The Blinding Lights (гет)

От лица Рэя

В тишине отчетливо тикали старые круглые часы над дверью. Шериф молчал, уперев тяжелый кулак в край стола. Алекс замерла напротив, и по тому, как жестко застыла линия ее плеч и как привычно сузились глаза, в ней читалось глухое, упрямое напряжение. Я знал ее всего ничего, но готов был поставить месячное жалованье: этот процессуальный тупик выматывал ее куда сильнее, чем если бы ей пришлось вторые сутки без сна мотаться по округе в поисках Крэйна. Бездействие против правил бесило ее больше любой усталости. Они с шерифом уперлись в бюрократическую стену, через которую законным путем до утра было не пробиться.

Я сделал шаг вперед. Карта перед глазами перестала быть просто цветной бумагой с границами округов — в голове сама собой включилась старая сержантская привычка разбирать местность по складкам, секторам и мертвым зонам.

— Шериф. Лейтенант. Разрешите кое-что предложить?

Оба повернули головы ко мне. Взгляд Бёрка был тяжелым, выжидающим; Алекс смотрела остро, цепко.

— Говори, Рэй, — глухо бросил Бёрк.

Я подошел к карте вплотную, уперся костяшкой пальца в изогнутую нитку старой гравийной дороги:

— Если мы сейчас начнем поднимать шум, дергать патрули соседей или ждать, пока к девяти вечера судья соизволит подписать ордер, мы упустим время. Но если мы просто подкатим к "Блу Скай" на патрульной машине — даже без сирен, — это провал. В предгорьях звук мотора в сыром воздухе разносится по распадкам на две мили. Крэйн там каждый камень знает. Услышит шум покрышек по щебню, заглушит котел, сядет в пикап и уйдет через верхнюю лесовозную просеку на другую сторону перевала. И хорошо, если просто уйдет — а не прихватит Карен с собой как живой щит или не прикончит прямо там, чтобы избавиться от балласта.

— Твое предложение? — коротко спросила Алекс. Она подошла ближе, вглядываясь в указанный мной участок.

— Скрытная разведка. Пеший выход, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Без мигалок, без радиообмена в эфире. Я вырос в этих лесах, шериф подтвердит. Каждую охотничью тропу здесь с отцом исходил задолго до армии. А в Форт-Брэгге нас месяцами натаскивали именно на это — скрытный подход к опорному пункту, наблюдение, сбор данных без прямого огневого контакта.

Бёрк прищурился: — Ты предлагаешь вам сунуться на чужую землю вдвоем?

— Не сунуться, шериф, — спокойно возразил я. — Мы не пойдем на штурм, не станем взламывать двери и заходить в помещения без ордера. Мы зайдем на нейтральный рубеж.

Я провел ногтем по зеленому пятну леса, чуть в стороне от основного массива корпусов:

— Оставим крузер здесь, в полутора милях от комплекса, в старом карьере у ручья. Там густой ельник, машина с дороги не просматривается, шум двигателя туда не дойдет. Дальше — пешком. Пойдем по руслу пересохшего дренажного коллектора. Ветер сегодня тянет с севера, от хребта к нам, значит, ни шороха, ни запаха до него не донесет. Поднимемся к старой водозаборной вышке на холме. Она выше уровня крон, заброшена, но каркас железный, крепкий.

Алекс моментально уловила суть:

— С вышки открывается обзор на подъездные пути и котельную?

— На весь нижний сектор, — подтвердил я. — Двенадцатикратный полевой бинокль из багажника — и мы контролируем территорию в радиусе километра. Наша задача простая: зафиксировать, там ли вообще Крэйн. Если видим машину, дым из трубы или движение в окнах — мы получаем то самое прямое основание, "probable cause". Шериф тут же по телефону жмет на прокурора и судью, подтягивает группу из Салливана прямо к рубежу, и они входят законно. А если там пусто — мы не тратим силы на ложный вызов и ищем дальше.

