Миссис Малфой по-маггловски (гет)

Драко осознал это внезапно — прямо там, в кабинете Элизабет, когда Гермиона выплёскивала свою боль, свои сомнения, своё разочарование. Это шанс. Пока в ней горел этот огонь — огонь обиды, усталости, разочарования в их союзе, — это был его шанс. Шанс уйти. Шанс отпустить её. Шанс спасти.

Гермиона действительно была очень ответственным человеком — она никогда не бросила бы его сама. Никогда. Даже если бы ей было плохо. Даже если бы она страдала. Она бы держалась до конца, до последнего, стиснув зубы и сжав кулаки. Но он мог сделать это за неё. Он мог разорвать этот узел одним движением — и тогда этот огонь, который сейчас только тлел в её глазах, вспыхнет, разгорится и сожжёт всё. Даже их любовь. Но потом, когда пепел осядет, она будет свободна. Свободна от него. От его мира. От его проклятия. От всего, что тянуло её вниз.

Он не сможет жить с этим ещё пять лет. Он просто не сможет. Каждый день просыпаться рядом с ней, обнимать её, целовать её, заниматься с ней любовью — и знать, что всё это имеет срок годности. Что через пять лет ему придётся либо жениться на другой, либо умереть. Он не выдержит. Это сведёт его с ума раньше, чем сработает проклятие. Будет больно. Нестерпимо, чудовищно больно. Но лучше сейчас — пока она ещё молода, пока ей всего двадцать шесть и вся жизнь впереди, — чем потом. Потом будет поздно.

К ней вернутся подруги. Джинни, Полумна, Падма — они простят её, они ждали этого. Друзья снова откроют ей двери. Карьера пойдёт вверх — теперь уже без оглядки на то, что скажет и подумает Малфой. А потом появится новая любовь. Кто-то достойный. Кто-то, кто сможет дать ей то, чего не мог дать он: нормальную жизнь, семью, признание, уважение, детей, которым не грозит проклятие. Она будет счастлива. Она должна быть счастлива.

Эти мысли бились в его голове, пока они шли домой. Гермиона молчала. Он тоже молчал. В лифте их пальцы почти соприкасались, но он не взял её за руку. Боялся, что не сможет отпустить.

Они вошли в квартиру. Лондон за окнами уже погрузился в вечерние сумерки, и мягкий свет магических ламп заливал гостиную. Гермиона сбросила туфли и повернулась к нему. Её губы приоткрылись — она хотела что-то сказать. Объяснить. Может быть, извиниться за те слова, что вырвались у неё в кабинете Элизабет. Может быть, сказать, что она не это имела в виду. Может быть, сказать, что любит его и ни о чём не жалеет. Она открыла рот и сделала вдох.

Но он не дал ей сказать ни слова.

Драко шагнул к ней — быстро, решительно, — и поцеловал. Этот поцелуй был совсем не похож на те, что они делили раньше. В нём не было ни нежности, ни игривости, ни привычной, ленивой уверенности. Это был поцелуй-прощание. Глубокий, отчаянный, почти болезненный. Его руки обхватили её лицо, пальцы зарылись в волосы, растрепали аккуратный пучок. Он целовал её так, словно это был последний раз. Словно он пытался запомнить вкус её губ, её дыхание, её тепло. Словно он пытался в одном поцелуе сказать всё, что не мог произнести словами.

Гермиона не сопротивлялась. Она даже не успела понять, что происходит. Её разум, всё ещё занятый теми словами, что она собиралась сказать, отключился. Осталось только тело, которое знало его лучше, чем она сама. Её руки сами собой обвили его шею, её пальцы вцепились в его рубашку, её дыхание сбилось. Он целовал её губы, уголки рта, подбородок, шею, снова губы — жадно, ненасытно, словно умирал от жажды, а она была водой.

Он подхватил её на руки — легко, как всегда, — и понёс в спальню. Но в его движениях сегодня было что-то иное. Не привычная, самоуверенная грация, а какая-то надрывная, судорожная нежность. Он положил её на кровать и замер на мгновение, глядя на неё сверху вниз. Его глаза, серые, глубокие, полные той самой бури, которую он так тщательно скрывал, скользили по её лицу, словно пытались запомнить каждую чёрточку, каждую ресницу, каждую родинку.

Он раздевал её медленно. Сегодня он никуда не торопился. Каждое прикосновение было наполнено смыслом, каждая ласка — прощанием. Когда он коснулся губами её ключицы, она вздрогнула и закрыла глаза. Когда его пальцы провели по внутренней стороне её бедра, она выгнулась ему навстречу. Он знал её тело наизусть, каждую его тайну, каждую чувствительную точку, каждую линию, каждый изгиб — и сегодня он прощался с каждой из них по отдельности.

Он двигался в ней иначе, чем обычно. Не было ни ленивой, дразнящей медлительности, ни яростного, неконтролируемого напора. Было что-то третье — глубокая, почти мучительная близость, словно их тела говорили друг с другом на языке, которого не знали их умы. Он шептал её имя — снова и снова, утыкаясь лицом в её шею, в её волосы, в её плечо. Она не слышала слов, только звук его голоса, но этого было достаточно. Она чувствовала всё, что он хотел сказать.

Их кульминация наступила одновременно — как это часто у них бывало, словно их тела были настроены на одну волну. Она вскрикнула, вцепившись ногтями в его спину, и он рухнул на неё, тяжело дыша. Несколько долгих минут они лежали молча, и только дыхание постепенно выравнивалось, а сердца замедляли свой бешеный ритм.

Потом Драко приподнялся на локте и посмотрел на неё. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в серых глазах застыло что-то, чего она никогда прежде не видела. Лёд. Тонкая, прозрачная корка льда, под которой бушевал океан.

— Никогда бы не подумал, — произнёс он тихо, почти шёпотом, — что у тебя так много сожаления за эти пять лет.

Гермиона хотела возразить. Хотела крикнуть, что она не это имела в виду, что она ни о чём не жалеет, что она любит его, что она готова потерять всё, лишь бы быть с ним. Она открыла рот, сделала вдох, подалась к нему...

Но его уже не было.

Тихий хлопок аппарации — и пустота. Она сидела на кровати, голая, растрёпанная, всё ещё чувствуя его тепло на своей коже, его запах на подушке, его вкус на губах, — и смотрела в пустоту. Он аппарировал в поместье. Исчез. Не дав ей сказать ни слова. Не оставив ей ничего, кроме этого прощального шёпота, который всё ещё звенел у неё в ушах.

Гермиона долго сидела неподвижно. А потом накрыла лицо ладонями и заплакала. Горько, навзрыд, как не плакала с самого детства. Потому что она вдруг поняла — совершенно отчётливо, с той ужасающей ясностью, которая приходит только в минуты настоящего горя, — что он ушёл. По-настоящему. Не в поместье, не на ночь, не до утра. Он ушёл от неё. Из неё. Из их общей жизни. И она не знала, что сделать, чтобы вернуть его обратно.