилась того, чего хотела. Брак сохранён. Джордж не ушёл. Никаких сплетен, никаких перешёптываний за спиной, никаких сочувственно-насмешливых взглядов, которые она ненавидела больше всего на свете.

Она победила. Но почему-то сейчас, сидя в идеально чистой кухне, где всё стояло на своих местах и ни одна вещь не нарушала заведённого порядка, Анджелина чувствовала только глухое, вязкое отчаяние, которое не давало вздохнуть полной грудью.

Анджелина думала о Джордже — но не о том, каким он был в последние годы: молчаливым, отсутствующим, механически выполняющим роль мужа, который вовремя приходит к ужину и вовремя ложится в свою отдельную спальню, а о том, каким он стал в последние недели, когда в его жизни снова появилась Грейс.

Она случайно увидела его в Министерстве три дня назад, когда заходила забрать документы для команды. Он стоял у фонтана в Атриуме, сжимая в руках какой-то прибор, разговаривал с Гарри Поттером и совершенно точно не заметил её. На его лице — она готова была поклясться — было выражение живого, острого интереса к жизни, которое она тщетно пыталась разглядеть в нём все четыре года их брака.

Он улыбался — не обычной своей вымученной, вежливой улыбкой, которую он дарил ей на семейных ужинах, а настоящей, от которой в уголках его глаз собирались лёгкие морщинки и которая делала его — о, какая горькая ирония — ещё больше похожим на Фреда.

Анджелина сжала пальцы в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь.

Она не ревновала. Она вообще не имела права ревновать, потому что никогда не любила Джорджа той любовью, которую можно было бы осквернить изменой.

Она закрыла глаза, вспоминая, с чего начались их странные, неправильные, невозможные отношения...

...Она тогда пришла к Молли — Молли всегда была к ней добра, как к родной дочери, — и плакала у неё на руках, говорила, что не может больше быть одна, что устала от одиночества и безысходности. Молли плакала вместе с ней и отвечала, что и Джордж теперь тоже одинок, и ему тоже нужен кто-то рядом, кто-то, кто поймёт его, кому не надо объяснять, через что он прошёл. И тогда Анджелина попросила — боясь, что Молли откажет, но понимая, что это её единственный шанс: «Поговорите с ним, миссис Уизли. Уговорите его жениться на мне». И Молли согласилась, потому что хотела для своего сына хоть какого-то счастья...

...А потом была свадьба — тихая, невесёлая, совсем непохожая на те праздники, которые когда-то устраивали Уизли. Джордж стоял рядом с ней, сцепив руки в замок, и не смотрел на неё — только постоянно оглядывался, как будто кого-то ждал. Даже когда распорядитель спросил, согласен ли он взять её в жёны, он ответил не сразу — задержался на секунду, глядя куда-то в стену, и выглядел совершенно обречённым, а вечером напился так, что не мог стоять на ногах, и она укладывала его спать, понимая, что он пьёт, потому что пытается всё забыть — и эту свадьбу, и то, что было до неё...

...Первые два года они ещё спали в одной постели — но даже тогда Джордж был далеко: отворачивался, отодвигался, засыпал раньше неё. А когда они изредка занимались сексом — потому что так было надо, потому что так делают муж и жена, — это было быстро, механически, без эмоций. Он даже не смотрел на неё — просто делал то, что должен, и надолго уходил в ванную, а она лежала и смотрела в потолок, понимая, что никогда, ни разу он не был с ней по-настоящему...

...А потом он перестал приходить в её спальню совсем — и она, наконец, выдохнула, потому что так было легче. Легче, чем каждую ночь чувствовать его молчание, его равнодушие, его нелюбовь...

Анджелина прижала руки ко лбу и закусила губу. Она вышла за него замуж, потому что он был единственным человеком, который понимал её боль, потому что с ним не нужно было объяснять, почему она плачет по ночам, и потому что — да, Мерлин, пусть она хотя бы себе признается в этом — потому что быть миссис Уизли, женой одного из братьев-близнецов, героя войны, владельца «Всевозможных волшебных вредилок», было гораздо почётнее, чем просто Анджелиной Джонсон, которая ничего не добилась в жизни.