Алекс медленно кивнула. В ее глазах блеснул тот холодный, профессиональный азарт, который бывает у следователей, когда среди глухих тупиков вдруг появляется единственная рабочая тропа:

— Это чистая оперативная проверка. По закону придраться не к чему: мы находимся в нейтральной зоне лесного фонда, визуальный контакт с общественной или нейтральной территории допустим без ордера по доктрине открытых полей. Шериф?

Бёрк перевел дыхание. Он посмотрел на меня так, словно взвешивал на весах не план, а меня самого — пацана, которого он помнил еще школьником, и нынешнего сержанта запаса. Формально я стажировался в нашем участке всего третий месяц после полицейской академии, но в нашей глуши бумажки значили мало. Бёрк хорошо знал мою семью, мою армейскую службу и уже не раз негласно давал понять: среди полудюжины ребят в участке именно на мою трезвую голову он рассчитывает в первую очередь.

— Вы оба ходите по тонкому льду, черт бы вас побрал, — проворчал он, но в голосе уже не было прежней безнадежности. — Никакой самодеятельности, Рэй. Ты меня слышишь? Никаких заходов внутрь строений, даже если покажется, что там кто-то шевельнулся. Дошли до вышки, легли на настил, подняли оптику. Увидели след — один короткий сигнал мне по рации и ждете группу. Если этот псих вас засечет в темноте, он будет стрелять на поражение.

— Понял, шериф, — ровно ответил я. — Глаза и уши. Ничего лишнего.

— Джим! — рявкнул Бёрк в сторону подсобки. — Тащи две "Моторолы" с дальнего стеллажа и проверь аккумуляторы. Рэй, бери ключи от старого "Бронко", у него просвет выше и краска матовая, не так блестит в сумерках. У вас есть сорок минут, пока окончательно не стемнело. Выдвигайтесь.

Настенные часы в дежурке показывали семнадцать двадцать, когда я повернул ключ в замке зажигания "Бронко". В начале октября в Кэтскилле вечер наступает обманчиво быстро. На равнине солнце светило бы еще добрых сорок минут, но здесь, зажатое между высокими хребтами, небо выцветало на глазах, наливаясь холодным свинцовым железом. Тени от сосен у обочины удлинялись, наползая на асфальт темными полосами, а в низинах уже начал собираться плотный, белесый туман от ручьев.

Дорога вильнула в сторону перевала, асфальт сменился плотно укатанным гравием. Подвеска глухо отрабатывала ямы.

В салоне стояла та сосредоточенная тишина, которая бывает перед боевым выходом. Алекс сидела справа, положив руки на колени. Никаких лишних вопросов, никакой нервной возни с перчатками или зеркалом. Она не пыталась казаться смелее, чем была, но и страха в ней не чувствовалось — только собранная, жесткая готовность к любому повороту. Мы работали в паре всего пять дней, но рядом с ней у меня возникало странное чувство: порой казалось, будто я наперед знаю, что она скажет или какой шаг сделает в следующую секунду. Я не удивлялся ее решениям — всё, что делала Алекс, выглядело чертовски логичным, выверенным и правильным. Она была правильным напарником. Из тех, с кем молчание не тяготит, а работает на общую задачу.

— Дальше пойдет старая лесовозная колея, — негромко сказал я, переключаясь на пониженную передачу. — Выключу фары, пойдем на одних подфарниках.

— Валяй, — так же тихо отозвалась Алекс, вглядываясь в надвигающуюся стену сосен. — Ты здесь ведущий, Рэй. Лес твой.

Я лишь коротко кивнул в полумраке салона, ​но внутри от ее слов что-то приятно и глухо отозвалось.

В семнадцать пятьдесят пять я свернул в заросший ольшаником карьер. Колеса бесшумно зарылись в толстый слой прелой хвои. Я заглушил двигатель. Металл мотора пару раз тихо щелкнул, остывая, и мир вокруг мгновенно накрыла тяжелая, звонкая лесная тишина.

