Перед Маской / Before the Mask (джен)

В горах существовал обычай, почитаемый ещё со времён Века Силы: за победой в битве следовала ночь пира и празднества, но также и Поминовения — когда рассказывали историю победы, оплакивали павших, воздавали почести храбрым, а ход сражения запечатлевали в мыслях и памяти тех, кто не был на поле боя. Говорить дозволялось каждому, невзирая на чин и положение.

Так поступали в других замках по всему Таман‑Бузаку, в Джелеке и Восточных Дебрях, по всему Халькистскому хребту, вплоть до Хребта Рока и дальше, до самой Нераки.

Но только не в замке Нидус. Даэгрефн завёл обычай проводить Поминовение в одиночку.

Вместо того чтобы позволить воинам рассказать свою версию событий того дня на поле боя, лорд Нидуса собирал войска и коротко говорил о тех, кто пал в тот день в его доме, о проявленном ими героизме и о постигшей их трагедии. Затем церемония формально соблюдалась — чтобы не вызвать недовольства традиционалистов, — но проходила мрачно, тихо и совершенно безрадостно: слова бесцельно уплывали в тёмные стропила большого зала.

После неожиданной, едва не обернувшейся катастрофой битвы с ограми на равнинах близ Нидуса многие воины гадали, стоит ли вообще проводить Поминовение: то, что случилось той ночью на виду у крепостных стен, больше походило на поражение, чем на победу.

И всё же на следующий вечер, когда раны были зашиты, а ушибы смазаны целебными мазями, доски столов прогнулись под тяжестью дичи и оленины. Вино кружилось и проливалось, слуги суетились, разливая напитки, разнося блюда и расставляя соль, хлеб и воду у каждого места, а с закатом зазвучала музыка: тонкий, изящный звук трубы возвестил, что лорд Нидуса желает видеть своих солдат за трапезой.

В качестве подготовки и пролога Поминовение началось так же, как и те дюжины церемоний, что прошли в Нидусе с тех пор, как возобновились Неракские войны. И всё же прежде, чем стих звук трубы, все, кого призвали, — от семьи лорда до его знатного заложника, от ветеранов‑кавалеристов, вернувшихся с ним вчера, до самого юного из слуг, — поняли: эта ночь будет иной, не похожей ни на одну другую.

Как обычно, Даэгрефн явился на Поминовение последним. В сопровождении двух кавалеристов он направился к длинному столу, к своему привычному месту в кресле с высокой спинкой, украшенном гербом Нидуса: Вороном, распростёртым на червлёном поле, — грозовая ворона древнего рода, знак дома, неизменно почитаемый.

Однако атмосфера в зале изменилась. Дюжина кресел подле места лорда и возле Трона даров, в тот вечер пустовала — в них не было просителей, придворных, льстецов. Рыцари и приближённые, обычно сидевшие за столом господина, пересели в другое место, на противоположный конец зала — к столу у очага, к дальнему камину, который теперь расцветал смехом и первыми песнями, потому что воины в большом зале собрались вокруг лорда Верминаарда.

Даэгрефн хмуро наблюдал за этим со своей отдалённой точки. Он дважды ударил по доскам стола, но лишь Ювентус и Оннозель, двое молодых воинов, ещё не испытанных в бою, — взглянули в его сторону.

Грациозно и уверенно Верминаард держал слово посреди воинов. Подняв чёрную булаву — оружие, которое, казалось, ловило свет очага, заставляя его дрожать и кружиться, — Верминаард начал празднество, как и подобает герою, или, за неимением единственного героя, — как лорд замка: с официальной, воинственной речи в духе горных пиршественных залов:

Поведайте мне те, сродненные в бою,

Пред камнем и горой, рекой и морем:

За кем идет огонь? Идет в одном строю...

В последний боя миг, где сталь не спорит?

Поведайте мне, всё, что было в этот день,

В краю где мчатся в бой орды свирепых огров?

Во славу Девяти, где пала Ночи тень,

Где плач по Госпоже — на землю как покров

Ложился в темноте. Так спойте же о Ней...

И вознесите гимн во славу Королевы!