А он женился на ней, потому что ему было всё равно.

И вот теперь, когда он нашёл в себе силы хотеть чего-то другого, кого-то другого — ту, кого он любил на самом деле, всё это время, все эти годы, — Анджелина вцепилась в него мёртвой хваткой, потому что боялась остаться одна, боялась признать, что её брак был ошибкой, боялась снова стать той самой «брошенной девушкой».

Она поднялась из-за стола и медленно, почти на ощупь, побрела в спальню — в свою, личную, где было то единственное, что могло её утешить — лицо человека, которого она потеряла семь лет назад и чья смерть до сих пор кровоточила в ней свежей, незаживающей раной.

Портрет Фреда висел на стене, напротив кровати, — неживой, нарисованный по колдографии, сделанной за несколько месяцев до Битвы, где он смеялся, запрокинув голову, и махал кому-то невидимому за кадром своей рукой. В этом жесте было столько жизни, столько нерастраченной, бьющей через край энергии, что у Анджелины каждый раз перехватывало горло.

Она села на кровать, поджав под себя ноги, и долго смотрела на его улыбку, на ямочку на его щеке, на рыжие вихры, торчащие в разные стороны, — и думала о том, что Фред, наверное, возненавидел бы её за то, что она сделала.

Не за то, что она вышла замуж за его брата — он точно бы желал им обоим счастья. Он возненавидел бы её за то, что она удерживает Джорджа, когда тот хочет уйти, что она превратила их брак в тюрьму, что она использует память о нём, Фреде, как орудие шантажа, как заложника, которого держат в запертой комнате и показывают только тогда, когда нужно вызвать чувство вины.

— Ты бы сказал мне, что я сошла с ума, — прошептала Анджелина в тишину, глядя в смеющиеся глаза человека, который никогда уже ей не ответит.

Портрет улыбался ей той же беззаботной, беспечной улыбкой, и Анджелина вдруг до боли отчётливо поняла то, что пыталась не замечать все эти годы: Фред умер, и он никогда не вернётся, а Джордж — не его замена, не его тень, не его эхо в пустом доме, а отдельный, живой человек, который заслуживает права на собственную жизнь, даже если эта жизнь будет проходить без неё.

Она закрыла лицо руками и долго сидела так, не двигаясь, в темноте спальни, где пахло пылью, где единственным источником света была улыбка мужчины, унёсшего с собой в могилу и её жизнь тоже.

Анджелина не плакала.

Она просто сидела и смотрела на портрет, и впервые за долгое время не пыталась придумать, как удержать Джорджа рядом с собой.

Она пыталась придумать, как отпустить его, не разбив при этом свою жизнь вдребезги, и ничего, ничего не могла решить.

* * *

Последние дни тянулись медленнее, чем всё, что Джордж помнил за прошедшие пять лет, — медленнее, чем похороны Фреда, чем первое утро без Грейс, чем та бесконечная зима, когда он пил огневиски прямо из горла и пытался убедить себя, что завтра обязательно станет легче, хотя в глубине души уже не верил ни в какое завтра.

Он снова провёл в магазине весь день, перебирая старые накладные, которые никто не требовал, раскладывая инструменты, которые и без того лежали идеально ровно, и отвечая на вопросы Рона односложными «да», «нет» и «отстань», пока брат не оставил его в покое, изредка бросая обеспокоенные взгляды из-за прилавка. Но к вечеру Джордж понял, что больше не выдержит сидеть взаперти.

Он вышел на улицу, когда уже стемнело, и некоторое время просто стоял у входа, вдыхая холодный, сырой воздух, смешанный с запахом мокрых камней, и думал о том, куда ему теперь идти. Домой не хотелось, в Министерстве его никто не ждал, а оставаться в магазине значило снова уткнуться взглядом в потолок и слушать, как часы отсчитывают минуты, которые никто не вернёт и не проживёт заново.

Он сам не заметил, как ноги принесли его к старому пабу на углу Лютного переулка и Диагон-аллеи, названия которого он никогда не запоминал, — заведение было дешёвым, тёмным и абсолютно непрезентабельным, но именно поэтому туда почти никогда не заходили его знакомые.