Мы вышли из машины, стараясь не хлопать дверцами — просто прижали их до первого щелка замка. Воздух обжег легкие первым настоящим осенним предморозком. Пахло мокрым камнем, папоротником и гниющими листьями.

Я достал из брезентового чехла тяжелый полевой бинокль "Бауш энд Ломб" на широком ремне, повесил на шею. Проверил рацию на поясе: тумблер громкости стоял на минимуме, красный огонек питания тускло тлел под кожаным клапаном кобуры. Алекс поправила воротник куртки, коротко проверила ход рукояти револьвера в кобуре и взглянула на меня:

— Далеко?

— Миля и триста ярдов по прямой, — тихо ответил я, показывая рукой на темнеющий прогал между скалами. — Пойдем по руслу дренажа. Смотрите под ноги, там мокрый плитняк, легко подвернуть лодыжку. Ступайте след в след.

Она молча кивнула. Мы двигались быстро, но без спешки. Пересохшая канава, выложенная полувековым треснувшим бетоном, надежно скрывала нас от возможных наблюдателей со стороны дороги. Я шел первым, машинально отмечая сломанные ветки, примятую траву и старые ориентиры: вот вывороченная весенним паводком коряга, вот гранитный уступ, за которым начинается подъем. Алекс шла следом — шаг в шаг, на удивление легко и неслышно для городского жителя. Ни одной задетой ветки, ни одного сорвавшегося из-под подошвы камня.

Минут через двадцать крутой подъем вывел нас к гребню холма.

Среди корабельных сосен черной громадой выросла старая водонапорная башня. Заклепанный железный резервуар на четырех циклопических стальных опорах, обвитых бурыми плетями дикого винограда. Металлическая лестница с круглыми скобами уходила вверх, теряясь в сумерках. Я проверил первую ступень на прочность, навалившись всем весом: ржавчина держала намертво.

— Я первый, — одними губами шепнул я. — Наверху дощатый настил площадки.

Мы поднялись на высоту четвертого этажа за пару минут. Ветер на открытой площадке рванул сильнее, колючий, пахнущий близким снегом с вершин. Я опустился на колени, лёг на влажные серые доски и подполз к краю. Достал бинокль, прижал холодные резиновые наглазники к глазам и медленно повел оптику по сектору.

Перед нами, как на ладони, лежала огромная чаша урочища, в которой застыл мертвый гигант "Блу Скай»"

В серо-синих сумерках зрелище выглядело почти жутковато.Пятиэтажный главный корпус из бетона и темного стекла напоминал выброшенный на сушу разбитый лайнер. Десятки темных, слепых оконниц. Заколоченные фанерой террасы. Пустые бетонные коробки летних бунгало, разбросанные по склону, словно брошенные детские кубики. Заросшие травой теннисные корты и гигантский пустой бассейн с потрескавшейся голубой плиткой на дне. А дальше, у самой кромки леса — приземистый кирпичный массив автономной котельной с высокой граненой трубой.

Я затаил дыхание, вглядываясь в линзы до рези в глазах: из трубы котельной не поднималось ни дымка — только холодный воздух над кирпичной кладкой. На подъездной аллее и гравийных площадках перед корпусами было пусто. Ни старого темно-синего пикапа, ни колеи свежих шин на раскисшем гравии. В слепых проемах главного здания не мерцало ни единого огонька. Ни луча фонаря, ни отблеска керосинки.

Только бесконечный серый бетон, ржавые железные балки и сосны, глухо шумящие на ветру. Тишина стояла абсолютная, давящая, какая бывает только на кладбищах техники.

Я медленно опустил бинокль, моргнул, прогоняя резь от холода, и повернулся к Алекс. Она лежала рядом, вглядываясь в темноту под прикрытием железного борта.

—Что там? — тихо, почти в самое ухо спросила Алекс. Ее дыхание коснулось моей щеки теплом.

​— Пусто, — так же тихо ответил я. — Ни движения, ни дыма. Пикапа не видно.

