Реставрация Драко Малфоя (гет)

К одиннадцати вечера отделение экстренной помощи превращалось в миниатюрный слепок лондонского дна. Его неприглядность не могли замаскировать ни монотонный гул ламп, ни режущий запах медицинского спирта: всё это казалось отчаянной, но обречённой попыткой отмыть человеческую боль и грязь. В зале ожидания негде было яблоку упасть. На пластиковых стульях какой-то старик в потрёпанном пальто спал, разинув рот. Соседнее кресло занимала измождённая женщина: она ритмично покачивала младенца, тщетно пытаясь его успокоить. У самого входа глухо матерился сквозь зубы парень с прижатым к брови окровавленным полотенцем.

До высокого блондина в тёмной одежде никому из них не было никакого дела.

За три года жизни среди магглов Драко блестяще усвоил одну простую истину — тот самый принцип, который Поттер с его аврорской выучкой и привычкой вышибать двери не осознает никогда. Чтобы стать невидимкой, не нужны ни дезиллюминационные чары, ни зелья. Достаточно стать частью толпы. Если ты жмёшься по тёмным углам или затравленно озираешься, то неизбежно превращаешься в мишень. Но если идёшь размеренным шагом, с лёгким налётом раздражённой усталости на лице, словно отбываешь здесь скучную повинность или ищешь автомат с паршивым кофе, ты растворяешься среди людей без всякой магии.

Малфой буднично прошёл мимо рядов кресел прямо к открытому посту регистрации. Две дежурные медсестры с головой ушли в сортировку бланков и даже не подняли на него глаз.

Прямо за их спинами на стене висела огромная маркерная доска. На белой поверхности синим маркером были небрежно нацарапаны фамилии поступивших пациентов и зоны, куда их распределили. Он быстро нашёл нужную фамилию и направился в четвёртый бокс.

Драко толкнул скрипучую дверь и шагнул во внутренний коридор. Охранник на посту вскинул воспалённые от недосыпа глаза, но промолчал — его ночная смена длилась уже слишком долго, чтобы задавать вопросы.

Внутри всё было разделено на небольшие прямоугольные секции. Вместо привычных стен их отделяли друг от друга плотные зелёные шторы. Отовсюду доносились мерный писк кардиомониторов, приглушённые стоны и шарканье резиновых подошв дежурного персонала. Четвёртый бокс находился в самом конце коридора, вдали от суеты главного входа.

Драко спокойно дошёл до нужной секции, отвёл край занавески и бесшумно скользнул внутрь палаты.

Крошечную палату почти целиком занимала узкая металлическая каталка. Флинт лежал на спине — бледный до синевы, покрытый липким потом. Под носом у него тянулись тонкие прозрачные трубки, а к левому запястью подходила трубка капельницы.

Каким бы способом маггловские целители ни вытащили его с того света, со своей задачей они справились. Флинт был в сознании, хотя и выглядел немногим лучше трупа. Тяжесть собственного истощения будто вдавила его в матрас; дышал он поверхностно и хрипло. Пальцы безвольно покоились на казённой простыне, а стеклянный взгляд упирался в тусклую лампу дневного света.

Драко действовал на автомате. Сначала он подошёл к небольшой раковине в углу бокса и повернул вентиль. Шум воды идеально слился с какофонией приёмного покоя, создавая надёжный акустический барьер. Затем он склонился над каталкой. Расстояние между их лицами сократилось до минимума. Любой случайно заглянувший внутрь человек увидел бы лишь встревоженного родственника, пытающегося успокоить больного.

Флинт моргнул, пытаясь разглядеть нависшее над ним лицо. Его пересохшие губы едва заметно дрогнули.

— А я уж решил… что ты мне померещился, — выговорил он с видимым усилием.

— Считай, что так и есть, — отозвался Малфой, краем глаза продолжая следить за узкой щелью между шторами.

Маркус попытался хмыкнуть, но звук превратился в болезненный кашель. Он сглотнул, поморщившись:

— Для галлюцинации… ты слишком мрачный.

— А ты для без пяти минут покойника слишком разговорчивый, — сказал Драко. Его тон оставался холодным, но в нём отчётливо звенело напряжение. — Какого чёрта ты творишь, Флинт?

На губах Маркуса проступило жалкое подобие ухмылки, но уже в следующую секунду лицо исказила боль.

— Расслабляюсь, Малфой. Ищу… гармонию с новым миром.