Даэгрефн откинулся назад, поражённый. Где Верминаард научился этим песням медового зала? Подобная нелепость никогда не звучала в замке Нидус — слишком небрежно и по-восточному; от неё веяло неракскими притонами и портовыми кабаками Оплота. Это был торжественный зал, после торжественной битвы. Люди пали. Люди не вернулись. А этот… этот проклятый узурпатор…

Даэгрефн услышал достаточно. С криком он поднялся и зашагал к центру зала, скрывая хромоту от раны, полученной от руки огра. Длинные глубокие порезы были аккуратно зашиты девушкой Джудит — той самой, чьё спасение и стало поводом ко всем этим катастрофическим, безрассудным походам последних дней. Скованный болью и напряжением, Даэгрефн встал перед всем гарнизоном, скрестил руки и злобно уставился на молодого человека, который самовольно занял его место за столом, который превращал торжественный обряд в трибуну для вульгарных легенд и пьяного хвастовства.

Все взгляды обратились к лорду замка, и на мгновение в зале воцарилась тишина. Голубь хлопнул крыльями под стропилами, и одинокая собака прошмыгнула по каменным плитам пола, направляясь к спасительной темноте.

Первым, как и полагалось по возрасту и рангу, встал старый Грааф, чтобы рассказать первую историю.

Даэгрефн улыбнулся. Верный приближённый. Человек, который знает, где его место — в рядах Нидуса.

Медленно, сильным голосом, не сломленным ни временем, ни ранами, полученными на службе у своего лорда, Грааф повернулся к молодому человеку, стоявшему во главе нового стола.

— Господин Верминаард, — начал он смиренно, но уверенно, — у меня нет ни поэзии верховного лорда, ни песен стародавних времён, когда такие люди, как мой дед, сами слагали стихи и пели песнь у Трона даров.

Даэгрефн гневно взглянул на Верминаарда, который встретил его взгляд прямо. Первый из выступавших нарушил протокол: он обратился к этому узурпатору, а не к законному лорду Нидуса.

Светлые глаза юноши встретились с тёмными глазами старшего. Даэгрефн ощутил, как по спине пробежал холодок, и невольно вздрогнул. С тем же успехом он мог смотреть на своего старого друга — своего старого врага — Лаку Драконоборца.

Грааф продолжал, и голос его обретал резонанс и силу:

— И правда, сегодня вечером не будет песни арфы, золотых струн и их небесного звука, что способен даже самый суровый голос сделать певучим. Не будет песни арфы, ибо сенешаль Роберт не вернулся из Неракского леса.

Даэгрефн поморщился. Роберт всегда был арфистом на Поминовении — неожиданный талант: грубый старый воин играл словно бард.

— Но вот как помнит это твой слуга, — объявил Грааф, и голос его набирал силу и уверенность, пока он отходил от стола. — Насколько хватает его слов, вот что он помнит.

— Мы искали Верминаарда, Сына Грозовой Вороны, — начал седой сержант, поднимая чашу в церемониальной позе скопа — сказителя, хранителя памяти. — Мы искали Аглаку, Сына Запада. Мы искали их к югу от леса, где жертвы разбойников висят, высохшие и почерневшие, словно несобранный виноград, где дикие кошки бродят по кровоточащему лесу, где деревья кричат о убийствах и заговорах.

Он глубоко вздохнул и передал чашу Тангаарду. Крепкий молодой кавалерист осушил её до дна, вызывающе глянув на лорда Даэгрефна, затем встал, поднял чашу и продолжил рассказ.

— Тогда огонь с юга настиг нас, — начал Тангаард. — Он настиг нас, словно зверей на опушке, на краю леса, где пал Фиттела. Затем пришли огры — тяжелые поступью, людоеды, — обрушившись на Тунара, лучшего из мечников, а затем на Улльра, владетеля молотов, дорогого Маджере и грозному Кири‑Джолиту.

Тангаард больше не мог говорить. Воины хранили почтительное молчание. Всем было известно, что Тангаард и Улльр были старейшими и самыми близкими друзьями.

Молча, сверкая гневом в сторону Даэгрефна, юноша передал чашу Мозеру.