Джордж взял пиво — не огневиски, который пил уже, как воду, а простое, светлое, холодное пиво. Он сидел за столиком у окна, крутил стакан в руках, наблюдая, как пузырьки поднимаются со дна к поверхности, и думал о том, что это, наверное, и есть выздоровление — не способность радоваться или надеяться, а всего лишь отсутствие непреодолимого желания каждый день напиваться до беспамятства.

Он не знал, сколько просидел так, погружённый в свои мысли, когда дверь паба открылась, впуская с улицы поток холодного воздуха. Джордж повернулся, чтобы посмотреть на вошедшего — и замер, потому что в дверях, стряхивая с мантии капли начинающегося дождя, стояла Грейс.

Она не видела его — он сидел в самом тёмном углу, спиной ко входу. Единственным источником света здесь была тусклая лампа над барной стойкой, которая освещала её лицо сбоку, выхватывая из полумрака острые скулы, тонкие пальцы, расстёгивающие пуговицы мантии, и такой знакомый изгиб губ, который появлялся у неё, когда она была чем-то недовольна, но считала ниже своего достоинства это недовольство демонстрировать. Она подошла к стойке, перебросилась парой фраз с барменом — Джордж не слышал, о чём они говорили, но видел, как бармен кивнул и достал с полки бутылку белого вина, как Грейс взяла наполненный бокал, расплатилась и отошла к столику у противоположной стены.

Он должен был подойти. Он знал, что должен подойти, сказать что-то, спросить, как она здесь оказалась, предложить проводить до дома, сделать хоть что-то, что не оставляло бы его в этом тёмном углу с пивом, которое он так и не выпил. Но Джордж продолжал сидеть, сжимая стакан и смотрел на то, как Грейс пьёт вино маленькими, осторожными глотками, как ставит бокал на стол и проводит пальцем по его краю, очерчивая невидимый круг.

А потом в паб зашли трое.

Они были шумные, пьяные и громко переговаривались, толкая друг друга плечами. Один из них, самый рослый и нетрезвый, с хриплым, прокуренным голосом, сразу же уставился на Грейс так, как смотрят на вещь, которую можно купить, если предложить достаточно высокую цену.

— Красавица, — протянул он, отклеиваясь от компании и делая шаг к её столику, — чего скучаешь одна? Давай составлю компанию, угощу тебя чем-нибудь покрепче этого кисляка...

Он положил руку на спинку её стула, наклоняясь ближе, и Грейс замерла, широко распахнув глаза. Джордж почувствовал, как в нём поднимается звериная ярость, и, даже не задумываясь, вскочил на ноги, за пару секунд оказался рядом со столиком Грейс, оттесняя пьяницу и доставая палочку из кармана.

— Эй, приятель, — нарочито дружелюбно сказал он, чувствуя, как его пальцы сжимаются в кулак. — Кажется, девушка не настроена сегодня общаться. Давай не будем портить вечер...

Тот уставился на него мутными, не сразу фокусирующимися глазами, явно пытаясь сообразить, откуда взялся этот рыжий и почему он вообще лезет не в своё дело.

— Тебя чё, звали? — выдохнул он перегаром. Джордж, кривовато улыбнувшись, наконец дал волю чувствам — пьяница отлетел к противоположной стене, отброшенный заклинанием, и в баре стало тихо.

Никто не бросился выяснять отношения с Джорджем — ни бармен, ни собутыльники того пьяницы, ни другие посетители — хотя Джордж был бы готов драться и дальше, если бы кто-то рискнул, но все молчали и прятали глаза. Потом он повернулся к Грейс, взял её за руку и аккуратно помог подняться — к его удивлению, она не высвободила руку, и он провёл её к выходу, попутно сняв с вешалки их мантии и чувствуя, как её рука дрожит в его руке.

* * *

На улице по-прежнему было сыро и неуютно — ветер гнал по мостовой мелкий, колючий дождь, который сейчас, после всего, что случилось в баре, воспринимался так, как будто сама природа оплакивала то, что происходило между ними.