— Херово ищешь. Сигнал с твоей руны уже ушёл в Отдел, — невозмутимо солгал Драко. — Авроры в любом случае сюда заявятся. Или ты резко захотел в Азкабан? Там, говорят, потрясающая гармония.

Вместо ответа Флинт попытался отвернуться, но трубка капельницы натянулась, и он со стоном откинулся обратно на влажную подушку. Грудь под больничной рубашкой тяжело вздымалась.

— Пошёл ты, Малфой. Просто… пошёл ты, — просипел он, жмурясь. — Думаешь, ты один такой сильный? Мы оба жрём это дерьмо. Без магии мы здесь просто никто. Маггловский мусор. Я задолбался притворяться, что хочу как-то в этом выжить.

Драко ничего не ответил. Спорить было бессмысленно. Да и незачем. Возразить, что он-то как раз справился, что у него есть работа, старый маггловский «Форд» в гараже Рэя и жизнь, которую он не собирается менять на возвращение в магический мир, — значило бы ударить лежачего.

Драко смотрел на Флинта и чувствовал усталость. Их обоих растили в одинаковой ненависти, вбивая в головы, что люди без магии — никто. Разница заключалась лишь в том, как они распорядились этим наследием. Флинт не принял приговор: он методично уничтожал себя, предпочитая сгнить заживо, лишь бы не учиться жить заново. Травить себя дрянью до остановки сердца ради того, чтобы не мириться с потерей куска дерева — с жилой дракона, пером феникса или чем бы там ни было внутри, — в глазах Драко это не выглядело высокой трагедией. Но и назвать это малодушием было проще всего. Он слишком хорошо помнил свой первый год без магии, чтобы всерьёз верить, будто между ними пролегала бездна. Ему достались Норман, работа и упрямство, однажды оказавшееся сильнее стыда. Флинту, похоже, не досталось ничего — или он не сумел удержать.

Однако списывать собственное выживание на одно лишь везение Драко тоже не собирался. Норман мог дать ему работу, но нынешний покой стоил трёх лет отчаянного труда и стёртых в кровь мозолей. Только читать Флинту мораль сейчас было всё равно что доказывать захлёбывающемуся, что вода, вообще-то, отлично держит на плаву.

Драко молча подцепил ногой хлипкий пластиковый стул, подтянул его вплотную к каталке и грузно сел, оказавшись с Флинтом на одном уровне.

— Тебе оставалось всего ничего, — сказал он. — Одиннадцать дней, ты сам это знаешь лучше меня. А сегодня ты чуть не променял всё это… — Он кивнул на капельницу. — На пару часов беспамятства.

— Тебе-то что?

— Ничего, — согласился Драко. — Мне ничего. Но я тут, и мне это дорого обойдётся, так что ты меня выслушаешь.

Флинт отвернул голову к стене, но не перебил.

— Сюда придёт твой куратор. Утром, если повезёт. И тебе решать, что он услышит.

— И что же… он услышит?

— Что дверь твоей квартиры была не заперта. Что ты был один. Кто вызвал скорую — понятия не имеешь, имён не слышал, лиц не видел. Тебя нашли. На этом всё.

Флинт долго молчал.

— А если я скажу, что видел тебя? — спросил он наконец, кривя сухие, потрескавшиеся губы.

— Тогда это уже не просто передозировка, Маркус. Это контакт двух поднадзорных и сговор. — Драко чеканил слова медленно, вбивая их сквозь наркотическую муть. — Мне впаяют продление надзора. А у тебя дело одиннадцатью оставшимися днями не ограничится. Тебя переведут туда, где содержать таких, как ты, гораздо дешевле, чем откачивать по маггловским реанимациям. И поверь, ты доедешь до острова быстрее меня. Потому что за тобой числится вот это, — Драко кивнул на пластиковый пакет с раствором над его головой, — а за мной — ничего.

— Ты мне угрожаешь?

— Я объясняю тебе базовую арифметику. И в ней твоя жизнь стоит ровно столько, сколько ты сам готов за неё бороться.

Их немой поединок взглядов сопровождался мерным шипением аппаратуры. Из-под полуопущенных век Флинт недоверчиво буравил Драко, будто пытаясь разглядеть за этой маской того заносчивого мальчишку с серебряным значком старосты.

— Всё тот же Малфой, — ядовито выдохнул он. — Ничего не меняется. Своя шкура всегда на первом месте.