Откуда у Мозера взялась смелость присоединиться к Поминовению, никто не мог сказать. Он был самым мягким из тех, кто отправился с Даэгрефном, — сын аристократа из Оплота, и в самом сердце горящего леса он скулил и плакал. Но что‑то случилось с ним на выжженных огнём равнинах. Теперь его глаза стали глубже, странно бездонными, и он пил из чаши устало и благоговейно, как паломник у алтаря древнего святилища.

— Аса Светлый, Длинный Лук из Лемиша, пал от огня в кедровом котле…

Аглака, стоявший в тёмном углу зала, опустил голову. Он почти забыл про Асу и его любовь к луку — этого крупного, щербатого западника, всегда готового и к веселью, и к перестрелкам.

— Аса Светлый, — продолжил Мозер, — а вслед за ним Регинн, Сын Кузнеца и Молот Реоркса. Никто не вспомнит руки сильнее, врага скал, сокрушителя укреплений. Пали от огня, от пожирающего всё пламени, и остались брошенными глубоко в Неракском лесу.

Украдкой, не глядя на лорда Нидуса, Мозер протянул чашу Аглаке, подзывая его к очагу и столу.

Аглака покачал головой, отмахиваясь от приглашения. Он не мог говорить о том, что видел.

Аглака отводил взгляд — или пытался отвести — на истерзанных огнём полях к югу от Нидуса, когда Верминаард предложил прикрыть их отход. Он прекрасно знал, что произойдёт, но люди под его началом были оглушены и обессилены, и если бы оглушённые огры пришли в себя раньше, чем он и Джудит успеют увести бойцов в замок…

Поэтому он оставил Верминаарда прикрывать отход. Он не гордился этим.

Стоя спиной к полю боя, Аглака слышал, как кружится и ревёт булава, слышал, как она обрушивается на оглушённых, беззащитных огров, влажный, ломкий звук удара металлом о бессильную кость, ликующие крики Верминаарда, снова и снова опускавшего чёрное мерцающее оружие.

Аглака содрогнулся и сжал кулаки. Он спрятал Джудит в глубине сада, подальше от глаз Верминаарда, Даэгрефна, Церестеса — всей этой злобной своры. Она была укрыта там лишь на время, но едва ли в безопасности. И если с ним что‑нибудь случится, она будет всё равно что мертва в этой змеиной яме, в которую превратился Нидус.

И всё же он не уйдёт, не вернётся в Соламнию. Гебо‑науд крепко связывает, и слова отца возвращались к нему сквозь мили и годы: «Ни один мой сын не станет клятвопреступником, Аглака. Помни об этом в залах Нидуса».

К тому же человек за тем столом был его братом.

Чаша перешла дальше, в руки Гундлинга. Пожалуй, лучший из солдат Даэгрефна, этот человек сам когда‑то был разбойником — и неплохим, — но воспротивился возведению тёмного храма посреди своей деревни и тому, что огров привели строить стены вокруг твердыни Тёмной Королевы.

Гундлинг был человеком без лишних иллюзий и ещё меньшим числом симпатий. И всё же он был благороден: он поднял чашу и выпил из неё, не сводя глаз с лорда Даэгрефна. Затем медленно, звучно он начал завершать рассказ:

— Из леса на северных равнинах, где огонь пожрал последние остатки деревьев, там мы потеряли Ашрафа, который ещё не успел по-настоящему проявить себя в бою. Смелый, как волк, хранитель обещаний, он пал от огня, и огонь счёл его достойным. Роберт, сенешаль, Роберт, арфист, последний из нашего отряда, павший в битве, оставшийся среди огня и огров, верный Нидусу в арьергарде армий. Пока ворота замка и уши лорда, были закрыты для его криков, Роберт, сенешаль, обнажил в последний раз меч свой в пылании воспоминаний.

Все воины хранили молчание. Гундлинг держал чашу, предлагая её любому, кто возьмётся завершить рассказ. Аглака с недоумением смотрел на собравшихся солдат: никто из них не помнил тёмных крыльев под луной, того нарастающего, парализующего страха, что прокатился по высокой прерии, а затем исчез, оставив их разбросанными, оглушёнными и покинутыми.

Никто, кроме самого Аглаки.