​ Я осторожно опустил тяжелый двенадцатикратный бинокль и протянул его ей. На металле и зернистой резине корпуса еще оставалось тепло моих ладоней. Алекс потянулась за ремнем, и ее пальцы на секунду накрыли мои — сухие, тонкие и обжигающе холодные от горного ветра. Мы оба не отдернули рук, просто зафиксировали это случайное короткое касание, пока она перехватывала прибор.

​Она прильнула окулярами к глазам, уперев локти в сырые серые доски настила. Ветер трепал темные пряди у ее виска, бросая их на воротник пальто. Целую минуту она методично вела линзы по сектору: от слепых проемов главного пятиэтажного корпуса к заколоченным бунгало и кирпичной трубе котельной.

​— Похоже, мертвая зона, — наконец выдохнула она, медленно опуская оптику. — Окна заколочены, котел не топится. Ни единого отблеска. Значит… значит, моя догадка насчет "Блу Скай" была неверной.

​— Не факт, лейтенант, — твердо возразил я, забирая у нее бинокль. — Комплекс строился с размахом, здесь сотни акров. Он мог уйти выше по склону, к старой насосной станции или дальним бунгало у лесного озера. Вы правы насчет его связей с этим местом, просто вдвоем, с одной парой глаз, мы физически не перекроем весь массив в темноте. А без ордера лезть внутрь или шарить фонарями по кустам шериф строго запретил.

​— Уходим, — скомандовала Алекс, и в ее тоне снова зазвучала привычная собранность. — Доложим Бёрку. Пусть окружные прокуроры крутят свои шестеренки.

​Спускаться в темноте ожидаемо оказалось втрое сложнее, чем лезть наверх. Внизу, под башней, уже стоял непроглядный мрак, а скобы лестницы заиндевели от ледяного ветра.

​Я пошел первым, чтобы в случае чего подстраховать Алекс . На предпоследнем пролете подошва её ботинок с неприятным скрежетом соскользнула с мокрого прута — я среагировал мгновенно, перехватил ее руку выше запястья, жестко зафиксировав и дав ей нащупать опору. Ее пальцы в перчатке на секунду сжали мое предплечье. Ни звука, ни вскрика — только короткий прерывистый выдох над моим плечом.

​ — Держу. Ступайте левее, там ступень сухая, — негромко бросил я в темноту.

​ — Спасибо, — так же коротко отозвалась она, когда обе ноги снова встали на металл.

На каменистом спуске по дну дренажа я еще пару раз молча придерживал ее за локоть на крутых осыпях, где влажный плитняк уходил из-под ног.

В участке шериф встретил нас за перегруженным бумагами столом. Выслушав мой короткий, по-военному сухой доклад, старик лишь тяжело кивнул, стряхивая пепел в жестяную банку:

— Всё правильно сделали. Лезть впотьмах в чужой лес — верный способ либо нарваться на заряд картечи из засады, либо спугнуть зверя раньше времени.

​Бёрк уже связался с офисом шерифа округа Салливан. Но система работала неспешно: местный судья уехал на уикенд на рыбалку, дежурный клерк обещал передать ходатайство на ордер на обыск заброшенных объектов только к вечеру субботы. Быстрее выбить бумагу на полувековые руины в чужой юрисдикции было невозможно.

​Единственное, что работало без пауз — телетайп. Ориентировки с фотороботом и описанием Уолтера Крэйна уже ушли по всем дорожным патрулям штата, а циркуляр APB на розыск пропавшей Карен Миллер — рост, вес, тёмные волосы, бежевая куртка с — висел на досках объявлений во всех участках и приемных покоях больниц от Кингстона до Олбани.

​— Всё, Флэнеган, — Бёрк поднял на Алекс усталые глаза. — Прямого задержания нет, погони нет. Ночью мы ничего не родим. Поезжай к себе и выспись. Завтра выходной. Если будут новости по трассам — я тебя со дна реки достану. Рэй, закрой оружейку и свободен.