Драко промолчал. Они никогда не были друзьями — ни прежде, ни теперь. Не станут и в будущем.

Маркус так и не дал прямого обещания держать язык за зубами. Драко оно и не требовалось. Он точно знал, что Флинт всё понял и скажет куратору ровно то, что нужно. Как бы безжалостно ни прошлась по ним программа адаптации, ломая судьбы и встраивая в маггловскую систему координат, она не могла изменить главного: Азкабан и Министерство могли сломать их гордость, но не слизеринскую расчётливость. Выживание и взаимная выгода — язык, который они оба понимали без лишних слов.

Малфой поднялся со стула и одёрнул куртку, словно стряхивая с себя липкое напряжение этой палаты.

— Поправляйся, Маркус, — бросил он, уже повернувшись к выходу. — Постарайся не сдохнуть до утра.

И, не дожидаясь ответа, он бесшумно шагнул за занавеску. Малфой успел сделать всего два шага, прежде чем врезался плечом в пустоту.

Пустота оказалась вполне осязаемой, отшатнулась и приглушённо охнула. По воздуху прошла рябь. Сначала проступили очертания тёмного пиджака, затем спутанные волосы и возмущённое лицо Грейнджер. Дезиллюминационные чары сползли с неё сверху вниз и окончательно рассеялись у самых носков туфель.

— Ты что здесь делаешь? — Драко понизил голос до шёпота, убеждаясь, что нет лишних свидетелей. — Мы же договорились: я беру на себя Флинта, а ты разбираешься с медиками и бумагами.

— Я уже закончила. А теперь мне нужно лично с ним поговорить. Убедиться, что он…

— Лично убедиться, что я не запорол свою часть работы? — хмыкнул Драко, перехватывая её за предплечье и заставляя притормозить.

— Лично удостовериться, что он осознаёт риски, Малфой. Это разные вещи.

Она дёрнула руку на себя, но Драко удержал её. Гермиона резко вскинула голову, напрягшись всем телом, словно готовая ударить.

— Я подняла его историю болезни. Знаешь, что я там нашла? Это у него не первый случай. Третий.

Драко прищурился. Насмешка исчезла с его лица.

— Два предыдущих передоза случились ещё до моего визита. И ни строчки в отчётах, — сказала она, не дожидаясь вопроса. — Понимаешь, что это значит?

— И что ты собираешься делать? Ворвёшься в палату и начнёшь выбивать из него признания? Он едва оклемался. К тому же для него ты — олицетворение того самого Министерства, которое загнало его в эту дыру. Он скорее сплюнет тебе под ноги, чем скажет хоть слово. — Он потянул её на себя, заговорив почти беззвучно: — Главное мы уже уладили: Флинт лишнего не сболтнёт. А то, что ты сейчас раскопала, нужно вываливать твоему начальству на стол, а не наркоману, который кое-как выжил. Оставь его в покое.

— А я и не жду от него откровений…

— Грейнджер. — Драко не позволил ей договорить. — Ты можешь хоть раз просто сделать так, как тебя просят?

Гермиона осеклась. Драко чувствовал под пальцами, как напряглась её рука. Она не пыталась вырваться, но он видел, как сильно она злится — на ситуацию, на Олдриджа, а возможно, и на то, что он оказался абсолютно прав. Малфой уже не сомневался, что она снова пойдёт напролом. Грейнджер всегда поступала по-своему. Но время шло, а она не двигалась. Он молча наблюдал, как её упрямство медленно, но верно сдаёт позиции под тяжестью его доводов.

— Хорошо, Малфой. Твоя взяла. — Она аккуратно убрала его ладонь со своего запястья.

* * *

Гермиона шла по коридорам Министерства, и привычный стук каблуков ничуть не помогал унять внутренний мандраж. Гарри сдержал своё слово: он удерживал магический сигнал по Флинту до самого конца дня, обеспечив им необходимое окно для манёвров. Гермиона с Малфоем успели подчистить все хвосты, не оставив ни единой зацепки или повода для формальных придирок, но ожидаемого облегчения это не принесло. Тревога всё равно плотно осела где-то под рёбрами: весь второй уровень с самого утра стоял на ушах.

Судя по обрывкам разговоров, которые Гермиона перехватила у лифтов, Олдридж уже нанёс утренний визит в больницу. Правота Малфоя становилась дурной привычкой, но сейчас это сыграло им на руку. Флинт держал язык за зубами и не выдал ничего лишнего. По всем правилам ведомственной логики операция была спасена.