И, конечно, Верминаарда, который теперь сидел на табурете у огня, устремив взгляд на чадящее пламя, а руки сложил мягко, почти молитвенно, под подбородком. Он не возьмёт чашу, чтобы закончить рассказ: по традиции это обязанность лорда замка.

Когда Даэгрефн двинулся к чаше, один из воинов резко втянул воздух — возможно, Мозер или Тангаард. Медленно лорд Нидуса протянул руку, взял украшенный камнями кубок, выпил остатки вина…

И заговорил — неуверенно, безжизненно.

Все знали, что он говорит понаслышке, повторяя те слухи, что ходили по замку прошлой ночью, утром и в угасающие часы дня. Но завершить рассказ — его долг: подвести итог Поминовения, перечислить всех павших и воздать должное героям.

— Пусть ночь не минует, — произнёс Даэгрефн с горечью, почти с насмешкой, под устремлёнными на него взглядами воинов, — без Поминовения Верминаарда из Нидуса, героя с чёрной булавой, истребителя огров, бича пламени, защитника укреплений, десницы замка.

Он кашлянул и поставил чашу на стол.

Верминаард поднялся со своего места у огня. Холодно и зловеще, с угрожающе покачивающейся в затянутой в перчатку руке булавой, он уставился вслед Даэгрефну, который отвёл глаза.

— Услышь я такую речь годы назад, — начал он ровно, без интонаций, — и будь она искренней… услышь я её начало, её конец… хоть одно слово из неё, даже на прошлой неделе, это могло бы тронуть меня. Тогда, но не сейчас.

Он прошёл от очага к входу в главный зал, мимо ошеломлённых часовых, и вышел за дверь донжона.

Даэгрефн стоял у стола, уставившись в испачканную вином чашу. Воины начали есть — сначала в тишине, а потом вполголоса, неуверенно переговариваясь. Он поднял глаза, встретил негодующий взгляд Тангаарда и снова опустил взор.

До огров и пожаров Даэгрефн не помнил страха. Он пришёл из теней, словно вор, поднялся из дыма, чтобы украсть его храбрость и сердце воина; стены замка стали тесными и тёмными, углы — угрожающими и лишёнными уюта. Утром, умываясь, он посмотрел в таз и на мгновение — мрачное, ужасающее мгновение — ему показалось, что над ним кто‑то стоит и чего-то ждёт…

Существо с бледными глазами и светлыми волосами, заслоняющее солнечный свет.

И он снова испугался. Огней и огров, людей в своём гарнизоне.

Верминаарда. И чего‑то ещё, чего не мог вспомнить.

* * *

Верминаард ворвался в лунный свет замкового двора, с горькой клятвой на устах. Он пробивался сквозь ипомею — многолетнюю «утреннюю славу», чьи лозы досаждали замку и гарнизону, расползаясь и опутывая всё вокруг, словно насмешливая, разрастающаяся шутка. Высвобождаясь из цепких объятий растения, юноша поднял взгляд, чтобы проклясть луны и созвездия.

Слова замерли у него в горле, когда он увидел Церестеса на зубчатых стенах — тот пристально смотрел на юг, в сторону равнин.

В тот миг, с этой точки, в спутанном свете Солинари и Лунитари, переплетённых лун, серебряной и красной, Верминаарду показалось, что кожа мага почти бесплотна. Она мерцала и светилась странной полупрозрачностью, перетекая в светящееся облако, пока Церестес не стал сам этим облаком, затем тенью, затем убывающим чёрным светом на зубцах стены — подобно тому свету, который Верминаард видел в пещере, где нашёл булаву.

Затем внезапно Церестес обрёл прежний облик, и тонкая чёрная молния заплясала по его рукавам, по рукам, по пальцам…

А тень, которую он отбрасывал на стены башни, была рептильной, огромной, непропорционально большой даже для громоздких в лунном свете укреплений.

Верминаард ахнул, вспомнив тень на фоне луны.

А потом Церестес снова стал самим собой: чёрная мантия едва заметно мерцала, теперь она выглядела потрёпанной в неровном лунном свете.

«Всего лишь странный свет, — подумал Верминаард. — Или усталость после вчерашнего боя. Или простое волшебство в ночи, когда облака сводят с ума, — заклинание для сна, может быть, или чтобы прорицать по беспокойным звёздам». Юноша взобрался по лестнице, чтобы встать рядом со своим наставником.