От лица Алекс

В Нью-Йорке выходные всегда имели четкий, въедливый запах: подогретый мазут из подвальных котельных, горячий асфальт, жареный арахис с тележек на углах сороковых улиц и едкие дизельные выхлопы синих автобусов MTA. Здесь, в предгорьях, суббота пахла совсем иначе: сырой прелой хвоей, речной прохладой и тонким, едва уловимым березовым дымком из печной трубы соседей с нижнего конца улицы.

Я открыла глаза, когда настенные часы показывали девять с копейками. Будильник молчал. Я с наслаждением потянулась под тяжелым стеганым одеялом и провалялась еще минут двадцать, глядя, как полосы бледного утреннего света ложатся на дощатый потолок.

Небольшой деревянный сруб на окраине Кэтскилла окутал меня мягким сухим теплом от электрического конвектора и звонкой, непривычной тишиной. Всю свою самостоятельную жизнь в городе я снимала дешевые квартиры: тонкие гипсокартонные перегородки, за которыми в полночь орали и мирились соседи, тяжелые шаги прямо над головой и вечный, непрекращающийся вой сирен с авеню. А здесь за окном лишь сухо шуршала по карнизу ветка клена.

Ник, когда мы созванивались в середине недели, хмыкнул в трубку со своей обычной иронией, когда я рассказывала ему, как устроилась: "Флэнеган, да тебе выделили целый коттедж! Курорт за счет управления, бросай всё к чертям и открывай мотель".

"Мой коттедж", — усмехнулась я про себя, спуская босые ноги на вытертый тканый коврик. Сам домик был скромным — пара комнат да крошечная кухня, — но к нему примыкала широкая дощатая веранда под глубоким покатым навесом. Мне сразу полюбилось выходить туда по утрам с дымящейся кружкой: от перил до первых сосен и замшелых валунов было от силы ярдов десять, и густой, пахнущий смолой лес начинался прямо у крыльца. Места мне хватало с головой, вода из бойлера шла обжигающе горячая, а главное — почти за порогом начинался сосновый лес, а не вонючий лестничный пролет с забитым мусоропроводом.

Внутри по инерции покалывало привычное следовательское нетерпение. Но опыт почти десяти лет службы в полиции — от жестких патрульных смен до убойного отдела — давно выбил из меня пустой юношеский пыл. Мы сделали всё, что могли на этом этапе. Топтаться в участке и гипнотизировать настенный календарь было бессмысленно. Даже на Манхэттене неповоротливые судьи по выходным мариновали запросы на ордера часами, а в провинции бумажная машина двигалась еще медленнее. Законные рамки связывали руки, и с этим приходилось мириться до вечера.

Я не спеша сварила кофе, поджарила тосты и спокойно позавтракала. Затем натянула плотные джинсы, свитер грубой вязки и теплую куртку. Закрыв добротный медный замок на двери, я села в свой "Плимут" и взяла курс на Кингстон. До него было чуть больше двадцати миль по двадцать восьмому шоссе — полчаса спокойной езды вдоль Гудзона.

Дорога петляла через сонные городки, и я невольно ловила себя на мысли о том, как странно здесь ложился затяжной кризис начала восьмидесятых. В Нью-Йорке спад резал по живому: заколоченные досками витрины в Южном Бронксе, горы гниющего мусора во время забастовок, озлобленные мужики у бирж труда и нищие на станциях подземки. Там упадок был агрессивным, липким, пахнущим бензином и гарью.

В долине Гудзона тот же кризис выглядел тихим, замершим и почти меланхоличным. Да, ржавели рельсы заброшенных товарных веток, облупливалась краска на старых фермах, где-то чернели пустые коробки придорожных мотелей и заправок "Тексако", но земля оставалась землей.

Местные сами перебирали карбюраторы старых пикапов, кололи дрова на зиму, чинно здоровались у лавок и жили дальше. Этот спад не скалился зубами — он просто медленно оседал серым налетом на покинутых кирпичных складах.