Задвинув тревогу подальше, Гермиона толкнула дверь своего Управления, морально готовясь к привычному хаосу рабочего дня, однако стоило ей сделать шаг внутрь, как гул голосов над столами начал стихать, словно по цепочке. Кто-то замолкал сам, кто-то толкал локтём соседа. Клерк у окна вдруг слишком увлёкся сортировкой чистых пергаментов. Двое сотрудников у стеллажей поспешно разошлись по своим местам, лишь бы не встречаться с ней глазами.

Стажёрка, совсем юная пуффендуйка, чьего имени Гермиона всё никак не могла запомнить, посмотрела на неё с таким сочувствием, какое обычно приберегали для тех, чья карьера вот-вот должна была полететь в бездну. Но, в отличие от остальных, она не поспешила скрыться. Девушка замерла, а потом сделала робкий шаг наперерез.

— Мисс Грейнджер, — почти беззвучно выдохнула она, отчаянно пытаясь поправить на мантии перекошенный ведомственный значок. — Шорт вас ищет. И, судя по его тону, он готов скормить вас дементорам.

— Он у себя?

— Да. Велел передать, чтобы вы зашли немедленно, как только появитесь. Говорят, бумаги по вчерашнему инциденту уже лежат у него на столе. Мне правда очень жаль… Если бы мы только могли что-то сказать в вашу защиту…

Будь Гермиона на пару лет младше, эта искренняя тревога могла бы её тронуть. Но сейчас, по горло увязнув в министерских интригах, она уже не обольщалась чужим участием. Сочувствие сочувствием, но стоило половице в коридоре скрипнуть, как стажёрка вжала голову в плечи и скрылась за своим столом. Подставляться под удар никто не собирался.

Гермиона осталась стоять посреди кабинета, пока девушка, торопливо ссутулившись, не скрылась из виду. Мышцы свело от нервного напряжения. Шорт не славился терпением, и каждая минута промедления официально считалась дерзостью и нарушением субординации.

И всё же она не спешила идти к начальству. Проблема была вовсе не в отсутствии аргументов. Наоборот — вчерашняя находка жгла руки. У неё были факты против Олдриджа, способные не просто отвести угрозу, но и в корне переломить ситуацию в её пользу. Однако вывалить эти улики на стол Шорту прямо сейчас, вслепую, означало запустить цепную реакцию. И больше всего Гермиона боялась, кого именно накроет этой взрывной волной.

Она свернула в коридор Отдела адаптации, потому что ей отчаянно нужен был Лоренс. За последние недели он стал для неё кем-то гораздо большим, чем просто полезным контактом в соседнем управлении. Но пергамент с доказательствами министерского подлога в кармане не позволял забыть, что Лоренс принадлежал к той же системе. Он и Олдридж стояли на одной ступени: обычные кураторы, выполнявшие одну и ту же работу и следовавшие одним и тем же инструкциям. Если Олдридж годами прятал срывы подопечных ради чистой статистики, насколько распространённой была эта практика среди остальных?

Она гнала эти подозрения прочь, почти с ненавистью к самой себе за то, как легко министерская паранойя отравляла всё живое. И всё же ноги сами несли её к его кабинету.

Рисковать она не имела права. Показывать Лоренсу маггловскую выписку было бы непростительной глупостью — нельзя отдавать своё единственное преимущество, пока не поймёшь, по каким правилам играет собеседник. Она планировала зайти издалека: упомянуть ночной срыв Флинта, вбросить пару фраз о странностях в старых отчётах Олдриджа и просто слушать.

Лоренс был слишком умён, чтобы выдать себя какой-нибудь банальной нервозностью. Но если он был частью этой круговой поруки, он попытался бы её остановить. Мягко, прикрываясь заботой о её же карьере, он начал бы убеждать её не лезть на рожон и оставить всё как есть. И именно этого Гермиона сейчас боялась больше всего.

Она отчаянно хотела, чтобы он прошёл эту проверку. Ей было необходимо убедиться, что за его теплотой не скрывался расчётливый функционер. Знать, что она подпустила к себе человека, а не очередного безупречного винтика прогнившей системы, и доказать себе, что не ошиблась в нём.