Джордж, не говоря ни слова, накинул на Грейс её мантию, и она закуталась в неё, как в кокон, машинально застёгивая пуговицы дрожащими пальцами, не глядя на него, потому что боялась, что если взглянет — не сможет сдержать то, что копилось внутри все эти недели.

— Ты не должен был этого делать, — сказала она наконец, — я справилась бы сама.

— Должен, — ответил он просто, поднимая ворот мантии и пряча палочку в карман.

Грейс не ответила — только посмотрела пристально, а потом развернулась и пошла в сторону выхода с Диагон-аллеи, сама не зная куда, просто прочь, подальше от этого бара, от этих пьяных взглядов и всего, что произошло.

Джордж шёл рядом — они уже не держались за руки, но шли так близко, что она слышала его дыхание: прерывистое, неровное, как и её собственное, и чувствовала тепло его тела через холодную ткань мантии, и это было невыносимо — чувствовать что-то, когда хочешь не чувствовать ничего.

На выходе из «Дырявого котла» дождь усилился, и Джордж, быстро оглянувшись, наложил на них водоотталкивающие чары — а потом повернулся к Грейс:

— Зачем ты пошла в тот бар? — спросил он. — Не самое безопасное место в Лондоне...

Грейс пожала плечами, отводя глаза:

— Просто зашла посмотреть и выпить. Сто лет не была в барах — решила вспомнить, как это.

Она врала, и они оба это знали.

Она не хотела говорить ему правду — зачем? Зачем ему знать, что она сходит с ума в тишине родительского дома, бесконечно пересматривая тот альбом? Зачем ему знать, что с их последней встречи она почти не спит, каждый раз возвращаясь в мыслях к той чашке с чаем, которую он поставил перед ней в кабинете Гарри, и его словам «Я многое помню»?

Она прокручивала этот момент снова и снова, и каждый раз чувствовала, как внутри у неё что-то обрывается, и ничего не могла с этим сделать.

Джордж стоял рядом — всё такой же, как пять лет назад, и совсем другой: рыжие волосы растрёпаны, в уголках глаз собрались морщинки, которых раньше не было, губы поджаты, и в его молчаливом, напряжённом лице было столько боли, сколько она не видела даже в самые страшные дни после Битвы.

Он был бесконечно чужим — и одновременно единственным, кто понимал её без слов.

И Грейс вдруг поняла, что не может больше держать в себе то, что мучило её всё это время. Потому что если она не скажет сейчас — под этим холодным дождём, — то, наверное, не скажет никогда.

— Я никак не могла забыть тот вторник в Министерстве, — призналась она, чувствуя, что маска, которую она носила все эти годы, даёт трещину. — Я пыталась работать, писать эти отчёты, но всё, о чём я могла думать — это о том чёртовом чае, который ты поставил передо мной в кабинете Гарри, и о... О твоих руках. Зачем ты сделал это, Джордж? Зачем снова напомнил об этом?

Джордж открыл рот, чтобы ответить, но она предостерегающе подняла руку — жест, который когда-то, в другой жизни, означал «подожди, я не закончила», а теперь означал «не перебивай, или я никогда не решусь договорить».

— Я думала, что научилась ничего не чувствовать к тебе за эти годы, что забыла тебя. Я думала, что ненавижу тебя. Я думала, что смогу научиться жить без тебя. А потом ты сделал этот чай, и я поняла, что всё помню — и всё чувствую, и мне бесконечно, бесконечно больно до сих пор! И, чёрт возьми, я поняла, что скучала!..

Она зажмурилась, пытаясь сдержать слёзы, а Джордж стоял, оглушённый, раздавленный, не в силах произнести ни слова, потому что всё, что он хотел сказать, казалось таким маленьким, таким ничтожным по сравнению с её словами. Он хотел бы задать ей миллион вопросов — но первым с его губ сорвался самый важный, тот, который мучил его все эти годы:

— Почему ты ушла тогда? — спросил он в отчаянии. Грейс шагнула к нему, одновременно и яростная, и расстроенная, и толкнула его рукой.