В Кингстоне, где старые каменные дома помнили еще колониальные времена, я позволила себе не спешить. Нашла нормальную бакалею и взяла две банки хорошего колумбийского кофе в зернах — местная растворимая жижа в дежурке годилась только для снятия нагара с дула. Купила брусок твердого чеддера, несколько плиток шоколада, кое-какие свежие продукты на неделю и тяжелую чугунную сковороду в скобяной лавке.

​У витрины текстильной лавки я застряла на добрых десять минут. Из города я привезла грубоватый шерстяной плед, но здесь я просто не удержалась: выбрала большой, пушистый плед в крупную темно-зеленую с серым клетку, пахнущий чистой овечьей шерстью. К нему прибавились еще пара керамических кружек с толстыми стенками и кухонные полотенца — сущие мелочи, от которых на душе почему-то становилось непривычно спокойно.

​Все эти годы в крошечных нью-йоркских студиях я жила как на вокзале: чемоданное настроение, казенные тумбочки, вещи, которые не жалко бросить при очередном переезде. Там не имело смысла особо обустраивать уют. А здесь, в этом деревянном срубе на опушке, я впервые за черт знает сколько лет с удовольствием ловила себя на совершенно женском, почти забытом чувстве: мне хотелось наводить порядок, расставлять баночки на полках, расстилать новый плед на кресле у окна и чувствовать себя настоящей хозяйкой своего дома. Пусть временного, пусть служебного — но своего.

К трем часам дня я вернулась.

Спешить было некуда, и я с тихим, непривычным удовольствием позволила себе растянуть эту возню по дому. Разобрала пакеты. Вымыла горячей водой тяжелую чугунную сковороду и сразу прокапила ее на плите с каплей масла. В спальне расстелила у кровати мягкий пушистый коврик, который прихватила в той же текстильной лавке вместе с пледом. Расставила на кухонных полках керамические банки, аккуратно повесила новые полотенца. Оглядела комнату и невольно усмехнулась: домик понемногу преображался. Чисто загородный коттедж или добротный частный отель, только без назойливой горничной.

​Я зажарила на новой сковороде пару кусков мяса с луком, не спеша пообедала, любуясь через окно темнеющей опушкой, а затем смолола в ручной мельнице порцию свежего колумбийского кофе. ​Пока возилась с обедом, посудой и обустройством, стрелки настенных часов перевалили далеко за четыре, подбираясь к пяти. Тени от крон деревьев вытянулись, наливаясь чернильной синевой, а небо над гребнем подернулось холодным багрянцем. Еще полчаса — и урочище накроет плотная, слепая мгла.

​Кухню залил густой, терпкий аромат кофе. Я щелкнула тумблером настольной лампы: зеленый абажур бросил на дубовый стол ровный, уютный круг света. Я разложила рабочие материалы: блокнот с таймингами, выписки из судебного архива по старым делам Крэйна и копию топографической схемы лесного массива за "Блу Скай".

Мы с шерифом подняли эти бумаги вчера во второй половине дня — сразу после того, как вернулись с Хоскинсом из Гленвуда от мистера Уивера, и дежурный телетайп выдал подтверждение: в конце семидесятых Крэйн действительно числился механиком в службе эксплуатации "Блу Скай".

​Комплекс стоял на границе с соседним округом Салливан, но часть его водозабора, лесных сервитутов и пожарных подъездов цепляла наши земли. Когда курорт с треском обанкротился и пошел под консервацию, окружное земельное управление сбросило Бёрку копии всех технических планов на случай лесных пожаров или прорыва старых плотин.