Приближаясь к его кабинету, Гермиона на ходу подбирала правильную интонацию для предстоящего разговора. Но кабинет Эванса оказался пуст. Приоткрытая дверь, задвинутый стул, идеально чистый стол — сегодня здесь явно никто не появлялся.

— Кхм-кхм. — Вежливое покашливание за спиной ясно дало понять, что за ней наблюдают. — Доброе утро, мисс Грейнджер. Ищете кого-то?

Одна из сотрудниц отдела притормозила рядом, прижимая к груди стопку бланков. Девушка скользнула взглядом по пустому кабинету, а затем посмотрела на Гермиону. Во взгляде читалось непрошеное любопытство, а на губах играла улыбка.

Гермиона моргнула. Она настолько увязла в мыслях о маггловских выписках, Олдридже и допросах, что эта странная интонация сбила её с толку. К чему этот взгляд?

— Да, мистера Эванса. Нужно срочно прояснить пару межведомственных вопросов. — Гермиона чуть нахмурилась, пытаясь сориентироваться. — Он ещё не появлялся?

— Сегодня с утра не видела. — Девушка пожала плечами. Её улыбка стала шире, словно дежурный тон Гермионы не достиг цели. — Наверное, задержался или поехал на проверку. Передать ему, когда вернётся, что вы заглядывали? Ну, чтобы обсудить… межведомственные вопросы?

Эта девица с её многозначительными улыбками казалась сейчас до абсурда неуместной. У Гермионы в сумке лежали доказательства масштабного подлога; она пришла проверять подозреваемого на причастность к преступлению, а клерки этого отдела, судя по всему, с упоением лепили из их общения дешёвую служебную интрижку.

Контраст между реальной угрозой и глупыми сплетнями начал действовать на нервы. Напряжение последних часов, помноженное на чужую бестактность, искало выход. Ей захотелось встряхнуть эту девицу за плечи и спросить, будет ли она так же улыбаться, когда узнает, чьи визы стоят на фальшивых отчётах.

— В этом нет необходимости, — прохладно отозвалась Гермиона. — Я зайду позже. И заодно, пожалуй, подниму расписание. Отдел правопорядка слишком давно не запрашивал у Отдела адаптации аудит внутренней дисциплины. Судя по вашему избыточному интересу к чужим визитам, регламент вам пора освежить.

Развернувшись на каблуках, Гермиона оставила растерянную сотрудницу позади и решительным шагом направилась к лестнице. План с предварительной разведкой отменялся. Придётся идти к Шорту без подготовки и выстраивать разговор на ходу, благо документы в сумке давали достаточное пространство для манёвра.

Приёмная пустовала — секретарь, должно быть, вышла всего на минуту, оставив на столе недопитую чашку чая. Гермиона глубоко вдохнула, собираясь с духом, и шагнула к двери. Она уже занесла руку, чтобы постучать, когда заметила, что створка приоткрыта. На ковёр ложилась узкая полоса света, а из кабинета доносились голоса. Разум ещё не успел вычленить из приглушённого гула ни единого слова, но характерная, лишённая малейших колебаний интонация сразу выдала Лоренса.

Рука так и застыла у самой дубовой панели. Порядочность требовала отступить, издать какой-нибудь звук, предупредив о своём присутствии, но внезапная тяжесть в ногах пригвоздила Гермиону к ковру, превратив в невольную слушательницу.

— …очередная самодеятельность, — раздражённо говорил Шорт за приоткрытой дверью; судя по тому, как голос то приближался, то удалялся, он, должно быть, мерил комнату шагами. — Вы знаете её методы. Дай ей повод — и она раздует из этого целое дело. Мне не нужны ни комиссия, ни проверки на ровном месте.

Гермиона затаила дыхание. Воображение, опережая реальность, уже вкладывало в уста Лоренса нужные слова. Сейчас он мягко оттеснит Шорта, развернёт ситуацию в её пользу и скажет, что Грейнджер знает, что делает. Что она профессионал. Что ей можно доверять. Она стояла у приоткрытой двери, ожидая этих слов как чего-то безусловного — единственно возможного подтверждения их негласного союза.

— Нет никаких поводов для беспокойства, — ответил Лоренс. — Я знаю, как её направить. Дайте мне разобраться с этим до того, как она наломает дров, и никакого скандала не будет.

— Вы слишком ей доверяете, Эванс.