— Там, на самой границе взгляда, — сказал Церестес, не тратя время на приветствие, будто знал, что Верминаард всё это время был рядом, — всё ещё горит огонь. Видишь? Если долго смотреть в сторону Южной Морены…

Верминаард вглядывался в темнеющую равнину. С того места, где он стоял, огня не было видно, но зрение у Церестеса всегда было лучше, чем у него.

Маг бесстрастно повернулся к ученику.

— Настоящая смелость проявилась, когда ты доверился Приносящей Ночь, — тихо пояснил он.

Верминаард нахмурился:

— Приносящей Ночь?

Церестес кивнул:

— Так называли булаву в Обители Богов. Она могущественна, но откуда тебе было знать? Как ты мог довериться ей без смелости?

Юноша улыбнулся шире.

— Я понимаю, о чём ты, — сказал Верминаард. — Когда отец покинул Орден… перестал в него верить… говорят, он изменился. Я не помню того времени, но Абелаард говорил, что некая дерзость покинула его, когда Даэгрефн отвернулся от старых богов, и на её месте осталось что‑то… мелкое. Может быть, вообще ничего.

— Но «Приносящая Ночь», говоришь? Имя булавы — «Приносящая Ночь»?

Церестес кивнул:

— Мы годами слышали о ней, знали, что её найдёт избранный, особенный…

У Верминаарда запылали уши. Он посмотрел в небо, где последние клочья дыма рассеялись и растаяли, а облака разошлись под красной луной Лунитари. Было что‑то, о чём когда‑то давно рассказывал ему Аглака, — что‑то про Голос, про то, почему он отказывается ему верить.

Верминаард не мог вспомнить.

— И это я, получается? — спросил он. — Избранный?

— О тебе говорили в Обители Богов, — ответил Церестес, и голос его вдруг стал глубже, зазвучал, резонируя, так что Верминаард вдруг понял: говорят два голоса. Старый, знакомый голос, который он слышал в классе, за столом и на стенах до этой ночи, до этого мгновения, и другой, под ним — Голос ещё более знакомый, более сокровенный, низкий, музыкальный и женственный. И вместе эти два голоса восхваляли его и успокаивали.

— Ты — булавоносец, избранный. Тебе достанется этот замок, эта страна и эти горы — от предгорий Восточных Дебрей до вершин Хребта Судьбы и бездыханных высот Берканта.

Церестес мерцал, пока говорил, его кожа словно рябила и менялась. А потом он вдруг странно уменьшился в тени облаков и чар.

— Твоё правление, — произнёс он голосом сухим и тонким, как выжженная трава у подножия замковой стены, — начинается этой ночью. Твой отец — уже не отец, а слабый, рассеянный и потерянный человек.

И Церестес поведал ему историю о той ночи много лет назад. Об измене Лаки с женой Даэгрефна… и о том, что истинным отцом Верминаарда был Лака Драконоборец, лорд Восточных Рубежей.

— Я всё это знал с самого начала, — ответил Верминаард, скрывая изумление и отводя взгляд. — Не… не то, что моим отцом был Лака. Этого я не знал. Но что моим отцом не был, не мог быть Даэгрефн — это я знал.

Теперь настала очередь Церестеса улыбнуться.

— Значит, в тебе есть и дар пророчества, лорд Верминаард. Отец или не отец, Нидус — твой. Не по крови, но по доблести и силе. Скоро появятся и другие миры, которые предстоит покорить. Но сейчас, на волне твоей победы, есть и завоевания поменьше — и куда слаще.

Верминаард взглянул на него с любопытством.

Церестес ответил тем же взглядом, а его улыбка расплылась в плотоядную усмешку:

— Когда ты взял булаву, ты променял одну женщину на другую. Но первая всё ещё здесь — первые плоды твоей власти, если захочешь её. Иди к ней, юноша. Если не слишком поздно с твоей осторожностью и показной добротой, ещё есть шанс, что она будет твоей — и прямо этой ночью. В конце концов, она видела «Приносящую Ночь» в твоей победоносной руке.