​Мы не знали, где именно искать Крэйна на этих сотнях заброшенных акров, поэтому гребли из архива шерифа всё подряд: поэтажные чертежи спальных корпусов, акты списания оборудования, схемы

В участке, под стук печатной машинки и сигаретный чад, я лишь бегло пролистала пожелтевшие страницы: времени на въедливый разбор не было, а потом мы и вовсе спешили на выезд к вышке, пока не стемнело. ​Но сейчас, в тишине кухни, когда спешка отступила, глаза выхватили деталь, мимо которой мы вчера проскочили на бегу. Взгляд сам собой зацепился за приложение к регламенту консервации семьдесят девятого года.

​Синька с гидротехнической схемой курорта была вычерчена тушью. Я провела пальцем по мелкой сетке линий: "Насосно-фильтровальная станция № 2, вспомогательный резервуар, верхний створ дамбы".

​ На общей карте у шерифа к дамбе вела только одна жирная линия — тупик со стороны закрытого главного въезда. Но на старом гидротехническом плане я заметила едва заметный пунктир: технологический проезд для тяжелой техники, уходивший не вниз к корпусам, а наверх, прямо к старой лесовозной колее на стыке с границей соседнего округа. Если Крэйн прятался там, он не стал бы соваться через парадные ворота. Он мог спокойно зайти сверху.

Я бросила взгляд на телефонный аппарат у стены. Рядом с ним на полочке лежал листок, где аккуратным почерком сержанта был выведен номер. Рэй протянул его с легкой заминкой, чуть смутившись и заранее предупредив: "Это дом родителей. Если трубку возьмет мать или отец — просто спросите меня".

Парню явно было неловко перед городской коллегой за такие бытовые условия, но мне на это было плевать. В моих глазах это не убавляло ни капли его надежности. Я видела, как уверенно он читал вчерашний ночной лес, словно раскрытую книгу. Вся эта земля была вшита ему под кожу. И если кто-то в округе и мог с лету подтвердить проходимость забытого лесовозного съезда, не глядя в пожелтевшие чертежи, то только Рэй. Именно поэтому я звонила ему в его законный выходной — не от скуки и не ради пустой болтовни, а потому что лучше него этот ребус не распутал бы никто.

​Я сняла тяжелую трубку и набрала номер. Щелчки поворота диска прозвучали в комнате сухо и гулко.

Раздался первый протяжный гудок, затем короткий второй, и на том конце сразу щелкнуло.

— Хоскинс слушает.

Голос Рэя звучал собранно, без домашней расслабленности, будто он стоял рядом с аппаратом в коридоре.

— Рэй, это Флэнеган, — ровно проговорила я, пододвигая карту под свет лампы. — Надеюсь, не помешала.

— Нет, всё в порядке, лейтенант. Что-то по делу?

— По делу, — отозвалась я, чувствуя, как внутри снова включается рабочий азарт. — Я подняла инженерные схемы водосброса за семьдесят девятый год. Помнишь, ты говорил, что Крэйн мог уйти выше? На планах у насосной станции номер два есть старый технологический съезд. Скажи мне как местный: по нему сейчас можно протащить пикап с северной лесовозной дороги в объезд главных постов, или там всё намертво завалено буреломом?

В трубке на пару секунд повисла тишина, но это не было замешательством — я слишком хорошо знала эту паузу. Так молчат люди, которые мысленно прокручивают перед глазами не плоскую бумажную карту, а реальный рельеф с его уклонами, промоинами и поваленными соснами. Рэй думал.

— Вспомогательный резервуар… — негромко, словно самому себе, проговорил он спустя несколько мгновений. Голос звучал глубже, сосредоточеннее. — Станция номер два стоит в ложбине, под самым скальным карнизом. С вышки ее не видно — закрывает хребет.

— А проезд? — я невольно подалась вперед, уперев локоть в стол. — Пунктир на схеме выходит на лесовозную дорогу. Там есть сквозной путь?

— Был, лейтенант. До консервации по нему возили хлор и тяжелые фильтры.