— Я её понимаю. Это не одно и то же. — Последовала пауза, затем деловито шелестнул пергамент. — Она под моим наблюдением. Её внимание не выйдет за нужные рамки, я об этом позабочусь.

Ощущение внезапной пустоты там, где секунду назад была твёрдая опора, пришло с каким-то отстранённым запозданием. Гермиона с удивлением обнаружила, что вцепилась в край дверного наличника так сильно, что костяшки пальцев побелели, — лишь бы не потерять равновесие.

Думай. Сначала думай, потом действуй. Она всегда держалась этого правила. В отличие от Гарри, вечно готового не глядя броситься на амбразуру, и Рона, чья импульсивность так часто играла против них, она полагалась на холодный рассудок. Импульс — это уязвимость.

Разум тут же выстроил с десяток логичных объяснений. Она могла ослышаться. Могла неверно понять обрывок разговора, которого не застала. Лоренс мог намеренно прибегнуть к этому дипломатическому ходу — бросить Шорту кость, усыпить его бдительность и выиграть для неё время.

Она возводила одну спасительную конструкцию за другой, но все эти разумные доводы меркли и истончались, расползаясь по швам от одной только холодности его тона. В конце концов не выдержала и Гермиона.

Она сжала руку в кулак и постучала — куда громче и резче, чем позволяли приличия. Не дожидаясь приглашения, она толкнула дверь.

Она переступила порог и на какую-то долю секунды оказалась внутри того неловкого зазора, когда тайная беседа уже оборвалась, а новые роли ещё не были распределены. Они никак не ожидали, что поднадзорный объект материализуется перед ними с такой бесцеремонностью.

Но инстинкты выживания в этой среде у Шорта работали безупречно. Дверь за спиной Гермионы ещё не успела вернуться на место, а он уже справился с замешательством и обратил её внезапное появление в собственное тактическое преимущество.

— Мисс Грейнджер. Какая редкая предусмотрительность. Я уже начал опасаться, что за вами придётся посылать авроров.

— Доброе утро, сэр.

— Не уверен, что могу назвать его добрым.

Он обошёл стол и рывком выдернул из верхней стопки тонкий рапорт, растревожив остальные бумаги.

— Сегодня в ноль часов три минуты надзорная система зарегистрировала Маркуса Флинта в отделении экстренной помощи больницы Святого Томаса. Тяжёлая интоксикация неизвестными синтетическими веществами. Дыхательная недостаточность. Угроза жизни.

Гермиона молчала. После того невидимого крушения, которое она только что оставила по ту сторону двери, этот предсказуемый выпад вызывал лишь отстранённое любопытство. Наблюдать, как Шорт методично плетёт из фактов ловушку, готовясь переложить на неё всю вину, было почти забавно. Требовались немалые усилия, чтобы не швырнуть свои бумаги на стол поверх его безупречного рапорта прямо сейчас, просто чтобы посмотреть, как рассыплется эта старательно выстроенная сцена.

— По крайней мере, надеюсь, теперь вы понимаете, чего стоили ваши отчёты? Один чинит мебель, другой возит магглов, у всех — трогательные истории о новой жизни. Успешная адаптация по всем графам. А теперь ещё один ваш «успешный случай» лежит под капельницей.

— Справедливости ради, я никогда не давала гарантий, что они не сорвутся.

— Вот именно. — Шорт выпрямился, и это признание его словно обрадовало. — Вы отказались поручиться за них, однако продолжаете требовать, чтобы Министерство принимало ваши положительные заключения и снимало ограничения. Ответственность за последствия при этом остаётся на нас. Удобная позиция, не находите?

Гермиона оставила выпад без ответа. Встать сейчас в оборону значило бы принять его правила игры. Она продолжала смотреть на него не мигая, позволяя тишине в кабинете сделаться неловкой. Шорт, расценив отсутствие отпора как свою маленькую победу, охотно заполнил паузу.

— В понедельник, — продолжил Шорт, — вы явились к нему с итоговой комиссией. Получив отказ, оформили предупреждение и двухнедельный испытательный срок. Сегодня он в токсикологии. Вы действительно собираетесь убеждать меня, что между этими событиями нет связи?

— Нет.

Шорт осёкся.

— Нет?

— Связь есть, — сказала Гермиона. — Только не та, которую вы собираетесь предъявить комиссии.

Возникла короткая заминка. Он уставился на неё со смесью подозрения и недоумения — то ли сомневаясь в собственном слухе, то ли просто не веря, что она с такой лёгкостью сама подставляется под удар.