Это было то, о чём Верминаард не задумывался. Он был слишком занят спасениями, пещерами, ограми и пожарами. Но теперь девушка вдруг показалась ему первой и лучшей добычей. Глаза Верминаарда вспыхнули, он запрокинул голову и хрипло рассмеялся.

Церестес уже видел такое выражение на лицах молодых мужчин — не ухажёров, что сочиняют сонеты и преподносят цветы, а юных налётчиков с границ вражеских земель, что входят с оружием в незащищённые края.

* * *

Пока первые из воинов Даэгрефна уже клевали носами от вина и усталости, Аглака отодвинулся от стола.

Он почти ничего не ел и ещё меньше пил. События последних ночей и дней не давали ему покоя. Сейчас было самое время для лунного света и свежего воздуха. Прогулка по двору замка прояснит чувства и оставит позади дым и шум.

Он молча пересёк тёмный двор. В небе, пересечённом облаками, сияла серебряная арфа Бранчалы — целый сонм белых звёзд, — и он прошёл мимо тускло освещённой конюшни, где новый конюх сражался с взбудораженными лошадьми.

В тени южной стены что‑то медленно шевельнулось, и край лунного света скользнул по бледной ткани. Аглака инстинктивно потянулся к кинжалу. Затем из тени вышла Джудит и спокойно посмотрела на него; её удивительные глаза словно мерцали отражённым звёздным светом. На краткий, перехватывающий дыхание миг, глядя в них, Аглака разглядел синий оттенок в глубине лавандового.

— Что нам делать с Верминаардом? — начала она. — Я… я видела, как он взлетел на укрепления. Он убьёт Даэгрефна — если не сейчас, то рано или поздно. И что тогда…

Аглака шагнул вперёд и мягко приложил палец к её губам. Он увлёк её обратно в тень, подальше от взглядов часовых и опасных соперников.

— Ничего, — прошептал он. — Потому что мы ничего не можем сделать. Это борьба между сыном и отцом. Она началась задолго до того, как я пришёл сюда. Кто знает, когда и как она закончится?

— Но ты видел, что сделал Верминаард.

— Видел, — признал Аглака. — И даже худшее. Но пока мы не можем ничего сделать — разве что остерегаться этого растущего зла.

Он протянул Джудит маленький кинжал.

— Стоит мне подумать, что Верминаард получит лавры героя, — горячо пробормотала Джудит, пряча оружие в рукав, — и потом я сразу вспоминаю о тебе: ты совершаешь добрые поступки вместо кровопролития. Ты помог тем беспомощным людям сесть на коней, рискуя собой каждый миг. Огры могли очнуться, могли подняться и…

— Ты делала то же самое, леди Джудит, — сказал Аглака, убирая прядь волос с её глаз. — Ровно то же самое — перед лицом того же огня и тех же огров.

— Но это ты был в туннелях.

— А ты показала мне, как управляться с охранными чарами.

Они рассмеялись, и Аглака обрадовался тому, что здесь тени, и Джудит не видит, как краснеет его лицо.

— Пожалуй, мы оба заслужили подлинные лавры героев, — тихо произнёс он. Медленно он обнял её за талию и притянул ближе.

Её глаза закрылись в темноте, а губы приоткрылись.

* * *

Спускаясь с укреплений, Верминаард услышал приглушённый смех из тени внизу.

Он замер на лестнице: осторожность уступила место любопытству. В конце концов, такие звуки не предвещали засады, не означали побега заложника или пленника. Тихо, затаив дыхание, он чуть перегнулся через перила лестницы…

И увидел пару: они целовались, обнимались, и тёмные волосы девушки были пойманы тонким лучом лунного света.

Тёмные волосы, смуглая кожа…

Он представил лавандовые глаза, татуировку — и понял, кто стоит с ней в темноте под стенами. На мгновение он пошатнулся на лестнице, а мысли об убийстве, поднимавшиеся из сердца его гнева, были мутными и чудовищными — глубокими, как пещеры, в которых они зародились.

«Я не забуду этого, Аглака», — подумал он. И замер там, съёжившись во тьме, словно ворон, усевшийся на насест, пока пара не прошла через замковый двор обратно к освещённому фонарями донжону.