Рэй сделал короткую паузу, выверяя детали с точностью армейского сапера:

— Дорога там дрянь: щебень сошел с оползнями, колея в полколеса, по обочинам густой ольшаник. На обычном крузере или вашем седане туда соваться — только мост оторвать. Но если у Крэйна тяжелый полноприводной фургон со старыми грунтовыми шинами… да. Если знать, где брать брод через ручей у старой лесопилки, проскочить можно. За полчаса он поднимается на гребень и выходит на двадцать третью окружную трассу. В обход всех наших постов и шлагбаумов.

Внутри щелкнуло то самое холодное чувство, когда пазл наконец встает в пазы без зазоров.

— Значит, он мог сидеть там всю эту неделю, — тихо констатировала я.

— Мог, — ровно подтвердил Рэй. — И если он там, к станции не подойти с парадного въезда — снизу всё просматривается, как на ладони. Подбираться нужно только сверху, со стороны лесовозного грейдера. Ногами, по руслу ручья.

Я посмотрела на зеленую настольную лампу, на ровные карандашные пометки вокруг насосной станции.

— Отлично, Рэй. Это чертовски ценная зацепка.

— Проверим? — тут же спросил он,

Коротко. Без тени сомнения, без вздоха об испорченном вечере или законных часах отдыха. Словно вопрос стоял не в том, поедет ли он, а лишь в том, сколько минут ему нужно на сборы. ​Я на секунду замолчала, глядя на темнеющие силуэты сосен за окном. ​Честно говоря, я не ждала такого ответа. Я звонила за информацией — мне нужна была консультация местного проводника, знающего каждую промоину, и я вполне рассчитывала, что на этом наш субботний разговор закончится. А Рэй просто спросил: "Проверим?" ​Спокойно, по-деловому, готовый прямо сейчас завести свою машину и снова лезть в этот чертов холодный массив.

— Не сейчас. В темноту мы снова полезем вслепую, а Бёрк с нас шкуру спустит, если мы сорвем согласование ордера. К тому же дежурный клерк обещал судью к сегодняшнему вечеру. Завтра воскресенье. Если к утру бумага будет на столе у шерифа — на рассвете снимем координаты и пойдем по твоему маршруту. Ты свободен завтра с утра?

— Да, конечно, — без малейшей запинки отозвался он. — Я проверю снаряжение и подготовлю короткие рации. Заеду за вами в шесть?

— В шесть пятнадцать, — мягко скорректировала я, невольно улыбнувшись в пространство кухни. — Кофе с меня. Настоящий, из зерен. Взяла сегодня в Кингстоне.

В трубке повисла тишина. ​На этот раз это не было паузой, взятой доя раздумий. Рэй явно не ожидал ничего подобного. Всю неделю мы держались в рамках субординации: рапорты, ориентировки, протоколы. А здесь я запросто, по-человечески обещала благодарила его за сорванный выходной хорошей, недешевой вещью, какую в этих краях еще нужно было поискать. ​Я буквально почувствовала через провод, как он замялся. Брать подарок было неловко, отказаться — глупо и неуважительно по отношению ко мне.

​— Лейтенант… бросьте, — наконец

негромко выговорил он, и в его обычно ровном голосе промелькнула непривычная шершавость. Он чуть кашлянул в кулак, пытаясь вернуть себе уставной тон, но вышло почти смущенно: — Не стоило. Я не за кофе соглашаюсь на выезд.

​— Я знаю, Рэй, — мягко, но не терпящим возражений тоном пресекла я. — Поэтому и отдаю. Местная жижа в дежурке тебя до язвы доведет. Завтра брошу на заднее сиденье.

​Он помолчал еще секунду, сдаваясь перед моим спокойным напором, и тихо выдохнул:

​— Спасибо. Тогда… в шесть пятнадцать у вашего крыльца.

​ — До утра.

​Щелчок разъединения прозвучал сухо, сменившись ровным гудком зуммера.

Я медленно опустила тяжелую черную трубку на рычаг. В пустом деревянном доме снова воцарилась тишина, пахнущая овечьей шерстью и свежим кофе, но эта тишина уже не казалась глухой. В ней появилось четкое направление.