— Почему Я ушла? — переспросила она, не замечая, как по её лицу всё-таки бегут слёзы. — А почему ТЫ меня отпустил?! Я два года пыталась нас вытащить, я была рядом, я терпела твои запои и срывы — а потом... Потом случилось то, что сломало и меня, и ты совсем ушёл в своё горе. А мне тоже было больно, Джордж! Мне было очень больно! Ты не стал бороться за нас, и я не могла больше тащить всё за нас двоих! Когда я сказала, что уезжаю, ты просто кивнул, ты даже не попытался меня остановить! И для меня это значило одно — что тебе было всё равно! — Грейс плакала уже почти навзрыд. — Что наша любовь, наша боль, всё, что было между нами, для тебя уже не имело значения!..

Джордж смотрел на неё и чувствовал, как внутри рушатся те стены, которые он строил все эти годы из кирпичиков вины и отчаяния, из бесконечных «я её не достоин» и «ей будет лучше без меня»... Всё это время он считал, что Грейс ушла потому, что разлюбила его, потому, что устала, потому, что он был обузой, которую она наконец сбросила. Он обижался на неё, злился, ненавидел себя и её за то, что она его бросила, — а она ушла потому, что он не попытался её удержать.

— Я не хотел тебя терять, — сказал он так тихо и беспомощно, что у неё сжалось сердце. — Я был сломан, Грейс. Я не мог... Я не знал, как быть сильным. Я не знал, как бороться. Мне казалось, что всё, чего я касаюсь, рушится, я... Я думал, что, если ты останешься, я и тебя уничтожу. Что я тебя недостоин. Что ты заслуживаешь кого-то целого, а не калеку, который не может встать с кровати!

Он перевёл дыхание, и Грейс увидела, как дрожат его губы — впервые за всё время он был на грани того, чтобы разрыдаться, и это зрелище напугало её не на шутку.

— Я не хотел, чтобы ты уходила, — повторил Джордж, закусив губу. — Но я не имел права тебя удерживать. Я думал, что, если я отпущу тебя, если я не буду тебя мучить своим горем, ты сможешь жить. По-настоящему. Я хотел, чтобы ты была счастлива, потому что сам я тебя сделать счастливой уже не мог.

Грейс смотрела на него, и в её глазах, сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь отчаяние, пробивалось что-то, похожее на понимание, которое приходит слишком поздно, когда слова уже не нужны, потому что они ничего не могут исправить.

— Ты идиот, — сказала она с горечью. — Ты никогда не спрашивал меня, чего хочу я. А я хотела только одного — быть с тобой, даже если бы ты на всю жизнь остался таким. Я выбирала тебя, Джордж — все эти годы, каждый день, каждую минуту. А ты... Ты выбрал за меня.

Джордж шагнул к ней и взял её за плечи — осторожно, будто она была хрустальной и могла рассыпаться, — и Грейс не отшатнулась, только смотрела на него снизу вверх, и плакала, уже не пытаясь сдерживаться, — а Джордж не видел сейчас никого, кроме неё.

— Ты права, — тихо сказал он. — Я отпустил тебя — и это была самая большая ошибка в моей жизни. Не брак, не то, что было после... А то, что я тогда не нашёл в себе сил бороться за нас.

Грейс, не ожидавшая такого признания, посмотрела на него с болью, чувствуя, что ещё чуть-чуть — и она упадёт в обморок от всей этой смеси нахлынувших на неё чувств. А Джордж, не спрашивая разрешения, обнял её, прижал к себе так крепко, что Грейс охнула и почувствовала, как бьётся его сердце, как дрожат его руки, лежащие на её спине, как он зарывается лицом в её волосы и вдыхает её запах — жадно, отчаянно, будто боится, что она исчезнет, и он больше никогда её не увидит.

— Я больше не тот человек, который отпускает, — прошептал Джордж, — и я знаю, за что мне следует бороться теперь. Я люблю тебя, Грейс. Я так сильно тебя люблю...