— Флинт в этой больнице не впервые. Он там в третий раз, — она говорила ровно, выстраивая свои аргументы с той же безжалостной методичностью, что и Шорт минутой ранее. — Одна и та же токсикология, один и тот же диагноз. Первые два случая произошли задолго до того, как я переступила его порог.

Вместо того чтобы сдать позиции под тяжестью фактов, как того ожидала Гермиона, Шорт вдруг снисходительно усмехнулся. Его уверенность в собственной правоте даже не пошатнулась.

— И вы полагаете, что три срыва вместо одного — это в вашу пользу? — почти с жалостью уточнил он. — Я предупреждал вас. Ваша программа держится на честном слове и вашей вере в этих людей, и…

— Вы не услышали, что я сказала? — Она не повысила голоса, но что-то в её тоне заставило его остановиться. — Ни один из тех двух случаев не попал в отчёты. Ни в сводки Отдела адаптации. Ни в ваши.

Тишина в кабинете переменилась. Улыбка сходила с лица Шорта медленно, а когда до него наконец дошёл смысл услышанного, исчезла вовсе. Гермиона неотрывно следила за тем, как меняется его взгляд, как в нём проступает неподдельная растерянность. Для него это действительно было новостью. Всю свою карьеру он опирался на цифры своего департамента как на безусловную истину и не допускал мысли, что люди, поставлявшие ему эти цифры, могли его обманывать.

— Это невозможно, — проговорил он, но уже без прежней твёрдости. — Сигнал о срабатывании руны проходит через мой отдел. Если бы Флинта госпитализировали дважды, я бы…

— В том-то и дело: руна срабатывала. Просто ни один сигнал не дошёл до итоговых сводок, — Гермиона достала из сумки сложенный пергамент и положила поверх его рапорта. — Вы можете инициировать служебную проверку, сэр. Но она поднимет все три госпитализации. И комиссии придётся объяснять не то, почему сорвался один подопечный, а то, почему Отдел правопорядка почти целый год был слеп и глух.

— Если позволите. — Голос за спиной застал её врасплох. За те минуты, что длился поединок с Шортом, Гермиона успела забыть, что в кабинете есть кто-то ещё. — Мисс Грейнджер не давала Флинту положительного заключения. Напротив, она приостановила итоговое решение и установила испытательный срок именно потому, что сомневалась в его готовности. Поэтому использовать сегодняшнюю госпитализацию как доказательство ошибочности её оценки по меньшей мере некорректно.

Он выдержал короткую паузу, позволяя Шорту принять этот довод.

— И давайте не будем рубить сплеча. Официальная межведомственная проверка сейчас, вслепую, ударит по всем. Три случая, по две подписи под каждым отчётом — виноватых не найдут, а назначат из тех, кто отвечал за надзор. Пройдутся и по вашему отделу, и по Отделу адаптации, не разбираясь, кто на самом деле проглядел. Кому от этого станет легче? — Он развёл руками. — Давайте я подниму данные, спокойно сверю их, и мы поймём, с чем имеем дело, прежде чем поднимать бурю. Так разумнее.

Шорт молчал, и было видно, как быстро он просчитывает последствия.

— Это моё расследование, мистер Эванс. — Гермиона впервые с начала разговора смотрела не на Шорта. — И данные я подниму сама.

— Гермиона, никто здесь не хочет…

— Для вас — мисс Грейнджер.

Лоренс запнулся на полуслове. Гермиона ждала уязвлённого самолюбия, но на его лице отразилось недоумение.

— Хорошо, — сказал Шорт наконец. — Пока обойдёмся без официальных комиссий. — Он двинулся к двери, на ходу подхватив со стола явно ненужную ему папку. — Разбирайтесь с этим сами. Эванс предложил свести данные, так что займитесь этим вместе. Как только поймёте, с чем мы имеем дело, принесёте мне, а дальше будем решать.

У самого порога он притормозил и обернулся к Лоренсу. Гермиона со своего места безошибочно считала послание в этом прямом взгляде. Шорт просто сбрасывал на него проблему. Ты вызвался, вот ты и контролируй её.

— И чтобы без лишнего шума, — добавил Шорт. — Никаких служебных записок, никаких сплетен в коридорах. Ни один документ не должен уйти наверх без моей визы. Разгребёте это — доложите.