Эти слова вырвались у него помимо воли — он не планировал их, не репетировал, не думал о том, как они будут звучать, — но теперь, когда они прозвучали, он не жалел. Он носил их в себе пять лет, и даже если бы Грейс сейчас развернулась и ушла, даже если бы она сказала, что не верит, даже если бы она ударила его — он бы всё равно их сказал.

Грейс замерла и посмотрела на него широко раскрытыми глазами. Она хотела сказать, что уже поздно, что нельзя вернуть то, что потеряно, что она не может снова рискнуть, не может снова позволить себе надеяться, даже открыла рот, но вместо слов из него вырвался только беззвучный всхлип — и она снова заплакала, а он обнял её крепче, шепча что-то неразборчивое, но успокаивающее.

Она не отстранилась — не нашла в себе сил, просто стояла, чувствуя, как внутри у неё остаётся только пустота и страх — потому что она поняла, что всё ещё любит его, и знала, что эта любовь её уничтожит. А она не могла снова так рисковать.

...Грейс не знала, сколько они простояли так. Дождь, отведённый магией, шумел вокруг, не касаясь их, и его шум был единственным звуком, который заполнял тишину, потому что ни она, ни он не могли говорить.

Наконец она сделала глубокий, прерывистый вдох и медленно, очень медленно высвободилась из его объятий, отступила на шаг, вытерла слёзы тыльной стороной ладони — и Джордж заметил, как дрожат её пальцы, как она борется с собой, чтобы не разрыдаться снова.

— Уже слишком поздно, Джордж, — сказала она, стараясь не смотреть на него, и эта фраза прозвучала очень двусмысленно. — Нам пора всё это прекратить. Мне пора домой.

Она замолчала, и в её молчании было столько невысказанного, столько того, что она не могла — не решалась — произнести вслух, что Джорджу захотелось схватить её за руку, удержать, не отпускать, сказать, что он всё исправит, что он будет ждать, будет верить... Но он ничего не сказал, потому что понимал: ей нужно время. И он даст ей это время, даже если оно будет стоить ему ещё нескольких лет одиночества.

— Я буду ждать, — сказал он тихо. — Столько, сколько понадобится.

Грейс посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом, покачала головой — медленно, устало — и, сделав шаг назад, аппарировала, оставив его стоять под дождём, который больше не сдерживала никакая магия.

* * *

Грейс оказалась в прихожей, даже не поняв, как это произошло, — только что она стояла на улице, смотрела на его лицо, такое отчаянное и надеющееся одновременно, а потом оказалась здесь, в тишине родительского дома, где никто не мог её потревожить.

Ноги не держали. Она сползла по стене, села прямо на пол, прижав колени к груди и обхватив их руками, и уставилась в одну точку, дрожа — но не от холода, а от пустоты, которая заполняла её сейчас, после того, как она сказала «уже слишком поздно». Потому что понимала, что солгала — она не знала, поздно ли что-то менять, не знала ничего — только то, что боится, очень боится снова позволить себе надеяться.

Этот разговор вскрыл огромный, болезненный нарыв — но стало ли им легче? Ей — точно нет, потому что она сегодня разговаривала не с «мистером Уизли». Она разговаривала с Джорджем — настоящим, тем, кто обещал ей бороться, сказал, что любит, и смотрел на неё так, как будто никого, кроме неё, в мире больше не существует. И говорить с этим Джорджем было ещё страшнее, потому что оказалось, что простить его — это хуже, чем ненавидеть. Потому что ненависть — она понятная, она не требует ничего, а прощение... Прощение заставляет ждать, надеяться и верить в то, что когда-то они снова будут вместе.

И она не знала, сможет ли выдержать это снова.

* * *

А Джордж долго-долго стоял один на опустевшей уже улице и всматривался в темноту. Он промок его до нитки — чары перестали работать, вода затекала за воротник, стекала по спине, но он не замечал холода. Он не замечал ничего, кроме того, что внутри, в груди, постепенно разрасталась пустота, которая всегда сопровождала это воспоминание. Оно было самым страшным, самым тяжёлым в его жизни, потому что напоминало о том, каким беспомощным он был тогда — в мае двухтысячного года, и потому что именно тогда всё рухнуло окончательно...